Валерий Горшков

Под чужим именем

Пролог

Санкт-Петербург. Октябрь 1915 года

Анастасия Михайловна зябко поежилась, отложила книгу в толстом кожаном переплете, поправила накинутый на плечи тонкий пуховый платок, встала с кресла-качалки и подошла к печи, чтобы подбросить еще пару березовых полешек в угасающую топку.

Осень в этом году выдалась на редкость сырой и дождливой, даже для слякотной столицы Российской империи, сдуру заложенной великим государем Петром Алексеевичем на самом непригодном для жизни месте. Болтливые языки до сих пор говорят, что, принимая решение о строительстве великого города, царь-реформатор якобы понятия не имел, какую свинью подкладывает бесчисленным поколениям россиян. Но Анастасия Михайловна, как человек образованный и начитанный, была твердо уверена: не мог отлично знающий морское дело человек не обратить внимания на столь очевидные каждому чухонcкому рыбаку вещи, как характер почвы под ногами и географическое положение территории, где спустя несколько лет должна была вырасти новая имперская столица. Не мог Петр не предвидеть, что в случае сильного западного ветра, дующего со стороны узкого, как бутылочное горло, Финского залива, быстрые речные воды непременно столкнутся в устье с волнами, набегающими с моря, в результате чего уровень воды в Неве поднимется на несколько метров и затопит всю центральную часть Санкт-Петербурга, включая Зимний дворец. Конечно же, мудрый государь, радеющий за величие России и страстно желающий воплотить главную мечту своей жизни – дать Отечеству так необходимое для торговли с цивилизованным миром «окно в Европу», все знал.

По этому поводу даже существует легенда, гласящая, что во время осмотра Петром Алексеевичем стрелки Васильевского острова, откуда, собственно, и начиналось все строительство города, к нему неожиданно прорвался прознавший о намерениях русского царя старый хромой финн, опирающийся на посох. Поманив государя рукой, седобородый чухонец подвел его к растущей неподалеку высокой корявой сосне, взял посох за конец, поднял его на вытянутую руку и постучал о торчащий из ствола дерева обломанный сук, гневно прокричав что-то на родном языке. «О чем это он?» – нахмурив брови, обратился Петр к сопровождающему его придворному переводчику. «Этот старик, государь, хочет сказать, что во время наводнения уровень воды достигает вот той точки. Здесь ничего нельзя строить. И здесь вообще нельзя жить», – перевел толмач, сторожко наклонившись к государеву уху. Зная нрав царя, он ожидал гнева. Однако Петр Алексеевич отнесся к предостережению старика весьма оригинально. Самодержец думал всего несколько секунд, а потом хитро прищурился и, в своей обычной манере взмахнув рукой, громко приказал: «Срубить сосну, немедля! С глаз долой!» После чего наклонился к переводчику и шепотом добавил: «А чухонцу дай за мой счет пять целковых и передай мой царев приказ: под страхом смерти до гробовой доски держать язык за зубами». Выслушав требование Петра и торопливо спрятав в карман ассигнацию, старый финн сначала почтительно склонил голову, а затем, улучив момент, когда государь со свитой двинулся прочь, незаметно – как ему тогда ошибочно показалось – сплюнул под ноги и от души выругался. А после еще долго стоял на месте и, опираясь на палку, смотрел в спину удаляющегося в окружении заискивающей челяди «полоумного» русского самодержца…

Каждый раз вспоминая эту занимательную и, по ее мнению, очень похожую на правду народную байку, Анастасия Михайловна невольно улыбалась. Вот и сейчас на губах последней представительницы древнего, но давно обнищавшего стараниями дедушки-игрока дворянского рода, присевшей на корточки у манящей уютным теплом, потрескивающей березовыми дровами печи, блуждала чуть заметная улыбка…

В дверь квартиры неожиданно постучали. Затем еще раз, уже более настойчиво. Анастасия Михайловна испуганно вздрогнула и машинально бросила быстрый взгляд на стоящие на дубовом комоде старинные часы в виде бронзовой фигурки амура – то немногое, что еще напоминало в ее скромном жилище о бывшем величии безвозвратно пресекающегося на ней рода Корсаков. Без четверти два ночи. Кто бы это мог быть в такое позднее и совсем не подходящее для визитов к одинокой почтенной даме время? Она никого не ждала. У нее дома вообще крайне редко бывали посторонние, да и те в основном коллеги из расположенной в двух кварталах епархиальной больницы для неимущих.

В дверь снова гулко стукнули. Причем на сей раз – безо всяких сомнений – сделали это уже ногой. Грубо. Требовательно. Нетерпеливо. Нахально.

Анастасия Михайловна выпрямилась, гордо расправила плечи, пытаясь взять себя в руки. Интуиция подсказывала ей, что незваный ночной гость так легко восвояси не уберется. По крайней мере до тех пор, пока он не вынудит хозяйку квартиры открыть дверь. В том, что дома непременно кто-то есть, этот человек мог легко убедиться, увидев с улицы тускло освещенное занавешенное окно. Похоже, выхода у нее нет. Иначе этот продолжающий тарабанить в дверь страшный человек просто высадит ее своими могучими ударами.

Приказав себе не бояться и торопливо пригладив сверкающие первой сединой пепельные, а некогда огненно-рыжие волосы, Анастасия Михайловна вышла в тесную прихожую, приблизилась к сотрясающейся от ударов двери и решительно открыла замок.

И сразу же расслабилась, увидев на пороге хорошо знакомого ей, но сейчас чем-то крайне возбужденного, всклокоченного и болезненно помятого мужика.

Это был дворник Кирилл. Старик снова был пьян.

– Беда! Матушка Анастасия Михайловна!.. – проглатывая слова, пошатываясь и с ядреным сивушным запахом торопливо выпалил дворник, дико тараща безумные глаза. – Скорее!.. Она там!!! Там!!! – Кирилл, вне всякого сомнения, пребывал от казенной в сильном помрачении рассудка. Что, как было известно всем жильцам дома, периодически с ним случалось. Особенно в ближайшие день-два после выплаты месячного жалованья. Обычно, хватанув лишку, старик ограничивался тем, что садился на лавку во дворе и затягивал нудные бурлацкие песни, изредка плакал, вспоминая старого барина из родной деревни Еськи в Тверской губернии, и каждый раз на чем свет стоит ругал покушавшихся на батюшку-царя «бомбистов-социалистов», называя их «отродьем сатаны». Затем энергия безобидного бобыля, как правило, иссякала, он допивал бутылку, запирался в своей конуре и спал там до обеда следующего дня.

Однако на сей раз пьяный дворник позволил себе неслыханную дерзость – он бесцеремонно схватил женщину за рукав и грубо дернул, явно намереваясь во что бы то ни стало вытащить ее за порог. Это было уже слишком.

Анастасия Михайловна попыталась немедленно высвободиться, но тщетно – толстые, сильные от грубой работы и желтые от дешевого табака заскорузлые пальцы дворника вцепились в ее хрупкое предплечье будто кузнечные клещи.

– Отпустите меня. Немедленно. И извольте объясниться, – плотно сжав губы и смерив обезумевшего мужика холодным, полным достоинства взглядом, потребовала княгиня. – Иначе я вынуждена буду позвать городового, и он упрячет вас в кутузку.

– Так нету его там!!! – торопливо выпалил дворник, кивая за спину и тут же мотая лохматой головой. – Как только пролетка ее сшибла, Бугаев сразу в околоток побег!!! За своими и за дохтуром!!! Матушка!!! Анастасия Михайловна!!! Бери скорее лекарский струмент!!! Может, еще не поздно?!! Там она лежит, прям напротив оградки двора!!! Вся в крови!!!

По спине Анастасии Михайловны пробежала волна ледяного холода. Причина столь возбужденного состояния Кирилла, кажется, прояснялась. Извозчик сбил женщину, которой срочно требуется медицинская помощь. А сам, антихристова душа, с перепугу укатил. Анастасия Михайловна хотела уже что-то спросить и даже приоткрыла для этого рот, но следующие слова наконец-то отпустившего ее локоть дворника вдруг заставили сердце княгини больно сжаться и замереть, пропустив очередной удар.

– Я как раз домой из трактира возвращался, а тут из-за угла пролетка вылетает!!! Без извозчика!!! Взбесилась, видать, кобыла-то, понесла!!! И вдруг, откуда ни возмись, из подворотни – дамочка!!! И, как слепая, прямиком под пролетку бросается!!!.. Бугаев, городовой, он под навесом у хлебной лавки стоял и тоже все видел. Даже крикнуть успел: мол, куда прешь, дура, да только поздно уже было… Пролетка – шарах! – и даже не остановилась… Подбежали оба, глядим, а мамзеля эта уже преставилась, а в голове – здеся– вот такая дырища! Вмиг к Богу отошла… Я глянул: ба: да она ж брюхатая!!! Рукой живот ейный трогаю – а там… там… Чую – шевелится!!! Живой!!! Матушка… Мож, не поздно еще? Хоть дитя останется… А?! Ты ж дохтур, аккурат по делам женским… Жалко ведь…

Анастасия Михайловна охнула. Мельком взглянув на не находящего себе места Кирилла, обратила внимание, что по опухшему от водки щетинистому лицу дворника одна за другой ручьем катятся слезы. Проняло старика. Неудивительно. У нее самой от такого известия едва не подкосились колени.

– Д-да… Конечно… Бог ты мой! Я сейчас! – тихим шелестом слетело с дрогнувших губ акушерки.

Ей понадобилось не больше полуминуты, чтобы, открыв комод, достать лежащий там кожаный саквояж с инструментами и перевязочным материалом, сунуть ноги в туфли и вместе со стариком броситься под дождь, к месту разыгравшейся ночной трагедии.

Сбитая лошадью женщина была совсем еще юной, почти девчонкой. На вид – не больше восемнадцати лет. Она лежала на спине, возле уличного фонаря, отброшенная силой удара с мостовой на тротуар, и смотрела на мир широко открытыми стеклянными глазами. Чуть выше левого виска была страшная кровоточащая дыра, один мимолетный взгляд на зияющую глубину которой сразу отметал все сомнения относительно любого иного исхода беды, кроме летального.

Анастасия Михайловна тотчас упала на колени рядом с телом, задрала на погибшей одежду и, рукой дав знак без умолку причитающему дворнику, чтобы тот наконец заткнулся, прижалась ухом к округлому, еще горячему животу, силясь уловить внутри тела хоть малейшее движение.

И через несколько секунд ощутила кожей щеки слабый толчок изнутри. Ребеночек шевелился. Это было невероятно, но даже после столь страшного удара, в миг перечеркнувшего жизнь его матери, находящийся в утробе малыш до сих пор оставался жив! Возможно, он получил травму, и уж наверняка – тяжелейшую форму асфиксии, но сейчас не было времени думать об этом. Существовал лишь один шанс попытаться вырвать ребенка из уже мертвого тела – не мешкая ни минуты, прямо здесь, на улице, под проливным дождем и холодным октябрьским ветром, провести срочное сечение, которое в сложившихся обстоятельствах не займет больше минуты. Игла, нитки и общая анестезия юной роженице уже – увы – не понадобятся…

– Ты должен будешь мне помочь, Кирилл! – без колебаний, в долю секунды приняв единственно верное решение, крикнула Анастасия Михайловна, снимая шерстяную кофту и протягивая ее Кириллу. – Снимай пальто и растягивай сверху, чтобы дождь не замочил! Как только я закончу, подашь мне кофту, чтобы я укутала ребенка, а пальто накроешь тело этой несчастной и – бегом к дому!!! Ты все понял?!.

Не в силах вымолвить ни слова, опухший с перепоя старик лишь шмыгнул носом, кивнул, утер лицо рукавом, подоткнул кофту под кушак, торопливо снял старенькое, в заплатках, пальтишко и, как палатку, растянул его над головой «дохтура». Склонившаяся у распластанного на тротуаре тела Анастасия Михайловна торопливо обрабатывала руки и инструмент при помощи обрывка марли и бутылочки со спиртом.

Острый, как бритва, хирургический скальпель аккуратно рассек мягкие мышечные ткани, чуть ниже пупка. Для Анастасии Михайловны Корсак это была более чем привычная операция за без малого двадцать лет практики в церковной больнице женским врачом. Но она не шла ни в какое сравнение со всем, что случалось прежде. Когда разрез был сделан, Анастасия Михайловна бросила инструмент и осторожно запустила руки внутрь бездыханного тела. Вот он, солнышко…

– Держись, лапочка, еще секундочку – и ты будешь свободен… – Княгиня по всем правилам аккуратно извлекла из тела окутанного липкой слизью ребенка. В мгновение ока отсекла пуповину и тут же плотно спеленала малыша поданной дворником теплой кофтой. Не видя вокруг себя более ничего и никого, кроме этого теплого живого комочка, вскочила на ноги и, бережно прижав ребенка к груди, со всех ног бросилась через распахнутые ворота во двор, к светящейся, словно путеводный маяк, двери парадного. Думая на бегу лишь об одном: «Только бы случайно не споткнуться».

Кирилл, громко сопя и прихрамывая, ковылял следом. Лестница. Дверь. Квартира. Только бы успеть.

– Теплой воды с кухни, быстрее! – громко крикнула Анастасия Михайловна, оказавшись в тускло освещенной тремя оплавленными свечами комнате и с замиранием и болью в сердце принимаясь за дело.

С той секунды, как мальчик покинул едва не ставшее для него могилой материнское тело, он до сих пор так ни разу и не пошевелился и не подал ни звука. Однако даже думать о том, что все кончено, что она не успела, Анастасия Михайловна просто не могла и не хотела. Мальчик должен жить!

Это было, вне всякого сомнения, самое яркое воспоминание за сорок три года ее жизни. Спустя невыносимо долгие две минуты, когда надежд на чудо почти не осталось, крохотный, недоношенный мальчик дернулся, отрыгнул забившую дыхательные пути слизь, зашевелил ручками, дважды судорожно дернул ножками, на мгновение замер, а затем жалобно скривил губки и – к радости своих спасителей – огласил тишину квартиры слабым плачем. Как будто сообщая всему миру о своем счастливом возвращении с самого порога небытия. Обошлось.

– Матерь Божья! Пресвятая Богородица! – размашисто перекрестился трезвеющий прямо на глазах Кирилл, притихший за спиной нежно обнимающей малыша, раскачивающейся из стороны в сторону Анастасии Михайловны. – Живой, клопенька горемычный. Слава тебе, Господи Исусе!..

Старик, не сходя с места, тяжело рухнул на колени, воздел влажные очи к висящему в углу комнаты, над лампадкой, старинному образу Богоматери и, быстро шевеля губами, принялся, путаясь в словах, читать самую наиглавнейшую провославную молитву:

– «Отче наш! Иже еси на небеси… да святится имя твое… да пребудет царствие твое… да будет воля твоя, на земли аки… аки на небе…»

Анастасия Михайловна не сразу поняла, что тоже плачет. Всю сознательную взрослую жизнь, еще со Смольного института, княгиня Корсак считала себя крепкой духом женщиной и презирала любые сантименты. В последний раз она плакала в девять лет, когда ее укусила не давшая себя погладить бродячая собака. Но это другое. Боль душевная, так же как и радости, всегда переносилась ею гораздо легче, чем боль физическая. Но сегодня ночью случилось иначе. Сегодня произошло Чудо.

Анастасия Михайловна нежно прикоснулась губами к щеке плачущего мальчика и ощутила ее бархатную, ни с чем не сравнимую приятную теплоту. Ее запах. Боже, какое же это огромное, бесценное счастье для женщины – иметь своих детей! У нее, последней в петербуржской ветви рода Корсаков, этого не будет никогда. Никогда. Виной тому – первая девичья любовь, в студенческие годы и неудачная тайная операция… Возможно, именно поэтому Анастасия Михайловна твердо решила стать врачом и без остатка посвятить всю свою дальнейшую жизнь малышам и их мамам.

В прихожей громко хлопнула дверь. Послышался слоновий топот сразу нескольких пар ног и возбужденные голоса. Через секунду в комнату не вошли – вломились трое мужчин. Двое разгоряченных мордатых городовых во главе с местным блюстителем порядка Пашкой Бугаевым и щуплый сухопарый мужичонка в партикулярном платье, с запотевшими очками на длинном лисьем носу, кожаным саквояжем в одной и мокрым зонтиком в другой руке. Дежурный полицейский врач. Наверняка – бездарь и тупица.

Анастасия Михайловна, стоя спиной к незваным визитерам, на секунду опустила веки, глубоко вздохнула и с достоинством обернулась к вошедшим, баюкая на груди плачущего новорожденного. Она сказала своим обычным, лишенным каких бы то ни было эмоций голосом, в котором, как всегда, не было и намека на бурю чувств, бушующую в этот момент в душе княгини:

– Я думала, вы заблудились по дороге, господа полицейские! Итак… Ребенок, как видите, слава богу, жив. Но его нужно срочно – вы слышите? – срочно отвезти в мою больницу и поместить под круглосуточное наблюдение. Улица, ледяной ветер и холодный ливень – не самые хорошие декорации для появления на свет. Так что ребенок вполне мог простудиться. Дальше. Необходимо определить среди находящихся сейчас в больнице рожениц женщину с прибытком молока, которая согласится кормить мальчика столько, сколько потребуется. Если не захочет добровольно – сделайте что-нибудь. Прикажите, в конце концов!.. И займитесь этим немедля, господа. Все необходимые показания относительно моих действий в качестве врача я готова дать полиции в любой удобный момент. Но только не сегодня. Увольте. Да… Еще одно… Вы обыскали погибшую? У ней были при себе документы?

– Никак нет! – вытянувшись во фрунт, словно перед начальником, пробасил городовой. Повелительный тон, каким разговаривала княгиня, подействовал на полицейского как удар кнута на упрямого мерина. – Никаких документов! Только вот это. – Бугаев шагнул вперед и вытянул вперед раскрытую ладонь.

В его широкой кряжистой лапе лежал кулон в виде сердечка на тонкой серебряной цепочке.

– Обнаружено на шее! – пробасил Бугаев.

– Я поняла. Вы позволите? – из вежливости спросила Анастасия Михайловна и, не дожидаясь чисто формального ответа – разве мог этот туповатый мужлан сказать ей «нет»? – взяла кулон. С первого взгляда обнаружила, что сердечко – это не что иное, как «любимчик», надавила на крохотную защелку, которая откидывала переднюю часть кулона. Внутри, как и следовало ожидать, находился крохотный портрет мужчины, на вид ему было около тридцати. Но не рисованный, а по последней моде, вырезанный из фотографической карточки. На всякий случай запечатлев в памяти волевой подбородок и безусловно породистое, красивое лицо незнакомца с характерным глубоким шрамом над левой бровью, княгиня вернула кулон городовому.

– Скорее всего – муж. Или любовник. В любом случае, я уверена, что с опознанием тела проблем у вашего топтыгинского ведомства не возникнет. Судя по модной одежде и золотому колечку с крупным бриллиантом на пальце, несчастная барышня отнюдь не с Нарвской заставы или Веселого поселка. Да и мужчина весьма приметный… Так что в ближайшие сутки-двое в каком-нибудь из пятидесяти двух полицейских участков наверняка появится заявление от убитого горем отца или прочих родственников бедняжки. Исчезновение благородной молодой особы, находящейся на восьмом месяце беременности в таком городе, как Санкт-Петербург, на исходе пятнадцатого года двадцатого века не может остаться незамеченным, – веско заметила княгиня. – У вас есть ко мне еще вопросы? – Анастасия Михайловна вопросительно вскинула брови на Бугаева.

– Никак нет! – рявкнул городовой, щелкнув каблуками.

– Тогда ступайте на проспект, Павел, и немедля найдите для мальчика экипаж. Я в больницу не поеду. Что-то неважно себя чувствую. Мигрень. – Покровительственным кивком головы Анастасия Михайловна, даже не взглянувшая на второго полицейского и ихнего сморчка-доктора, разрешила городовому удалиться, не прекращая укачивать укутанного до самого носа, громко плачущего кроху. Мальчик хотел кушать…

Минули сутки, канули в вечность вторые, закончились третьи. И княгине Корсак, как и всем остальным участникам и свидетелям чудесного спасения малыша, стало совершенно очевидно, что насчет невозможности исчезновения в столице «благородной молодой особы» Анастасия Михайловна сильно ошиблась. В полицию Санкт-Петербурга не поступило ни одного заявления о пропаже беременной женщины в возрасте от шестнадцати до двадцати пяти лет. А на исходе третьих суток княгиня Корсак, заботливо следящая за здоровьем помещенного в их церковную больницу мальчика, прислушалась к своему внутреннему голосу и вдруг со всей очевидностью поняла, что в действительности она совсем не хочет, чтобы у спасенного ею малютки, умудрившегося все же простудиться и заболеть, отыскался убитый горем отец, разные там дедушки-бабушки и вообще какие-либо близкие и не очень родственники. Одинокая бездетная дама неожиданно осознала, что на сорок третьем году жизни ей предоставился второй, и, безусловно, последний в жизни шанс стать матерью. Странно, но до сих пор, за два десятка лет самого тесного общения с роженицами и их очаровательными малышами, Анастасии Михайловне ни разу даже не приходила в голову мысль о возможности усыновления сироты. Свой ребеночек – это свой. Родимая кровинка. Половинка твоя от Бога. А чужой – он и есть чужой. Но сейчас понятие «чужой» вдруг перестало для нее значить хоть что-либо. Потому что этот слабенький, худенький, недоношенный карапуз с родимым пятнышком в виде звездочки на спинке просто приворожил ее!!! Анастасия Михайловна готова была, позабыв обо всем на свете, находиться рядом с его кроваткой круглосуточно, дни напролет, лишь бы только иметь возможность прислушиваться к каждому вздоху мальчика, внимать каждому его шевелению и по тону плача угадывать причину недовольства – или пора сменить мокрые пеленки, или малыш проголодался, или просто решил поплакать, без какой-либо причины. Потому что по велению матушки-природы так делают все без исключения новорожденные дети. Регулярный плач просто необходим им для развития дыхательной системы.

Она полюбила ребенка всей душой.

На исходе второй недели полиция, по настоянию извещенных о необычном ночном происшествии городских властей, поместила во всех петербургских газетах специальную заметку о розыске любых родственников погибшей под пролеткой женщины и уцелевшего малыша. Но и это, к тщательно скрываемой радости внимательно следящей за развитием событий Анастасии Михайловны, не дало результатов. Дюжина пустых заявлений, два из которых – о пропажах девиц легкого поведения, и всего одно реальное, к счастью закончившееся ничем опознание, – вот и весь итог. Не помогла прояснить ситуацию и обнаруженная на теле, в серебряном «любимчике», фотографическая карточка мужчины. Сам он так и не отозвался, и в полицейских архивах, как и следовало ожидать, не значился…

Но лишь месяц спустя княгиня решилась навестить единственного знакомого ей влиятельного столичного чиновника – главного полицмейстера города на Неве Кузьму Григорьевича Савельева – и попросить посильного содействия в усыновлении мальчика. Собираясь на важный прием, Анастасия Михайловна не без оснований рассчитывала на помощь Кузьмы Григорьевича, готовящегося, как писали газеты, вскоре уйти на пенсию: год назад она лично принимала сложнейшие роды у его единственной дочери, благодаря чему господин полицмейстер стал дедушкой сразу трех внучек. Однако, не слишком уповая на былое чувство благодарности и мгновенно покрывающиеся толстым слоем пыли клятвенные обещания «всяческого посильного содействия», а также хорошо зная, как именно нужно вести диалог при ходатайстве у высоких государевых чинов России, в сумочке Анастасии Михайловны на всякий случай лежало десять «катенек» – сторублевых ассигнаций, должных с гарантией и в кратчайшие сроки решить вопрос положительно.

На сей раз предположения Анастасии Михайловны полностью оправдались – едва увидев деньги, до того момента многозначительно морщивший лоб и важно надувающий щеки грузный, похожий на сточившего клыки старого моржа, полицмейстер сразу заметно подобрел, приободрился, ничуть не стесняясь, пересчитал купюры, смахнул их в выдвижной ящик дубового стола и высказал уверенность, что проблем с усыновлением сироты не возникнет. Юридическую сторону вопроса полицмейстер, разумеется, целиком берет на себя. И – более того – специальным личным распоряжением обяжет всех посвященных в дело лиц под страхом каторги в письменной форме дать обязательство о неразглашении таинства усыновления. На том и разошлись.

Спустя еще пять дней у княгини Анастасии Михайловны Корсак задним числом «родился» сын. Из розыскного дела неизвестного сиротки, появившегося на свет дождливой осенней ночью, прямо на асфальте, у сбитой конной пролеткой неопознанной женщины, по личному указанию полицмейстера были изъяты прилагающиеся к нему очень дорогое кольцо с бриллиантом и кулон, а также все упоминания о существовании на теле этих безделушек. Кулон с портретом неизвестного мужчины Кузьма Григорьевич лично передал Анастасии Михайловне при конфиденциальной встрече, а колечко странным образом… пропало. Что же касается заведенного полицией личного розыскного дела бывшего сиротки, то оно, изъятое из следственной части, было списано, и его – с глаз долой – зашвырнули в самый дальний и пыльный угол огромного полицейского архива Петербурга. Пусть мыши читают, сколько влезет.

Так спустя месяц после рождения вновь обретший семью мальчик наконец-то получил имя и первый в жизни документ. А также, согласно действующему закону Российской империи, унаследовал от матери титул. И стал зваться князь Ярослав Михайлович Корсак.

Глава 1

Профессор Леонид Сомов остановился, поправил съехавшие на кончик носа смешные роговые очки, за которые студенты прозвали его Ботаником, окинул внимательным взглядом студенческую аудиторию и после короткой паузы продолжил:

– Таким образом, на русской язык это нелитературное немецкое словосочетание дословно переводится как «устроить жабью лапку»!..

Студенты, как по команде, дружно захохотали. Сегодня они могли, не боясь получить зловещий «неуд» по поведению, позволить себе некоторые вольности в дисциплине. Это была их самая последняя, заключительная лекция в пролетевшей словно одно мгновение бурной четырехлетней университетской жизни. Впереди, после коротких каникул, будущих дипломированных переводчиков с языка основоположника научного коммунизма товарища Карла Маркса ждали выпускные государственные экзамены и серьезная служба – в основном в структурах Наркоминдела и НКВД. И лишь немногие выпускники смогут применить полученные в альма-матер бесценные знания в сугубо гражданской жизни. Такова специфика текущего исторического момента. И таковы уже поступившие на будущих выпускников «сверху» заявки. Квалифицированных кадров в стране, как всегда, катастрофически не хватало.

– Однако, – для порядка чуть повысив голос, с легкой полуулыбкой резюмировал профессор, – это, как вы прекрасно понимаете, не более чем аллегория. И понятный каждому рядовому немцу истинный смысл этой фразы звучит следующим образом… Студент Корсак! Может, вы сможете перевести это выражение на понятный нам всем язык родных осин?!

– Я попробую. – Ярослав поднялся с места. В его карих глазах играли веселые огоньки. – Хотя не уверен в стопроцентной точности, но общий смысл понятен. Вроде как конец тебе, дядя. Допрыгался. Аналог сермяжного русского посылания на три веселых буквы. Первая «ха». Ну, а дальше… вы сами знаете.

Аудитория дружно громыхнула. Кто-то, держась за живот, даже сполз под парту и забился там в истерике, стуча ботинками по крышке стола. Разве могло такое случиться месяц, неделю или даже всего три дня назад? Но сегодня им, выпускникам, дозволено многое. Последняя в жизни лекция. Самая неформальная за все четыре года…

– Да уж, в России живем. Слышать приходилось, неоднократно, – усмехнулся довольный ответом Сомов. Правда, заметил мимоходом: – Только не лично в свой адрес. Бог миловал.

Сокурсники снова заржали. И лишь один из всей аудитории, кроме самого Ботаника, уловил недоступный всем остальным сокурсникам скрытый смысл последнего уточнения Сомова. Бог действительно миловал. Но отнюдь не профессора, как однозначно подумали все двадцать семь студентов-выпускников. А как раз наоборот – того абстрактного придурка, который рискнул бы, купившись на безобидный вид скромняги-преподавателя, неосмотрительно послать Леонида Ивановича по этому, самому популярному и короткому в нашей стране, адресу.

– Абсолютно точно, студент Корсак. – Сомов продолжал улыбаться. – Данное выражение обозначает открытую неприязнь и угрозу применения насилия в адрес того, кому оно адресовано. Теперь вопрос следующий: как поступить, если эта угроза высказана конкретно вам? Усложним, так сказать, ситуацию. Итак? Вам взяли и на полном серьезе пообещали устроить жабью лапку. Какими будут ваши ответные действия?

Смена темы произошла неожиданно, и нынешняя – по поводу реакции на оскорбление – в сути своей уже не имела ни малейшего отношения к изучению немецкого языка как такового. В этом зигзаге был весь Сомов. Поэтому столь резкий поворот темы мало кого из присутствующих удивил. Привыкли за четыре года к чудачествам, изредка происходящим на занятиях по профильной дисциплине.

– Итак? Я жду ответа. – Леонид Иванович сложил руки за спиной и выжидательно приподнял брови. – Кто готов высказать свое мнение? Смелее, смелее. Я не кусаюсь.

– Разрешите…

– Давайте, Корсак. Любопытно будет узнать ваше отношение к ситуации.

– Все, конечно, зависит от обстоятельств. – Слава чуть заметно хмыкнул, буквально физически ощущая на себе пристальный, испытующий взгляд самого неординарного профессора во всем огромном Ленинградском университете, за внешний вид получившего среди студентов-германистов смешное и чуточку обидное прозвище Ботаник. – Но если тебя посылают всерьез, есть лишь два варианта возможных действий: или молча и желательно очень быстро отправляться прямиком по названному адресу, или без лишних слов сразу бить уроду в лицо. И делать это до тех пор, пока он не попросит прощения. Третьего не дано…

Аудитория, еще не окончательно успокоившаяся от гомерического хохота, чуть притихла, подобралась. Этот хладнокровный вечный одиночка и упрямец Корсак, который ни разу за четыре года не дрался, но которого отчего-то втайне побаивались даже самые хулиганистые сокурсники, снова позволил себе вольность. Он вообще часто перегибал палку. И только блестящая, стопроцентная успеваемость – самая лучшая на всем выпускном курсе – гарантировала этому дерзкому типу некоторые послабления от более чем строгих ко всем остальным студентам преподавателей и комсомольского актива. Чем Корсак с успехом и пользовался, частенько вызывая своим поведением и отдельными репликами на лекциях открытое недовольство активистов. Однако до разборов на комсомольских собраниях и тем более далеко идущих «выводов» странным образом так ни разу и не дошло. Других, случалось, за сущую ерунду под орех разделывали, а этому – как с гуся вода…

– Что ж, возможно, вы правы, Ярослав, – после затянувшегося молчания наконец cогласился со студентом профессор Сомов. И, уже обращаясь ко всем, назидательно сказал: – Реальная жизнь, с которой вы, без пяти минут специалисты, вплотную столкнетесь после выхода из этих заботливых стен, потребует от вас полного напряжения сил. Как духовных, так и физических. И от того, как вы себя зарекомендуете с первых же дней, как поставите себя в глазах окружающих и коллег, напрямую зависит вся ваша будущая карьера. И вся дальнейшая жизнь. Садитесь, Корсак… Оценок я сегодня не ставлю…

Ярослав, чувствуя на себе взгляды десятка пар глаз, опустился на скамью. Профессор Сомов взглянул на часы. До окончания лекции осталось две минуты. Вздохнув, он сел за стол, взял лежащую там книжку и принялся листать страницы, старательно делая вид, что ищет что-то конкретное. На самом деле – просто убивал время…

Глава 2

Об их сугубо личных, не относящихся к учебе и не афишируемых отношениях со Славой Корсаком, начавшихся еще в середине первого курса, до сих пор не знал никто. Это была их общая мужская тайна. Последствия огласки могли оказаться крайне неприятными как для Ярослава, так и прежде всего для самого Леонида Ивановича. Ибо о его второй, тщательно скрываемой от посторонних глаз, стороне жизни до сих пор не знал никто. Даже всемогущий и всевидящий Боров. Он же – ректор университета Илья Борисович Цепкалов.

И только Ярославу Ботаник доверил свои секреты.

Их дружба началась три с половиной года назад. Как-то, после очередных занятий по немецкому языку, Корсак, как он сам позже признался, давно обративший внимание на специфический внешний вид рук профессора и до сих пор «зревший» для конфиденциальной беседы с глазу на глаз, умышленно остался последним в мигом покинутой сокурсниками после звонка аудитории и, убедившись, что рядом нет посторонних ушей, подошел к сидящему за столом Сомову и, без всяких предисловий, прямо в лоб, спросил, недвусмысленно кивнув на грубые желтоватые мозоли, покрывающие костяшки пальцев профессора:

– Вы занимаетесь китайской борьбой?

И тут же продемонстрировал чуть заметно дернувшему щекой и поднявшему лицо Леониду Ивановичу свои собственные кулаки с похожими, но сильно уступающими в плотности и давности появления, характерными мозолями. Больше слов не требовалось. Это было открытое приглашение к серьезному мужскому диалогу. Диалогу двух случайно встретившихся посвященных.

Cомов медленно снял делающие его похожим на неуклюжего ботаника очки – как давно догадывался наблюдающий за ним Слава – с самыми обыкновенными стеклами вместо линз. Нарочито медленно протер покрасневшие от усталости глаза, внимательно взглянул на стоящего перед ним высокого скуластого паренька с падающей на глаза непослушной челкой. Пристально взглянул, цепко, словно видел Славу впервые в жизни. Затем скосил взгляд на руки Корсака. Задумчиво нахмурил брови. Оглянулся через плечо на распахнутую настежь дверь аудитории, вздохнул и снова уставился в книгу, переворачивая страницу. И лишь спустя несколько томительных секунд, когда Слава уже мысленно смирился с тем, что его затея вызвать Ботаника на откровенность с треском провалилась, Леонид Иванович очень тихо, словно боялся, что их услышат, произнес:

– Через двадцать минут. На трамвайной остановке в сторону центра.

И, как ни в чем не бывало, перевернул страницу внушительного тома в потертом кожаном переплете. Как успел заметить Ярослав, это был оригинальный цитатник с избранными местами из многочисленных речей Ленина. Своего рода квинтэссенция наследия великого вождя.

Нельзя сказать, что столь краткий, но более чем исчерпывающий – куда уж конкретнее! – ответ Сомова удивил Славу. Больше заинтриговал неким налетом таинственности. Но в то же время давал шанс на скорую разгадку. Не теряя времени даром, Слава сразу же покинул университет и, зачем-то постоянно оглядываясь в поисках несуществующей слежки – откуда и с чего ей вдруг взяться? – поспешил к месту встречи с профессором, ощущая, как в его груди стремительно расползается предательский холодок, вызванный предчувствием скорых и кардинальных перемен, которые обязательно произойдут в его жизни после грядущей приватной встречи с Ботаником. В том, что Леонид Иванович, вопреки традиционной людской логике изо всех сил пытающийся казаться не лучше, а хуже, чем он есть на самом деле – этаким невзрачным мухомором, с кое-как заштопанной дыркой на штанине, – на самом деле является тем самым Мастером, о счастливой встрече с которым он, давно и неизличимо «болеющий» китайской борьбой самоучка, мог лишь мечтать, Слава уже почти не сомневался. На умело маскирующегося сумасшедшего с манией преследования преподаватель «дойча» точно не тянул. А значит, у Сомова есть веские основания вести себя именно так, а не иначе.

Как вскоре выяснилось, интуиция Корсака не подвела.

Леонид Иванович оказался единственным из преподавателей университета, который сразу же, с самых первых занятий, вызвал у юного студента-первокурсника неосознаные пока чувство расположения. Подобное испытываешь только к самому близкому тебе человеку. И как профессор, не только блестяще знающий свой предмет, но и, что гораздо более ценно, умеющий его подать, и как неординарная во всех отношениях личность. Разглядеть которую под умышленно надетой в качестве своеобразной маскировки личиной рассеянного и целиком замкнутого на своих безобидных тараканах в голове «книжного червя» смог бы только тот, кто умеет зреть в корень. Ярослав Корсак умел. Поэтому ничего удивительного, что в ничем, казалось бы, не примечательном, одетом неуклюже и старомодно, ни при каких обстоятельствах не повышающем голос и не теряющем самообладания Ботанике всегда тяготеющий к сильным, неординарным личностям Слава с первого взгляда увидел не только интеллект, но и скрытую огромную внутреннюю силу. Причем как духовную, так и чисто физическую. А замеченные им на руках Сомова характерные мозоли – от частых отжиманий на кулаках и работы с боксерской грушей без защитных перчаток – лишь подтвердили правильность первого впечатления и сделанных исходя из его выводов. Именно так, как Леонид Иванович Сомов, по мнению Славы, и должен выглядеть в повседневной жизни настоящий русский сэнсэй мало кому известной в Ленинграде древней китайской борьбы ушу…

К месту встречи со Славой профессор – этакий вечно сутулящийся субтильный интеллигент-очкарик, в стоптанных ботинках и черном пальтишке на рыбьем меху, с потертым портфелем в руке – опоздал на семь минут. Встретившись взглядом с дожидающимся его студентом, профессор словно невзначай приложил указательный палец к губам и чуть заметно кивнул на с грохотом выползающий из-за поворота трамвай. Подождал, пока вагон, от обилия заклепок похожий на бронепоезд, остановится, помог женщине поднять коляску с ребенком и самым последним из толпы ожидающих зашел внутрь. Корсак, которого странное поведение Ботаника уже откровенно интриговало, с удовольствием принял предложенные правила игры, буквально секундой раньше запрыгнув в трамвай через заднюю дверь и встав в конце вагона, сразу же стараясь найти взглядом Леонида Ивановича. Впрочем, долго искать Сомова не пришлось – профессор, вежливо извиняясь и ловко, как уж, скользя через толпу, уже пробирался в его сторону.

Оказавшись рядом, Ботаник поставил портфель под ноги и, с хитринкой взглянув на своего студента, чуть снисходительно улыбнулся:

– Привет. Куда едешь?

– Да так. По делам, – улыбнувшись в ответ, непринужденно пожал плечами Слава. Ситуация его забавляла все больше и больше. – А вы?

– Я на следующей выхожу.

– Так и я на следующей.

– Значит, по пути…

Когда трамвай остановился, они вышли из вагона и молча направились к раскинувшемуся через дорогу, красно-желтому от холодного дыхания осени скверу. Сели на свободную скамейку. Не сговариваясь, каждый в отдельности, огляделись по сторонам. На расстоянии двадцати шагов в округе не было ни души. Слава молчал, терпеливо ожидая, когда Сомов первым начнет разговор. Профессор не заставил себя долго ждать. Убедившись, что их не слышат посторонние, Леонид Иванович сложил руки на груди, испытующе и, как показалось Славе, с явным интересом посмотрел на своего студента и вдруг неожиданно похвалил:

– А ты молодец, Корсак. Наблюдательный. Откуда ты знаешь про китайскую борьбу? Если мне не изменяет память, в Ленинграде… да и, видимо, вообще в СССР, нет ни одного физкультурного общества, где ее преподают. – Сомов приподнял брови и вопросительно воззрился на парня, ожидая ответ.

– Моя мама с трех до семнадцати лет жила в Харбине, – сообщил Слава, глядя прямо перед собой. – Дедушка служил там вице-консулом. Когда его отправили на пенсию, они вернулись в Петербург, и дед привез с собой очень много книг. Целую библиотеку. В том числе и очень старые книги, на китайском. Некоторые из них с годами потерялись, другие продали, но кое-что осталось у мамы. Среди того, что осталось, были две книги тибетского монаха Лао Цзы. Когда я был маленьким, то любил их рассматривать. Особенно картинки. Там изображены позы для медитации и приемы борьбы ушу. Мне это сразу показалось интересным, но я был слишком маленьким – всего семь лет – и не понимал ничего. Мама, хорошо знающая китайский, переводила. Мне понравилось. С ее помощью я стал потихоньку изучать иероглифы и научился читать и разговаривать сам. Практиковался с Вонгом. Был такой старый китаец, раньше продавал специи и травы на Сытном рынке. Мы случайно познакомились, мне тогда было двенадцать лет. Я просто шатался по рынку, увидел его желтую сморщенную физиономию, и меня словно за язык дернуло. Сколько, спрашиваю, женьшень стоит? По-китайски. А он глаза от изумления вылупил. И отвечает: пятнадцать рублей за корешок. Так и познакомились. В тридцать пятом Вонг исчез куда-то… В общем, начал я потихоньку понимать, что к чему, медитировать, как описано в книге. Изучать философию воина. Ну и пошло-поехало…

– Поразительно! – улыбнулся, покачав головой, Сомов. Повторил с благоговением: – Лао Дзы. Великий Учитель. И где же – и главное, с кем – ты занимался все это время?

– Сначала дома, – смущенно дернул уголком рта Слава. – Когда в квартире стало тесно, начал выезжать в Стрельну. На берег залива. На природе гораздо лучше.

Леонид Иванович с интересом разглядывал сидящего рядом студента и вдруг неожиданно произнес фразу по-китайски.

Слава ухмыльнулся. Коротко ответил. Всего одним словом. А как еще прикажете отвечать, когда тебя спрашивают, какое сейчас время года? Конечно, осень.

– Браво, Корсак. – Профессор, не удержавшись, легонько ткнул Славу кулаком в плечо. – Прямо самородок, да и только. Язык выучил. И сколько же лет ты уже практикуешь наследие Лао Дзы?

– Восемь, наверное. Для серьезной практики мне всегда не хватало сэнсэя, – признался в своей главной проблеме Слава. – А вы? – заметно осмелев после своей исповеди, он поднял взгляд на профессора. – Давно?..

– Как сказать, – задумчиво протянул Леонид Иванович, посерьезнев. – Со школы, класса с пятого. Я ведь не коренной ленинградец. До этого сначала в Хабаровске жил, затем во Владивостоке. А в тех краях всегда было много китайцев и корейцев. И некоторые из них серьезно занимались восточными видами борьбы.

– А-а… откуда тогда взялся немецкий язык? – не удержался от вполне логичного вопроса Слава.

– Здесь все просто, на самом деле, – дружелюбно улыбнулся Сомов. – У меня мать русская, а отец – немец. Морской инженер. Йохан фон Соммер. Так что я с детства свободно разговариваю на двух языках. А имя… Просто в СССР быть Леонидом Иванычем Сомовым гораздо удобней, чем Леоном Йохановичем фон Соммером. Согласись. – И тихо, чуть слышно добавил – Особенно сейчас. – После чего словно невзначай резко сменил тему: – Скажи, Слава. Эти книги… Лао Дзы, они до сих пор у тебя?

– Да. Они дома. – Корсак кивнул. – Это самое ценное, что у меня есть. Мама хотела их продать известному городскому букинисту с Садовой в тридцать втором, когда были проблемы с продуктами, но, видя, как они мне дороги, не посмела.

– И правильно сделала! Слушай, Слава… Ты не мог бы дать их мне почитать? Я обещаю, что буду обращаться с ними очень бережно и верну в целости и сохранности. Ну как? По рукам?

– А вы станете моим сэнсэем? – неожиданно спросил, а по сути, выдвинул встречное условие Слава. Корсак заглянул в зелено-голубые, как лазурь, глаза профессора, стараясь прочитать в них ответ раньше, чем он будет озвучен самим Сомовым.

– Ты мне льстишь, парень, – вздохнул Леонид Иванович. – Я не такой большой мастер, как тебе кажется, и вряд ли могу быть чьим-либо сэнсэем. – Ботаник медленно провел ладонью по своей коротко постриженной бородке. На кисти явственно просмативались грубые желтоватые мозоли. Пробормотал тихо: – Однако, возможно, мы сможем быть интересны друг для друга не только как преподаватель и студент. Как насчет пробной совместной тренировки?

– Я буду очень рад.

– Ладно. Считай, договорились. – Ботаник бросил взгляд на наручные часы. – У меня, вообще-то, комната на Васильевском острове. В Гавани. Но тренироваться я выезжаю за город. Есть одно уютное местечко… Завтра в университете короткий день, все лекции закончатся уже в двенадцать тридцать. В три часа жду тебя на Московском вокзале. У второго перрона. Не забудь книги и сменную одежду. После тренировки в баньку мою сходим, отхлещу тебя веником. Ч-черт, заинтриговал ты меня, честное слово. Мне уже не терпится посмотреть, чему ты научился в гордом одиночестве. Ха-ха!..

Профессор снова дружески хлопнул парня по спине, решительно встал со скамейки, поднял свой потертый портфельчик.

– Я буду, обязательно. – Слава тоже поднялся. Он с искренней благодарностью смотрел на Ботаника, и его глаза светились счастьем. – Спасибо, Леонид Иванович!!!

– Только уговор, – подняв указательный палец, вполголоса сказал профессор и, словно между прочим, снова цепко осмотрелся. – Будет лучше, если про нашу сегодняшнюю и завтрашнюю встречи не будет знать ни одна живая душа. Даже твоя мама. Иначе у нас обоих могут возникнуть очень серьезные проблемы. Ты меня хорошо понимаешь?

– Да, Леонид Иванович, – кивнул Слава. – Не волнуйтесь. Я знаю, сколько стоит сегодня неосторожное слово, и умею держать язык за зубами.

– Тебе– верю. Иначе бы меня здесь не было. Ну, что? Тогда – до завтра. – Сомов протянул Корсаку ладонь. – Как говорится: вам – налево, а мне – направо. Пока…

Ярослав до сих пор помнил это самое первое рукопожатие своего будущего сэнсэя – жесткое, сухое, невероятно сильное, без капли высокомерного снисхождения к менее опытному. Впрочем, справедливости ради стоит сказать, что уже в тот памятный октябрьский день их встречи с Сомовым ладонь семнадцатилетнего первокурсника Славы Корсака отнюдь не напоминала хилую цыплячью лапку. Напротив – сжатая в кулак, она с кажущейся легкостью ломала два поставленных друг на друга кирпича. Что и было продемонстрировано изумленно приподнявшему брови профессору сутки спустя…

Встретившись на следующий день в оговоренное время на Московском вокзале, Слава и Леонид Иванович сели в пригородный поезд и доехали на нем почти до самой крохотной деревушки Метелица, расположенной в получасе езды от Ленинграда. Большую часть домов здесь составляли пустующие после закрытия сезона летние дачи. Несмотря на относительную близость большого города, в будни, к тому же слякотной поздней осенью, здесь было совсем немноголюдно. Если не сказать – пусто. За те примерно полчаса, которые студент и профессор, стараясь не ступать в лужи, не спеша шли от станции до деревни, на глаза им попались лишь два бредущих по раскисшей дороге к станции сильно подвыпивших мужика, рядом с которыми семенила ножками маленькая бледная девочка со сломанной куклой в руке…

Когда петляющая дорога пошла под горку и у подножия холма показалась речушка, Сомов кивнул на приземистый, выкрашенный в синий цвет маленький одноэтажный домик по левой стороне от утопающей в липкой грязи узкой проселочной дороги:

– Ну, вот мы и на месте!

Входная дверь дома, к удивлению Корсака, оказалсь заперта на «бумажный» замок, который можно было открыть первым подобранным с земли ржавым гвоздем. Да и внутри загородное жилище Леонида Ивановича оказалось более чем спартанским – кухня, одна комната с печкой и двумя окнами, минимум мебели, радио на стене. Но что больше всего поразило Славу – это книги. Их в доме Сомова было, наверное, несколько тысяч. Они лежали и стояли повсюду– на высоком, до потолка, сосновом стеллаже у стены, на каждом из подоконников, на обеденном столе и даже на полу, связанные в аккуратные стопки.

– Вы много читаете, – оглядевшись, почтительно заметил Корсак.

– Что верно, то верно, – согласился Сомов. – Люблю я это дело. В смысле знаний и новой информации. Шопенгауэр однажды сказал: «Человеческий мозг, так же как и физическое тело, постоянно нуждается в тренировке, в новых знаниях. Без них он деградирует. Это похоже на подъем по ледяной горке – если ты изо всех сил не карабкаешься вверх, то обязательно съезжаешь вниз». И я думаю, что этот умный немец был абсолютно прав!

– Хорошее сравнение с горкой, – улыбнулся Слава. – Вообще-то оно запросто подойдет не только к развитию умственных способностей. Например, к занятиям спортом. Так вообще можно сказать почти обо всем – или ты прогрессируешь, или неизбежно деградируешь, – пожал плечами Корсак.

– Логично. – Леонид Иванович слегка подтолкнул юного гостя к двери в сени. – Пойдем, покажу тебе свой личный спортзал. Ты первый из гостей, кто переступит его порог, – сообщил с полуулыбкой Сомов. И добавил чуть тише, словно самому себе: – У меня здесь вообще редко бывают гости. Можно даже сказать, что их нет совсем…

– Лучше будь один, чем вместе с кем попало? – обернувшись к Леониду Ивановичу, спросил Ярослав, озвучив расхожее высказывание кого-то из великих философов древности.

И тут же пожалел об этом. Какое он, сопливый семнадцатилетний студент, имеет право обсуждать личную жизнь профессора? А ведь вырвалось же. Трепло!

Однако Сомов, казалось, воспринял реплику парня вполне нормально:

– Именно так. Уж лучше одному. Сарай слева от бани видишь? Нам туда. – Профессор пошарил рукой под крышей крыльца и вытащил длинный черный ключ.

В отличие от дома сарай имел крепкую, обитую железным листом дверь с мощными петлями, закрытую на тяжелый амбарный замок. Неказистое снаружи, кажущееся ветхим и убогим, местами даже поросшее мхом деревянное строение, живущее двойной жизнью, так же как и его хозяин, внутри являло собой полную противоположность своему внешнему облику– это был самый настоящий маленький спортзал. С застеленным гладко оструганными досками ровным полом, перекладиной для гимнастических упраженией, подвешенным к потолку на крюке толстым карабельным канатом, двумя различными по весу брезентовыми мешками с песком для отработки ударов и даже похожим на многорукое пугало обмотанным тряпками замысловатым манекеном, служащим для той же самой цели. С потолка свисала электрическая лампочка. В дальнем углу Слава заметил приставленную к крюку в стене широкую наклонную доску с брезентовой петлей в верхней части, для тренировки мышц брюшного пресса, гири, пару гантелей, обернутую суконным армейским одеялом скамью и даже самодельную штангу с набором дисков.

– Ну, как тебе моя берлога? – спросил Сомов, не без удовольствия наблюдая произведенный на мальчишку эффект.

– Нет слов, – кивнул Корсак. Глаза его жадно и азартно блестели. Особенно когда он смотрел на манекен. – О таком тренировочном оборудовании может мечтать любой боец.

– Хм… Тогда переодевайтесь, юноша! – предложил профессор, кивая на вбитые в стенку два толстых гвоздя. – И можете пока размяться. А я баню затоплю. Как раз согреется…

Сомов вернулся минут через десять, уже в футболке и трико, весь пропахший дымом. Убедившись, что сверкающий выступившим на лице потом мальчишка достаточно разогрелся для активных телодвижений, Ботаник сбросил ботинки и предложил провести мягкий, ознакомительный, условно-контактный поединок. Для Славы Корсака настал момент истины. Он впервые получил возможность попробовать свои силы с настоящим соперником.

Леониду Ивановичу хватило полминуты, чтобы оценить уровень подготовки Славы, спустя полгода встреч на уроках немецкого языка добровольно открывшегося ему с совершенно неожиданной стороны. Несмотря на огромнейшее количество грубейших технических ошибок, вызванных «кустарным» характером прошлых тренировок и отсутствием партнера, потенциал Корсака, как самоучки, оказался гораздо выше, чем мог себе представить профессор еще пять минут назад. Казалось просто невероятным, что таких успехов в овладении приемами можно достигнуть в одиночку, без наставника, на старых китайских книгах великого учителя Лао Дзы и истовом юношеском энтузиазме. Таком, какой бывает лишь в ранней безусой юности…

В очередной раз отразив удар и проведя молниеносный захват соперника, Сомов мягко опрокинул Корсака на пол, отступил на шаг и махнул крест-накрест рукой.

– Довольно. Ты – молодец. Честно говоря, я ожидал худшего. Но ты меня удивил. Что-нибудь еще умеешь?

– Кирпичи ломать, – поднявшись с пола, скромно пожал плечами Корсак.

– И сколько?! – приподнял брови Ботаник. Сюрпризы следовали как из рога изобилия.

– Один. Иногда два. Как получится.

– Интересно, – хмыкнул Сомов. Вышел из сарая. Вернулся, неся с собой мокрую от дождя, широкую и толстую доску. Бросил ее на пол, снова вышел и принес два кирпича. – Давай!..

Деревяшку, удерживаемую Леонидом Ивановичем перед грудью в вытянутых руках, Слава легко переломил надвое ударом ноги с разворотом. С кирпичами же пришлось повозиться чуть дольше – они поддались лишь по одному. К тому же от волнения и, как следствие, недостаточной концентрации удар не получился правильно, и теперь у Славы сильно болела рука. Видя, что парень легко травмирован и сильно расстроен такой «неудачей», и без того удивленный Сомов не выдержал, подошел, по-отцовски, с широкой улыбкой, потрепал Славу по голове и сказал:

– Все здорово! Отлично. Ты просто прирожденный ниндзя.

– Кто я? – В глазах Корсака сразу мелькнул неподдельный интерес.

– Японский профессиональный убийца-невидимка, – ответил Сомов. – Элита. Лучше них нет никого. Они сильны, как боги, и неуловимы, как ветер. – Профессор сдернул с гвоздя застиранное полотенце и протянул мальчишке. – Будет время, я расскажу тебе о ниндзя подробней. Мой учитель был в свое время воспитанником ушедшего на покой ниндзя. Лучшего на Окинаве. Сейчас оботрись слегка, и милости прошу в баньку. Там уже жарко, как в пекле. И веники березовые в тазу отмокли.

– А вы были в пекле? – с улыбкой спросил Корсак.

– Я много где был, парень… Слишком много для одного…

– Я еще никогда в жизни не был в русской бане, – признался Слава. – У нас дома ванная. А родственников и друзей в деревне нет вообще.

– О-о, даже так?! – весело встрепенулся Сомов. – Ну, в таком случае сейчас, юноша, вас ждет одно из самых ярких приключений тела и духа. Вперед!

Обратно в Ленинград, опьяневший от обилия впечатлений, смертельно уставший, но необычайно счастливый, Слава уехал на самом последнем идущем в сторону Северной Пальмиры рейсовом автобусе, к остановке которого его проводил Сомов. Транспорт уже не ходил, и до дома, где как пить дать ждала, не смыкая глаз, мама, предстояло идти пешком через весь центр города.

В том, что Анастасия Михайловна не ложилась, ожидая возвращения сына, Слава не сомневался– слишком хорошо знал мамин характер. Впрочем, допоздна он задерживался крайне редко и, как правило, всегда предупреждал. Но сегодня, отправляясь на встречу с Ботаником и помня о данном профессору обещании хранить их встречи в тайне, Слава не оставил матери записку и не предупредил, что задержится. Значит, придется скрепя сердце лгать, сочинив более-менее убедительную версию причины своего столь позднего возвращения домой. Однако, как назло, в занятую совершенно другими мыслями голову ничего путного не лезло. Разве что… сказать маме, что он начал встречаться с девушкой? А что? Пожалуй, это подойдет. Как-никак уже восемнадцатый год…

Срезая путь и сворачивая с пустынной улицы в мрачную арку проходного двора, Слава не сразу заметил отделившиеся от стены и заслонившие ему проход два темных силуэта. Две тени. И только голос – грубый, хриплый, надменный – заставил его вынырнуть из своего внутреннего мира в мир реальный и остановиться:

– Эй, фраерок. Куда это ты так торопишься? Тормозни-ка. Закурить есть?

В полумраке проходного двора разглядеть лица заступивших дорогу людей было совершенно невозможно. Но угадать, что последует вслед за ответом «не курю», можно было безошибочно. Слишком типичная ситуация. Ночь. Проходной двор. Одинокий прохожий и двое угрюмых подонков, от которых за километр разит дешевым вином.

Сзади что-то зашевелилось. Слава оглянулся. Еще одна тень – третья – отлипла от дверной ниши за его спиной, отрезая будущей жертве путь к отступлению. Что ж, понятно. Если рвануть назад и попытаться убежать – придется гасить одного. Если рвануть вперед – двух. Если остаться на месте – тогда трех.

– Не курю, – буркнул Слава, как ни в чем не бывало шагнув вперед и делая вид, что намеревается быстро прошмыгнуть вдоль обшарпанной стены арки во двор.

Как и следовало ожидать, эти уроды сразу двинулись наперерез.

– А ну стоять!!! Нет сигарет – давай кошелек!!! И часы!!! – жестко потребовал все тот же голос. – Иначе хана тебе, фраерок, живым отсюда не выйдешь.

– Выворачивай карманы! – поддержал второй, сверкнув в полумраке железной фиксой. – Что в сумке?!

– Спортивная одежда, – спокойно сказал Слава. – Потная и вонючая. Майка, брюки, носки. Хочешь понюхать?

– Че… чего?! – Недоносок, ожидавший совершенно другой реакции, явно не сразу сообразил, что именно ему предлагают. А когда, спустя долгие две секунды, до его гладкого куриного мозга наконец-то дошло, что взятый на гоп-стоп плюгавый фраерок откровенно издевается, грабитель буквально взревел от ярости – Да я же тебя, с-сука!.. Бей его, пацаны!

Больше он ничего не сказал. Просто не успел. Короткий прямой в челюсть заставил подошвы битюга, бодро ринувшегося в драку, на миг оторваться от щербатого асфальта. Он пролетел добрых два метра, прежде чем мешковато рухнул навзничь, дрыгнул ногами и затих. Вслед за первым последовал другой удар, на сей раз уже ногой, в боковую часть бедра второго грабителя. Громко хрюкнув, подельник сломанной куклой повалился на бок, рыча от дикой боли. Стоявший позади Корсака третий грабитель не мог от страха сделать ни шага. Так и застыл на месте, громко и судорожно икая. Слава обернулся, потер о раскрытую ладонь левой руки пылающую, травмированную во время «показательных выступлений» у Сомова кисть правой и решительно шагнул навстречу. Отпускать этого подонка так просто он не собирался. В уличных драках великодушие победителя категорически недопустимо. Потому как всякая тварь, гниль рода человеческого, понимает лишь метод грубой силы. Корсак слишком хорошо знал: окажись на его месте неспособный постоять за себя типичный обыватель – и молить о пощаде жаждущих почесать кулаки подонков, даже в обмен на добровольно отданные ценности, было бы бессмысленно. Не видать бедолаге сострадания, как своих ушей. Вкупе с выбитыми зубами, отнятыми деньгами и снятыми с руки часами.

Видимо, Слава был слишком уверен в своем превосходстве, слишком рано расслабился, посчитав, что угроза миновала и разобраться с безвольно застывшим парализованным хулиганом не сложнее, чем чихнуть. Иначе ни за что бы не утратил бдительность и не позволил внезапно рванувшемуся в сторону подонку сунуть руку в карман, достать «выкидуху», выщелкнуть лезвие и явно набитым долгими тренировками резким и точным броском метнуть нож ему в живот. Лишь в самый последний миг Корсак успел сделать резкое движение корпусом, так что острое, как бритва, лезвие распороло пальто и застряло в нем, в каких-то паре сантиметров от печени, лишь слегка порезав поясницу. Это стало последней каплей, которая переполнила чашу его злобы. Он без труда настиг попытавшегося выбежать из арки подонка, ударом в коленный сгиб сбил его с ног, нагнулся, рывком перевернул на спину, надавил коленом на грудь, выдернул торчавший в боку, успевший напиться крови нож и приставил алое лезвие к горлу своего несостоявшегося убийцы. Прошипел сквозь плотно сжатые челюсти:

– Молись, тварь. Если умеешь…

– Не убивай! Не надо! У меня дома жена и маленький ребенок! – заверещал грабитель. – Прости, прости, брат! – И позорно разрыдался, пустив сопли. А вдобавок намочил штаны.

Упоминание о ребенке, семье и едкий запах растекшейся мочи подействовали на готового совершить непоправимое Славу как холодный душ. Он на мгновение прикрыл веки, поднял их вновь, смерил ненавидящим взглядом искаженную гримасой ужаса испитую, опухшую физиономию мужика лет двадцати пяти и медленно отвел руку с ножом от его кадыка, конвульсивно дергающегося под колючей кожей. И тут же резким движением наискосок, слева направо, рассек подонку лицо, навсегда оставив неизгладимую метку в память о сегодняшней ночи. После чего нарочито тщательно обтер лезвие о драную телогрейку урода, уперся острием в асфальт, загнал его обратно в рукоятку до щелчка и машинально сунул нож в карман своего пальто. Обернулся, наблюдая, как один из очухавшихся подельников прижатого к асфальту меченого – тот, которому от души прилетело в бедро, – пытается встать, ругаясь, охая и придерживаясь за стену. Третий грабитель по-прежнему лежал поодаль без движения, в глубоком нокауте.

– Черт с тобой, живи, – глухо сказал Корсак, убирая колено с груди подонка и поднимаясь на ноги. Раненый бок горел так, словно его ошпарило кипятком. – Скажи спасибо своему ребенку. И жене. Тля навозная…

Слава поднял сброшенную на асфальт сумку, закинул ее на плечо и, чуть прихрамывая от полыхающей в боку боли, направился в глубь длинного проходного двора-колодца.

Мама, конечно, до сих пор не спала – ждала его возвращения домой. Когда Слава вошел в квартиру, часы на комоде в гостиной показывали уже без четверти два. Едва переступив порог и встретившись взглядом с выбежавшей навстречу встревоженной мамой, он вдруг почувствовал сильное головокружение, присел на табуретку и – тут же потерял сознание…

Когда очнулся, обнаружил себя лежащим на кровати. В окно комнаты ярко светило солнце. Рядом с постелью сидели двое – мама и молодой, чуть старше Славы, милиционер в форме. Лейтенант. Заметив, что сын пришел в сознание, бледная, явно не сомкнувшая все это время глаз мама неожиданно всхлипнула, прижала к лицу скомканный в ладони платок и – улыбнулась:

– Как ты себя чувствуешь, сынок?

– Нормально. Не волнуйся, мам. – Слава попытался улыбнуться в ответ. – Долго я тут валяюсь?

– Восемь часов. Когда ты упал в обморок, я вызвала неотложку. Доктор обработал и зашил твою рану. Говорит, что порез неопасный, в больницу тебе не обязательно. Но ты потерял очень много крови, так что придется какое-то время полежать дома. – Анастасия Михайловна посморела на лейтенанта. – С тобой хотел поговорить товарищ из милиции.

– Здравствуй, Слава, – хмуро кивнул мужчина. – Я должен снять с тебя показания для протокола.

– Надеюсь, товарищ лейтенант разрешит мне присутствовать? – в своей обычной, не терпящей возражений манере уточнила Анастасия Михайловна.

– Это не запрещено, – разрешил милиционер. Раскрыв лежащую на коленях папку, лейтенант достал чистый бланк, ручку и принялся задавать вопросы по анкете. Записав все данные Славы, перешел непосредственно к ночному нападению:

– Расскажи подробно, кто, где и при каких обстоятельствах нанес тебе ножевую рану? Имена, приметы? Важна любая деталь.

– Я иногда езжу на Финский залив. В Стрельну. – Вспомнив о навсегда оставленной на лице грабителя ножевой отметине, Слава решил не давать участковому никаких зацепок. В конце концов подонки уже получили свое. – Гуляю, занимаюсь гимнастикой, бегаю вдоль моря. И возвращаюсь домой уже затемно. Так было и вчера. Я приехал поздно, трамвай уже не ходил, пришлось идти до дома пешком. Решил срезать путь, через проходной двор. – Корсак назвал адрес арки. – Подошли двое, лиц я не разглядел – темно было. Выпившие. Разило сильно. Спросили закурить. Я ответил, что не курю. Потребовали деньги и часы… Завязалась драка. Когда они сообразили, что не справятся, один достал нож и ударил меня в бок. Я пришел домой и потерял сознание. Это все.

– Хорошо дерешься? – хмыкнул лейтенант.

Корсак неопределенно дернул щекой: мол, куда уж нам, сирым и убогим. Просто так вышло. Развивать тему милиционер, к счастью, не стал. Спросил только:

– Опознать этих скотов сможешь?

– Вряд ли. – Слава качнул головой. – Я же говорю – темно было. Ни лиц, ни примет я не запомнил.

– Взяли что-нибудь? – Лейтенант что-то быстро записывал в протокол.

– Не успели. Со стороны улицы послышались голоса, и эти подонки предпочли удрать. Больше мне нечего добавить, товарищ лейтенант.

– Ладно. Будем искать, – вздохнул без особого энтузиазма милиционер и протянул Славе ручку: – Черкани здесь. – Взглянул на подпись, убрал протокол в папку и поднялся. – Выздоравливай. Когда понадобишься, тебя вызовут повесткой. До свидания.

– Я провожу вас. – Анастасия Михайловна направилась вслед за лейтенантом к входной двери. Вернулась. Села возле постели сына. Посмотрела ему в глаза. Спросила спокойно, без тени укора:

– Почему ты не сообщил про нож, который я нашла у тебя в кармане пальто? Все произошло не совсем так, как ты описал?

– Не совсем, – подтвердил догадку матери Слава.

– Ты… убил кого-нибудь из… них? – тихо спросила Анастасия Михайловна. – Или покалечил?

– Нет. Все живы и почти здоровы. Не волнуйся. Я чист перед законом.

– Тем более не понимаю. Если тебе нечего бояться, почему ты не рассказал всю правду? Ты… был не один? – вдруг предположила Анастасия Михайловна. Ее вдруг осенило: – Ты был там с девушкой, сынок?! Я права?!

Слава не стал лгать матери. Просто во второй раз чуть дернул уголками губ. Вроде как улыбнулся. Но эта гримаса опять странным образом подействовала. Больше по поводу ранения мама вопросов не задавала. Да и в милицию его так ни разу и не вызвали. Уголовное дело, видимо, безнадежно зависло…

Однако сам Ярослав, уже спустя две недели после драки появившийся в университете и после лекций поехавший с Сомовым в Метелицу, еще долго ловил себя на мысли, что, идя по Питеру, непроизвольно всматривается в лица всех встречных мужчин от двадцати до сорока лет – не по этой ли физиономии прошлась наискосок, оставив свою несмываемую отметину, лежащая сейчас в запертом ящике письменного стола зэковская «выкидуха»? И только спустя год-полтора это преследующее его наваждение постепенно сошло на нет, пропало. Жизнь шла своим чередом. В судьбе переходящего с курса на курс Славы Корсака появлялись и исчезали, сменяя друг друга, теперь уже самые что ни на есть реальные девушки. Он дважды в неделю регулярно наведывался в загородный домик Леонида Ивановича, тренировался, усиленно готовился к выпускным экзаменам, и единственный из всего на редкость непутевого курса имел реальный шанс окончить университет с красным дипломом, получить гарантированное распределение в Наркоминдел. Возможно, даже уехать на службу в Москву. Хотя, положа руку на сердце, Ярослав не особенно горел желанием покидать Ленинград.

Надежды на светлое будущее, на карьеру перевод-чика рухнули за секунду. За мгновение. Это случилось в самый последний учебный день, во время заключительного, больше похожего на веселый шутливый диалог старых друзей занятия по немецкому языку, которое, как и четыре года подряд, вел его Учитель – сэнсэй и единственный близкий друг профессор Сомов.

Глава 3

Ботаник отложил книгу, снял очки, протер глаза и посмотрел на часы. До окончания лекции оставалось максимум пара-тройка минут. Дверь аудитории неожиданно распахнулась. Без стука. Вошли двое парней-первокурсников с красными повязками на рукавах – дежурные по университету, в чьи обязанности входило следить за порядком и, как это принято называть, «своевременно докладывать» ректору о нарушениях дисциплины студентами. Будь то курение в туалете, драки, происходящие время от времени в ближайшем дворе, или неосторожно оброненные грубые высказывания в адрес преподавателей. Визит дежурных в аудиторию, за минуту до конца лекции, изначально не предвещал ничего хорошего. В аудитории стало тихо. Выпускники замерли в ожидании.

– Ярослава Корсака – к Илье Борисовичу Цепкалову! Срочно! – с порога заявил один из парней и, повернув шею, принялся шарить глазами по аудитории с таким деловым видом, словно давно знал Славу в лицо и мог указать на него пальцем.

– Корсак. – Профессор Сомов вздохнул, нахмурился: – Вас просит зайти ректор. Вы можете быть свободны. Всего доброго. Удачных экзаменов.

– Спасибо, Леонид Иванович.

Корсак поднялся, убрал конспект в портфель и направился к двери. Ухмыляющийся первокурсник посторонился и молча кивнул на дверь. Когда Слава вышел в коридор и решительно направился к кабинету ректора, дежурные шли по бокам, словно конвоиры. Только винтовок в руках не хватало и клацающей зубами овчарки на коротком поводке для полноты картины. Довели до обитой кожей широкой двойной двери, после чего самый шустрый постучал, дождался разрешения войти, воровато сунул голову в щель и доложил Цепкалову, что приказание выполнено – студент Корсак доставлен пред светлые очи главного университетского начальника.

Прозвенел звонок, извещающий об окончании последней на сегодня пары лекций. Решительно оттеснив плечом откровенно упивающегося своей «общественно полезной» миссией конопатого придурка, Корсак вошел в кабинет и прикрыл дверь. Спросил сдержанно:

– Вызывали, Илья Борисович?

И тут заметил, что кроме старика Цепкалова в залитом солнцем просторном кабинете находится какой-то незнакомый тип с квадратной челюстью, в мешковато сидящем на нем гражданском костюме. Слава почему-то сразу подумал, что этот неприятный даже на вид человек с лицом сталевара гораздо больше привык к военной форме, чем к партикулярным шмоткам. В груди почуявшего неладное Славы промелькнул холодок. Присутствие в кабинете Цепкалова этого неандертальца с офицерской выправкой не сулило ничего хорошего.

– Да, войдите, Корсак. – Смерив его затравленным, почти испуганным взглядом, Илья Борисович с опаской кивнул на незнакомца: – С вами хотел встретиться товарищ капитан Береснев. Из НКВД.

По спине Корсака пробежал холодок. «Товарищ из НКВД» отхлебнул чай из стоящего перед ним стакана в подстаканнике, вальяжно поднялся со скрипнувшего стула, характерным жестом – словно поправляя гимнастерку – одернул полы пиджака, подошел к окну, сцепил руки за спиной и принялся, как маятник, покачиваться с носков на пятки.

– Ты ничего не хочешь мне сказать, Корсак? – наконец спросил он, не оборачиваясь.

– Извините, товарищ капитан. Но я действительно не понимаю, в чем дело, – собрав волю в кулак, чувствуя, как предательски дрогнул голос, заверил Слава. – Я ничего противозаконного не совершал…

Он прежде всего подумал о профессоре Сомове и их длящихся уже три с половиной года совместных тренировках по школе ниндзюцу. Другой причины, способной вызвать интерес Чека к его более чем скромной фигуре, Ярослав просто не находил.

– Неужели? Ну-ну. – Береснев выдержал долгую, гнетущую паузу, прежде чем отвернулся от окна, достал из кармана серебряный портсигар, привычно, не спрашивая разрешения, закурил и прищурился от попавшего в глаза дыма, поедая стоящего посреди кабинета Славу холодным взглядом пустых водянистых глаз.

– За двенадцать лет службы впервые сталкиваюсь с такими провалами в памяти. Сын врага народа, живущий с ним бок о бок всю свою жизнь, и даже понятия не имеет, почему им заинтересовался НКВД. Что язык проглотил, а, Корсак?!

– Я… не понимаю… – Перед глазами Славы все мгновенно померкло, предметы и люди закачались. Ему показалось, что у него зрительная и слуховая галлюцинация.

– Не прикидывайся идиотом. Я веду речь о твоей матери, Корсак Анастасии Михайловне! – жестко выплюнул капитан. Добавил, зло щурясь: – Или ты не знаешь, что сегодня утром она была арестована? По указу Совнаркома, предусматривающему наказание в виде расстрела для лица, ближайший родственник которого незаконно сбежал из страны за границу! А также по указу от седьмого августа, предусматривающему еще десять лет лишения свободы за воровство народного имущества.

– Мама?! Это какая-то чудовищная ошибка. Она – не вор. Она врач… Давно уже на пенсии, но до сих пор работает в больнице… Акушеркой…

– Ты хотел сказать – работала, – с ухмылкой прирожденного садиста поправил Береснев. – Точнее – занималась вредительством путем хищения народного имущества в особо крупных размерах!.. Ничего, с врагами народа быстро разберется Особое совещание. А вот с тобой, персонально, разберусь я сам! И не здесь, не в этих стенах, – давил металлическим, бездушным голосом капитан. – Через полтора часа у меня важная встреча во Всеволожске. Конвоя тоже нет. А везти тебя в следственный изолятор НКВД на своей машине мне не по пути, да и времени в обрез. Так что считай, что тебе крупно повезло, Корсак. Ночевать будешь дома. Пределов Ленинграда не покидать! Завтра, ровно в восемь утра, ко мне на допрос. – Береснев назвал адрес и номер кабинета. – А прямо сейчас могу сообщить, что ты отчислен из университета без допуска к экзаменам, без права получения диплома и последующей работы в государственной системе, во благо нашей Советской Родины. Дети врагов народа не имеют права служить Отечеству, которое продали их родители!

– Товарищ капитан прав, – не удержался от реплики ректор, торопливо промокающий скомканным носовым платком влажный, блестящий от пота лоб. – Вы отчислены, студент Корсак. Без права восстановления. За документами зайдете в канцелярию, к секретарю.

– Тебе все ясно? – скрипнул зубами «товарищ из НКВД» и щелчком указательного пальца, словно невзначай, стряхнул прямо на паркетный пол пепел папиросы. – Вопросы есть?!

Славе показалось, что земля стремительно ушла у него из-под ног. Похоже, кое у кого, принимающего решения там, на самом верху, неизлечимая болезнь мозга и прогрессирующая мания преследования. Что окружающий его такой цветной и многогранный мир вдруг окончательно и бесповоротно сошел с ума. Как могло оказаться, что мама, его милая, добрая, любимая мама, всю свою жизнь помогающая появляться на свет детям, вдруг оказалась вором?! Что такого она украла?! Что же касается родственников за границей, то, насколько ему известно, они покинули пределы России сразу же после революции. Указ же, предусматривающий огромный срок близким сбежавшего изменника, вышел всего три или четыре года назад…

Как все ленинградцы, Слава был наслышан о внезапно приезжающих среди ночи и забирающих людей черных грузовиках. «Черных воронах». Эти люди просто исчезали. А три месяца назад крыло «ворона» промелькнуло совсем близко– с параллельного курса была отчислена девушка, Майя Корбут. Ее отца, инженера-конструктора с Кировского завода, объявили врагом народа. Но это все происходило как бы в параллельном мире, таком абстрактном и далеком от их с мамой крохотного, уютного земного мирка, что казалось не более чем чужим кошмарным сном. О котором можно шепотом поговорить, но который не представляет для тебя ни малейшей опасности. И вдруг – этот внезапный арест. По надуманным, чудовищным обвинениям!

Сглотнув застрявший в горле комок и не узнав своего севшего голоса, Слава прошептал:

– У мамы нет близких родственников, за последние двадцать лет эмигрировавших за пределы СССР. И она… она просто не способна на какое-либо воровство… Я уверен, что произошла ошибка!!!

– Та-а-ак. Интересно. Ты что же это, Корсак, сомневаешься в объективности нашего советского правосудия?! – подобрался Береснев, в два шага приблизился вплотную к Славе, нависнул сверху всей своей громадой и жарко дыхнул в лицо едким табачным перегаром. – Или мне это послышалось?! Молчишь… Скажи спасибо, что тебя не арестовали вместе с матерью. А пока всего лишь отчислили из университета. Пусть даже и накануне выпускных экзаменов!

Жадно затянувшись, Береснев выпустил в лицо Славе едкие клубы дыма. Корсак подавленно молчал, плотно сжав челюсти, играя желваками и невидящими глазами глядя сквозь капитана, в никуда. Он уже понял – апокалипсис состоялся. Изменить ничего нельзя. Но любое неосторожное слово в этом опасном разговоре может стоить ему не только свободы.

– Можешь проваливать. Завтра к восьми. Кабинет номер сорок девять, – смерив Корсака долгим, пристальным взглядом, буркнул Береснев. – И не пытайся удрать. Не получится.

– Скажите, – помедлив, Слава все-таки решился, – я смогу ее увидеть?

– Это исключено, – жестко отверг Береснев. – Никаких свиданий до вынесения обвинения. Вот закончится следствие, тогда и повидаетесь. Может быть, – хмыкнул капитан.

Слава плохо запомнил, как покинул здание университета, дважды окликнутый удивленно глядящими ему вслед приятелями-сокурсниками, как шел по улицам центральной части города, ничего не видя и не слыша вокруг себя, как поднимался по широкой лестнице на третий этаж старинного доходного дома купчихи Гиацинтовой.

Очнулся он только тогда, когда увидел приоткрытую входную дверь их с мамой квартиры и валяющийся у порога, варварски смятый лист бумаги с отпечатавшимся на нем отчетливым следом подошвы – часть своей почти завершенной дипломной работы. Слава сразу все понял. После ареста мамы в квартире был произведен обыск. Уходя, доблестные служаки из НКВД оставили дверь открытой. Пусть грабят. Враг народа – уже не советский гражданин и не человек. И даже не животное. Он хуже. Он – презираемое всеми пустое место.

Слава поднял с порога покрытый ровными машинописными строчками лист, бережно расправил его, сложил пополам… и тут его слух уловил доносящийся из квартиры шорох. Внутри определенно кто-то был. Значит, обыск еще не закончен?!!

Широко распахнутая Славой входная дверь даже не скрипнула. А коврик на полу прихожей смягчил его шаги. Корсак вошел и остановился на пороге гостиной, шокированный представшей перед ним картиной.

После проведенного обыска в квартире царил полный хаос. Все вещи были беспорядочно раскиданы по полу, ящики комода выдвинуты, книги разбросаны, подушки выпотрошены, повсюду летал пух, а пол кроме кучи хлама усыпан осколками битого стекла и посуды. Но отнюдь не учиненный чекистами беспорядок заставил Корсака крепко, до боли в скулах, стиснуть челюсти и сжать кулаки.

Возле комода, спиной к прихожей, стоял сутулый субъект в нахлобученной на бритую голову черной кепке и, натужно сопя, торопливо заталкивал в подобранную тут же, в соседней комнате, Славину спортивную сумку мамино теплое пальто с кроличьим воротником. Из карманов его пиджака торчали серебряные ложки и свисал край тонкой цепочки. Легко проникший в открытую квартиру вор явно торопился успеть закончить свое дело до прихода хозяев. Но ему не повезло – сзади послышался скрип половицы. Резко обернувшись, вор встретился прищуренным взглядом со Славой. Сообразив, что попался, он скривил скуластую рожу и чуть слышно выругался:

– Т-вою мать… Явился, бля. Сучонок.

– Сумку положи. – Плещущаяся в зрачках Славы лютая злость не предвещала ничего хорошего.

Вор понял: о мирном и бескровном разрешении ситуации можно и не мечтать. Поэтому послушно бросил сумку с торчащим из нее рукавом пальто, обернулся лицом к хозяину квартиры, выпрямился и тыльной стороной ладони смахнул прилипшее к влажному лбу перо, вылетевшее из подушки.

– Легавых звать будешь? – спросил он глухо, затравленно. – Так напрасно. Я плюну им в рожу, скажу, что впервые в жизни вижу и тебя, и эти шмотки. Свидетелей-то нет. Попробуй докажи. Кто тебе поверит? После обыска. Вражина… Скоро сам следом за ней к стенке отправишься! Так что лучше уйди с дороги, щенок. Целее будешь.

Слава шагнул вперед, левой рукой резко схватил вора за отворот пиджака, а правой сильно врезал кулаком в живот. Кепка слетела с бритой головы. Вор перегнулся пополам и захрипел, колени его подогнулись, но Корсак не позволил ему рухнуть на пол. Вместо этого дал возможность чуть отдышаться и спросил, выплевывая слова, как пули:

– Откуда ты, ублюдок, знаешь про мать? Считаю до трех. Потом останешься без своих поганых яиц. Раз!..

– Да… у нас… квартира… напротив твоей, бля! Коз-зел… – судорожно харкая, прохрипел вор. – Три дня… как… въехали! На место… бывших!

Слава разжал пальцы и выпустил воротник бритоголового. Тот кулем свалился на пол, скрючился и зашелся в судорожном, надрывном кашле. С оттопыреной нижней губы свисала длинная тягучая слюна. Однако, пойманный с поличным, вор не тратил времени напрасно – пытаясь восстановить дыхание, он попутно торопливо вытаскивал распиханные по карманам предательски торчащие наружу старинные ложки и раскидывал их по сторонам. Слава взирал на происходящее отстраненно, словно смотрел приключенческое кино в ДК Кировского завода. Сил злиться уже не было. Он был полностью опустошен и безразличен ко всему происходящему. Только еще раз обвел глазами комнату и с тоской подумал, что окружающий его мир точно сошел с ума. Окончательно и бесповоротно.

Вот такой сюрприз, значит. Сосед. Из квартиры напротив. Слава вспомнил, что несколько дней назад оттуда действительно съезжали, вынося вещи, их бывшие соседи по лестничной площадке – пожилая супружеская пара. Оба – бывшие музейные работники, пенсионеры. Их единственный сын, военный летчик, командир эскадрильи подполковник дядя Саша, незадолго до этого получил назначение к новому месту службы в Малороссию, кажется, в Харьков. Там героическому асу предоставили целый дом, и он уговорил-таки пожилых родителей переехать к нему. Освободившееся жилье тут же, спустя сутки, заняли другие люди. Как случайно обмолвилась позавчера вечером мама – «три брата с Веселого поселка, сироты». Один из этих честных трудовых гегемонов, видимо, находясь поблизости и случайно услышав разговор чекистов во время обыска, воспользовался удобным моментом и после ухода сотрудников НКВД попытался обчистить их оставленную открытой, перерытую до основания квартиру. А сейчас, тварь гнусная, валяется и хрипит у Славы под ногами.

Корсак брезгливо поморщился, схватил за шкирку очухавшегося, уже подобравшего с пола кепку вора, рывком поставил его на ноги и процедил в самое лицо:

– П-шел вон отсюда! Подонок. – Ярослав хотел уже было толкнуть его взашей к двери, наградив напоследок увесистым пинком в зад, но тут его взгляд упал на до сих пор торчащую из бокового кармана соседа серебряную цепочку. Выдернув ее, Слава обнаружил висящий на цепочке кулон в виде сердечка. Это был состоящий из двух половинок тайничок-«любимчик». В таких безделушках сентиментальные женщины носят на груди портреты мужей, любимых мужчин или детей. Слава открыл увиденный им впервые в жизни кулон, ни на йоту не сомневаясь, что внутри находится именно его – скорее всего, детская – карточка.

Но увидел закрытую тщательно пригнанным кусочком тонкого стекла фотографию совершенно незнакомого мужчины с тонкой ниточкой усов над верхней губой и глубоким, сразу бросающимся в глаза даже на таком крохотном снимке шрамом над левой бровью. Кто бы это мог быть? Всех маминых родственников Слава знал в лицо по снимкам еще с раннего детства. Кто-то уже умер, другие, спешно покинув Россию сразу после революции, жили где-то за границей. В далекой Бразилии и, кажется, еще в Великобритании. Неужели в Чека вдруг… вспомнили? Бред. Полный бред…

Корсак, не моргая, смотрел на крохотный фотопортрет. Лицо этого мужчины казалось назнакомым. Однако, едва увидев его, Ярослав вдруг ощутил, как в груди больно защемило сердце. Этот меченый тип, несомненно, похож на него. Нельзя сказать, что «как две капли воды», но сходство более чем очевидно. У Славы даже на миг возникло странное, почти мистическое ощущение, будто он случайно заглянул в волшебное кривое зеркало, делающее людей на много лет старше. Неужели…

Отец. Тот самый мимолетный мамин ухажер, о котором она предпочитала ничего не говорить. Был, мол, и сплыл. Такова жизнь. А повзрослевший и тактичный Слава в душу к маме не лез. У него никогда не было двух родителей. Он даже не знал настоящего имени этого чужого, не существовавшего в его жизни изначально, с самого первого вздоха, человека. Даже свое отчество – Михайлович, записанное в метрике с легкой руки мамы, принадлежало прадедушке – известному в прошлом в Российской империи дипломату Михаилу Сергеевичу Корсаку.

– А ну стой! – Решительно схватив вора, Слава ткнул кулон в лицо бритоголового. – Где ты это взял?! Убью, падла!!!

– Там, – буркнул вор, дернув головой и тщетно пытаясь вырваться из сомкнувшихся на горле железных клещей. – В цветочной вазе, на комоде! Отпусти, сука! Всех вас, гадов, буржуев недобитых, пора к ногтю прижать!

Слава скрипнул зубами. Смерил подонка ледяным взглядом и медленно разжал едва не сведенные судоргой пальцы.

Почуяв слабину, тот со всех ног ломанулся в прихожую, споткнулся, свалив табурет, выбежал через распахнутую дверь на лестничную клетку и тут же скрылся за громко хлопнувшей дверью на другой стороне этажной площадки, ляпнув напоследок еще что-то гнусное по поводу «нэпмановского отродья». Он, похоже, совсем не боялся милиции. Знал, скотина, – заявление о попытке кражи публично оплеванный сосед подавать не станет. А если и станет, в милиции посмотрят на его, Славы, каракули как на использованную туалетную бумагу и даже пальцем не шелохнут, сунув заяву под сукно. С врагами народа и членами их семьи у Советского государства разговор короткий. Первых – к стенке или в Сибирь, медленно гнить на великих комсомольских стройках. Вторых – лишить всего и подвергнуть общему гражданскому презрению. Чтобы от них, как от тифозных и прокаженных, шарахались даже бывшие друзья…

Спрятав цепочку в нагрудный карман, Слава закрыл дверь, на ватных ногах вернулся в гостиную, обессиленно опустился на стул, уронил лицо в ладони и беззвучно зарыдал, наконец-то дав себе возможность выплеснуть горе.

Сегодняшний день он не забудет до гробовой доски. В этот день у него отобрали все – маму, будущую профессию, веру в светлое будущее, обещанное каждому советскому человеку злобным коротышкой-вождем. Цепные псы которого вдруг обьявили маму вне закона. Вне их закона.

За более чем три года тесного общения с профессором Сомовым Ярослав научился на многое происходящее вокруг смотреть под другим углом, и научился видеть правду. Делиться такими мыслями с кем бы то ни было, даже с матерью, было слишком опасно. Все приходилось держать в себе. Сегодня то, о чем он смутно догадывался, обернулось страшной реальностью. Слава окончательно убедился: окружающий мир насквозь фальшивый. Это иллюзия. Блеф! Сказка для идиотов.

Когда стало чуть легче, он встал, умылся и, оглядевшись, принялся за уборку. На приведение после обыска маленькой двухкомнатной квартирки в относительный порядок у него ушло больше двух часов. Закончив, Корсак закинул на плечо заполненный почти полностью перьями, битой посудой и мусором мешок из-под картошки, скользнул тяжелым взглядом по двери «братьев-сирот из Веселого поселка» и спустился по лестнице во двор…

Мусорные баки cтояли в дальнем углу двора, за примостившимся возле трех раскидистых тополей деревянным сараем, где дворничиха тетя Клава хранила свой рабочий инвентарь. Когда Ярослав проходил мимо, то увидел, что дверь сарая приоткрыта. Клавдия – одетая в замызганный синий фартук поверх кофты, пышнотелая, некрасивая одинокая женщина в возрасте «чуть за сорок пять» – сидела на ящике и гипнотизировала пьяным взглядом стоящий на другом ящике стакан, на треть заполненный водкой. Рядом, на газете, возвышалась початая поллитра и лежала краюха черного хлеба. Дворничиха тоже заметила проходящего мимо Славу, и ее мутный взгляд сразу же странным образом прояснился. Она махнула ему рукой, бросила торопливым сиплым шепотом:

– Славик! Зайди… И глянь: есть кто вокруг?!

– Нет. Никого, теть Клав. – Ярослав, лицо которого было бледно-серым от пережитого, нехотя сбросил мешок с мусором на землю и вошел в сарай. – Здравствуйте.

– Садись, милый. – Женщина кивнула на свободный ящик у стены, наполнила единственный стакан до половины, подождала, пока Слава присядет, и протянула ему водку. – Выпей. Тебе сейчас нужно держать себя в руках. Эх, горе-то какое, господи! Кто бы мог подумать?!

– Простите, но я… не пью. Совсем, – отказался, мотнув головой, Ярослав. – Вы уже знаете про маму?

– Так разве ж шило-то в мешке утаишь?! – всхлипнула, утерев пухлой ладонью вмиг повлажневшие глаза, дворничиха. – Когда их тут целых пятеро, в форме, нагрянуло. С бумагой из НКВД и ключами от квартиры. Еще хорошо, что старший ихний ко мне зашел, предупредил дворника, мол, обыск. – И тут же тихо, едва слышно добавила, с ненавистью: – Сволочи. Душегубы проклятые!!!

Слава смотрел вниз, на утоптанный, грязный земляной пол и молча играл желваками.

– Ну… не хочешь пить – пусть. Дело хозяйское, – вздохнула Клавдия и одним махом опростала половину стакана. Занюхала корочкой и пристально, с сочувствием уставилась на сидящего напротив, убитого горем парня. Наконец сказала, снова перейдя на хриплый шепот: – Я вот что думаю, Славочка. Неспроста этот арест-то. Просто так хороших людей не забирают. А только когда кто-то, змей подколодный, донос на них грязный пришлет. Анонимный. Мол, так и так, довожу до вашего сведения, что своими ушами слышал, как такая-то прилюдно ругала партию и лично дорогого товарища… – Дворничиха резко замолчала и многозначительно ткнула пальцем в потолок. Добавила, уже заметно спокойнее: – А фамилию свою, дескать, здесь не указываю, потому что боюсь возмездия со стороны вражеских пособников. Понял? Так-то. Вот и кумекай, кому и когда Михайловна, мать твоя, могла дорогу перейти. Сволочей и завистников во все времена достаточно было.

– У мамы не было врагов, – тихо прошептал Слава. – Она была совершенно неконфликтным человеком. Да и завидовать нам не в чем. Вы сами знаете, как мы живем. Жили…

– Не скажи, – мотнула головой дворничиха. – Всякое бывает. В общем, сам думай.

Помолчав, Клавдия спросила:

– Что делать-то теперь станешь? Здесь ведь житья тебе уже не будет, милый.

– Мне завтра утром на допрос, – глухо сообщил Корсак. – Если не посадят… наверное, уеду из Ленинграда.

– Ну… может, оно так и лучше, – хмуро кивнула Клавдия и смахнула сбежавшую из глаза слезу. И – застыла, молча уставившись на стакан с остатками водки и целиком погрузившись в себя.

– Я пойду, тетя Клава. – Ярослав встал. – Спасибо вам. Добрая вы.

Дворничиха даже не шелохнулась. Он отодвинул ящик обратно к стенке, развернулся и вышел из сарая. Подхватил мешок с мусором, донес его до переполненных мусорных баков и направился домой. Проходя по двору, Корсак почти физически ощущал, как, опасливо прячась за шторами, из окон их дома смотрят, провожая его любопытными, сочувствующими или откровенно злорадными взглядами, сразу несколько пар человеческих глаз.

Глава 4

Когда первая волна перенесенного Славой потрясения схлынула, навалилась тягучая апатия. Тело было вялым, словно набитая лоскутками тряпичная кукла. Не хотелось ни есть, ни пить, ни думать о безрадостном будущем, которое, если уж быть до конца объективным, фактически наступило. Слава просто лег на диван, заложил руки за голову и долго смотрел в открытое окно на проплывающие по оранжево-синему вечереющему небу мягкие кучевые облака. Он умышленно гнал от себя всякие мысли. Знал, всецело веря просветленному разуму великого Лао Дзы, – когда придет время, постоянно включенное на протяжении всей человеческой жизни подсознание подскажет самый разумный выход. Самый правильный шаг к единственно верной дороге. А менять ему предстоит многое. Если не сказать – все.

Старинные часы на комоде пробили десять вечера.

Слава незаметно погрузился в сон, оказавшийся совершенно не похожим на все виденные им до сих пор. Ему снилось, что он замурован в темном, тесном и лишенном воздуха могильном склепе и отчаянно пытается вырваться оттуда. И даже, странным образом безошибочно ориентируясь в этом непроглядном мраке, знает, как это сделать, но ничего не выходит. Единственная дверь оказывается запертой. Он не может больше дышать, силы покидают его. Становится очень холодно. Отовсюду веет смертью. Слава уже понимает, что обречен. Собрав остаток сил, он в последний раз толкает запертую дверь, но тщетно. Он проваливается в безвременье, в забытье, и тут происходит чудо – сначала он слышит чьи-то голоса, затем одна из стен темницы раздвигается, впуская в склеп яркий поток света. Чьи-то невероятно огромные, теплые и ласковые даже на вид руки бережно подхватывают его, уже совсем неподвижного, свернувшегося в комочек, и вытаскивают наружу. А там, на свободе, идет дождь. Ливень. И прежде чем сверху над ним стремительно развернулся гигантский купол, несколько огромных, как мяч, холодных капель попадают Славе на лицо и почему-то обнаженное, выпачканное в чем-то липком, но не неприятном тело. Его, крохотного, торопливо укутывают в шерстяную ткань, рывком поднимают ввысь, прижимают к гулко стучащему сердцу и куда-то несут, кажется, даже бегом. А он все понимает. Он хочет разлепить губы, сказать – но не может. Силы покидают его. В следующую секунду cверху снова мягко опускается уже не кажущийся окончательным бархатный черный саван…

Корсак проснулся, открыл глаза и рывком сел на кровати. За окном совсем стемнело. В небе висела голубая луна. Медленно раздулась от ветра штора. Или от сквозняка? Сердце бешено колотилось, пульс отдавался в каждой клеточке тела. Слава провел ладонью по лицу – оно было совершенно мокрым и холодным от пота. Он был готов поклясться, что проснулся не сам по себе – его что-то разбудило. Но что? Испытывая странные чувства, Корсак на некоторое время даже перестал дышать, вслушиваясь в окружающую тишину, и после короткого ожидания уловил-таки донесшийся из прихожей явственный щелчок замка на входной двери.

Кто-то пытался проникнуть в квартиру при помощи отмычки!!! И, судя по характерному звуку капитулировавшего замка, знал толк в подобных грязных делах.

Ну уж нет! Второй ворюга за день – это слишком.

Ярослав бесшумно соскользнул с дивана, на цыпочках пробежал через гостиную и спрятался за стенкой, вжавшись в нее затылком и приготовившись одним точным ударом нокаутировать взломщика, как только тот перешагнет порог комнаты.

Входная дверь квартиры между тем чуть слышно скрипнула, открываясь. На несколько секунд повисла тишина – вор явно прислушивался, – и лишь затем в прихожей послышались сначала осторожные шаги, а после едва различимый шепоток. Услышав смутно знакомый хрипловатый голос, Слава ощутил, как по спине пробежала холодная волна, а внутри, напротив, все буквально заклокотало от злости. Вот оно, значит, как!!! Ночных визитеров оказалось двое. И более того – личность одного из них уже не представляла из себя загадку. Соседушка с бритой башкой!!!

Не угомонился, стало быть, тварь. Решил, призвав на подмогу специалиста, вернуться под покровом ночи и поквитаться за зело оскорбительное для блатного хулиганья прикосновение ботиночной подошвы к заднице. Как пить дать – кроваво поквитаться. Раз и навсегда.

Шаги приближались. В дверном проеме показался осторожно крадущийся, опасливо озирающийся в поисках беспомощной спящей жертвы темный силуэт. В проникающем из окна лунном свете отчетливо блеснула сталь готового напиться крови ножа. Следом, сторожко вжимая голову в сутулые плечи, в гостиную выглянул второй. Пора!

Корсак резко отделился от стены, метнулся, схватил за запястье вытянутую вперед, сжимающую нож руку бритоголового, одновременно подбив ему ногой коленный сгиб и «уронив» на колено. Рванув руку вверх и назад, до хруста, заставил пальцы разжаться. Перо глухо стукнулось о паркет, отлетело в сторону. Звук падения финки потонул в громком крике боли. На все про все ушло не больше секунды. Быстро закончив с более не представляющим опасности бритоголовым, Слава тут же переключился на успевшего отпрянуть назад в прихожую подельника и без особого труда достал того ногой в ухо, в прыжке.

Взломщик с грохотом влетел спиной в смягчившую удар вешалку с верхней одеждой и вместе с ней, сорвавшейся с гвоздя, рухнул на пол, накрытый с головой тряпками. Можно было слегка перевести дух. Прежде чем приступить ко второй части незапланированного урока хороших манер.

Что делать с этими подонками дальше, вопроса даже не стояло. Отпускать второй раз, после того как тебе, спящему, едва не перерезали горло, – глупо. Милосердие тоже имеет предел. Убивать или калечить – можно бы, да чревато осложнениями. В его нынешнем положении с властью лучше разойтись краями. Значит, выход один – пусть бандюгами занимается милиция. Ближайший телефон находился у Софьи Лазаревны, желчной сеседки-кошатницы с пятого этажа.

– Браво! Браво! – вдруг неожиданно раздалось совсем близко. Из угла, от двери кладовки, отделилась и уверенно шагнула в центр прихожей еще одна – третья– тень. В прижатой к поясу руке мужчина держал пистолет. – Ба!.. Знакомые лица!.. Сколько лет – сколько зим! Уже, признаться, и не думал, что свидимся, а оно вон как вышло. Ну, что же ты больше не прыгаешь, орел?! Или очко на измену играет?!

Проникающего в прихожую из гостиной голубого лунного света оказалось вполне достаточно, чтобы застывший в дверном проеме Слава смог разглядеть до поры находящегося в арьергарде еще одного визитера, о существовании которого даже не догадывался. И не только разглядеть, но и, услышав более чем странную реплику, узнать…

Этот косой, идущий через все лицо глубокий шрам, оставленный «выкидухой», забыть было невозможно. Корсак оставил его три с лишним года назад на лице метнувшего в него перо уличного грабителя. Вот, значит, как… То-то мурло проникшего в квартиру вслед за НКВД бритоголового соседа на какой-то миг показалось ему смутно знакомым. Выходит, вся троица снова в сборе. И двое первых уже отдыхают, так же как и во время предыдущей, едва не стоившей Ярославу жизни, встречи в арке проходного двора. Эти вне игры. Зато третий, самый хитрый и предусмотрительный, полностью контролирует ситуацию благодаря «стволу».

Хорошенькие игры. Навылет.

О том, что ждало его этой ночью, не проснись он случайно от скрежета открываемого отмычкой замка, Слава старался не думать. Ответ очевиден. Смерть.

– Я вижу, представляться мне не надо. Что ж. Со свиданьицем… Назад, в комнату, живо!!! – скомандовал человек со шрамом и нетерпеливо дернул пистолетом. – Дважды повторять не буду!!!

– Что вам от меня надо? – нехотя повиновавшись, процедил сквозь плотно сжатые губы Ярослав.

– А ты догадайся с трех раз, – хмыкнул, скривив обезображенное лицо, «крестник». Гримаса сделал его страшную физиономию еще более отвратительной. – Так получилось, фраерок…

Человек со шрамом бросил быстрый взгляд на подельников, один из которых до сих пор пребывал в нокауте под грудой тряпья, а другой, тихо скуля и матерясь, сидел на полу и баюкал сломанную и выдернутую из плечевого сустава руку.

– Хотели мы тебя, вражину трудового народа, за все хорошее вырубить, связать и отхарить в очко, по очереди, физию до кучи кончинами залив. Сам бы потом, если на голову нормальный, в петлю залез. Не выдержал… Да только, видать, другая у тебя судьба. Отделаться только порванной жопой, паря, уже не получится. Ведь к сукам легавым сразу побежишь, а нам это фуфло совсем ни к чему. Так что кердык…

«Крестник» деловито покачал головой. Держа Славу на мушке, быстро наклонился, поднял с пола упавшее с вешалки старое драповое пальто и накрыл им пистолет. Корсак почувствовал, как у него мгновенно пересохло и заскребло в горле.

Решение – единственно верное в данной ситуации – пришло внезапно. Как о том и учил великий Лао Дзы.

Громко всхлипнув и отчаянно запричитав, как последняя дрожащая тварь, Слава рухнул на пол и, истерично вопя, быстро-быстро пополз к меченому. Тот явно не ожидал такого развития событий и, как следствие, потерял пару драгоценных секунду.

– Не убива-а-ай!!! Я сделаю все, что ты хочешь!!! У-у-у-у!!! – успел жалобно выкрикнуть Корсак, прежде чем дистанция сократилась до вполне достаточной для молниеносного броска. Бандюга – надо отдать ему должное – в последний миг раскусил этот хитрый ход и даже успел нажать на спусковой крючок, но было уже слишком поздно. Прыгнувший на него волком, снизу вверх, намертво вцепившийся в руку, сбивший на пол и навалившийся сверху всем телом Корсак добился-таки своего – выпущенная пуля ушла в стену, угодив точно в груду упавшей с вешалки одежды. Завязалась ожесточенная драка. Ставка победы – жизнь, оба это понимали и потому бились яростно. Рыча, как попавший в капкан зверь, Слава только с третьей попытки сумел выбить «ствол» из руки заметно превосходящего его габаритами мужика, при этом, судя по истошному реву, сломав тому палец. Затем ловко извернулся, обхватил шею извивающегося, как гадюка, «крестника» мертвой хваткой и давил, давил, скрипя зубами, что было сил, до тех пор, пока подонок не дернулся в последний раз и не затих…

Осознание совершенного убийства пришло, навалилось всей своей черной тяжестью гораздо позже. А сейчас, отпустив труп с широко раскрытыми, вылезающими из орбит глазами и торчащим наружу синим языком, Слава поднял револьвер, пошатываясь как пьяный и придерживаясь одной рукой за стену, встал, посмотрел на убитого шальной пулей взломщика и с видом палача ввалился в гостиную. Умолять его о пощаде в эту секунду было так же бессмысленно, как убеждать капитана НКВД в абсурдности вынесенного маме приговора. Сидящий на пятой точке бритоголовый – бледный, словно простыня, – понял это со всей очевидностью. Враз позабыв про висящую плетью вдоль тела изувеченную руку, он отчаянно взвизгнул, зашлепал губами и, быстро отталкиваясь от пола ногами, буксуя на паркете, словно камчатский краб, в ужасе попятился задом к окну. До тех пор, пока не уткнулся спиной в чугунную батарею и окончательно не сник.

Слава, в голове которого звонили колокола, а глаза застилал плотный кровавый туман, медленно приблизился, тяжело и шумно дыша. Ударил бритого ногой в горло, чувствуя, как легко ломается, с хрустом вдавливается внутрь кадык. Затем поднял глаза и долго смотрел на висящую на ночном небе полную луну, на поверхности которой, если хорошо приглядеться, можно было различить улыбающееся человеческое лицо.

Он стоял не шевелясь. Может, минуту, а может, и все пять. Очнувшись, утер мокрое и липкое лицо рукой, сжимающей оружие, сунул револьвер за брючный ремень, накрыл сверху рубашкой, чтобы не так бросался в глаза, развернулся и вышел из квартиры, аккуратно прикрыв за собой дверь и не беря ключ. Знал – больше он сюда никогда не вернется…

Слава спустился по мрачной, без единой исправной лампочки, лестнице, вынырнул из подъезда, вышел со двора на улицу и пошел по пустынному Ленинграду, совершенно не задумываясь о том, куда его несут ноги. Только что он самолично убил двух скотов, нелюдей, тварей, которые под покровом ночи проникли в квартиру, чтобы забрать его жизнь. Пути назад отныне не существовало. Любое разбирательство с милицией будет стоить Славе свободы и, с учетом сложившихся обстоятельств, гарантированно обернется если не расстрельной стенкой, то долгими годами лагерей где-нибудь в Коми наверняка. Легавые мертвой хваткой вцепятся в такую удачную возможность окончательно втоптать в грязь его и без того исковерканную за последние полдня жизнь. И доказывать им, уже все для себя решившим, адекватность гражданской самозащиты совершенно бесполезно. А в случае с бритоголовым – еще и бессмысленно. Ведь с точки зрения буквы закона поломанный калека уже не представлял опасности и до приезда милиции никуда бы из квартиры не сбежал. Но Слава убил его. Хладнокровно. Спокойно. Потому что после всего, что произошло между ними двумя минувшим днем и той памятной ночью в арке не такого уж далекого отсюда проходняка, это было правильно. Подонок заслужил свою смерть, и он ее получил.

Куда на самом деле его несут ноги, Слава понял, только выйдя на Невский и увидев прямо по курсу Московский вокзал.

Сомов! Только он один на всем свете – товарищ по тренировкам и самый близкий друг – сейчас мог помочь Славе. Прежде всего советом и участием. Мог спокойно выслушать и с высоты своего жизненного опыта подсказать, как быть дальше и что делать в первую очередь. Только в старом бревенчатом доме у профессора, в деревне Метелица, всего в получасе езды от города, Корсак мог найти понимание и крышу над головой на ближайшее время. Там его искать не станут, потому что их дружба с Леонидом Ивановичем до сих пор оставалась тайной за семью печатями. Для всех, включая маму. Сейчас главное, успокоиться, все обдумать, переждать…

Слава взглянул на подсвеченные часы на башне вокзала. До первого утреннего поезда в сторону Метелицы оставалось еще почти три часа. Слишком долго. Да и вокзал закрыт. Может, пройти по Лиговскому, выйти на Московский проспект и поймать попутку? Деньги, хоть и немного – вот они, в кармане. На магарыч вполне хватит…

Оглядевшись по сторонам, Слава перешел проспект, свернул за угол – и практически лицом к лицу столкнулся с двумя милиционерами, постовыми, приглядывающими ночью за порядком на площади.

Один из них – высокий сержант – затянулся, отбросил окурок папиросы, внимательно посмотрел на опустившего лицо и ускорившего шаг парня и громко окликнул:

– А ну стой! Сто-й-йать, я сказал!!!

Слава остановился. Для полноты картины оставалось только поднять руки вверх.

– Кто такой? – грозно спросил сержант.

Второй постовой, по долгу службы готовый к любого рода неожиданностям, молча встал чуть позади и левее, привычно положив руку на висящую на портупее кабуру с пистолетом. Опытный.

– Имя, фамилия. Документы есть?

– Иванов Игорь. Нет у меня документов, – ответил Корсак. – Я девушку свою с танцев провожал, сейчас – домой.

– Где живешь? – продолжал буравить недоверчивым взглядом милиционер. Район Ленинграда, который начинался сразу за Московским вокзалом, во все времена слыл неспокойным в криминальном плане. И с местными обитателями – урками и хулиганами – немолодой уже, пообтесавшийся на службе сержант привык держать ухо востро.

– На углу Лиговского и Московского, – спокойно ответил Слава и назвал номер и квартиру. – Отпустите, а? Меня мать, наверное, ждет, волнуется. Спать не ложится.

– А ты, стало быть, по девкам бегаешь? Хорош кавалер, – бегло и как-то излишне «понимающе» переглянувшись с напарником, криво ухмыльнулся второй милиционер. И вдруг добавил, мгновенно окаменев лицом: – А чтоб было легче – босиком?

Слава не сразу понял, о чем идет речь. Затем опустил глаза.

Он был без обуви. Как лег на диван, как уснул, как дрался – так потом и вышел из дома. В легких хлопковых брюках, рубашке с коротким рукавом, в носках – и только. Целиком погруженный в свои мысли, пребывающий в шоке, он даже не заметил отсутствия на ногах сандалий, пройдя в таком виде по улицам города.

Приехали… Теперь точно не отстанут. А под рубашкой – «ствол». Чужой. С неизвестным прошлым.

– А ну, руки в гору!!! – подтверждая худшие опасения Славы, грубо рявкнул сержант, отступая на шаг назад, демонстративно отстегивая клапан пистолетной кобуры и доставая табельное оружие. – Обыщи-ка его! Глядишь – и перышко припрятанное найдется! Знаю я таких, бля, ночных провожатых…

Слава с горечью понял: медлить и разыгрывать спектакль дальше – смерти подобно. Еще секунда – и совладать с двумя вооруженными милиционерами будет уже невозможно. Его арестуют, изымут трофейный револьвер, отведут в участок, установят личность, а потом выяснится и про три трупа на квартире. Один – застреленный из найденного у него «ствола», второй – задушенный, третий – с переломанной шеей. Тогда точно кранты. «Вышка» гарантирована. Ну уж нет. Да и что терять пролетариату, кроме своих цепей?

Слава, не оборачиваясь, ребром ладони ударил по запястью первого сержанта и выбил пистолет из его руки. Дозированным ударом – чтоб не насмерть – врезал точно между ног второму. И мгновенно метнулся вперед по Лиговскому, к ближайшему проходному двору. Только бы успеть.

– Стой, су-у-ка!!! – шипя от боли в онемевшей руке, крикнул вдогонку постовой, кидаясь к отлетевшему в сторону оружию. – Стрелять буду!!!

Его товарищ просто хрипло скулил, лежа на тротуаре, прижимая обе руки к отбитым гениталиям и суча ногами.

Выстрел прозвучал в тот самый момент, когда Корсак поравнялся с первой аркой. Пуля просвистела рядом с ухом, обдав кожу горячим ветром, и с визгом влепилась в угол проходняка, отбив кусок кирпичной кладки. Это недвусмысленное напоминание о бренности всего сущего придало Славе дополнительные силы.

Слава не знал этот чужой двор, так что его шансы убежать во многом зависели не только от быстроты его бега, но и от топографии местности. А она, эта самая топография, как нарочно, оказалась препоганой – в дальней своей части некогда проходной двор был перегорожен высоченной трехметровой стеной, перелезть через которую не было никакой возможности. Слишком поздно заметив непреодолимое препятствие, Корсак понял, что оказался в ловушке. Бежать назад, к дверям выходящих во двор подъездов, а через них – на крышу он уже не успевал – в выходящей на Лиговский проспект арке мелькнул силуэт сторожко передвигающегося вдоль стены сержанта с пистолетом в вытянутой руке. Светало по-майски рано. Еще пара недель – и на Ленинград опустятся белые ночи. В общем, видимость была вполне достаточной для прицельной стрельбы с расстояния в два десятка шагов. Милиционер, похоже, хорошо знал район, а поэтому двигался уверенно, не суетился. Спокойно сокращал дистанцию, продолжая держать на мушке застывшего у стены, рядом с ржавым мусорным баком, босого беглеца.

Слава с невыносимой, щемящей тоской в сердце понял, что ему во второй раз за эти проклятые сутки придется сделать тяжелый выбор. Или он, или этот, если разобраться ни в чем не повинный, даже напротив, мужественно и бесстрашно выполняющий свой служебный долг сержант милиции. У которого дома наверняка есть семья. Жена. Дети. И – живая еще старушка-мама.

– Ну что, допрыгался, падла?! – хрипло выдавил постовой, останавливаясь и переводя тяжелое от нервного напряжения и бега дыхание. Ему, рослому, коренастому, разменявшему четвертый десяток и курящему крепкие папиросы, активные физические нагрузки давались гораздо труднее, чем молодому и поджарому Корсаку.

– Руки за голову, гнида! Лицом к стене! Считаю до трех, потом стреляю! Раз! Два! Ну, ру-у-ки!

Слава сделал вид, что подчиняется, даже поднял руки – и клубком, с перекатом бросился за мусорный бак. Сержант мгновенно нажал на спуск. Бахнул, отразившись гулким эхом от стен двора-колодца, ударил по ушам выстрел. Пуля угодила точно в бак. Корсак охнул от боли, зашипел, стискивая челюсти. Выхватил чудом не выпавший во время прыжка револьвер, попутно бросив взгляд на свои босые ноги.

Пуля не прошла, застряла где-то в мусоре. Но за баком обнаружилась разбитая каким то доброхотом водочная бутылка из зеленого стекла. Именно об ее осколки Слава и порезал ноги. Сильно порезал. Глубоко. Кровь выступила мгновенно. Как некстати. Куда теперь бежать, в таком-то виде?

Однако Ярослав не расслабился ни на йоту. Быстро поднял с земли какой-то бесформенный обломок и не глядя швырнул в направлении милиционера. Следом за ним полетел кусок кирпича. Не попал, конечно. Так это и неважно. Не для того бросал, а чтоб кураж сержантский сбить. Вроде как истерика у него, загнанного в угол хулигана.

– Вылезай, бля!!! – донеслось со двора с явной ухмылкой. – И чтоб не брык…

Закончить фразу сержант не успел – выстрел из револьвера заставил его прерваться на полуслове, споткнуться, выронить табельное оружие и, качнувшись взад-вперед, тяжело упасть лицом на грязный щербатый асфальт глухого двора. Прямо в лужу.

Славу колотила крупная дрожь. Зубы стучали, как проходящий по рельсовой стрелке товарный поезд. Он поднялся во весь рост, вышел из укрытия, на ватных ногах приблизился к лежащему посреди двора милиционеру, схватил за руку и перевернул его тяжелое тело на спину. Пуля угодила в грудь и, видимо, повредила легкое. Сержант был еще жив, но с губ на щеку уже стекала пузырящаяся кровавая пена.

Кто же тебя просил окрикивать, а?! Шел бы себе человек дальше к вокзалу и шел. Теперь уже ничего не вернуть. Занавес.

Где-то над головой хлопнуло, открываясь, окно. И тут же раздался истошный женский крик:

– Убили!!! Люди добрые-е-е-е! Борьку Макеева уби-и-и-и-и-ли-и-и!..

Ярослав икнул, затравленно огляделся и вдруг обнаружил в дальнем углу двора узкий лаз, ведущий в соседний двор. Метнулся туда, хромая и кусая губы при каждом шаге. Пролез, обдираясь в лохмотья. Снова побежал. Постепенно усилием воли заставил себя блокировать болевые рецепторы и сосредоточиться на конечной цели – любой ценой добраться до Метелицы. Поплутав, вскоре выскочил в какой то переулок. Кажется, тот назывался Кузнечный. Неспешно фланирующая по тротуару в столь ранний час парочка – усатый дородный мужик в костюме и галстуке и совсем еще юная девушка – при виде выскочившего им наперерез из подворотни страшного парня, со сведенными судорогой скулами, безумным горящим взглядом, в разодранной рубашке и носках, да еще держащего в руке револьвер, испуганно отшатнулась. Девушка закрыла рот ладошкой, зажмурилась – и заверещала так, что вопли наверняка были слышны за километр.

– Простите… – невпопад выдавил Слава и рванул в виднеющийся на другой стороне переулка следующий двор. Затем – в еще один.

Там ему вдруг неожиданно повезло – на скамейке, возле окруженной кустами сирени детской песочницы, спал, оглашая окрестности богатырским храпом и подложив под голову свернутый пиджак, бородатый мужик лет пятидесяти. Тут же валялась пустая бутылка и стояли аккуратно снятые перед сном стоптанные кирзовые ботинки.

Корсак невольно хмыкнул. Даже в состоянии опьянения прикорнувший под открытым небом лиловоносый потасканный мужичок был щепетильно аккуратен.

В заднем кармане всех Славиных брюк всегда лежал чистый носовой платок. Разорвать его на две части – и получится нечто вроде стелек. Натягивать чужие говнодавы, распространяющие густое терпкое амбре даже на расстоянии, на изрезанные осколками ноги небезопасно, заражение крови еще никто не отменял, а так – в самый раз. Лучшей возможности добыть обувку все равно не будет, а босиком далеко не уйдешь.

По весу и дубовости тяжелые рабочие ботинки алкаша больше всего напоминали кандалы каторжанина, но разгоряченный погоней Корсак не обращал внимания на такие мелочи. Стараясь держаться как можно незаметнее, он, где дворами, а где и открыто, по тротуару, добрался до Московского проспекта, намереваясь или дождаться на остановке первого пригородного автобуса, или пройти дальше и где-нибудь ближе к окраине Ленинграда поймать попутку и на ней доехать до знакомого перекрестка, расположенного в нескольких минутах ходьбы от деревни, где жил Леонид Иванович. Какой из двух вариантов выбрать, решать, однако, не пришлось. Судьба распорядилась по-своему.

Практически у перекрестка двух проспектов Слава увидел стоящий у тротуара зеленый грузовик-«полуторку», до верху груженный деревянными ящиками. У левого переднего колеса возился, смоля чинарик и расторопно меняя севший баллон на запаску, шофер – парень примерно его возраста, в рабочей спецодежде и лихо заломленной на затылок клетчатой кепке. Подойдя поближе, Слава взглянул на номер грузовика. Машина оказалась новгородской. То, что надо.

– Привет, земляк, – поздоровался с водителем Корсак. – Новгородский?

– Ну, – кивнул, покосившись на незнакомца, парень.

– Домой? – Ярослав кивнул на кузов.

– Ну, – выплюнул окурок шофер. – Че надо-то?

– Добрось до тринадцатого километра, будь другом, – попросил Корсак. – Деревня моя там. Я тут приехал к другу, ну запил… малость. Да, видать, поругались мы по пьянке. Когда очнулся – лежу во дворе, на лавке. Видок тот еще. Хорошо хоть деньги остались, – намекнул на магарыч Слава. – Я на вокзал соваться не стал, еще в милицию загребут. Так что… Выручи, брат. А?

– Ладно, погодь, – внимательно оглядев Корсака с головы до ног, нехотя буркнул новгородец. – Щас скат прикручу, и поедем.

– Давай помогу, – предложил Слава. – Закину пустое колесо в кузов.

– Ну, валяй, – чуть улыбнулся парень.

Так и договорились. Проблема транспорта решилась на редкость легко.

До нужного места доехали быстро. Водила – его звали Олесь – попался разговорчивый и, похоже, был рад что хоть какую-то короткую часть пути до Новгорода рядом будет попутчик. О себе Слава предпочел не распространяться, в основном слушал, время от времени задавая вопросы и вынуждая словоохотливого шофера продолжать монолог. Пусть себе болтает, если человеку так нравится…

Наконец дорога сделала крутой поворот, и впереди показался знакомый холмик. Приехали.

– Вот здесь, у кривой березки, останови. Спасибо, брат. – Протянув мятую купюру, Ярослав подождал, пока она исчезнет в кармане водительской спецовки, обменялся с задымившим всю кабину говоруном коротким рукопожатием, спрыгнул на асфальт, едва не вскрикнув от молнией полыхнувшей боли в ноге, захлопнул дверь «полуторки» и, заметно прихрамывая, заковылял по пыльной грунтовке. Сегодня – выходной, лекций в университете нет, значит, Сомов в деревне. Не любил профессор город, при первой же возможности уезжал на природу, в Метелицу. Хотя…

В поведении Ботаника тоже случались странности. Не часто, может, раз в месяц, а то и реже. Имея крепкое, богатырское здоровье – уж Слава знал это как никто другой! – Леонид Иванович вдруг звонил в университет, сказывался больным и – таинственным образом исчезал на два-четыре дня. Затем, как ни в чем не бывало, снова возвращался и приступал к чтению лекций. Однажды, в самом начале их знакомства, узнав, что Сомов заболел, Слава после занятий купил яблок и поехал к нему в деревню. Но нашел дом профессора пустым. Сэнсэй объявился в аудитории лишь спустя трое суток, и Ярослав не удержался, рассказал о своем визите к мнимому больному. На что нахмурившийся Сомов ответил:

– Ты прав. Я действительно не болел. Мне просто нужно было срочно отлучиться по личным делам… Давай условимся на будущее – без предварительной договоренности не приезжай. Без обид, ладно? Мало ли что да как…

С тех пор ловко прикидывающийся рассеянным неумехой Ботаник несколько раз повторял этот трюк с липовой простудой, исчезая на несколько дней, но Слава уже никогда не задавал сэнсэю вопросов. Мало ли какие у Сомова могут быть дела. Хотя, положа руку на сердце, Корсаку было по-человечески интересно. И он не отказался бы однажды услышать из уст сэнсэя об истинной причине его регулярных отлучек. Но тот молчал. Значит, так нужно…

До деревни Слава дошел, кусая губы и скрежеща зубами. Порезанные ступни полыхали огнем и, кажется, воспалились от попавшей в свежие раны грязи с чужих говнодавов. Не спасало даже самовнушение. Японские шпионы-невидимки, по словам Леонида Ивановича, владели этим трудным искусством до такой степени, что могли, даже лишившись в бою руки, долгие дни пути до дома заставлять себя не терять сознание и не обращать внимания на боль. Так что до величия духа самураев Славе Корсаку, целеустремленно идущему по пути воина, еще так же далеко, как пешком задом наперед– до Страны восходящего солнца. Но он не собирался останавливаться. Ни в прямом, ни в переносном смысле.

Покачнувшись и задев бедром вечно распахнутую, вросшую в землю калитку в покосившемся заборе и поднявшись по скрипучим ступенькам на крыльцо профессорского дома, Слава громко постучал в дверь. Силы окончательно покинули его. Колени подкосились. Беглец медленно опустился на черные от старости доски, прислонился спиной к бревенчатому срубу и закрыл глаза.

Хоть конец света трубите и покажите, где переждать – больше он не сделает ни шага!..

Дверь открылась не сразу. Ботаник, явно оторванный от завтрака, а потому активно работающий челюстями, едва увидев своего ученика – измученного, мокрого от пота, изодранного, пребывающего в полуобморочном состоянии, с провалившимися глазами, под которыми залегли черные круги, к тому же обутого в явно чужие кошмарные ботинки, – без лишних слов подхватил Славу, помог подняться и завел в дом. Не забыв при этом сторожко оглядеться. Пусто.

– Иваныч… – Ярослав открыл глаза, встретился взглядом с сэнсэем и принялся сбивчиво, то торопливо, глотая слова, то делая долгие паузы, рассказывать профессору историю своих злоключений, начиная с вызова к ректору, беседы с капитаном НКВД и известия об аресте мамы и заканчивая поездкой на грузовике. Сомов молчал, хмуря брови. Когда переступали через высокий порог между сенями и горницей, из-под рубашки споткнувшегося Корсака с глухим стуком выпал револьвер. Сомов поднял его, играя желваками, и спрятал себе под ремень. Осторожно усадил Славу на стул, сразу дал напиться холодной колодезной воды, после чего присел на корточки и помог избавиться от едко смердящих, покрытых пылью ботинок пьяницы.

Увидев покрытые коркой запекшейся крови, распухшие, изрезанные подошвы, нахмурился, осторожно стянул рваные носки, затолкал их в ботинки и вынес на двор. Бросил на периодически сжигаемую мусорную кучу за сараем. Принес из сеней какой-то веник – пук сушеной травы, снял с вбитого в стену гвоздя железный таз, тщательно вымыл руки в рукомойнике, плеснул в таз горячей воды из стоящего на печи чайника, бросил пучок сушеной травы, чуть разбавил холодной водой, чтобы не сильно жгло, и заставил продолжающего свой путаный рассказ Славу, скрипя зубами, опустить в таз ступни. Помогло. Когда рассказ был закончен, Корсаку стало чуть легче. Боль мало-помалу отступала. Но было совершенно очевидно, что несколко дней ему придется провести лежа в постели. О возможности заражения он предпочитал не думать. Ближайщие сутки все окончательно расставят по местам – или обойдется, или… или начнется горячка, а значит – дело дрянь и без врача не обойтись.

Впрочем, оно и без горячки уже дрянь. Дрянней некуда. Нет выхода. Тупик.

Только сейчас Слава вдруг со всей остротой осознал, как сильно он подставляет вынужденного помогать ему – тройному убийце – Леонида Ивановича. И мысленно выругал себя самыми последними словами за эгоизм. Но… куда еще он мог пойти, куда приткнуться в этом огромном мире? У кого просить совета – как жить дальше?!! Не считая мамы, Ботаник был для Славы единственным настоящим другом. Почти отцом. И Слава верил – сэнсэй поможет. Его гениальный разум найдет единственно возможный выход из тупика. И никогда не посоветует ему добровольно сдаться. Смерть в любом случае неизбежна. Так не лучше ли принять ее как можно позже, до последнего удара сердца оставаясь свободным? Ответ очевиден.

Выхода нет только из гроба. Пока ты жив и дышишь – он есть. А пресловутое «отсутствие выхода» – это не что иное, как выход, который сегодня нам не слишком нравится.

– Извини, что я приехал, Леонид Иваныч, – прошептал Ярослав, он почему-то стал говорить профессору «ты», но это обоих не смущало. – Но мне некуда больше податься. Совсем. – Он с надеждой посмотрел на хмурого, задумчивого сэнсэя. Он искал понимания и поддержки. И он их получил.

– Тебе не в чем себя винить. Ты все сделал правильно, – наконец заговорил Сомов. – Ты поступил так, как должен был поступить. Если бы на месте тех трех уродов… особенно меченого… оказались другие урки, их можно было бы оставить жить… И, ничем не рискуя, вызвать милицию. Но оказались те, что оказались. Меченый, ловко задвинув байку про жену и детей, едва не похоронил тебя в проходняке. Лысый вообще оказался настолько глуп и злопамятен, что рискнул поквитаться за проявленное к нему, гнусному ворюге, неслыханное снисхождение. Третий – тот, что открыл замок – получил случайную пулю от своего, и в этом тоже есть своя закономерность. Что же касется сержанта… когда ты оказался прижат к стене – у тебя просто не было иного выхода. Все, что тебе было нужно, – это свобода. И я уверен, если бы ты мог стрелять, как американский ковбой, ты бы наверняка ограничился тем, что прострелил бы ему руку с пистолетом. После чего спокойно бы скрылся. Ведь так?

Корсак кивнул.

– Но ты – не снайпер. Так что не в чем себя винить. Просто так сложились обстоятельства.

– И с мамой?!! Тоже обстоятельства?!! – не удержавшись, с жаром выпалил Слава. И тут же пожалел о сказанном. При чем тут Ботаник? Арест мамы и ее нелепое обвинение в воровстве по указу «семь-восемь» не является стечением обстоятельств. Это – умысел. Холодный. Расчетливый. Гнусный.

– Нет, – словно читая его мысли, качнул головой Леонид Иванович. Скулы его напряглись. – Это уже не обстоятельства, Слава. Это – молот преступной власти, дрожащей от страха перед своим собственным народом и потому уничтожающей всякого, на кого упадет тень подозрения. Кто кинул тень и достоверно ли обвинение против него – уже не важно. Первым делом – растоптать, на всякий случай. А уже потом разбираться, что к чему. Или не разбираться. Просто забыть. Людей у нас в стране много. А людоед – один…

Сомов на секунду замолчал, нервно дернул щекой, словно от зубной боли, и продолжил, сменив тему:

– Мне действительно жаль твою маму. Но, к сожалению, ты не в силах повлиять на ход событий. И никто не в силах. Значит, нужно смириться, собрать волю в кулак и жить дальше. Ты понял? Жить. Речь сейчас идет не о ней, а о тебе. Ты спрашиваешь меня, что тебе делать? Я отвечаю. Ситуация, в которой ты оказался, не оставляет тебе ни единого шанса вернуться в прежнюю жизнь. И самый лучший выход – это твоя смерть…

Корсаку вначале даже показалось, что он ослышался. Такого шокирующего и исчерпывающего «совета» от сэнсэя он никак не ожидал. И от неожиданности сразу не нашелся что ответить. А Сомов между тем продолжал:

– Ты должен осознать: отныне любое, даже самое случайное, поверхностное соприкосновение Ярослава Михайловича Корсака с властью с большой долей вероятности означает для него арест, суд и приговор к высшей мере. Но жить абсолютно вне общества, вне людей, вне каких бы то ни было внешних контактов в двадцатом веке могут разве что дикие африканские людоеды. А применительно к нашей стране – отшельники-богомольцы, обитающие в затерянных где-то в бескрайней Сибири староверческих скитах. Вывод? Или прямо сейчас трусливо поджать хвост, добровольно сдаться и получить «вышку». Или… бывший студент Слава Корсак должен исчезнуть. Испариться. Должен забыть всех людей, которых знал в предыдущей жизни. Друзей, близких, даже случайных знакомых, с которыми сто лет назад обмолвился словом на случайном полустанке. Всех!.. Ты должен умереть, для того чтобы воскреснуть под другим именем и, желательно, с несколько измененной внешностью. А также с безупречной, в мельчайших деталях отработанной и заученной легендой вместо прошлого и – хочешь ты этого или нет – с совершенно другим, чем у студента ЛГУ Славы Корсака, будущим.

– Исчезнуть – для всех? – сглотнув подступивший к горлу ком, глухо спросил Ярослав.

– Теоретически, – вздохнул Ботаник, – хорошо бы для всех. Только, боюсь, не получится. Потому что в таком случае тебе лично, собственными руками придется отправить на тот свет всех тех, кто поможет тебе измениться, а следовательно, будет в курсе, что тишайший гражданин Пупкин – не кто иной, как пропавший без вести страшный убийца, разыскиваемый за четыре криминальных трупа карающими органами Советского Союза. Так что на практике пара-тройка посвященных в страшный секрет перевоплощения все-таки останется.

– И ты – в их числе. Как главный режиссер сего чудного фокуса. – В притухших было, тлеющих, как догорающие в костре угли, зрачках Славы вновь сверкнул огонь.

– Ты имеешь что-нибудь против? – удивленно приподнял брови Ботаник. На губах Леонида Ивановича появилось и исчезло подобие ухмылки.

– Наоборот, – поиграл скулами беглец. – Интересно даже. Как кинофильм про шпионов. И я – в главной роли.

– Да уж, – нахмурился Сомов. – Только вот поздравлять с ее получением тебя вряд ли станут. Потому как роль тебе досталась максимально близкая к прототипу, – серьезно заметил профессор. – С той лишь разницей, что, в отличие от профессионального актера, играть ее тебе придется не восемь часов в день, в течение полугода, а круглосуточно, причем очень и очень долго. А может статься, что и всегда, – с упором на последнее, ключевое слово закончил свою «лекцию» скромный и невзрачный – для всех, кроме Славы – преподаватель немецкого языка Ленинградского государственного университета.

– У меня нет выбора, – бесцветно отозвался Слава. – Если не считать первый из предложенных тобой вариантов. Но это – полный абсурд. Я не самоубийца.

– Я не сочиняю варианты, – жестко отсек Сомов. – Я всего лишь обрисовал текущее положение фигур на игровом поле. Тебе мат на следующем ходу. Я не гроссмейстер Алехин. Возможно, есть другой… и даже третий, относительно безболезненный способ избежать гибели, – предположил профессор. – Но я, признаюсь честно, их в упор не вижу. Ентшульдиген зи мир битте, герр Корсак.

– Я – тоже. – Слава согласился с сэнсэем. – Значит, их нет. Так что дело за малым – претворить безумный план в реальность. Одна проблема… Такая перелицовка по зубам разве что органам Чека. Насколько мне известно, ты, Иваныч, ни с какого бока… Или… с какого?

– Ты прав. Насчет Чека. – Обычно ровный и мягкий, почти монотонный голос Ботаника вдруг резко надломился. Стал глуше. Тяжелее. Жестче. Словно оскалил зубы в предчувствии кровавой драки хищник. – Однако есть и другая сила. О ее существовании известно не многим… Я знаю, что ты хочешь спросить. Мол, раз уж я так ходко, без предисловий, рискнул озвучить тему с твоим перевоплощением, у меня есть кое-какие… скрытые возможности, о которых я до сих пор никогда не распространялся. Так?

– Так, – подтвердил Корсак. Чуть поколебавшись, предположил: – Эти контакты… как-то связаны с твоей жизнью на Дальнем Востоке?

Ботаник вздохнул. Молчал несколько долгих, томительных секунд. Походил по избе, затем достал откуда-то с верхней полки заваленного книгами огромного стеллажа початую пачку дорогих папирос «Герцеговина Флор», сел за стол, чиркнул спичкой о коробок и впервые за годы их с Славой знакомства закурил. Умело, без позывов на кашель, втягивая едкий дым в легкие и стряхивая пепел в тарелку с яичной скорлупой щелчком указательного пальца. Ярослав, внимательно наблюдавший за каждым движением глаз, каждым жестом, каждой переменой мимики сэнсэя, уловил, как после его напоминания о Дальнем Востоке Сомов неуловимо изменился. Погрубел, ожесточился и без того сухощавым лицом – видимо, вынужденный снова вспоминать то, о чем хотелось бы забыть навсегда. Таким напряженным, сжатым, словно упругая стальная пружина, Корсак увидел профессора впервые.

Интуиция подсказывала Славе: когда Ботаник заговорит, он услышит нечто, что заставит его взглянуть на Леонида Иваныча другими глазами.

Так и случилось.

Глава 5

– Я родился и вырос в Приморье, – щурясь от дыма, начал рассказ Ботаник, смяв гильзу дорогой папиросы. – И большую часть жизни провел во Владивостоке. В тех краях всегда было полно азиатов. Так получилось, что благодаря своему учителю я довольно быстро для европейца освоил китайский язык. Когда мне исполнилось двадцать один, как тебе сейчас, я уже окончил институт и более-менее умел махать руками и ногами. И тут меня угораздило влюбиться в одну китаянку. Мы познакомились случайно. Я увидел ее, проходящую мимо, и – все. Словно ослеп. Понял, что жить без нее не смогу. В общем, развернулся и, как идиот, потащился следом. Потом все же собрался с духом, догнал, заговорил. А она рассмеялась мне в лицо и отвечает: «Я давно вас заметила. Вначале думала, что вы – грабитель или насильник, решивший напасть на беззащитную девушку в темном переулке, а вы, оказывается, влюбились в меня с первого взгляда!» Словом, когда я проводил Линь до дома – как потом выяснилось, совершенно чужого, выбранного ею наугад – и предложил назавтра снова встретиться, она, к моему удивлению, сразу согласилась. Но с условием – я никогда не буду расспрашивать ее о семье и работе. Я, разумеется, пообещал. Мы начали встречаться, примерно раз в неделю, гулять, выбирая самые тихие, немноголюдные места, и вскоре стали близки… Я жил в маленькой квартирке с тараканами, на окраине Владивостока… Что меня сразу поразило, так это искушенность Линь – а ей было всего восемнадцать – в любовных ласках. К тому времени я, понятное дело, давно был не мальчик-колокольчик, имел опыт с девушками из института, но эта бестия вытворяла в постели такое, от чего я буквально сходил с ума. С одной стороны, мне было безумно хорошо с ней. С другой… Я ведь любил ее по-настоящему и буквально сгорал от ревности, представляя, сколько у нее было до меня любовников. А может, и сейчас есть… Несколько раз я пытался откровенно поговорить об этом, но Линь моментально пресекала «запретные» темы, грозя немедленным разрывом, если я буду слишком настойчив. Нам хорошо вместе, говорила она, так давай просто наслаждаться жизнью и ни о чем не думать… Я пытался, но это оказалось слишком трудно. Невозможно… Я понимал, что она вынуждена скрывать от меня слишком большую часть своей жизни. Чувствовал, что ее что-то – или кто-то – держит… И тогда я решился пойти ва-банк. Сделал ей предложение выйти за меня замуж и уехать на запад России, в Москву или Петербург. Или еще дальше – в Германию. Ведь я наполовину немец, дипломированный филолог, к тому же отлично знаю язык. И смогу найти в Германии хорошую работу. Я обещал, что, если она согласится, я никогда не буду спрашивать ее ни о чем. Но втайне, конечно же, надеялся, что, уехав из Владивостока, Линь расслабится, рано или поздно не выдержит и сама все расскажет. А как иначе? Как и любой на моем месте, я строил всякие догадки насчет ее тайной жизни и богатого опыта в любви и был почти уверен, что Линь – замужем. И ее муж – очень богатый человек. У нее никогда не было недостатка в деньгах. Она одевалась только в дорогую одежду. Пахла дорогой французской водой… Но мне было наплевать на ее мужа. Вообще – на ее прошлое. Я был слишком молод, страстно любил ее и хотел, чтобы мы жили вместе. Готов был понять и простить все. Неважно, с кем была девушка до тебя. Ты не имеешь права упрекать ее за прошлое. Я был согласен принять ее такой, какая она есть, со всеми ее тайнами и скелетами в шкафу. И в этом своем намерении был сам перед собой абсолютно искренен.

Сомов снова потянулся к пачке, достал папиросу, закурил.

– В тот день она не сказала ни «да», ни «нет». Попросила две недели на обдумывание… Мы не виделись ровно тринадцать дней, которые показались мне вечностью. Я потерял сон и аппетит. Круглые сутки думал только о Линь. А когда мы наконец встретились, готов был носить ее, опаздавшую на целый час, на руках от радости. И, разумеется, первым же делом спросил о ее решении. Справедливо полагая, что в случае отрицательного ответа она бы попросту не пришла на свидание и тихо исчезла из моей жизни. Ведь я даже понятия не имел, где она живет. Я ничего о ней не знал! Мы расставались все время в одном и том же месте. Еще во вторую нашу встречу я дал обещание, что не стану за ней следить. В ее удивительных навыках замечать слежку я уже имел возможность убедиться. Поэтому даже не пытался… Хотя, разумеется, сгорал от любопытства…

Ботаник шумно вздохнул и покачал головой.

– Она улыбнулась, поцеловала меня и сказала, что даст ответ вечером. В конце свидания. И мы почти сразу направились в нашу квартирку с огромной скрипучей кроватью. Помню, Линь в тот раз была особенно темпераментна, я бы даже сказал – неистова. Я наивно думал, что за три минувших месяца научился у нее всему, что касается техники ласк, испытал все нюансы плотского блаженства, какие только может подарить женщина. Я ошибался. Она так завела меня, что я тоже проникся этим безумством и впервые в жизни смог пять раз подряд… – Сомов грустно улыбнулся. – И наверняка смог бы еще столько же, но тут дверь спальни неожиданно распахнулась. На пороге стояли три огромных узкоглазых громилы, при виде которых обнаженная Линь громко вскрикнула, уронила лицо в ладони и заплакала. Я сразу догадался, что означает этот неожиданный визит и с кем мне сейчас предстоит разбираться. Я накинул на Линь простыню и приготовился к самому худшему. Из-за спин молчащих громил вышел скромно одетый китаец лет шестидесяти и, видимо, будучи отлично осведомлен о моем знании их языка, утвердительно сказал: «Значит, ты и есть тот полурусский-полунемец, с которым встречается Линь». Я молчал. «Ты хочешь, чтобы я отпустил ее насовсем?» Я сказал: «Да, хочу». Спросил, кто он такой и почему Линь скрывает от меня свою жизнь. Cтарик сказал, что Линь – дорогая профессиональная шлюха с острова Тайвань, которую, начиная с восьми лет, мастерицы плотских ласк специально учили искусству любви. Он ее купил три года назад – как куклу – во время путешествия по Китаю. И сейчас Линь – его частная собственность. Его личная вещь. Одна из пятнадцати живущих во Владивостоке любовниц. Когда же старик назвал себя, я понял, что наши с Линь дела плохи. Потому что триада – а тем более ее главари – ненавидят воров. По их законам я без спроса использовал его вещь. Значит – фактически украл ее…

– Триада? – Весь обратившийся в слух и напрочь позабывший про гудящие, порезанные ноги, Слава почувствовал, как у него засосало под ребрами. По спине пробежал холодок. – Тайное китайское общество?!

– Триада не одна. Их – десятки, если не сотни. У каждой свое название, свои знаки отличия. Свои законы. Во многом схожие. Некоторые из организаций активно действуют и за пределами Китая, в том числе и на русском Дальнем Востоке, где в те смутные времена безвластия, когда «белые» уже на все плевали, а «красные» еще не пришли, какого сброда только не ошивалось… Эти многоголовые гидры, триады, существуют многие столетия. И будут существовать еще сто тысяч лет. До Судного дня. О жестокости их всемогущих главарей, с которыми на протяжении многих поколений не могли справиться даже китайские императоры, ходят легенды. И я, как любой приморский мальчишка тех лет, был краем уха наслышан об этом тайном братстве. Но, слава богу, никогда еще не сталкивался с членами триады в реальной жизни. Тем более – с главарем. Уже потом, гораздо позже, я стал задумываться, что этот Мао вряд ли был самый большой господин в их шанхайской триаде, но где-то очень-очень близко к вершине – безусловно. Своего рода генерал-губернатор Владивостока. По крайней мере за последующие годы я лично убедился, что одно его имя, произнесенное вслух, заставляло всех без исключения городских китайцев дрожать от страха и почтения, как осиновый лист на ветру. В отличие от русских и всех остальных живущих во Владивостоке народов китайцы всегда знали, кто в доме хозяин. По крайней мере для их косоглазого племени… Господин Мао!.. Видимо, старик по моему растерянному выражению лица понял, что мне не надо растолковывать, что такое триада, с чем ее едят и чем мне грозит столь пристальное внимание с его стороны. Поэтому сразу перешел к делу. Сказал, что я – вор, потому что, согласно их законам, не имел права использовать в своих личных целях чужую собственность. За такое преступление мне грозит или смерть, или принудительная кастрация, или обривание головы налысо и нанесение на лоб позорного клейма, чтобы все прохожие знали, что я покусился на чужое имущество. Но он, господин Мао, польщен моим столь редким среди русских юношей знанием его родного языка, а поэтому готов оказать мне любезность, проявить великодушие – и предложил самому выбрать любое из трех наказаний. После чего его раскосые добры молодцы приведут приговор в исполнение. Здесь и сейчас…

Сомов ухмыльнулся. Затушил в блюдце вторую папиросу. Разогнал рукой повисшие над столом клубы дыма.

– Я взглянул на плачущую Линь, обнял ее и спросил у старика, что будет с ней. Мао сказал, что еще не решил. Или сначала отдаст ее на поругание своим людям, или просто быстро убьет. Чтобы не мучилась. Окончательное решение зависит в том числе и от меня. Сказал – и гаденько так ухмыльнулся, – вспомнил Леонид Иванович, скрипя зубами. – Шансов спастись самому и спасти Линь только с помощью грубой силы, в одиночку раскидав трех громил-телохранителей Мао, каждый из которых был весом полтора центнера, у меня, понятное дело, не было никаких, в минус двадцать четвертой степени. Эти ребята имели отличную подготовку и крепкие нервы, раз старик доверил им охрану своего драгоценного тела. Да и сам он, судя по упорно маскируемой старческими замашками живости реакций и телодвижений, в молодости прошел школу восточных видов борьбы… На крайний случай у молодцов при себе наверняка имелось огнестрельное оружие… В общем, я сказал Мао, что пусть лучше убивают. Я был почти уверен, что этого не случится. Ведь не зря же первым вопросом старика был такой – хочу ли я получить Линь насовсем? Следовательно, он готов сделать мне предложение. А для начала просто хочет проверить меня на вшивость… Услышав мой ответ, Мао кивнул. И сказал, что на другое и не рассчитывал. Потому как мой сэнсэй, Такаси Ямогата, отзывался обо мне как о крепком духом юноше, из которого в будущем может получиться хороший боец. Они даже это обо мне знали…

Профессор нахмурился. Снова потянулся было к коробке «Герцеговины Флор» и даже взял ее в руки, но в последний момент брезгливо захлопнул крышку и резким движением отодвинул папиросы.

– Мао сказал, что готов продать мне Линь за какую-то совершенно нереальную по тем временам сумму. Помню, что я тогда подумал – не из расчета или жадности, а просто так, в качестве сравнения, – что за такую кучу денег можно запросто купить три новых американских автомобиля фабрики Форда. А еще подумал, что от богатства старик потерял чувство реальности. Нашел у кого спрашивать – у студента! Мой отец к тому времени, опасаясь новой власти, отбыл в Германию, мать окончательно тронулась рассудком на почве религии и постоянно ошивалась в церкви, так что я зарабатывал на жизнь сам, служил учеником при еврейской адвокатской конторе, перебиваясь переводами с немецкого и частными занятиями для тупых школьников, которых родители во что бы то ни стало хотели пропихнуть в институт. Все деньги уходили на еду, плату за квартиру и снисходительно позволяющую покупать себе скромные подарки Линь… Я ответил Мао, что у меня нет таких денег. Но ради любимой я готов на все… Старик, видимо, только этого и ждал. Снова закивал, как китайский фарфоровый болван, и сказал, что в качестве исключения может дать мне возможность отработать названную сумму. И даже, сверх того, получить еще ровно столько же, в золотых царских червонцах. Если я согласен, то должен ответить прямо сейчас. Тогда и я, и Линь останемся живы. Он уйдет и заберет с собой девушку. С ней будут хорошо обращаться и не станут наказывать. Я смогу получить ее сразу после выполнения работы. Я, понятное дело, спросил, что мне предстоит сделать. Просто чтобы понять, по силам мне это или нет. Знаешь, что ответил Мао? «А разве это имеет значение ради спасения двух любящих жизней?» Тогда я был молодой и глупый, поэтому согласился с ним. Ради Линь я готов был вплавь добраться до Сахалина или разобрать по кирпичику весь Владивосток. Сейчас, спустя двадцать два года, я понимаю, что цена твоего личного счастья все-таки имеет значение. Но тогда все было иначе… В общем, я согласился. Даже не зная, в чем именно заключается работа, но интуитивно готовясь к самому худшему. От триады задешево не откупиться. Тогда я наивно думал, что не может быть ничего труднее, чем лишить человека жизни. Оказалось – может… Лишить человека единственного смысла жизни – куда страшнее. Впрочем, для кого как…

Леонид Иванович поднялся, подошел к стоящему на колоде у стены ведру, зачерпнул воды плавающим в нем резным березовым ковшиком, медленно выпил. Утер губы рукавом. Затем снова сел на стул, на сей раз повернув его спинкой вперед, и пристально посмотрел на своего ученика.

– Они ушли и увели с собой Линь, на которой не было лица. А вечером я направился по указанному стариком адресу. Это было настоящее змеиное логово. Там, развалившись на мягких подушках и почесывая пушистого котяру, меня ждал Мао. Он сказал, в чем заключается задание, и мои худшие опасения подтвердились. Мне предстояло любыми возможными способами проникнуть в карточный клуб Штольца, где дважды в неделю собирались крупные игроки, и убить человека с рыжими усами и родимым пятном на правой руке. А потом отрезать ему ухо и принести Мао в качестве доказательства. Все деньги, которые я найду на игровом столе, я могу забрать себе, и это будет тем самым обещанным вознаграждением, помимо освобождения Линь. Кем был этот человек, Мао не уточнил. Сказал только, что на выполнение задания у меня есть ровно две недели. Я спросил, почему именно я, двадцатилетний дилетант, должен сделать это? Почему он не пошлет в клуб кого-нибудь из своих головорезов? Старик ответил что, мол, клуб – единственное место, где можно наверняка застать этого крайне осторожного господина. Как он проникает в дом – для них до сих пор загадка. Но точно не по улице. Скорее всего, через подвал, соединенный с одним из соседних домов. Вся сложность задания в том, что клуб, где на кон ставят целые состояния, охраняется и попасть в него может только русский и только по специальной рекомендации. Китайцу туда вход заказан. А их могучая организация хоть и имеет в городе большое влияние и свою боевую группу, но по заведенному еще предками правилу сплошь состоит только из узкоглазых соплеменников, более того – исключительно земляков, выходцев из Шанхая. Просить же помощи у местных русских криминальных генералов-воров и оплачивать услуги профессионала им унизительно, а своих специалистов, могущих лицом сойти за славянина, в триаде по понятным причинам нет. Вот я и пригодился. Не только русский, но и, по отзывам сэнсэя, неплохой боец и вообще способный юноша. Поэтому мне и доверена честь привести в исполнение вынесенный триадой усатому обладателю родимого пятна смертный приговор. Сделать это можно только в игорном клубе Штольца, по вторникам и субботам, с девяти вечера до полуночи. Каким образом я получу рекомендацию одного из игроков, как проникну в дом и отправлю на тот свет усатого – при помощи кулаков, ног, оружия – неважно. Важно принести ухо… О том, что будет в случае провала, я не спросил. Мао сказал сам. Если я проникну в клуб, сумею убить усатого, но не смогу оттуда выйти живым, он отпустит Линь. Если же я сбегу из города или не успею совершить казнь в указанный Мао срок, не только Линь, но и мой сэнсэй Такаси Ямогата, и даже моя безумная, набожная сверх всякой меры мать – все они будут убиты…

Глава 6

Ботаник провел ладонями по лицу, словно прогоняя наваждение, опустил взгляд на погруженные в таз с водой Славины ноги.

– Как самочувствие?

– Уже нормально, – ответил Корсак. – Совсем не болит. Только порезы чешутся – сил нет.

– Это хорошо, что чешутся, – кивнул Леонид Иванович и чуть дернул уголком рта. – Если к вечеру температура не подскочит, заначит, обошлось без инфекции. Через три дня танцевать будешь. Я тебе говорю.

– Если доживу, – хмыкнул Ярослав и многозначительно посмотрел на Сомова.

– Куда ты денешься. – Сэнсэй встал, направился к стоящему в углу огромной комнаты комоду, выдвинул тяжелый нижний ящик, достал чистое полотенце и пару носков. Из другого ящика извлек стеклянную баночку с чем-то грязно-желтым. Положил все это на стол рядом с Славой.

– Вытирай свои копыта насухо, затем густо смажь подошвы мазью, надевай носки и – в кровать. До завтрашнего утра пусть ноги отдыхают.

– А в клозет как ходить?

– Ползком, на брюхе, – снова чуть ухмыльнулся Ботаник. Хотя глаза профессора оставались по-прежнему холодными. – Так уж и быть, принесу из сарая ведро. Ну, чего расселся? Не у тещи на блинах. Шевелись.

Быстро и аккуратно обработав порезанные стопы, Слава, привыкший всегда и во всем беспрекословно слушаться учителя, смазал ноги вонючей мазью неизвестного происхождения на медовой основе, натянул носки и, морщась и шипя, доковылял до кровати.

– Черт, совсем из головы вылетело, – выругался Сомов. – Ты, наверное, голодный?

– Да в общем… сожрал бы чего-нибудь, – признался Корсак, покосившись на стоящий на столе скромный завтрак сэнсэя– хлеб, сахар, масло и несколько вареных вкрутую яиц. – Иваныч… Ты не закончил. Так что там дальше было?

– Дальше… – глухо пробормотал профессор, нарезая хлеб. – Я три дня думал, как мне исхитриться и проникнуть в клуб Штольца. На четвертый придумал. Наведался в квартиру матери – она как всегда днем была в церкви, – забрал оттуда шкатулку, где она хранила все подаренные отцом за годы их совместной жизни ювелирные украшения – кольца, браслеты и прочие побрякушки, до которых она давно потеряла всякий интерес и держала исключительно на черный день, – отнес все это добро скупщику-армянину и битый час торговался, прежде чем продать. На вырученные деньги – а вышло что-то в районе третьей части той суммы, которую требовал Мао, – я купил себе шикарную одежду, обувь, дорогие сигареты и французский одеколон. Сходил в парикмахерскую, привел в порядок даже ногти, отполировав их до блеска. Без документов, за хороший магарыч, снял номер в престижной гостинице. Зашел в банк и часть рублей поменял на немецкие марки. А вечером завалился в один из ресторанов, где, как я краем уха слышал от сокурсника, в одной из задних комнат время от времени за закрытыми дверями играли в карты. Заказал себе хорошее вино, кучу всякой еды и стал поглядывать по сторонам в поисках человека, который смог бы оказаться мне полезен. Завсегдатаев кабака сразу можно определить, это просто… В тот вечер мне не повезло. Во второй – тоже. Зато в третий вечер, когда я уже начал сомневаться в правильности выбранной мною тактики, ко мне за столик неожиданно подсел заметно выпивший тип, представившийся Алексом, сотрудником судоходной компании «Севрюга», а на самом деле оказавшийся известным во Владике жуликом и альфонсом по прозвищу Марафет. Специализацией этого смазливого и болтливого хлыща были богатые одинокие дамочки, которых Марафет сначала клеил, затем охмурял, после укладывал в постель, а в завершение обдирал как липку и исчезал с прихваченными на долгую память ценностями. Я воспользовался своим знанием немецкого, представился торговым агентом из Гамбурга, сыном русской графини-эмигрантки и зажиточного бюргера, приехавшим в город с целью выяснения ситуации и возможности реализации перспективных деловых проектов. А попутно – чтобы отдохнуть душой и телом и, если вдруг выпадет шанс, сыграть в карты в приличном заведении, с надежными во всех отношениях людьми…

Сомов положил хлеб и вареные яйца на тарелку, подхватил кружку с чаем и отнес удобно устроившемуся на кровати Ярославу. Поставил рядом, на табуретку.

– И этот хмырь сразу купился, – жадно впиваясь зубами в намазанный маслом хлеб, предположил Корсак.

– Не сразу, – покачал головой Леонид Иванович. – Сначала сделал вид, что пропустил мои слова насчет карт мимо ушей, и завел разговор о шлюхах из борделя, в котором часто бывал. А рассказывая свои скабрезные истории, словно между делом задавал всякие наводящие вопросы. Прощупывал меня – тот ли я, за кого себя выдаю? Потом сделал вид, что у него неожиданно закончились деньги… Я сказал ему «не волнуйся» и, похлопав себя по карману, снова намекнул, что недурно было бы найти компанию для игры в вист. И если Алекс знает такое место, безопасное и солидное, я готов в качестве благодарности выдать ему подъемные. С отдачей после выигрыша. И отсутствием всяческих претензий в случае фиаско. Марафет сразу заглотил крючок вместе с грузилом и поплавком. Сказал, что можно сыграть и прямо тут, в ресторане, в комнате на втором этаже, но он не советует, так как публика здесь не всегда честная. С запахом, как он тогда выразился… В ту ночь мы гуляли до самого утра и, придерживая друг друга, чтобы не упасть, клялись в вечной дружбе и несколько раз троекратно целовались. Как постоянно твердил Марафет, по старому русскому обычаю. Договорились встретиться на следующий день в гостинице. Это как раз была суббота. Марафет клятвенно пообещал познакомить меня с настоящими игроками. Но предупредил, что абы кого в игорный дом Штольца – при этих словах у меня аж сердце защемило – не пускают. Однако он, как давний член сего общества, непременно замолвит за меня словечко. За скромное вознаграждение…

Леонид Иванович провел ладонью по колючим щекам и подбородку, нахмурился, снял рубашку, оголив крепкий, упругий, словно высеченный скульптором из куска мрамора, мускулистый атлетический торс без капли подкожного жира, по которому при желании можно было запросто изучать анатомию. Подошел к висящему на стене умывальнику с зеркалом, открыл лежащую на полочке опасную бритву, покрошил в ступку мыло, плеснул воды и принялся при помощи помазка взбивать пену для бритья.

– Иваныч… не томи! – не выдержав целой минуты тишины, взмолился Слава, отставляя пустую тарелку и прихлебывая из кружки ароматный травяной чай. – Продолжай!!!

– Клуб Штольца находился в двухэтажном частном доме, в тихом местечке, недалеко от центра Владивостока. С одной стороны улица, с другой – огражденная высоким забором территория. По бокам вплотную – два других дома… Когда мы пришли туда и Марафет постучал в дверь, открыл нам двухметровый детина. Альфонс сразу прижался губами к его уху и принялся что-то нашептывать, время от времени кивая на меня. О чем говорил – догадаться нетрудно. Мол, богатый немецкий лопух, денег куры не клюют. Завтра вечером уплывает назад в Германию. А сегодня хочет, чтобы его сначала вежливо и с улыбкой обчистили за игровым столом, а потом спокойно, целым и невредимым, отпустили восвояси… Громила выслушал, попросил подождать и ушел, захлопнув дверь. Но минут через пять вернулся и впустил нас в дом. Когда я проходил мимо этой обезьяны, то заметил у него заткнутый за ремень револьвер… Поднялись на второй этаж, в сопровождении еще одного охранника. Там, в небольшом уютном зале, уже раздавали картишки пятеро игроков. Посреди стола лежал банк, при виде которого я сразу вспомнил слова Мао о золотых червонцах. Других денег в этом игорном клубе, похоже, не признавали. Среди присутствующих я увидел усатого краснолицего толстяка, с родимым пятном на левой руке. И не только. Там же находился и банковский кассир, у которого я три дня назад менял рубли на немецкие марки. Наспех придуманная мной легенда начинала сыпаться, но – обошлось. Этот носатый хитрый ворюга, втихаря таскающий из банка хозяйские деньги и умудрившийся до сих пор не попасться, меня не запомнил… Марафет весело поздоровался и представил меня как своего друга, совладельца немецкой торговой компании, намеревающегося открыть бизнес в городе. Хозяин – Штольц, сидевший за этим же столом, представился сам, представил всех по имени-отчеству и объяснил правила. Особо предупредив, что долговые расписки здесь принимаются только у проверенных игроков, а новички играют исключительно на наличные. Я спросил, можно ли мне делать ставки немецкими марками. Штольц сказал, что можно, и назвал драконовский курс обмена. Возразить я не мог… Сел, выдал под столом наступившему мне на ботинок Марафету обещанный за протекцию магарыч. Прикинул размер ставок и понял, что всех оставшихся в моем распоряжении капиталов хватит максимум на десять-пятнадцать минут игры…

Смочив лицо и намазав его пеной, Ботаник принялся скрести щеки острым лезвием опасной бритвы, стряхивая мыло в ржавую раковину.

– Как и любой новичок, я не торопился. Курил, ставил по минимуму, приглядывался. И чувствовал, что за мной, за моими действиями и движениями тоже внимательно наблюдают. Карта, как специально, пошла хорошая, и мне, к явному неудовольствию других игроков, довольно быстро удалось сначала удвоить, а затем и утроить свой финансовый резерв. Марафет, напротив, проиграл все. И, печально вздохнув, снова начал толкать меня под столом ногой. Пришлось откупаться… Где-то через полчаса я спросил, где находится ватерклозет. Штольц нажал на кнопку звонка, пришел один из двух уже виденных мной охранников. Тот, что провожал нас от входной двери до стола и во время игры, находился в соседней комнате, за тяжелой портьерой. Он молча кивнул хозяину и отвел меня на первый этаж, указав на дверь и оставшись ждать снаружи. Я и не рассчитывал, что будет иначе… Вырубил его отработанным ударом по шее, так что тот даже охнуть не успел, аккуратно подхватил под руки и отволок в туалет. Обыскал, забрал револьвер – такой же, как у орангутанга на входе – запихал в рот полотенце и за минуту крепко связал по рукам и ногам его же собственными штанами и пиджаком, как учил меня сэнсэй Ямогата. Вышел из туалета и направился к входной двери, за вторым… Этот, несмотря на дубовую комплекцию, оказался шустрее… Наверное, прочел что-то на моем лице… Тихо вырубить его не получилось. Эта обезьяна как раз журнальчик с голыми девицами разглядывала, язык от удовольствия высунув. Но едва покосилась на меня, как сразу же отшвырнула его на пол и выхватила револьвер. Слава богу, я успел достать его раньше, чем он пальнул или крикнул. Правда, падая, эта лохматая образина опрокинула стоящую на подставке вазу с цветком… Я врезал ему от души в переносицу, потом сразу – по яйцам, подскочил, надавил руками на нервные окончания на шее, кулем уронил на пол – и бегом вверх, по лестнице. Со всех ног. Думал – услышали, сволочи. Ничего подобного!.. Так и сидели за столом, все шестеро, выпучив глаза на карты…

Закончив бритье, Леонид Иванович ополоснул лицо, обтерся полотенцем и, не оборачиваясь, поймал Славин взгляд, отраженный в висящем на стене, местами облупившемся зеркале.

– Медлить было нельзя. Я с порога выхватил револьвер и практически в упор всадил в усатого три пули подряд. Последняя вошла толстяку точно в глаз, оторвав ему затылок и обрызгав соседей – Штольца и долговязого кассира – кровью и мозгами. Я, старательно сохраняя легкий немецкий акцент, приказал всем оставаться на своих местах, схватил кстати попавшийся на глаза кожаный саквояж, смахнул туда все лежащие на игровом столе деньги, в том числе и свою, нарочно оставленную без присмотра кучку. Потом, угрожая оружием, потребовал всех очистить карманы. Пусть думают, что это – обычное ограбление, а усатый – всего лишь случайная жертва, свинья для заклания. Застреленная лишь для того, чтобы показать всем остальным, что с ними не шутят и на месте лишившегося половины черепа толстяка мог запросто оказаться любой из игроков. В сумме денег набралось столько, что хватило бы десять раз выкупить Линь у триады… Я приказал застывшим от ужаса игрокам, если им дорога жизнь, оставаться на местах ровно полчаса, предупредив, что снаружи, в экипаже, прячется мой сообщник, который застрелит каждого, кто сунется на улицу до истечения назначенного мной времени. А потом обошел стол, вытащил из носка свернутую кольцом самую тонкую гитарную струну, за две секунды отрезал у усатого ухо, завернул его в носовой платок и спрятал в карман, сказав что-то насчет трофея, то ли сорок пятого, то ли сорок седьмого в моей карьере грабителя-душегуба. Похлопал по щеке обмочившего со страху штаны Марафета, еще раз пальнул в потолок для острастки, подхватил саквояж, кубарем скатился вниз, подобрал в прихожей второй револьвер, вышел из дома и что было ног побежал по пустынной улице куда глаза глядят, лишь бы подальше. Когда остановился в одном из дворов, чтобы отдышаться, меня вдруг начало рвать. Так сильно, что я упал на колени и корячился в таком положении, хрипя и отплевываясь, еще минут десять, не меньше. Когда более-менее очухался, понял, что меня всего буквально трясет. Ноги не держат. Кое-как вышел на улицу и побрел, шатаясь словно пьяный, к морю. До самого утра просидел на пирсе, приходя в чувства и куря одну сигарету за другой. По дороге домой купил бутылку водки. Когда пришел, запер дверь и на всякий случай подпер ее шкафом. Сбросил одежду с подсохшими каплями крови, не забыв перед этим достать из кармана ухо, залез под холодную воду, а когда вылез – положил рядом с собой револьверы и начал пить водку. Так всю бутылку без закуски и выпил. Отключился. Проспал всего три часа, а когда проснулся – был уже трезв как стеклышко. Вспомнил про деньги. Вывалил на кровать содержимое сумки и начал пересчитывать, складывая бумажки в стопочки по номиналу, а золотые червонцы – горкой. Когда подсчитал все, то я прикинул и понял, что нам с Линь этих денег хватит лет на десять безбедной жизни. Как минимум… Долго думал, куда бы их спрятать – такую кучу, потом распорол обшивку дивана, вынул часть набивки и положил туда сверток. Зашил кое-как, дождался глухой ночи и отправился к Мао…

Леонид Иванович брезгливо дернул щекой.

– Там меня уже ждали. И, разумеется, старик был в курсе, что ликвидация усатого прошла успешно. Встретил меня с довольной улыбкой, все время курил и кивал, как болван. Я без лишних слов достал из кармана платок с ухом, развернул, хотел уже бросить трофей перед Мао на чайный столик, но тот лишь укоризненно цокнул языком, покачал головой, громко хлопнул в ладоши и приказал появившемуся из-за бамбуковой шторы огромному жирному телохранителю с габаритами борца сумо забрать у меня «эту гадость и немедленно сжечь снаружи дома». Когда китаец ушел, забрав ухо, я спросил упрямо молчащего и продолжающего тупо улыбаться старика, где Линь. И напомнил о данном главарем триады твердом обещании освободить ее сразу же после убийства усатого. Тогда Мао спросил, хочу ли я знать, кого именно отправил на тот свет минувшей ночью. Мне было безразлично, я так и ответил ему. Меня интересовала только судьба любимой… ну, и моя собственная, разумеется. Сейчас она была целиком во власти Мао. Он пропустил мои слова мимо ушей и рассказал мне о моей жертве. Рыжий любитель игры в карты по-крупному был судьей, одним из самых неподкупных буквоедов в карательной системе Владивостока. Еще в молодости получив огромное наследство, он с тех пор не нуждался в деньгах. Но свою судейскую профессию, к удивлению всех окружающих, не оставил. И взяток не брал принципиально. Никогда. Хоть миллион давай за плевое дело – бессмысленно. Уж не знаю, чем он так сильно насолил шанхайской триаде, всегда плевавшей на любые государственные законы, будь то в родной Поднебесной, России или любой другой стране, кроме незыблемых законов своей организации, но его приговорили к смерти…

Ботаник подошел к кровати, на которой полулежа сидел внимающий его откровениям Слава. Взгляды профессора и его бывшего студента встретились.

– На меня откровения Мао не произвели никакого впечатления. Подумаешь, какой-то упертый богатенький судья. Но – это только вначале. До тех пор, пока гадко ухмыляющийся старик не сообщил, что у убитого мной мужика три года назад умерла жена и он один, с помощью домработницы и гувернантки, воспитывал пятерых дочерей. Старшей было пятнадцать, самой младшей – четыре года. Теперь они остались сиротами. Благодаря мне… Помню, что в тот момент я впервые подумал, что цена собственного счастья все-таки имеет значение и может быть слишком высокой. Такой высокой, что даже найдя в себе силы заплатить ее и потом не чувствовать до конца жизни угрызений совести способен разве что отъявленный циник и негодяй. Чтобы хоть как-то прогнать эту тяжелую мысль, я снова спросил Мао о Линь. Главарь триады опять кивнул, щелкнул пальцами и прошептал что-то на ухо мгновенно выросшему рядом телохранителю. Минуты две ничего не происходило, и мы молча таращились друг на друга. Потом из-за шторы вышла моя любимая Линь. В руках она держала поднос с заполненными до краев душистым чаем двумя старинными чашками китайского фарфора. Пряча стыдливо глаза, она протянула одну мне, вторую подала старику и осталась стоять, ожидая дальнейших приказов. «Я держу свое слово, – сказал Мао. – Ты выполнил трудную работу и доказал что ты – настоящий воин. Теперь Линь твоя. Делай с ней что хочешь. Хочешь – отпусти на свободу. Хочешь – женись. Хочешь – убей. Хозяин волен поступать со своей вещью как ему заблагорассудится. Но прежде чем ты станешь ее господином, мы должны соблюсти ритуал. Я хочу выпить с тобой этот настой из двенадцати лечебных тибетских трав. Он поможет тебе успокоить нервы и обрести гармонию с окружающим миром». И старик первым отхлебнул из чашки. Я одним махом осушил свою до дна и поставил на столик. Мне хотелось как можно скорее забрать Линь и покинуть это проклятое змеиное логово. Но хитрый Мао не собирался отпускать меня так быстро. Он спросил, что я намерен делать, как собираюсь зарабатывать себе на жизнь. Я уклончиво ответил, что еще не решил. Всего без году неделя как я окончил институт и получил диплом. Скорее всего, уеду из города вместе с Линь, куда-нибудь ближе к западной цивилизации, и некоторое время просто поживу в свое удовольствие. Благо взятых в игорном доме Штольца денег хватало с избытком. Потом он спросил еще что-то. И еще… У меня в голове уже вовсю плыл туман, когда я наконец-то сообразил, что происходит на самом деле. Но было уже слишком поздно. От проклятого травяного чая, принесенного, так же как и я пребывающей в наркотической нирване, Линь, я обмяк, превратился в безвольную амебу и, как загипнотизированный кролик перед удавом, честно, не раздумывая, отвечал на любые вопросы. Я уже совершенно никуда не торопился. Мне было очень хорошо, хотелось просто мило беседовать с этим замечательным человеком, господином Мао. Я уже давно сидел на мягком ковре, скрестив ноги по-китайски, и готов был, как раб, выполнять любые приказы главаря триады. Остатками отчаянно бьющего тревогу подсознания я понимал, что угодил в самую настоящую ловушку. Эта ситуация окажется для меня – и для Линь – безысходной. Но уже ничего не мог поделать с собой. Проклятый наркотик парализовал меня полностью. Если бы в тот момент мило улыбающийся и трясущий своей козлиной бороденкой Мао приказал мне взять самурайский кинжал и сделать себе харакири – я бы, не моргнув глазам, вспорол живот и вывалил перед ним исходящие паром кишки…

Сомов присел на край кровати. По его напряженному лицу пробежала чуть заметная судорога. Слава видел, что воспоминания о той ночи не доставляют Леониду Ивановичу ничего, кроме боли. Но профессор должен был выговориться. А Слава – наконец-то узнать правду о своем сэнсэе.

– Я потерял счет времени, – продолжал между тем Ботаник. – Помню, что еще дважды или трижды пил этот проклятый чай, затем курил. Когда наслаждающийся своей властью Мао посчитал, что я уже окончательно потерял рассудок, он спросил, хочу ли я в будущем иметь детей. Я сказал, что да, конечно. На что он заметил, что Линь, как будущая профессиональная шлюха, еще в детстве, на Тайване, подверглась специальной операции и теперь абсолютно стерильна. А еще Мао признался мне, что наша якобы случайная уличная встреча с его очаровательной наложницей была им подстроена от начала до конца. После того как мой сэнсэй – должник шанхайской триады до конца жизни, когда к нему обратился за помощью Мао, предложил именно меня на роль исполнителя приговора и намекнул, что я, мол, неравнодушен к восточным девушкам. Собственно говоря, так оно и было. Они мне нравились… Поэтому для такой смазливой бестии, как Линь, привлечь мое внимание случайным игривым взглядом оказалось плевым делом. Так что никакой любовью, по крайней мере со стороны шлюхи, здесь и не пахло. Гейша, как марионетка, лишь послушно делала все, что приказывал ей хозяин – господин Мао. И теперь, когда я наконец узнал правду, хочу ли я по-прежнему получить Линь в качестве вознаграждения за убийство судьи? После проклятого тибетского чая мне было плевать на все. И на всех. Но даже пребывая в таком состоянии, я сумел не на шутку разозлиться. Не на заслуживающего уничтожения вероломного Мао, при помощи хитрости и лжи загнавшего меня в ловушку, а на сидящую между нами у чайного стола и глядящую прямо перед собой пустыми глазами Линь. Откуда взялся нож – не помню. Скорее всего, его специально подложил под мою руку подносивший чашки с дурманящим пойлом телохранитель…

Сомов провел ладонями по лицу. Шумно выдохнул. Лоб его сверкал от пота.

– Когда я очухался, Линь была мертва, а меня самого крепко держали за руки двое громил. Каждый килограммов по двести. Еще один находился рядом с довольно ухмыляющимся мне в лицо и поглаживающим хлипкую бороденку стариком. Спектакль был закончен. Встав с мягкой атласной подушки, Мао брезгливо процедил, впервые заговорив на ломаном русском: «Ты только что убил мою рабыню, осквернив кровью чистый дом. За это ты сам станешь моим рабом!» Старик окатил меня ледяным взглядом и вышел, а громилы без труда отволокли меня в подвал, приковали к крюку в стене, избили и бросили лежать на земляном полу. Через пару часов один боров вернулся, привел с собой какого-то раскосого коротышку с плетеной корзиной. Тот разорвал на мне рубаху и при тусклом свете керосиновой лампы быстро и сноровисто набил на левой половине груди татуировку в виде дракона. Меня заклеймили. С этой секунды, по их закону, я стал пожизненным белым рабом шанхайской триады…

– Но сейчас там нет никакой татуировки, – не удержался от реплики Слава, так поразило его услышанное.

– От клейма мне помог избавиться пять лет спустя один военный хирург. Врач от бога, скульптор с золотыми руками, избравший для своих произведений вместо глины и камня живые человеческие тела. Но это случилось гораздо позже. В моей следующей жизни… Всего их три. Первая закончилась встречей с тайваньской гейшей. Вторая началась той ночью, в подвале принадлежащего триаде дома на окраине Владивостока. И длилась без малого четыре года, промелькнувшие словно одно мгновение. Вся это время я словно плавал в густом тумане. Меня почти непрерывно держали под воздействием сильнейшего наркотика. Но он не сводил окончательно с ума и не сушил тело, как, например, опиум. Напротив. Я тренировался как одержимый, постоянно просил еды и послушно выполнял любые приказы Мао. В основном приходилось убивать приговоренных. Много. Очень много… В редкие моменты, когда действие наркотика слабело настолько, что возвращалось загнанное в глубины мозга мое собственное сознание, я впадал в жуткую депрессию, выл, скрипел зубами от отчаяния, до одури бил кулаками в стену, кусал до крови губы и думал о смерти как о счастливом избавлении. Но вскоре в моем сумрачном подвале появлялся кто-то из мило улыбающихся людей Мао с чашкой бесовского пойла, и я все мигом забывал – моя рука сама тянулась к дьявольскому напитку. А выпив, я снова становился послушным исполнителем чужой воли. Не чувствующим боли, голода и усталости в течение двух-трех суток. Закончив свое очередное черное дело, я долго спал. Когда просыпался – сразу начинал есть за десятерых… И так – по кругу, до бесконечности. Но всему на свете рано или поздно приходит конец. Мне повезло. В один из тех редких моментов, когда подавленное наркотиком сознание на несколько минут вернулось ко мне, я наконец-то впервые смог перебороть себя. Дождался принесенной жирным китайцем ежедневной чашки с дурью, одним ударом вбил его плоский нос в череп и, попутно поломав стулом еще двух решивших остановить меня бойцов с нунчаками, вырвался из дома на свободу… Добрался до кладбища отслуживших свой срок кораблей и забился в какую-то щель, словно мышь. Около недели я отлеживался в трюме старого, давно брошенного корабля, переживая чудовищные ломки, вздрагивая от малейшего шороха и слизывая конденсатную пресную воду с ржавых железных стен трюма. Когда стало чуть легче, я впервые задумался: куда идти и что делать? С точки зрения закона я – преступник. На мне столько крови, что вовек не отмыться. Ни при каких смягчающих обстоятельствах. К тому же, как быстро выяснилось, за время моего пребывания в наркотическом плену в раздираемой гражданской войной стране окончательно сменилась власть. Ее взяли большевики. У меня не было ни денег, ни дома, ни родных – ничего. Мать умерла два года назад. Только сандалии, грязная вонючая одежонка на давно не мытом теле и клеймо…

Леонид Иванович провел ладонью по левой стороне груди – там, где раньше была татуировка в виде дракона.

– И тогда я вдруг вспомнил о Свистуне. Своем старом дворовом приятеле Митьке Ермолаеве, еще в пацанские годы, классе в седьмом, плотно прибившемся к воровской братве да так с урками и оставшемся. Если мне удастся его найти, то, возможно, я смогу через Свистуна встретиться с кем-нибудь из авторитетных городских воров, рассказать ему свою историю и – главное! – предложить помощь в нанесении внезапного удара по глубоко окопавшимся во Владивостоке шанхайским бандитам. Для наших – я это знал точно – китайцы были словно кость в горле. Мне было о чем рассказать ворам. За годы рабства на Мао, даже находясь на положении бесправного наркомана-марионетки, я узнал о триаде столько, что при грамотно разработанном плане и серьезной силовой поддержке эта информация могла стоить узкоглазым слишком дорого. Так дорого, что от такого удара раскосые могли вообще не оправиться… Мой расчет был прост. Вряд ли Мао мог даже предположить, что, сбежав из подвала, я не только рискну остаться во Владивостоке, но и предложу свои услуги по изгнанию чужаков нашим, русским криминальным генералам. В тот момент я со всей остротой понял, что ничего на свете так сильно не желаю, как самолично порешить сломавшего мою жизнь проклятого старика и предоставить местным уркам реальный шанс порвать в клочья всю его раскосую кодлу! Так, чтобы кровью захлебнулись, обезьяны желтолицые!.. Когда стемнело, я выбрался из своего убежища и направился в город. В свой старый двор, где прошло мое детство.

Когда я последний раз видел Митьку, он уже не жил вместе с родителями, скрывался где-то в воровских «малинах», имел проблемы с полицией и к старикам наведывался лишь изредка, чтобы дать им денег. Так что квартирка, где обитали его родители, была моей единственной ниточкой к Свистуну. Еще подходя к двери – а квартира Ермолаевых находилась в полуподвале нашего дома и имела отдельный вход, – я услышал звуки музыки и характерный шум пьяного гульбища. Если бы внутри находились Митькины старики, этого пьяного бедлама ни за что бы не было. Я понял: за время моего четырехлетнего отсутствия многое изменилось… Но отступать было поздно. Да и некуда. Я постучал в дверь. Никакой реакции. Я стучал минут десять, рискуя разбудить весь двор, но никто даже и не собирался отпирать. Хозяева были слишком увлечены весельем. Тогда я разозлился и начал, натурально, ломать дверь. Сначала ногами, затем плечом. И только после того как дверь затрещала, с той стороны послышались шаги и кто-то, приняв меня за «мудака Родика», пьяно пообещал отвинтить башку, если я немедленно не уберусь к чертовой матери. Я сказал, что это не Родик. И что мне нужен Митька-Свистун. Музыка сразу смолкла, шум прекратился. Когда дверь распахнулась, я увидел, что на пороге стоит незнакомый краснорожий мужик лет тридцати пяти, в мятой милицейской форме, и, качаясь, целится в меня из «нагана». Однако, увидев физиономию ночного гостя – а видок у меня был тот еще, – мужик на секунду изумленно вытаращил глаза и позабыл про «ствол». Этого было вполне достаточно. Ударом ноги я выбил у него оружие, свалил с копыт прямым в переносицу, поднял «наган» и проник внутрь знакомой мне с детства квартирки. Кроме уставленного закусками и бутылками круглого стола, патефона и двух основательно пьяных полураздетых девиц откровенно блядской наружности, испуганно завизжавших при моем появлении, внутри никого не было. Я кивнул шалавам на дверь, приложив палец к губам, и девицы без лишних проволочек дали деру, оставив меня наедине с хозяином. Такие мочалки будут молчать, так что я мог быть спокоен.

Я запер дверь, поднял лейтенанта с пола, прислонил к стене и при помощи воды и оплеух быстро привел его в чувство. Стал задавать вопросы. Сначала он, понятное дело, отбрыкивался, кричал, что он – милицонер, угрожал посадить за разбитый нос, постоянно пытался встать. Но после того как я сломал ему мизинец, лейтенант смекнул, что лучше вести себя тихо и честно отвечать на все задаваемые мной вопросы… В общем, минут через пятнадцать-двадцать я узнал почти все, что было надо для продвижения вперед. Прежде всего выяснил, что Митька-Свистун вот уже третий год как тянет срок за грабеж, старики его уехали жить куда-то в деревню, а пустующую квартиру отдали в жилфонд милиции. Новый жилец, судя по всему, регулярно устраивал здесь шумные попойки с развратом, именно поэтому никто из соседей и не рискнул выражать свое открытое недовольство громкой музыкой и грохотом ломаемой мной двери. Я узнал, что смотрящим по городу среди воров является некий Ветер, с которым у начальника владивостокской милиции вроде бы как заключено нечто похожее на тайный договор, с целью поддержания баланса интересов урок и милиции и наведения контролируемого порядка. Но главное – лейтенант сказал мне, что осевшие в городе шанхайские китайцы великого и ужасного господина Мао, о котором все слышали, но никто ни разу не видел, и для тех и для других являются постоянной головной болью. Потому как, еще при старой «белой» власти получив контроль над огромной частью теневых денежных дел, китаезы держатся за этот свой кусок зубами. На большее, слава богу, они пока не претендуют, но и ни на какие переговоры и тем более уступки перед местными уголовниками принципиально не идут. В банде у них, мол, царят жестокие средневековые законы, и сами они – сущие звери, поэтому справиться с узкоглазыми пока не получается. Можно, конечно, поднапрячься и провести силами милиции и Чека крупномасштабную облаву по всему городу, но что это даст? У желтолицых на роже не написано– бандит он, безобидный портовый грузчик или торговец рыбой. Не выселять же всех, скопом, за кордон. Так, мол, и живем-существуем. Вдали от Москвы и прочей цивилизации…

Когда лейтенант закончил, я спросил, где можно найти Ветра. Он посмотрел на меня, как на сумасшедшего, но все же сказал, что тот, с ближайшими подручными, часто вечерами играет в карты. Догадайся с одного раза, где?

Ботаник с ухмылкой посмотрел на Славу.

– В бывшем доме Штольца, – глухо сказал Корсак.

– Именно, – кивнул Леонид Иванович. – Представь себе мои ощущения после всего того, что я натворил там четыре года назад. Но делать было нечего. Я сбросил свои вонючие лохмотья, кое-как ополоснулся, наскоро переоделся в найденную в шкафу гражданскую одежду, сунул за ремень «наган», для верности связал краснорожего милиционера, сунув ему в рот кляп, подкрепился остатками пиршества со стола, выпил для нервного расслабления полстакана водки и отправился в воровское логово. Пообещав лейтенанту, что в случае моей встречи с Ветром обязательно попрошу вора утром прислать человечка, чтобы тот освободил гражданина начальника от веревок…

В ставшем воровским логовом доме Штольца, как и следовало ожидать, у дверей дежурил огромный, как шкаф, угрюмый детина. Я сказал громиле, что мне нужно передать Ветру привет от господина Мао. Это сразу подействовало. Он изумленно вылупил глазищи, тут же скрылся в доме, но через минуту вернулся, впустил меня, обыскал, забрал «наган». Потом проводил в до боли знакомую уже комнату на втором этаже. Там почти ничего не изменилось. Та же мебель, то же местами прожженное папиросами зеленое сукно на игровом столе. Тот же пыльный фикус у окна. Те же карты, тот же банк, наполовину состоящий из царских золотых червонцев. Только рядом с благородным металлом лежали другие деньги, советские. В комнате находилось трое мужчин, все – далеко не юнцы и чем-то неуловимо похожие друг на друга. Как похожи волки из одной стаи. Глаза колючие. Умные. Настороженные и надменные одновременно. Кто из присутствующих Ветер, я понятия не имел, поэтому просто ждал, пока со мной заговорят.

Наконец один из мужчин – высокий худой брюнет лет пятидесяти – спросил, кто я такой. Я ответил, что говорить буду только наедине с Ветром. Тогда он встал из-за стола, извинился перед остающимися и кивком предложил мне выйти в соседнюю комнату. Только убедившись, что нас никто не подслушивает, я рассказал главному городскому вору, кто я такой, как стал рабом и палачом триады, как узнал, кто в городе хозяин «из наших», и зачем пришел. Ветер слушал меня внимательно, ни разу не перебил. Когда я замолчал, он некоторое время пристально разглядывал меня, а потом попросил раздеться до пояса и показать клеймо. Я показал. И сообщил вору, что у каждого, без исключения, члена триады на теле есть татуировки, по которым можно узнать не только о его безусловной принадлежности к клану, но и о занимаемом им положении в иерархии. Это к вопросу, затронутому пьяным лейтенантом – как с ходу отличить якобы мирного китайского лавочника от члена триады. Очень просто – сорвать с него рубашку… Выслушав меня, Ветер удовлетворенно кивнул, но глаза его недобро сузились. Он спросил: «А почему я должен тебе верить? Где гарантия, что ты – не подосланный агент узкоглазых, заманивающий нас в ловушку? Сам же говоришь: ты – смертник, пожизненный раб триады». Я даже не успел ничего ему ответить, видимо, мое сильно изменившееся при слове «раб» выражение лица сказало Ветру гораздо больше любых слов. Вор неожиданно улыбнулся, подошел ко мне, обнял, как старого знакомого, и сказал фразу, полный смысл которой я понял гораздо позже: «Я верю тебе, брат. Добро пожаловать в семью. А теперь пойдем, я познакомлю тебя с друзьями». Это означало, что меня приняли как своего. Раз и навсегда. Помню, что в ту секунду у меня словно камень с души упал. Было такое странное, новое ощущение, словно я после долгих и опасных странствий в чужих краях наконец-то вернулся домой… Домой…

Сомов стиснул пальцами плечо Славы.

– Дальше все закрутилось словно в калейдоскопе. Я быстро убедился, что верхушка уголовного мира, его элита, которой неукоснительно подчиняются все без исключения профессиональные крадуны, налетчики, мошенники и прочая испокон веков не дружащая с законом братия, на самом деле не тупые питекантропы с пудовыми кулачищами, завоевавшие свое место в кровавых кулачных боях, а люди, сильные именно своим умом, в интеллектуальном плане развитые ничуть не хуже – а часто гораздо лучше – призванных их ловить, сажать и уничтожать господ обер-полицмейстеров или товарищей начальников рабоче-крестьянской милиции. Кто-то из авторитетов даже имел за плечами настоящее высшее образование, большинство – огромный опыт отсидки и жестокую школу выживания в неволе среди себе подобных. Некоторые совмещали и то, и другое вместе. А еще я понял, что наш, российский, уголовный мир – это не хаос тупого и злобного жулья, где каждый урод Полтора Ивана с пером или «наганом» в руке делает все, что ему вздумается. Это по-своему отлаженная система, крепкая и жизнеспособная настолько, что будет существовать всегда, при любом общественном строе. При любых социальных катаклизмах. Что бы ни случилось. Это как государство в государстве. И чужакам там места нет… А одиночки и мелкие стихийно собравшиеся из дворового жулья бандочки, которые бомбят честный люд на свой страх и риск, это так, шелупонь. Сами воры, стремящиеся к порядку и контролю, стараются вычислять и сурово наказывать их. Или группа соглашается с правилами «семьи» и уходит «под папу», или… никто не заплачет. Короче, мое предложение обезглавить владивостокскую ветвь шанхайской триады пришлось Ветру и его ближайшим сподвижникам – дяде Славе… – Леонид Иванович с улыбкой взглянул на удивленно приподнявшего брови Славу Корсака, – … и Сахалину – явно по душе. Особенно позабавил авторитетных воров эпизод моего первого посещения игорного дома Штольца. Об убийстве упрямого судьи по прозвищу Дуб они, разумеется, знали и долго ломали голову, гадая, чьих это рук дело… На первое время меня поселили прямо в доме Штольца. План подготовительных действий и главного удара по Мао и его узкоглазым братьям был разработан в мельчайших деталях в течение трех дней. Я хотел лично отомстить старику за «гостеприимство», и воры согласились, что финальную часть плана – казнь Мао – я должен привести в исполнение лично… Когда все было готово и до акции оставалось меньше суток, я уловил момент, когда мы с Ветром остались наедине, и, заранее извинившись, пересказал смотрящему слова краснорожего милицейского лейтенента насчет существования тайного договора между ним, Ветром, и начальником владивостокской милиции. Спросил, так ли это? И осторожно поинтересовался по поводу возможной утечки информации к триаде через милицейские ослиные уши. Однако вор отреагировал гораздо спокойней, чем я мог себе представить. Сказал, что об их договоренности с «гражданином начальником» в курсе многие. Он из договора тайны никогда не делал. Пусть знают, это только на пользу. Хоть и не совсем по воровскому закону. Что же касается ликвидации Мао, то я могу быть совершенно спокоен – о предстоящей акции против желтолицых обезьян смотрящий не намерен сообщать никому. Детали плана, в который посвящены всего четверо – он сам, дядя Слава, Сахалин и я – останутся в тайне до последнего момента, когда вооруженная братва будет собрана в назначенное время в нескольких указанных Ветром точках в разных концах Владивостока и уже непосредственно там получит оружие и приказ к началу китайского погрома… Со всеми соответствующими инструкциями, как отличить простую безобидную узкоглазую обезьяну от члена триады… Ответив на мой вопрос, Ветер сразу же задал встречный. Спросил, что я собираюсь делать после ликвидации Мао.

В успехе акции вор не сомневался. «Мне почему-то кажется, Леон, – сказал тогда смотрящий с хитрым прищуром, – что, несмотря на превосходные навыки бойца и твое насквозь «мокрое» прошлое, ты не слишком горишь желанием навсегда оставаться в семье и жить по нашим законам. Тебе по душе совсем другая жизнь. Я прав?» Я еще раз убедился, что Ветер не только умен, но и крайне наблюдателен. Глядя на меня, на мое поведение, на выражение моего лица в течение последних дней и не спрашивая ни о чем, смотрящий словно читал мои мысли. Я действительно не хотел навсегда сливаться с бандой. Я хотел просить вора помочь мне с документами, после чего собирался уехать с Дальнего Востока. Я хотел забыть о кошмаре последних лет и просто жить, как живут миллионы обычных людей. Я хотел работать, учиться, читать книги, постигать новое и заниматься восточной борьбой только для собственного удовольствия… Выслушав меня, вор долго думал, дымя папиросой и расхаживая по комнате, потом сказал: «Хорошо, Леон. Когда Мао будет мертв, я отпущу тебя и даже дам денег, которых тебе хватит, чтобы обустроиться на новом месте. Ты сможешь навсегда уехать из моего города. Но – лишь с двумя условиями. Первое: никому и ни при каких обстоятельствах не рассказывать о гейше, о шанхайской триаде, о Мао и о нашей акции возмездия узкоглазым. Второе: я дам тебе адрес одного человека в Москве и напишу сопроводительное письмо. Это мой давний кореш, я многим обязан ему. Его зовут… ну, скажем, пусть будет Александр Александрович. До столицы доберешься тихо, аккуратно, избегая милиции. В Москве получишь временное жилье, паспорт и помощь в решении любых проблем… Однако, как ты понимаешь, Леон, ничего в нашем мире не дается за просто так. Сан Саныч поможет тебе начать жизнь с чистого листа, станет твоим ангелом-хранителем от любых возможных бед. За это, если понадобится, ты окажешь ему ответную услугу. Какую? Я не знаю… Но я точно знаю одно – как никто другой, он умеет ценить силу данного ему и данного им самим слова, благодарить своих друзей за преданность, а еще – никогда не прощать изменников и своих врагов. Если ты согласен с моим предложением – говори прямо сейчас. Если нет…»

Ботаник покачал головой, задумчиво глядя на ловящего каждое его слово Славу.

– Я сразу догадался, кто такой этот Александр Александрович, или как там его на самом деле. Главный московский вор! Пахан всея Руси… или что-то в том же духе. Так что мнимая свобода простой человеческой жизни, которую щедро пообещал мне хитрый Ветер, на самом деле не более чем блеф. Иллюзия. Однако, глядя в лицо вора, я отлично понимал, что у меня нет других вариантов. Я не хотел до конца жизни прятаться по темным углам города детства и выполнять для владивостокских воров черную и грязную работу. Мне, как воздух, нужны были легальные документы и пространство для маневра. А дальше – время покажет… Выкручусь как-нибудь. С моим-то, не деградировавшим даже после длительного наркотического бреда, умом и дикой жаждой начать все сначала… Мне был нужен шанс, и я не собирался его упускать!.. В общем, я сделал умное лицо и сказал, что согласен отправиться в Москву, к всемогущему Сан Санычу, для которого сляпать дальневосточному варягу настоящий советский паспорт – плевое дело… Ветер еще раз пристально оглядел меня с головы до ног, хмуро кивнул и, не прощаясь, покинул комнату, в которой проходил наш разговор. А мне снова показалось, что умный и проницательный вор опять безошибочно прочитал на моем лице мои самые сокровенные мысли…

Леонид Иванович встал с кровати и подошел к окну. Отдернул занавеску. Некоторое время что-то высматривал снаружи, потом подошел к плите, присел на корточки, открыл чугунную заслонку и начал шурудить кочергой угли. Разворошив их, подбросил в печь несколько лежащих тут же сухих поленьев, встал, наполнил чайник колодезной водой из ведра и поставил на плиту. Мельком взглянул на тикающие на стене старые ходики с дважды в сутки высовывающейся из дупла кукушкой. Без десяти три.

– С Мао все получилось? – первым нарушил затянувшееся молчание Слава. – Ты… вычислил его, Иваныч?

– Даже легче, чем представлялось вначале. Не так страшен, грозен и готов к битве оказался китайский дракон, как считали русские урки. Все понеслось словно музыка по нотам, – не глядя на Корсака, криво ухмыльнулся профессор. – Я, как и собирался, выследил старика возле его логова. Того самого дома, в подвале которого провел самую «веселую» часть своей жизни. Со мной в засаде был отличный стрелок, потомственный таежный охотник, который из винтовки, двумя точными выстрелами, снял телохранителей Мао. Как только громилы рухнули, вышел я и открутил сообразившему, что происходит, и пытавшемуся укрыться в доме старику его не в меру мудрую голову с козлиной бородкой. На шум выстрелов из дома выскочили еще трое китайцев, и все тут же получили по пуле в лоб… Когда все было закончено, я взял корабельную ракетницу и выстрелил. Подал условный сигнал. Его заметили и продублировали по цепочке еще семнадцать человек, в разных частях города. Двенадцать групп, от пяти до двадцати человек каждая, вооруженные пистолетами, кастетами, цепями и прочими интересными приспособлениями для нанесения вреда здоровью, тут же ринулись на заранее известные точки и приступили к погрому. Тех узкоглазых, кто не оказывал особого сопротивления и не имел на теле характерных наколок с символами триады, сильно не калечили. Пытающихся убежать и упрямых убивали сразу. Громили все торговые точки и дома, где, как было известно мне и ворам, обитали связанные с шанхайской гидрой китайцы. В течение часа город буквально умылся кровью желтолицых. Несколько сотен раненых, сотни покалеченных, десятки убитых. Все, что принадлежало китайцам, было переломано, перевернуто вверх ногами, подожжено… Милиция, застигнутая врасплох, не смогла сразу задержать ни одного из участников погрома. Более того – трое пытавшихся вмешаться ментов отправились прямиком в больницу. Но тем же вечером – я знаю абсолютно точно – Ветер на тайной квартире лично встречался с владивостокским «гражданином начальником» и дал тому на лапу весьма солидную сумму золотом, чтобы замять дело. Для имитации ответных действий милицией во время облавы были арестованы лишь несколько десятков мелких жуликов и прочей шушеры…

А на следующее утро я получил от вора письмо к Сан Санычу, подъемные деньги, устные инструкции, как без проблем добраться до столицы, и в сопровождении насильно приставленных мне Ветром «с целью безопасности» двух молчаливых мужиков отправился в Москву. Если бы я очень захотел, то мог бы без особых сложностей избавиться от обоих сопровождающих. Но мне, как воздух, нужны были чистые документы… Добирались мы через Сибирь долго, слишком долго и муторно. Со множеством сложностей и происшествий. По дороге один из моих сопровождающих – Егор – заболел пневмонией, начал харкать кровью и вынужден был, сгорая от внутреннего жара, остаться в маленьком уральском городке на излечение. Его подельник, Илья, несмотря на обострившуюся язву, упрямо следовал за мной, как хвост, и скрылся с глаз долой только после того, как лично убедился, что в столице я связался по телефону с неким Александром Александровичем и спустя час сел в приехавшую за мной к Казанскому вокзалу извозчичью пролетку, помахав на прощание рукой… Спустя тридцать минут после нашего расставания я, не предъявляя никаких документов, уже находился в одноместном номере гостиницы «Волга», где мог привести себя в порядок с дороги и отдыхать до десяти вечера, когда за мной снова должны приехать и отвезти на личную встречу с таинственным и всемогущим московским паханом – Сан Санычем…

Ботаник вдруг замолчал, остановился. Прислушиваясь к чему-то далекому, снова метнулся к окошку, отдернул занавеску, пару секунд внимательно вглядывался куда-то вдаль, а потом обернулся к интуитивно почувствовавшему опасность и приподнявшемуся на локтях Славе и, кивнув головой в сторону сеней дома, быстро произнес короткую фразу на китайском языке.

Корсак все сразу понял.

Глава 7

От Ленинграда ехали молча. Торопились. Лихо вращающий баранку летящего на масимальной скорости легкого зеленого грузовика молоденький вихрастый паренек в новой, тщательно отутюженной форме, для которого сегодняшний день был первым днем службы в НКВД, не слишком хорошо знал юго-восток Ленобласти, и сидящему рядом с ним в кабине хмурому капитану Бересневу приходилось то и дело, водя пальцем по лежащей на коленях подробной топографической карте района, сверять маршрут движения. Деревня Метелица, в которой жил профессор ЛГУ Сомов – единственный реально установленный органами по горячим следам неформальный контактер подавшегося в бега опасного преступника Ярослава Корсака – была обозначена на карте узкой цепочкой вытянувшихся вдоль петляющей проселочной дороги домов. Хибара профессора, если верить карте, хоть и числилась административной единицей деревни, но стояла самой последней, на отшибе, у подножия высокого холма, буквально в двух шагах от левого берега узкой, заросшей камышом болотистой речушки, судя по прерывистому пунктирному обозначению русла, пересыхающей в особо засушливые летние периоды до состояния покрытой ряской лягушачьей канавы.

Береснев посмотрел на часы. Закурил. Еще минут пятнадцать – и они на месте. Скоро должен быть поворот с шоссе на грунтовку. Капитан закусил зубами гильзу папиросы, пыхнул едким дымом, расстегнул висящую на ремне кобуру и достал черный пистолет. Машинально выщелкнул и проверил обойму… У Корсака при себе есть «наган», из ствола которого еще не выветрился запах горелого пороха. Терять ему, убийце, уже нечего. Арест означает скорый суд и гарантированный расстрел. Так что голыми руками его не взять. В случае обнаружения беглеца в указанном агентурным источником месте – загородном доме одинокого тщедушного бобыля, преподавателя немецкого языка Леонида Ивановича Сомова – сопротивляться убийца будет, как пить дать, отчаянно, до последнего патрона. Не исключено, что к Корсаку со страха присоединится и доходяга-профессор, которого при таком раскладе в случае ареста ждет серьезный срок за укрывательство убийцы… Поэтому командующий группой захвата капитан Береснев еще в Ленинграде предупредил сидящих в кузове грузовика вооруженных бойцов, числом двенадцать: если преступник окажет хоть малейшее сопротивление в момент ареста, он приказывает открывать огонь на поражение. Один хрен, тому и так прямая дорога – в ад. Хотя лучше бы взять сучонка и его дружка-очкарика живыми, бросить в подвалы Чека и тогда уж, как юлу, раскрутить по полной. На целый «букет» заслуг. На три «вышки» каждому. Но – это уж как придется. Служба в органах навсегда приучила сына бывшего кулацкого батрака Береснева никогда не загадывать наперед.

А ведь кто бы мог подумать, черт побери?! Ведь по виду – мальчишка же совсем… Ни за что не дашь двадцать один год. Разве что глаза. Как у волка.

– Здесь направо, – скомандовал новобранцу Береснев.

Водила кивнул, притормозил и резко повернул баранку. Грузовик сполз с шоссе, и его сразу затрясло на ухабах. Из-под лысых, давно требующих замены скатов то и дело летели брызги. После прошедшего вчера вечером в этой части области ливня вполне проезжая в погожий день грунтовка сейчас представляла из себя сплошную вязкую кашу из безразмерных луж и торчащих из них наружу, словно плавники акулы, двух гребней– верхних краев глубокой колеи, состоящих из перемешанной с песком осклизлой бурой глины.

На низком небе, предвещая грозу, сгущались свинцовые тучи. Начинало накрапывать. Водила включил противно скрипящие дождевые щетки. Капитан протер ладонью слегка запотевшее стекло со своей стороны, достал из кармана гимнастерки чистый носовой платок, промокнул вспотевший лоб и высморкался.

Правду чванливые и высокомерные москали говорят: если Москва – это сердце Родины, то Ленинград – это ее мочевой пузырь. Хоть и чуточку обидно, как питерцу, но зато – в самую точку! Мудак был великий царь Петр. Ох, мудак!.. Воевать умел как зверь, это да. Но думать на два шага вперед – ни хрена. Нет, чтобы объявить новой столицей империи отбитую у немцев, стоящую на теплом сухом песочке лифляндскую красавицу Ригу! Вот это было бы действительно настоящее окно в Европу. А Питер что? Колосс на болотах и глине. Гнилой город. Сырой. Холодный.

Вскоре на горизонте показались первые дома искомой деревни, а вслед за чередой хибар – внушительный холм. Грузовик, разогнавшись, насколько хватало мощи и позволяла дорожная жижа, надрывно ревя мотором, пополз в горку. Задний мост вело. Водила судорожно вцепился в руль, чуть слышно шевеля губами и уговаривая свою укатанную в хлам, громыхающую всеми сочленениями «ласточку» сдюжить, не сдохнув на середине подъема. Но машина, даже приписанная к гаражу НКВД, – это всего лишь бездушный кусок металла. Ни приказать ему, поставив к щербатой расстрельной стенке и размахивая «наганом», ни упросить, даже стоя на коленях. Вынужденная месить «лысыми» колесами липкую тяжелую грязь холма, она стремительно теряла скорость. Когда до конца горушки осталось всего каких-то десять-пятнадцать метров, Береснев понял, что одними лишь втиснутыми в замученный двигатель внутреннего сгорания условными лошадиными силами грузовику не справиться. Злобно выругавшись, капитан распахнул дверь кабины, высунулся наружу, громко постучал кулаком по борту и скомандовал:

– Всем из машины! Живо! Толкать! И – смотрите у меня!

И сам первым спрыгнул вниз. Поскользнулся. Упал.

Бойцы, с грохотом побросав оружие в кузове, горохом посыпались вниз и уперлись плечами в остановившуюся машину, хрипя, рыча, кривя страшные лица и громко ругаясь от предельного напряжения. Только что сверкающие черной ваксой, начищенные до блеска сапоги солдат по голенища утонули в вязкой грязи. Летящие из-под колес липкие комья глины, как пчелиный рой, облепили их с ног до головы, в считаные секунды сделав похожими на настоящих чертей. Только без рогов.

Истошно ревущий и вращающий задними колесами грузовик, как вкопанный, судорожно дергаясь, застыл почти на вершине холма – ни туда ни сюда. Ни вниз, ни вверх. Если люди не сдюжат, он сначала словно нехотя, а затем со все нарастающей скоростью заскользит обратно вниз, при этом его наверняка развернет поперек дороги – и дальше пиши пропало. Грохот, лязг, битые стекла и груда искореженного железа с трупом водителя в сплющенной кабине.

Береснев ясно представил себе, чем грозит такой поворот событий. По спине капитана пробежала ледяная волна, силы в миг утроились.

– Раз-два – взяли-и-и!!! – хрипло командовал чекист, уронив фуражку в грязь и наступив на нее сапогом. Упираясь в подножку, Береснев до зубного скрежета, до боли в скулах стиснул челюсти. – Еще раз – взяли-и-и-и!!! По-о-о-шла, родимая! Давай, мужики, поднажми-и-и-и!

Смогли. Справились. Едва не порвав все, что есть, жилы. Медленно, очень медленно, окутанный облаком едкого выхлопного дыма, грузовик пополз наверх и, елозя задним мостом, вскарабкался на вершину холма.

Прижавшийся к берегу речушки старенький, почерневший от времени одноэтажный домик профессора ЛГУ Сомова был виден с высоты горушки как на ладони. По прямой до него – метров пятьсот, не больше. Довольные одержанной ими маленькой победой, грязные, словно целиком искупавшиеся в канаве солдаты, на секунду позабывшие, что впереди их ждет ответственное и – очень возможно – крайне опасное для жизни задание по захвату особо опасного преступника, стали нервно смеяться, показывая пальцами на извазюканных в липкой глине товарищей. Улыбался и сам Береснев, разглядывая поднятую с дороги, превратившуюся под колесом грузовика в бесформенный блин синюю фуражку. Однако, скользнув взглядом по дому Сомова, капитан быстро собрался, окаменел лицом, выхватил из кобуры пистолет и, переведя сбившееся от усталости дыхание, хрипло, но так, чтобы услышали все, скомандовал:

– Отставить смех! К оружию! Рассредоточиться цепью и бегом вниз! Окружить дом! Федоров со своими – к реке! Орленко – со мной! Без приказа не стрелять! Ильин! Ильин, мать твою!

– Я, тащ капитан, – отозвался высунувшийся из кабины водила.

– По моему взмаху спускаешься вниз, встаешь вплотную к забору и на всякий случай бортом блокируешь ворота! Полная тишина! Оружие – к бою! Вперед!..

Обнесенную хлипким покосившимся забором территорию двора, на которой кроме самого дома находились пустая собачья конура, банька и покрытый от старости мхом длинный сарай, бойцы окружили в мгновение ока. Залегли в траве, спрятались за подходящими укрытиями, рассредоточившись по всему периметру. Береснев, вместе с еще тремя солдатами занявший позицию в низком овражке за забором, прямо напротив крыльца, выждал некоторое время, внимательно прислушиваясь и вглядываясь – не промелькнет ли в окнах чья-то насторожившаяся, заметившая их блокирующий маневр тень, а потом поднялся в полный рост и махнул рукой. Скатившийся с холма пустой грузовик быстро покрыл отрезок в полкилометра и встал, урча мотором, боком к выезду со двора. Второй взмах – и семеро бойцов покинули свои укрытия, легко перемахнули через низкий заборчик и с автоматами на изготовку заняли позиции возле двух закрытых ворот сарая, под каждым из четырех окон дома и у крыльца. Остальные прикрывали тыл.

Капитан, стараясь не выдать охватившее его волнение и – чего уж там душой кривить – нормальный в подобной ситуации страх, быстрым, чуть нервным шагом вошел во двор через распахнутую калитку, вбежал по ступенькам крыльца и, держа пистолет в опущенной правой руке, левой громко постучал в дверь:

– Хозяин! Эй, хозяин! Выходи, разговор есть!..

Снова прислушался, едва различая сквозь гулкое биение собственного сердца шум гуляющего под крышей дома порывистого предгрозового ветра. Внутри жилища царила полная тишина.

– Профессор Сомов! – ударив по двери ногой, решил более не играть в игры чекист. – Немедленно откройте! Я знаю, что Корсак у вас! Если вы выдадите его добровольно, я лично гарантирую вам жизнь! В противном случае оба будете застрелены на месте! Я считаю до трех, потом – пеняйте на себя! Раз! Два!

Повисла долгая, томительная пауза. Капитан собрался с духом и только хотел крикнуть «три», давая команду на штурм, как за дверью явственно скрипнула половица. И послышался сухой, нездоровый кашель.

Дверь, оказавшаяся незапертой, распахнулась. На пороге дома стоял, не выказывая ни малейшего страха, худощавый мужчина лет сорока пяти – пятидесяти, в огромных несуразных очках, с влажными всклокоченными волосами, накинутым на плечи, несмотря на предгрозовую духоту, теплым шерстяным одеялом и таким равнодушным ко всему, бесстрастным выражением на постном лице, что сжимающая пистолет рука Береснева как-то автоматически опустилась. Жалкий вид этого двуногого «мухомора» – а это, судя по словесному портрету, был именно Леонид Иванович – в сознании рослого и атлетически сложенного капитана НКВД никак не вязался с какой бы то ни было угрозой.

– Простите, я, к сожалению, не совсем здоров и вынужден был прилечь. Сердце пошаливает. Увы… Что вам угодно, товарищи? – совершенно спокойно, не спеша оглядев по уши перемазанных дорожной грязью уродцев – капитана и двух солдат, спросил хозяин. – И при чем здесь мой студент? Я не совсем понимаю.

– Капитан Береснев, НКВД, – представился чекист. – Вы Сомов?

– Да. Что случилось?

– Сейчас узнаете. Денисов! Брагин! Осмотреть дом!

Два бойца с автоматами на изготовку вошли в дом. Капитан обернулся и жестом приказал прячущимся под окнами и дальше – за забором – другим бойцам группы захвата осмотреть сарай, баню и окрестности дома. Сам сверху вниз взглянул на молча стоящего на крыльце профессора:

– У нас есть информация, что ты, Сомов, не только учишь Корсака немецкому. Мы знаем, что ваше с ним общение не ограничивается аудиторией университета. – В голосе капитана был сплошной металл. – Или будешь отпираться?!

В доме послышался грохот. Проводя обыск, солдаты явно не стеснялись, чувствовали себя по-хозяйски.

– Что ж. Это чистая правда. Слава – мой студент. Выросший, к сожалению, без отца. Я, как вы, видимо, знаете, тоже одинокий человек… Так что нет ничего удивительного в том, что иногда – не слишком часто – мы проводим вместе выходные. Ходим на рыбалку, в лес, – подтвердил Сомов, кивнув в сторону виднеющегося за речушкой и полем соснового бора. – Я из нашего общения никогда тайны не делал. Зачем? И, простите, не возьму в толк, при чем здесь…

Разглядывая профессора, Береснев мысленно ругался матом: «Пустышка! Как пить дать – пустышка! Зачем только поперлись в такую даль? Сколько сил и времени потрачено зря!»

– При том, Сомов! Ваш бывший студент – убийца. А его мать вчера утром арестована органами Чека! Как воровка и пособник сбежавшего за границу врага!

– Как?! – охнул, очень натурально сморщив лоб в изумлении, Сомов.

– Каком кверху, – сплюнул под ноги Береснев. Болтать с покрывшимся пылью, укутанным в драное одеяло книжным червем капитан не собирался. – Значит, не появлялся?!

– Н-нет… – Ботаник испуганно, по-черепашьи, втянул голову в плечи и сразу словно стал ниже ростом.

На крыльцо вышли солдаты. Стволы винтовок они держали опущенными вниз.

– Никого, товарищ капитан. Пусто.

Береснев качнул пистолетом, приказал профессору зайти в дом. Зашел сам, огляделся опытным взглядом. Никаких следов чужого пребывания. Одна кружка на табуретке, одна тарелка, смятая постель. Нет сомнений, что этот сморщенный прыщ действительно болен и только что лежал в кровати. Капитан прошелся вдоль книжных полок, разглядывая корешки. Ничего подозрительного не обнаружив, наугад взял и пролистал несколько старинных томов в кожаном переплете. Бальзак. Мопассан. Не запрещено. Разочарованно швырнул книги обратно на стеллаж. Остановился посреди горницы, скользнул взглядом по стене, по висящему между окнами, за стеклом, портрету дорогого вождя, товарища Сталина. Нахмурил лоб: «Мимо. Ни хрена этот профессор не знает! Зря только толкали проклятый грузовик! И еще эта фуражка… Не головной убор, а стульчак для сортира!!!»

Вслух же сказал, брезгливо чеканя слова:

– Стало быть, ты, Сомов, утверждаешь, что со вчерашнего дня Корсак здесь не появлялся? – Капитан цепко, недобро стеганул Ботаника взглядом.

– Так… уже недели две не заезжал, – окончательно сникнув, извинительно пробормотал Леонид Иванович, кончиком указательного пальца поправляя смешные очки с простыми стеклами вместо линз. Зрачки его глаз испуганно метались, стараясь не смотреть на грозного капитана.

Вошел солдат, доложил, что в сарае и окрестностях дома чисто. Никаких следов беглеца не обнаружено.

– Ладно, вали, – устало выдохнул Береснев. Уничижительно взглянул на топчущегося у печки профессора. – Слышь, Сомов! Где у тебя здесь можно умыться? Пока к тебе добирались, грузовик в грязи застрял, с той стороны холма. Пришлось толкать…

– После дождей у нас всегда ужас! Сплошная глина! Уж лучше пешком, до станции или шоссе… – почуяв слабину в голосе чекиста, мгновенно и совсем не по теме затараторил Ботаник.

Капитан недовольно сдвинул кустистые брови, вопросительно таращась на тщедушного профессора. Но Сомов уже исправился:

– Умывальник летний там, на березе. – Леонид Иванович указал через окно на дальний конец двора. – Там и мыло, даже зеркала кусочек есть. Вода в колодце.

– Не пойму я тебя, Сомов, – ухмыльнулся капитан. – Тебе государство на Васильевском острове, считай, – в самом центре Ленинграда, комнату выделило, аж целых семнадцать метров. Всего три семьи соседей. Другой бы от счастья прыгал, а ты добровольно в этом говне плаваешь. Как свинья. М-м?

– Мне трудно в городе. Сердце частенько пошаливает. Это наследственное. Вот и приходится, – Сомов показал глазами на сарай, – всю жизнь заниматься лечебной физкультурой. Чтобы раньше времени не окочуриться. Даже вон спортивный уголок свой собственный в старом сарае соорудил. Только это лет семь назад было… Теперь… Я уж и забыл, чем гантели поднимают. Совсем расклеился…

– А я без гирек не могу! – довольно расправил широкие плечи Береснев. – Каждое утро две полуторапудовки в руки – и тридцать раз! – сообщил не без хвастовства чекист.

– Завидую вам, – грустно улыбнулся Леонид Иванович. Где-то в самом дальнем уголке темных зрачков Ботаника плясали невидимые чекисту лукавые огоньки. – Для меня теперь единственные спортивные снаряды – это банька на березовых дровах раз в неделю и книги…

Береснев, фыркнув, убрал пистолет в кобуру, скривил губы и мысленно выругался: «Ботаник, бля!.. Жаль, Корсака, гниды вражеской, в развалюхе не оказалось. Ну, да фиг с ним. Никуда не денется. Некуда ему бежать. Некуда спрятаться. Кто он в этом мире? Без родственников, без друзей, без денег, без документов и без будущего? Ноль. Вот мы его на ноль-то и разменяем!»

На то, чтобы хоть кое-как обмыть лица и привести в более-менее надлежащий вид форму, у скучковавшихся вокруг колодца бойцов НКВД ушло не меньше четверти часа. Все это время первым почистившийся и умывшийся капитан стоял у крыльца, покуривая расторопно предложенные профессором дорогие папиросы «Герцоговина Флор», и трепал ему нервы. Получая от процесса унижения свое особое удовольствие, Сомов терпел, ожидая, чем все закончится. До сих пор не было ясности – заберет его с собой капитан в Ленинград, арестует или оставит?

Не забрал. Ограничился грубыми угрозами и требованием под страхом сгнить в лагере немедленно нейтрализовать Корсака в случае его появления в Метелице – хотя бы дубиной по голове, – связать и поставить в известность местного милиционера, проживающего в соседней деревне, в трех километрах. А тот уже передаст куда следует…

В последний раз смерив согбенного бородатого Ботаника уничижающим тяжелым взглядом, капитан Береснев запрыгнул в кабину развернувшегося на сто восемьдесят градусов грузовика, солдаты влезли кузов, и группа захвата, несолоно хлебавши, тронулась в обратный путь. Стоящий возле крыльца Сомов проводил чекистов незаметной даже с расстояния в пять шагов презрительной ухмылкой. Не верил до сих пор, что обошлось. Что успел вовремя заметить буксующий на холме грузовик. Что солдаты не нашли Славу. А его самого не забрали.

Глава 8

Когда грузовик скрылся за гребнем горушки и вдали стих гул его двигателя, Леонид Иванович не поленился пешочком прогуляться по раскисшей обочине на вершину холма и лишь там, окончательно убедившись, что опасность миновала, трижды перекрестился и вернулся обратно. Однако во двор дома заходить не стал – обошел забор вокруг, попутно подняв из травы два первых попавшихся на глаза камешка, размером с грецкий орех каждый. Через им же самим выкашиваемую каждый год прогалину в невысоких еще молодых камышах вышел на небольшой песчаный пятачок речного берега, сбросил с ног ботинки, закатал штанины, вошел по колени в теплую, словно парное молоко, слегка попахивающую ряской коричневатую воду и, опустив в нее руки, несколько раз постучал камнем о камень. Да не просто так, хаотично – тук-тук-тук, – а с умыслом, заковыристо. Знал, что под водой стук камней друг о дружку слышен на расстоянии нескольких десятков метров. И что опытные пловцы, какими являлись так боготворимые Сомовым окинавские ниндзя, долгими часами пребывая в подводной засаде и дыша через сухую полую трубочку, именно таким образом общались между собой – стуком камня о камень. Используя для передачи сигналов известную лишь им одним собственную «азбуку Морзе».

Постучав трижды подряд, с интервалом в несколько десятков секунд, Леонид Иванович огляделся. Прислушался. Тишина. Только шелест ветра в прибрежной траве. Ни одна травинка не шелохнется отдельно от остальных. Вот же, пацан! Играть в прятки вздумал, на радостях, что все закончилось благополучно. Какой же он, Славка, еще мальчишка. Несмотря на все те жестокие испытания, которые выпали на его долю за последние сутки и которые отныне – и навсегда – круто изменили его спокойную и размеренную жизнь…

Простояв в неподвижности еще с минуту, Леонид Иванович выбил камушками под водой настоящую барабанную дробь, по параболе бросил их один за другим в воду, направо и налево, чтоб упали с максимальным плюханьем, развернулся и направился назад к дому… И тут же остановился, встретившись глазами с бесшумно подобравшимся почти вплотную Славой, как ни в чем не бывало сидящим на корточках на берегу, позади сэнсэя. В руке Корсака была зеленая пустотелая трубочка – нижняя часть молодого камышового побега. На груди поблескивал кулон.

– Все в порядке, Иваныч? – спокойно спросил Слава. Но уголки его губ все-таки предательски подрагивали. Гордость собой, а точнее, вдруг неожиданно пригодившимся, крайне специфичным навыком из арсенала японских воинов, на изучении которого некогда так рьяно настаивал Сомов, буквально распирала Корсака.

– Как в аптеке, – буркнул, качая головой, профессор. – Как самочувствие? Голова не кружится?

– Странно, но я довольно быстро успокоился. Пульс вошел в норму. Я даже чуть не уснул там. – Корсак выпрямился в полный рост и кивнул в сторону речушки. – А потом к шее пиявка присосалась… Гадина. Поганое ощущение. Иваныч?

– Я за него…

– Прорицатель сказал бы – и то не поверил. – Глаза Славы светились. – В тридцать седьмом году в России, в Ленинградской области. В той самой речке, где тренировался. С ума сойти. Как любил выражаться мой сокурсник Ершов: «Жизнь – прекрасна и удивительна, но гораздо более удивительна, чем прекрасна».

– Удивление здесь ни при чем. Помнишь, что я тебе говорил о подобных случаях, еще три года назад? Бесполезных навыков в повседневной человеческой жизни не существует в принципе. К чему бы они ни относились – к знаниям об устройстве автомобильного двигателя, старинным приметам погоды или вышиванию крестиком. Учиться нужно всегда, всему, непрерывно. Не насилуя себя, часто – не углубляясь в детали, но мотая на ус самое основное. Особенно это касается навыков выживания в экстремальных ситуациях. Вспомни, что ты сказал мне, когда я впервые предложил тебе попробовать себя в роли «Затаившегося крокодила»? А представь себе, что сейчас не конец мая, а октябрь? И вода – плюс пять градусов…

– Я был неправ, Иваныч. Сто раз неправ. – Слава, хромающий вслед за Сомовым к задней калитке, так расчувствовался, что обнял своего учителя. Остановил. Ткнулся лбом в лоб: – Спасибо тебе, сэнсэй. Спасибо тебе огромное, Иваныч. За то, что ты есть такой. За то, что мы однажды встретились и подружились. За то, что благодаря тебе я иначе взглянул на мир и… только что вот сейчас остался жив. Спасибо.

– Все в порядке, Слава. – Ботаник мягко, совсем по-отцовски, похлопал парня по облепившей спину мокрой рубашке. – Пойдем. Все сильно изменилось, брат. Выходит, не так все шито-крыто, как казалось. Нас с тобой уже кто-то видел вне аудитории, возможно – не раз. Причем успел сообщить об этом в НКВД… Так что ситуация кардинально меняется. После визита этих варваров отлежаться денек-другой, увы, не получится. Нужно срочно уезжать из Метелицы. Тебе надо переодеться в сухое и еще раз обработать ноги травяным бальзамом. Я пока соберу кое-что с собой. Остальное придется спрятать в тайник под спортзалом. Когда вернусь – бог весть…

– Там есть тайник?

– Я вырыл его лет пять назад. На всякий случай.

– Куда мы поедем?

– В Гатчину.

– Что там?

– Там… в общем, все сам увидишь.

– А как же университет?

– Разберемся.

– На чем будем добираться?

– На мотоцикле. Он в сарае, – ухмыльнулся Сомов, поймав удивленный взгляд Славы.

– Ты никогда не говорил, что у тебя есть мотоцикл, Иваныч.

– А ты не спрашивал, – спокойно ответил профессор.

– И что за марка?

– «БМВ». До Китая и обратно можно без проблем докатить. Если, конечно, задница от геморроя не отвалится и медведи с гнусом по дороге не сожрут. Еще вопросы есть, товарищ прокурор?

– «БМВ» – это сильно. Я такой только на картинке в журнале видел.

– А мне боцман знакомый прошлой осенью привез. Из Финляндии.

Корсак задумчиво взглянул на Леонида Ивановича, поджал губы и промычал под нос нечто нечленораздельное. Подумал с уважением: «Сколько же еще нового мне предстоит узнать об этом удивительном во всех отношениях человеке?»

Пока собирались в дорогу, как-то сам собой, совершенно естественно, возобновился прерванный вторжением «бересневцев» разговор. Точнее – монолог Ботаника о своем вояже с Дальнего Востока в Москву.

– Так что там дальше было, с паханом? Пересекся с Сан Санычем? – спросил Слава.

– Да. В назначенный час к гостинице приехал извозчик, который отвез меня на Хитровку. Знаешь, что такое московская Хитровка?

– Читал. Жуткое местечко. То же самое, что у нас, в Питере, в те времена квартал от Сенной площади до Фонтанки. Туда вечерами лучше было не соваться, – проявил осведомленность об истории городского криминала Корсак.

– Не только вечерами, но и средь бела дня, – поправил Леонид Иванович. – У нас эта клоака называлась Вяземское подворье. В общем, привезли меня в местный уркаганский кабак. Народу – тьма. Проводили в расположенные наверху комнаты. Там за шикарно накрытым столом ждали трое. Двое – откровенные урки, с наколками на руках, и пузатый огромный мужик лет пятидесяти. Как я вскоре узнал – днем преспокойно и бесстрашно разгуливающий по опасному для жизни району в форме милиционера. Это и был Сан Саныч, собственной персоной. Для своих – Кувалда. Один из немногих бывших царских городовых, кто при смене власти выразил желание остаться служить в рабоче-крестьянской милиции. Красные его приняли без проблем. И социального происхождения он был подходящего – из пролетариев, и еще потому, что никто из вновь набранных в блюстители порядка мужиков не желал даже близко подходить к бандитскому району. А этот запросто разгуливал по Хитровке в любое время суток… О том, что в железном кулаке служаки давно находилась вся реальная власть в районе, мало кто в ту пору догадывался. Формальным лидером хитровских считался Яшка Козырь.

– Серьезный дядя, – поджал губы Ярослав. – В смысле маскировки. Так можно до пенсии с преступностью бороться. Успешно.

– До пенсии Кувалда не дожил, – прищурился Сомов. – Короче. Посадили меня за стол. После отдыха в гостинице я был не голоден, но отказываться нельзя. Поковырял вилкой запеченного в черносливе осетра, пока Кувалда читал маляву от Ветра. Закончил, дал почитать своим дружкам– Яшке Козырю и Фитилю. Фитиль, дочитав, сразу скомкал бумагу и сжег в пепельнице. Спрашивает, щуря глаза сквозь дым, что, мол, я собираюсь делать в Москве. Я сказал как есть – мне нужен только паспорт. Настоящий. Сопроводительной малявы я не читал, но на словах дальневосточный вор обещал, что Сан Саныч обязательно поможет. Так что мои пожелания весьма скромны: пусть имя и отчество в паспорте останутся прежними – так удобнее, – но фамилию сбежавшего в Германию отца, фон Соммер, на всякий случай лучше сменить на мамину – Сомов. Обо всем остальном я позабочусь сам. Фитиль и Яшка сразу же вопросительно уставились на Кувалду. Тот с минуту молчал, затем пристально посмотрел мне в глаза и сказал: «Друг Ветра – мой друг. Но я ксивы не печатаю, мил человек. Их делают в паспортном отделе милиции. Замастырить настоящий, а не липовый паспорт, с занесением твоих данных во все картотеки и заведением личного дела гражданина, – дело весьма хлопотное. И в случае провала – расстрельное. Поэтому мой человечек оттуда очень осторожен и делает ксивы на сторону крайне редко, в исключительных случаях. За серьезные деньги. С рекомендацией я, так уж и быть, помогу. Раз за тебя Ветер просит. Но платить за ксиву ты будешь сам. Сумма такая-то. Половину сразу, половину при получении паспорта. Устраивает такой вариант?» Когда я услышал названную Кувалдой цену, у меня перед глазами все закачалось. И сразу вспомнился Мао.

Расклад повторялся почти с зеркальной точностью. Сейчас я ему скажу, что у меня нет таких денег, и пахан, поморщив рожу, предложит мне отработать. Каким образом – очевидно. Но я не хотел снова становиться пешкой в чужой игре. У меня оставался только один вариант – никого не лишая жизни, добыть кучу денег самостоятельно. В чужом городе. Причем как можно быстрее. Легко сказать… Я сказал Кувалде, что сейчас у меня денег нет, но я найду требуемую сумму в течение недели. По выражению его лица и лиц Яшки Козыря и Фитиля я понял, что не ошибся в предположениях – хитровские генералы ожидали от меня другого ответа. Но Кувалда не был бы Кувалдой, если бы не умел контролировать свои эмоции и не смекнул, что иного способа добыть деньги, кроме грабежа, у меня просто нет. Он небрежно пожал плечами и, прикуривая папироску, заметил: «Одному идти на крупное дело хлопотно и опасно. Дать тебе пару мальчиков с волынами?» Я ответил, что справлюсь сам. Кувалда снова пожал плечами и, словно между прочим, предупредил: через пять дней он со своей марухой уезжает на юг, отдыхать. Если я хочу получить паспорт, то должен раздобыть деньги до вторника. И не частями, а все сразу… Назад до гостиницы меня никто не провожал. Я шел через всю Хитровку один. Ночью. За мной следили – я чувствовал это спиной, но срисовать «хвост» так и не смог. Дважды меня останавливали внезапно выныривающие из подворотен местные шакалы, но, на мое счастье, у них не нашлось при себе огнестрельного оружия – только кулаки и ножи… Так что пришлось чуть-чуть размяться. Один раз мне слегка досталось, но вскользь, царапина… Покинув пределы района, я поймал пролетку и доехал до гостиницы. Там обработал порез, лег на кровать и принялся думать, как одним махом достать кучу денег в незнакомом городе… Помоги-ка, Слава… Отнесем его в подвал. Одному не дотащить… – Ботаник кивнул на стоящий посреди комнаты старый дубовый сундук, в который он сложил самые ценные книги.

Корсак отставил баночку с бальзамом, обулся, взялся за одну из кованых боковых ручек и, прихрамывая, понес тяжелый сундук к сараю.

Спуск в потайной подвал находился в самом углу, под настилом из тщательно пригнанных толстых половых досок, которые пришлось разбирать. Крышка тайника оказалась металлической и плотно прилегающей, с надежным запором. Леонид Иванович откинул ее и первым спустился по ступенькам вниз. Очень аккуратно они развернули сундук и медленно, стараясь не уронить, опустили в лаз. Назад слегка задержавшийся в тайнике и некоторое время шарящий там в полумраке Ботаник поднялся с брезентовым рюкзаком на плече. Без лишних слов поставил на пол, раскрыл и продемонстрировал Славе содержимое. Там оказались два пистолета «браунинг», четыре снаряженных запасных обоймы с патронами, два армейских многофункциональных ножа и – что больше всего поразило Корсака – пара самых настоящих противопехотных гранат. Слава не стал ничего спрашивать, промолчал. Сомов затянул веревку и протянул рюкзак Корсаку:

– Возьми. Я буду за рулем.

– Иваныч?

– Так надо, Слава. Береженого бог бережет. Нам уже терять нечего.

– Мне, – хмуро поправил Слава. – Ты ведь добропорядочный гражданин, вне подозрений. Тебя только что проверили.

– А как насчет в ухо? С ноги?

– Извини, Иваныч… – потупил взгляд Корсак. Понял: глупость сказал. Обидел сэнсэя. – Что-то я… прости, ради бога. – И тут же встрепенулся: – Так что дальше было? Интересно ведь!

Глава 9

– Словом, придумал я кое-что. На следующий день начал обходить все Торгсины. Там, в кассе, всегда находились огромные суммы денег. Я решился ограбить один из магазинов. Внутри обычно дежурила милиция, но и я был не пустой. У меня был револьвер. С двумя патронами… Узнав адреса, я воспользовался своей единственной вещью, представляющей хоть сколько-нибудь реальную ценность, – серебряными карманными часами фирмы «Павел Буре», и под видом нуждающегося бедолаги поочередно обошел несколько из них, подмечая каждую мелочь и попутно предлагая сидящему за окошком скупщику оценить мою безделушку. Продавать часы я, разумеется, не собирался. Просто делал вид, что названная цена меня не устраивает, и уходил. В результате я остановил свой выбор на магазине на Маросейке. Или на Покровке? Сейчас уже точно не помню… Улицы рядом. В самом центре Москвы… На следующий день я с раннего утра поймал извозчика, приехал к магазину за четверть часа до открытия, дал вознице денег, купив его на весь день, и приказал до семи вечера дежурить за углом и ждать меня. Сам сел на скамейку в скверике напротив и стал вглядываться в заходящих туда людей. Я помнил внутреннее расположение, и для страховки мне нужна была молодая, красивая женщина. Такая, в которую не станут стрелять находящиеся внутри двое вооруженных милиционеров.

– И дождался…

– Только к вечеру. Незадолго до закрытия, примерно за полчаса, я увидел, как к Торгсину приближается очаровательная девушка лет восемнадцати-двадцати. Не было сомнений – прелестное создание направляется именно туда. Я быстро перебежал улицу и успел встать в короткую очередь прямо перед девушкой… Вся процедура обмена драгоценностей и валюты на продукты там происходила следующим порядком – в отделенном от самого магазина помещении стояли желающие отовариться, там же дежурили двое милиционеров. Один возле металлической двери в крохотную оценочную комнатушку, где продавец и сидящий за конторкой оценщик остаются с глазу на глаз, а второй – непосредственно у входной двери. Казалось бы, никаких шансов вырваться с добычей нет, но я кое-что придумал… Когда подошла моя очередь, до закрытия оставалось всего десять минут, и кроме меня, милиционеров и девушки внутри скупки находился всего один человек – древняя старуха; я зашел в комнатушку, достал из одного кармана часы и положил их на конторку. Из второго вытащил револьвер и направил на сидящего напротив старого еврея. Приложил палец к губам – сиди тихо, как мышь. И давай сюда деньги. Еврей, к моему удивлению, скорее больше удивился, чем испугался. Несколько секунд внимательно разглядывал меня из-под надетого на нос пенсне, а потом спокойным голосом сказал: «Молодой человек, вы – безумец». И спокойно, без суеты, выложил из сейфа семь толстых пачек денег в крупных купюрах. Сказал, что больше у него нет. Остальное – в кассе, в магазине… Я видел, что сейф пуст. Но больше мне и не надо было – на паспорт этого хватало с лихвой. Я понимал, на чем основано его спокойствие.

Снаружи меня ждали два милиционера. И вздумай я испытать судьбу и попробовать прорваться к выходу, шансов остаться в живых у меня было бы не много. Но старый еврей не знал о девушке… Распихав деньги по карманам, я прихватил свои часы и отступил из комнатушки, закрыв за собой дверь. Я успел схватить девушку, развернуть ее спиной и прикрыться ею раньше, чем старик крикнул, что его ограбили, и с грохотом упал за конторку, а уставшие от многочасового стояния на ногах милиционеры успели выхватить из кобуры свое оружие. Я выстрелил в ближнего, ранив его в правую руку, и крикнул второму, успевшему положить пальцы на кобуру, но не успевшему достать пистолет, что, если он хотя бы шевельнет мизинцем, я разнесу ему голову, а затем убью девчонку. Или наоборот, я уже плохо помню… Помню, что старушенция выпучила глаза, побледнела, словно простыня, и с грохотом упала в обморок. Как полено. А я, прикрываясь девчонкой, смог вырваться на улицу. Там я сразу же отпустил ее и бросился бежать к пролетке. Когда до угла оставалось всего несколько шагов, сзади громыхнул первый выстрел. Затем еще один. Первая пуля просвистела совсем рядом с моей щекой, я даже почувствовал колебания воздуха и тепло. А вторая… Она попала в случайного прохожего. Это был мужчина лет тридцати. Он шел мне навстречу и рухнул как подкошенный. Из дырки на месте кадыка на тротуар фонтаном била кровь… Я перепрыгнул через него, свернул за угол, но там не оказалось никакой пролетки. Уехал, стервец бородатый! Не дождался до семи всего нескольких минут… Пришлось уходить дворами. В гостиницу я не пошел. Просто бежал куда глаза глядят. Остановился только тогда, когда бежать уже не было сил. Я был насквозь мокрый от холодного пота. Меня трясло, как в лихорадке. На душе было так скверно, что и не описать. Из-за меня погиб ни в чем не повинный человек… Прохожий… Я готов был сам себя порвать на части – так было противно и мерзко. На ум постоянно лезла старая китайская поговорка, что благими намерениями вымощена дорога в ад… Кровавое прошлое не хотело отпускать меня… Но надо было как-то жить дальше. Что-то делать…

До следующего утра я отсиживался у окна, на лестничной площадке одного из подъездов, где-то на Каланчевке. И смотрел на купола стоящей на противоположной стороне переулка церквушки. Когда рассвело, я уже не спрашивал себя, что мне делать. Я впервые в жизни почувствовал неукротимое, всепоглощающее желание исповедаться в своих многочисленных смертных грехах. Удивительно, но церковь не была закрыта. И как только я увидел, что батюшка открыл двери храма, я выскочил из подъезда, вошел внутрь и попросил его выслушать меня… Мы отошли в уголок, за штору, сели на лавочку, и я рассказал отцу Иоанну всю историю своей жизни. Включая вчерашнее ограбление скупки и гибель ни в чем не повинного человека. Бедолага даже не понял, что случилось, как был уже мертв… Я говорил долго, очень долго, а отец Иоанн меня слушал и не перебивал. Когда я закончил, он спросил меня, раскаиваюсь ли я в содеянном. Я сказал, что да. Иначе бы не пришел. Тогда он начал говорить, но не словами из Библии а по-простому, по-человечески… По мере того как он говорил, я чувствовал, что со мной происходит что-то странное. Когда же он начал читать молитву и положил мне руку на голову, меня в самом прямом смысле начало трясти и ломать. Так же, как было на старой барже, во Владивостоке, когда я отлеживался после побега от Мао и, скрипя зубами от боли во всем теле, отходил от наркотика… Затем я упал на колени и начал рыдать. Не плакать, а именно рыдать. В голос… Батюшка не мешал мне… Когда я успокоился, было такое ощущение, что с моей души свалился тяжелый камень… Перед тем, как мы расстались, отец Иоанн сказал: «Пусть вчерашний грех смертоубийства будет самым последним неправедным поступком в твоей жизни. Бог милосерден к оступившимся. Главное, что ты раскаялся. Я многое повидал в этой жизни и вижу, что твои страдания искренни. Я помолюсь за тебя, когда буду читать сорокоуст. Ступай с миром и с этой минуты до последнего вздоха помни, что ты дал обет перед Создателем. Да хранит тебя Господь…»

Леонид Иванович замолчал, на несколько секунд прикрыв глаза. Глядя на застывшее лицо профессора, взволнованный услышанным, Слава чувствовал, как в его груди тяжелым молотом ухает сердце. Ботаник поднял веки.

– Мне удалось довольно быстро снять комнату на Садово-Спасской, у одной милой старушки. Бывшей потомственной дворянки, после смены власти и конфискации родового поместья в Курской губернии живущей за счет жильцов и продажи кое-чего из фамильных ценностей. Я купил себе костюм, заглянул в фотоателье, заказал срочные снимки на паспорт и дал знать Кувалде, что нашел деньги. Тот предупредил, что уже послезавтра уезжает в Кисловодск и на встрече я буду разговаривать напрямую с посредником его доверенного человека из паспортного отдела. В назначенный час к Казанскому вокзалу подъехала невзрачная пролетка. Сидящий в ней мужчина предложил мне прокатиться… Я передал ему деньги, фотографии и листок с написанными собственноручно анкетными данными, которые следовало внести в паспорт. А также за дополнительную плату попросил оформить госсправку о факте смены фамилии с фон Соммер на Сомов. Ведь в моем дипломе стояла фамилия отца. Мы договорились встретиться здесь же, в это же время, через три дня…

– Получилось?

– Через три дня я получил паспорт гражданина РСФСР и отныне был волен жить так, как мне хочется. Тихо и спокойно. За прошедшие после окончания института годы я уже забыл, что это такое – обычная человеческая жизнь… Денег у меня хватало, но все же первым делом стоило подумать о работе. А с работой в то время было очень сложно, даже в Москве… Впрочем, у нас в стране с некоторых пор все времена смутные, – усмехнулся Сомов. – В течение двух недель я обошел десятки самых разных контор и в конце концов довольно неожиданно и просто устроился в бюро переводов, числящееся при Наркоминделе, переводчиком с немецкого и китайского языков. И если с толмачами «дойча» в Москве особых проблем никогда не было, то китайский оказался в дефиците. Для всех окружающих и коллег я придумал почти правдивую легенду о своей прошлой жизни, с той лишь разницей, что годы, проведенные в рабстве у шанхайской триады, превратились в весьма романтичные для москвичей будни таежного охотника. Благо об этом весьма распространенном на Дальнем Востоке промысле я кое-что знал, отнюдь не понаслышке. В школьные годы неделями лазил с отцом по приморским лесам. Так что не боялся попасть впросак, случайно нарвавшись на знатока… Этакий пикантный юношеский максимализм. Когда мальчики из благородных семей стремятся в далекие, опасные путешествия, желая всеми силами вырваться из железных, замундиренных и полных выдуманных условностей правил существования в обществе. Тяга к абсолютной свободе и первобытному единению с дикой природой… А потом, дескать, тоска по общению и потребность в культуре взяли верх, я вышел из тайги, продал ружье, смыл копоть костра, надел цивильный костюмчик и, прихватив самое ценное, что у меня было, – диплом, отправился на поиски счастья в Первопрестольную. Все охали, особенно дамочки, качали головами и – верили… Пойди проверь. В тайге один начальник – медведь. А он справок не выдает… Так что закрепился я в коллективе. Стал своим человеком. Обзавелся знакомыми, связями. Начал прилично зарабатывать. Занялся своим дальнейшим образованием, чему очень способствовала работа в такой влиятельной и престижной организации, как Наркоминдел. Пусть не дипломатом, а простым переводчиком документов… Ну и, понятное дело, понемножку продолжал тренироваться. В гордом одиночестве… Через некоторое время съехал от Киры Антоновны – той самой милой и душевной старушки с Садовой-Спасской, перебрался в отдельную двухкомнатную служебную квартиру. Расположенную в том самом доме, в том самом подъезде на Каланчевке, где я сидел всю ночь после ограбления скупки и смотрел на золотые луковицы куполов с православными крестами. Только квартира эта находилась на втором этаже. Но окна обеих комнат, как и окно лестничной площадки, выходили на тихий переулок. В церквушке по-прежнему служил протоиерей отец Иоанн. Я зашел к нему вскоре после новоселья. Рассказал, как изменилась моя жизнь со дня нашей встречи. С удовольствием рассказал. Можно даже сказать – с гордостью…

– Вот и не верь после этого в судьбу, – хмыкнул Слава. И тут же осекся. Спросил тихо: – А что Кувалда? С тех пор так и не появлялся?

– Почему же? Сан Саныч держал руку на пульсе и знал обо мне почти все. Где и кем служу, где живу. Иногда, крайне редко, мы встречались, беседовали, но каких бы то ни было просьб и тем более требований со стороны Кувалды не поступало. Не нашлось у нас с ним взаимных интересов на тот момент… Слава богу… Но однажды, примерно через два месяца после моей последней встречи с Кувалдой, возле дома меня окликнул неизвестный пожилой мужчина, почти старик, с изможденным лицом, в котором я не без труда узнал Ветра. Вор сильно постарел, осунулся. Мы поднялись в квартиру, и там он рассказал мне, что после удара по китайцам многие связанные с триадой, но уцелевшие после погрома узкоглазые стали в панике покидать город. Остальные легли на дно и затаились. Вскоре вся власть в городе сосредоточилась в руках Ветра, и доходы в общак удвоились. Но где деньги – там всегда предательство. Ближайший сподручный, уже знакомый мне вор по погонялу Сахалин и купленный с потрохами начальник местной милиции сговорились между собой, и Ветер оказался на киче. Сняли его прямо с девицы, в борделе. Дело сшили в момент. Судили публично, с помпой, в присутствии газетчиков – за бандитизм и как главного вдохновителя и организатора кровавой расправы над мирными китайцами… Дали высшую меру… Но незадолго до приведения приговора в исполнение Ветру чудом удалось бежать. Помог один из старших тюремных надзирателей. Когда-то, много лет назад, когда Ветер отбывал срок в Нерчинске, вор спас родного брата этого надзирателя от верной смерти… В течение долгих двух месяцев Ветер отсиживался в тайге, живя в заброшенном охотничьем домике и питаясь подножным кормом, прежде чем решился отправиться в дальний путь, в Москву. Здесь он рассчитывал встретить радушный прием у Кувалды, с которым их связывала какая-то страшная тайна, о которой вор предпочел не распространяться… По дороге голыми руками убил трех человек – нужны были одежда, деньги и еда… Кое-как добрался до столицы лишь к вчерашнему вечеру. Договорился о встрече с Кувалдой. Переночевал в воровской «малине», с девочками, водкой и черной икрой. Сменил прикид. Но тут произошло неожиданное…

Ветер сообщил мне, что сегодня утром дослужившийся до начальника околотка Кувалда не вышел на службу. Думали – запил. Такое иногда случалось. Но посланный к нему на квартиру мент нашел Кувалду мертвым, в луже крови. С перерезанным от уха до уха горлом и отсеченным, вставленным в рот членом… Пораженный Ветер срочно попросил встречи с другим авторитетным вором – Фитилем. Однако тот принял дальневосточного варяга холодно и сказал дословно следующее: «Кувалда мертв. Я тебя не знаю. И никто в Москве тебя не знает. Что ты хочешь?» Ветер понял, что ловить ему здесь больше нечего – убийство Кувалды перечеркнуло все его планы на будущее. Тогда Ветер сказал, что все, что ему надо от Фитиля, – это мой адрес. Получив его, он уйдет. Фитиля такой расклад, похоже, вполне устроил. Зачем заводить врагов среди воровской братии, если можно, оставшись при своих интересах, разойтись краями? Мало ли как в будущем карта ляжет… Он предложил Ветру подождать в кабаке, пока раздобудет информацию. Через час сам подсел к Ветру за столик и положил перед ним большой конверт. Сказал: «Здесь все, что тебя интересует. Плюс – лично от меня – некоторая сумма денег на первое время. Видок у тебя не шибко богатый, как я погляжу… Отдохни, сходи в Сандуновские бани. И, мой тебе совет, после встречи с дружком уезжай из Москвы. Это мой город. Тебе здесь искать нечего». Намек был ясен: станешь лезть в обстоятельства смерти Кувалды– последуешь вслед за ним на тот свет… Когда Фитиль со своими громилами отвалил, Ветер вышел из ресторана, сел в парке на лавочку и вскрыл конверт. Кроме тощей пачки денег и клочка бумаги с моим новым адресом в конверте была тетрадка. Досье. Там было записано все, что знал обо мне Кувалда. Включая факт ограбления скупки и покупку паспорта. Здесь же лежали три весьма четкие, профессионально сделанные во время ограбления фотографии. На одной из них я, прикрываясь парализованной от страха девушкой, выбегаю из Торгсина на улицу. На второй – стреляющий мне вслед милиционер. На третьей – лежащий на тротуаре случайный прохожий, в горло которого угодила предназначенная мне пуля. Этих снимков и комментариев к ним было более чем достаточно, чтобы поставить меня к стенке.

У меня рубашка прилипла к телу. Я сразу вспомнил, что испытывал ощущение, что за мной следят, когда шел по ночной Хитровке после первой встречи с Кувалдой. Выходит, он приказал следить за каждым моим шагом. Хитрый Кувалда все просчитал на два хода вперед. И в результате получил в свое распоряжение компромат, который не позволил бы мне сказать «нет», вздумай он однажды вдруг попросить меня об услуге. Легавый держал меня на крючке и бережно хранил фотографии в тайне от всех – видимо, кроме своего ближайшего подручного Фитиля – и был терпелив, выжидая подходящий случай… Но судьба распорядилась иначе… Когда Ветер отдал мне тетрадку и фотографии, я понял, что отныне и навсегда могу всецело доверять этому человеку. Вместо того чтобы шантажировать меня, он отдал тетрадь. Преданный своим подельником, чудом избежавший расстрела, беглый дальневосточный вор еще сохранил веру в людей. В очередной раз доказав, что даже среди генералов преступного мира, умом, кулаками и чужой кровью пробившихся к вершине уголовной иерархии, были и всегда будут по-своему порядочные люди… Помню, как я крепко обнял его и назвал братом… Потом мы пили коньяк с лимоном и шоколадом до самого утра, жгли в камине тетрадку и фотографии и рассказали друг другу многое такое, в чем никогда и ни при каких обстоятельствах не открылись бы никому из смертных. Разве что священнику, и то в любых других обстоятельствах Ветер сделал бы это только лежа на смертном одре и готовясь отойти к Богу…

Я узнал, что на самом деле его зовут Сергей Сергеевич Ветров, что ему на тот момент было пятьдесят два года и что десять лет назад он жил в Петербурге, почти год. Он собирался остаться там насовсем, но однажды поехал с дружками по делам в Тверь, да там и угодил в лапы полиции, отправившись прямиком в Нерчинск. А после острога, откуда его досрочно выкупили за огромные деньги, вернулся назад в родной Владивосток… Вор прожил у меня на квартире всего три дня, потом вдруг сообщил, что уезжает в Питер. Там, дескать, живет его лагерный дружок, с которым они вместе пуд соли без хлеба съели. Если, конечно, тот еще жив… Я все понял. Отдал вору все, что были, сбережения и договорился со знакомым автомобилистом, чтобы он отвез моего «старшего брата» в город на Неве. Мы расставались так, словно знали: видимся в последний раз… Только после того, как был случайно обнаружен и уничтожен собранный на меня Кувалдой компромат, я смог вздохнуть полной грудью. Отныне меня ничего и никто не связывал с уголовным миром Москвы. Продолжая работать и не забывая про тренировки, я целиком посвятил себя образованию и в результате довольно быстро стал одним из самых молодых в столице профессоров филологии. Казалось, к прошлому уже нет возврата и та, оставшаяся за чертой, часть жизни никогда не напомнит о себе. Разве что в кошмарном сне. Но вышло по-другому. Судьба вновь нанесла мне коварный удар и как всегда – с самой неожиданной стороны. А как красиво, как замечательно все начиналось!.. В один из тихих летних вечеров, прогуливаясь по Арбату, я увидел красивую девушку лет двадцати трех. Она сидела на скамейке, одна-одинешенька, и читала крохотный томик Пушкина. «Руслан и Людмила». Я впервые видел, чтобы женщина старше восемнадцати с таким упоением, не замечая ничего вокруг себя, читала сказку, изучаемую в седьмом классе школы!..

Сомов улыбнулся, глаза его стали грустными, как у побитого злым хозяином преданного доброго пса.

– Я подошел, заговорил. Просто, непринужденно. Уже не помню о чем. Кажется, что-то насчет классической литературы… Слова лились сами собой, мне не надо было мучительно думать, что сказать, как частенько бывает во время первой встречи с девушкой. Мы познакомились, довольно быстро и легко перешли на «ты», долго гуляли по старой Москве, а вечером я проводил Наташу домой. Она жила в центре, на Тверской-Ямской. Ее отец и мать были служащими из администрации Большого театра, а она сама, с отличием окончив МГУ, вдруг решила, что ее призвание – это педагогика, и устроилась воспитательницей в детский сад. Она была замужем, прожила с мужем всего полгода, но он погиб, и теперь она вдова… Через две недели я пригласил Наташу к себе, мы провели чудесную ночь. Наутро я принес ей кофе в постель и предложил выйти за меня замуж. Она сказала «да»… Вечером мы нанесли визит ее родителям. Еще через два месяца поженились и стали жить у меня… Казалось, счастью не будет конца. Так оно, в общем, и было, но появилась одна проблема. Наташа никак не могла забеременеть… Когда же, через год бесплодных попыток, это наконец-то случилось, вернувшаяся от доктора домой и сообщившая мне радостную новость Наташа так сильно разволновалась, что мне пришлось успокаивать ее. Тогда она впервые рассказала мне об остоятельствах гибели ее первого мужа. Его звали Виталий, он был на четырнадцать лет старше Наташи, работал архитектором и погиб несколько лет назад при весьма трагических обстоятельствах. От случайной милицейской пули. На улице Покровка. Когда милиционер-охранник стрелял вслед убегающему бандиту, ограбившему Торгсин. Пуля пробила Виталию шею. Когда это случилось, Наташа находилась на пятом месяце беременности, и у нее случился выкидыш. С сильным кровотечением. Месяц она не вставала с больничной койки. Вот почему у нас были проблемы с малышом…

Леонид Иванович замолчал, сглотнул подступивший к горлу комок и быстро направился к сараю, где стоял мотоцикл. Слава, как привязанный, шагнул следом:

– Иваныч… Не молчи. Продолжай.

– А что продолжать? – нервно дернул щекой профессор. – Я, видать, так переменился в лице, что едва переставшая плакать Наташа сама испугалась, начала трясти меня за плечи. Спрашивать, в чем дело. А я, вместо того чтобы придумать достоверную отмазку – сердце, мол, прихватило, от радости за будущего ребенка или еще что, – поступил как последний идиот. Совесть замучила. Прорвало!.. Наташа ведь не знала про меня всю правду. Я скрыл от нее прошлое, рассказав ту же романтическую легенду, что и всем в Москве, – про студента, подавшегося в таежные охотники… А тут не выдержал. Сломался. Взял и выложил ей, без купюр, всю реальную историю своих злоключений. От триады до сгоревшего в камине компромата, собранного на меня покойным хозяином Хитровки. Я попросил простить меня…

– Представляю ее чувства, – тихо прошептал Корсак, не выдержав вновь повисшей гнетущей паузы.

Ботаник, присев на корточки и нахмурив лоб, старательно осматривал сверкающий хромированными крыльями, заботливо ухоженный и приятно пахнущий маслом и бензином мощный немецкий мотоцикл.

– Она долго молчала, а потом ударила меня по лицу. Еще и еще. Изо всех сил. И била до тех пор, пока не устала– минуты три… Затем уткнулась мне в плечо, обвила шею руками и опять принялась плакать. Я не мешал… Когда Наташа успокоилась и отстранилась, я увидел ее каменное лицо и понял, что благодаря моему длинному языку только что лишился семьи. Моя история должна была лечь вместе со мной в могилу. И тогда все сложилось бы совсем иначе… А так… Наташа сказала мне, что готова меня простить за смерть мужа. Но она ни за что не сможет продолжать со мной жить – это выше ее сил. Будущего ребенка воспитает самостоятельно. Без моей отцовской помощи и материальной поддержки. И предупредила: если я еще хотя бы раз заикнусь о своих правах на ее – только ее – ребенка, она немедленно пойдет в Чека и расскажет обо мне всю правду. В течение часа она собрала все свои вещи и уехала к родителям. Это случилось десять лет назад. В двадцать седьмом…

– И с тех пор ты с ней… и ребенком так ни разу и не виделся?!

– Виделся, конечно, – дернул щекой Ботаник. – Я ведь еще три года после нашего разрыва жил в Москве. Знал, что у нас родилась дочь, назвали Света. Видел их, и с Наташей, и с тещей, гуляющих в парке. Сначала с коляской, затем – уже за ручку… Иногда я умышленно проходил мимо, на расстоянии шага, но каждый раз наталкивался на такие уничтожающие взгляды жены и ее родителей, что ни о каких попытках сближения не могло быть и речи… Это было невыносимо – не иметь возможности взять девочку на руки, обнять, прижать к груди, уткнуться лицом в пахнущие молоком кудрявые волосики… Когда я рассказал о случившемся отцу Иоанну, он заметил, что это, видимо, и есть кара Господня за тот грех… Может быть… Я никогда не был истовым верующим… Так, серединка на половинку. Вспоминал о Боге только в минуты тоски и душевной боли… Когда раздался телефонный звонок и, сняв трубку, я узнал хриплый голос Ветра, я уже подсознательно был готов уехать из столицы. Обустроившийся в Ленинграде Ветер пригласил меня в гости, обещал принять, как турецкого сулатана. Я сразу все для себя решил. Съездил на недельку, осмотрелся, что к чему, и решил переехать. Вернулся, со скандалом, в три дня, оформил увольнение, сдал служебную квартиру и уехал. Как раз кстати нашлась вакансия преподавателя немецкого языка в ЛГУ. От помощи Ветра, в том числе и с получением квартиры, я сразу же отказался. Никаких напоминаний о прошлом. Мы просто остались приятелями, которые изредка встречаются – не чаще двух раз в год – и пьют водку… Сначала я снимал комнату, затем получил свою, на Васильевском острове, позже за гроши, по случаю, купил этот домик… Вот такая не слишком веселая история, брат Слава. Теперь у меня от тебя секретов не осталось. Почти.

– Этого и так выше крыши, – покачал головой Корсак. – Иваныч?

– Что?

– Я никогда тебя раньше не спрашивал, но после того, что ты сейчас рассказал… Эти твои периодические отлучки, на несколько дней, когда ты прикидываешься больным, они как-то связаны с…

– Ты прав, друг милый. Я уезжаю в Москву. К дочери. Только для того, чтобы иметь возможность несколько минут посмотреть, как сильно изменилась, подросла и похорошела Света со времени моего последнего приезда. Это дает мне силы жить дальше…

Взяв «БМВ» за блестящий руль, Сомов вывел застоявшегося железного коня из стойла на двор, поставил на подножку и запер сарай. Нагнувшись, открыл краник бензобака. Дважды плавно нажал на стартер, прокручивая двигатель.

– Света хоть знает, что у нее есть отец?

– Догадывается. Хотя Наташка наверняка наболтала ей что-нибудь… Да и замужем Наташа уже давно. За военным летчиком. Дочь наверняка зовет его папой. Хотя догадывается, что это не совсем так. Когда Наталья вышла замуж, Светланке было уже пять лет. Соображала, видимо, что к чему. Она у меня умница…

Сколько щемящей грусти было в этих последних словах сэнсэя! «Умница»…

Слава машинально нащупал рукой висящий на груди кулон, открыл его створки и в который раз за сутки вгляделся в скуластое усатое лицо на прикрытой кусочком стекла крохотной фотографии. В груди, слева, сразу словно клещами сдавило. Дыхание сбилось.

Интересно – ты, хрен моржовый, хоть как-то в курсе, что на свете есть я, Слава Корсак?!! Ни хрена ты не знаешь.

Захлопнув «любимчик», Корсак в порыве нахлынувших эмоций хотел сорвать его и, размахнувшись, зашвырнуть к чертовой матери, в высокую полевую траву за забором, но вместо этого, лишь крепко стиснув кулон в ладони, поднял лицо вверх и взглянул на незаметно затянувшие небо от горизонта до горизонта темные грозовые тучи. Начинало явственно парить. Мошки летали над самой травой. Две прохладные капли ударились о лоб и щеку. Вот-вот обрушится ливень. С громом и молнией. А впереди их с Сомовым ждет не такой уж близкий путь на мотоцикле до Гатчины. Похоже, кое-кому сегодня придется принять еще одну природную ванну. Только на сей раз не речную, а дождевую.

– Мы не к Ветру, случайно, направляемся? – тихо спросил Слава, пытаясь прочитать ответ на сосредоточенном лице профессора.

– А ты сам угадай с трех раз, – предложил поднявшийся на крыльцо дома Сомов. Распахнул дверь. Оглянулся. Смерил парня долгим, испытующим взглядом и, не дождавшись ответа, глухо сказал: – Ты все правильно понял. Только он один, во всей этой несчастной стране, может тебе сейчас помочь. Так что давай, собирайся в темпе, Джек-потрошитель. Времечко сейчас работает против нас. Каждая минута даже не на вес золота. Гораздо дороже.

Глава 10

Добрались до Гатчины без происшествий. Правда, как и предполагал Слава, где-то на полпути попали в сильный затяжной ливень, сопровождавший шустро бегущий по дороге «БМВ» до самой арки, за которой начинался уютный провинциальный городок. Но во второй раз за последние два часа вымокнуть насквозь не пришлось – спасла накинутая на плечи военная накидка. В Гатчине, где до этого дня Слава бывал всего раз – на университетской экскурсии – и ориентировался слабо, Ботаник свернул в сторону живописного парка, главной цели паломничества всех приезжих, попетлял по узким улочкам и в конце концов выехал на длинную липовую аллею, вскоре остановив мотоцикл на небольшой мощеной площадке перед некогда шикарным, а сейчас заметно облупившимся и потерявшим прежнюю респектабельность двухэтажным особняком. В центре площадки, окруженной со всех сторон густыми кустами сирени, возвышался покрывшийся зеленым налетом, явно много лет не функционирующий, а оттого полный всевозможного мусора декоративный фонтан в виде стоящего на гигантской морской раковине медного амурчика.

– Приехали, – трижды нажав на сигнал, заглушив двигатель и стянув краги, сообщил с явным облегчением Сомов. – Сейчас из хаты появится холуй и проводит нас к барину.

– Это что? – сползая с сиденья и разминая затекшую спину, удивленно спросил Корсак. – Дом Ветра? Вор здесь живет?!

– Дом государственный. Но Ветер здесь фактический хозяин.

– С таким счастьем – и на свободе? – хмыкнул Слава.

– Как видишь, некоторым вполне удается, – усмехнулся Леонид Иванович.

Уныло глядящий на незваных гостей четырнадцатью глазами-окнами, словно стыдящийся своего нынешнего неприглядного вида двухэтажный дом, вне всякого сомнения, до революции принадлежал кому-то из членов императорской или знатной дворянской фамилии и внешне весьма отдаленно напоминал Зимний дворец в миниатюре. С двумя белыми колоннами по краям парадной лестницы особнячок был выкрашен в традиционной гатчинской манере – в нежно-желтый цвет. Приглядевшись, Слава заметил рядом с массивными дверьми какую-то табличку.

– Вообще-то сейчас это закрытая ведомственная гостиница Культпросвета, – словно угадав ход мыслей Корсака, сообщил Сомов. – Буржуйское, так сказать, культурное наследие национализировано, большей частью сохранено от разграбления и после вывоза в Ленинград всех ценностей превращено в постоялый двор для иногородних артистов. Даже внутренний интерьер помещений в левом крыле сохранился, как был до Октября семнадцатого. Мебель, картины из тех, что попроще, статуэтки. Теперь это номер-люкс. Для особо важных гостей… Вся соль в том, что директор гостиницы – человек из ближайшего окружения Ветра. И обязан ему по гроб жизни… Ветер хорошо устроился. Живет который год подряд в скромном двухкомнатном номере с ванной. Не платит за это удовольствие ни копейки. Формально, для прикрытия, числится при гостинице то ли вторым истопником, то ли помощником коменданта. Я не уточнял. Какая разница?

– Еду, надо полагать, сам себе тоже не готовит. И полы веником не метет…

– Разумеется, – улыбнулся Сомов. – Не только повар – даже личная охрана есть. Вон там, глянь-ка, с левого торца, козырек видишь? Это, братец, ресторация. «Подкова» называется. Исправно открывает двери каждый божий день в пятнадцать часов и работает до полуночи. Официально. Для своих – круглосуточно. Только вот гатчинские жители, кто побогаче, не слишком сей подвальчик жалуют. А попав туда случайно, по недомыслию, спешат как можно быстрее удалиться. Потому как атмосфера там особая, густая. И публика собирается хоть и вполне чистая, но весьма специфическая.

– А как же милиция? – негромко поинтересовался Корсак. Ему казалось, что ответ он уже знает. И Ярослав не ошибся.

– Ветер всегда остается верен своим привычкам. Переехав в эти края, сразу же выбрал своей вотчиной не Ленинград, а именно маленькую Гатчину. Тихое, милейшее глазу и сердцу место. Природа опять-таки. Чистый пруд с рыбкой. Река Ижора рядышком. Не так сыро и ветрено, как в Петродворце. Недаром именно Гатчину в свое время облюбовал изнеженный царский отпрыск. До Ленинграда – всего час езды. Ты пойми: держать под контролем криминальный мир городка с населением в несколько десятков тысяч гораздо легче, чем хотя бы один район большого города. Впрочем… в Питере Ветра тоже знают. И с ним считаются.

– Насколько я тебя понял, главный легавый тоже в друзьях у Ветра?

– В друзьях – не в друзьях, – пожал плечами Леонид Иванович, – мастью не вышел. И рожей лица. Но проблем, по крайней мере, банде не создает. За это Ветер благодарит гражданина начальника, как может. В ресторане кормит, денежек на шоколад подкидывает, в номере-люкс изредка ночевать позволяет. С девочками. Всем хорошо, все довольны. Благодать. Словно не тридцать седьмой на дворе, а пятнадцатый. В Ленинграде кипят страсти, а тут – тихое болото. Для своих.

– Тут у него еще и бордель в придачу? – глухо спросил Корсак, с интересом разглядывая ту часть дома, где должны были находиться обозначенные Иванычем развратные альковы.

– Бордель, Славик, это когда на застиранных простынях с клопами, всем кому не лень, за рубль двадцать и с вошками в придачу. – Сомов положил ему руку на плечо. – А когда девушки образованные, чистенькие, милые, скромные, с которыми умному человеку и шампанского на брудершафт выпить можно, и поговорить о высоких материях, и в постели удовольствие получить, как в садах Эдема, и при всем этом быть на сто процентов уверенным, что утром будешь столь же здоровым, как и накануне, это уже не бордель. А культурное пролетарско-комсомольское общество «Заря коммунизма». Именно за этой конторой числится постоянная бронь на левое крыло дома. И на два соседних номера, включая люкс. Теперь понял?

– Веселое кино, – сказал Корсак. – В подвале – кабак, на этажах – гостиница, в одном из номеров которой живет авторитетный вор, а слева – бордель для избранных. Цирк.

– Может, ты и прав. А-а!.. Вот и Иванушка пожаловал. – Сомов кивнул на появившегося из-за угла рослого детину, прямиком направившегося к ним. – Стало быть, заметили нас.

– Вы знакомы?

– В смысле? – оглянулся профессор.

– Ну, ты назвал его по имени.

– А, вот ты о чем, – ухмыльнулся Сомов. – Нет, я, как и ты, вижу эту жирную обезьяну в первый раз. Это феня, воровской жаргон. На языке урок и воров раньше иванами звали особо уважаемых и авторитетных в криминальном мире личностей. А сейчас – странное дело – все больше кличут безмозглых, здоровенных бандитов, ходящих в услужении у авторитетов. Особо амбалистых даже обзывают Полтора Ивана… Не слыхал? Ты, кстати, мову ихнюю воровскую запоминай. Если что неясно – спрашивай тихонько, я переведу. В жизни пригодится, уж поверь мне.

– Тогда начну изучать сегодня же. В качестве второго родного языка.

– А что ты ухмыляешься? Так и есть. Русский и воровская феня. Плоть от плоти – языки родных осин…

Вышедший навстречу гостям с черного хода громила – лохматый, с квадратной челюстью, глубоко посаженными глазками и длинными, как у орангутанга, ручищами – тем временем пересек площадку и остановился в двух шагах от Сомова и Славы. С явным интересом скользнул взглядом по влажному от дождя, сверкающему хромом заграничному красавцу-мотоциклу, затем посмотрел на Леонида Ивановича и коротко сказал:

– Папа вас ждет. Ступайте за мной.

– Как тебя зовут, любезный? Что-то мы раньше тут не встречались… – мгновенно взял инициативу в свои руки Ботаник.

– Егором. Я всего неделю как из Владивостока приехал.

– Земляк Сергеича, стало быть, – чуть ухмыльнулся Леонид Иванович. – Ну-ну. Ты вот что, голубчик. Иди на своих двоих. А мы следом прокатимся. Куда ставить лошадку свою, я и без тебя знаю. Не впервой.

– Как хотите, – буркнул, слегка набычившись, громила и направился обратно. – Только спровадить вас до папы я все одно должон. С этим строго, – бросил он на ходу через плечо.

– Садись, Слава. – Ботаник кивнул Корсаку на заднее сиденье. – В ногах правды нет.

Ударив по стартеру каблуком, скромный профессор ЛГУ запустил двигатель «БМВ», плавно тронул с места и, обогнув фонтан и ускорившего шаг Егора, нарочито медленно, с шиком покатил через площадку ко входу в ресторан, сразу за которым начинался огороженный забором задний двор гостиницы. Там размещался гараж.

Двери гаража оказались не заперты. А зачем? Вряд ли нашлись бы в Гатчине смельчаки, даже с сильного перепоя рискнувшие угнать или попортить стоящие здесь транспортные средства. Сомов загнал своего двухколесного коня в сухое, чистое и просторное стойло, где уже дремали два автомобиля, легковой и грузовой, формально принадлежащие гостинице, а фактически – ее, коронованному в Нерчинске, единственному постоянному жильцу. Сомов наскоро обтер мотоцикл извлеченной из седельной сумки чистой тряпицей, бросил на сиденье краги, оба дождевых плаща, тут же положил снятый Славой с плеч рюкзак с пистолетами и гранатами. Арсенал был пока без надобности. В гостях у Ветра им ничто не угрожает…

Выполняющий при воре обязанности охранника Иван, он же Егор, как раз к этому времени дошел до входа и сейчас ждал их возле двери. Пропустил вперед. Сомов не спрашивал дорогу – знал, где ждет его старый знакомый. Его названый брат.

Внутри особняк действительно еще частично сохранил остатки былой роскоши. Дубовая лестница. Медные перила и дверные ручки. На потолках – фигурная художественная лепнина. Двадцать лет назад здесь жили знатные господа. Сейчас, в тридцать седьмом, в период активного строительства социализма, здесь – ресторан, бордель, гостиница для иногородних работников Культпросвета и воровская хаза. Урки и их пахан пьют водку с солеными огурцами, курят дорогие сигареты «Тройка» и дешевые папиросы «Бокс», развлекаются со шлюхами в барских интерьерах и какают в тот же, что и бывшие хозяева, фарфоровый ватерклозет. При этом постоянно вдыхая воздух с витающими здесь запахами времени и власти, приторный и слегка пыльный, с едва уловимыми ароматами паркетного лака, ковров и старого дерева. Это казалось почти святотатством. Но это – реальность…

В молчании миновав длинный коридор с анфиладой комнат, троица приблизилась к огромным белым дверям. Егор жестом предложил гостям подождать, а сам юркнул за дверь, для того чтобы через несколько секунд вынырнуть обратно и, распахнув дверь на всю ширину, приглашающе отступить в сторону со словами:

– Папа ждет.

Ботаник обернулся к Славе и подмигнул:

– Все будет хорошо. Вот увидишь. Пойдем, – и первым шагнул за порог.

То, что предстало взору Корсака внутри, заставило Славу побледнеть. Словно он только что увидел перед собой живой труп. Привидение. Не веря своим глазам, Корсак дважды быстро открыл и закрыл глаза, словно желая избавиться от галлюцинации. Но та и не думала исчезать!

За огромным столом, покрытым скатертью, сидел и что-то быстро писал на листе бумаги сильно постаревший, осунувшийся, абсолютно поседевший, но еще вполне узнаваемый с первого же взгляда Государь Император Николай Второй! Покойник! Расстрелянный два десятилетия назад вместе со всей царской семьей в Екатеринбурге! На государе была надета старенькая офицерская форма – полевая гимнастерка без погон. На ногах – короткие, надраенные до блеска сапоги. В стоящей на столе хрустальной пепельнице медленно вилась ароматным дымком едва прикуренная папироса. Тихо раскачивался, отсчитывая бег времени, медный маятник втиснутых в угол лакированных напольных часов. Скрипело по бумаге, с периодическим стуком макаясь в чернильницу, стальное перо.

Бред какой-то, подумал Слава, чувствуя, как его сорвавшееся в галоп сердце едва не выпрыгивает из груди. Быть такого не может. Мертвецы не воскресают. А что касаемо переселения душ, так в теле дальневосточного вора по прозвишу Ветер эта самая незримая субстанция поселилась еще в ту пору, когда растрелянный большевицким трибуналом Николашка Кровавый пребывал в добром здравии… Господи, о чем это он вообще?! Какие души?! Это же маскарад, цирк, служащий одной-единственной цели – произвести первое впечатление на гостей. Иначе и быть не может.

– Браво! Браво, Сергеич, – расплылся в улыбке Ботаник, хлопая в ладоши и укоризненно качая головой. – Умыл, право слово! Сходство с оригиналом просто абсолютное! И мундир, и сапоги. Только погон полковничьих не хватает. Откуда идея такая – под царя закосить? Сам придумал или подсказал кто? Колись по старой дружбе.

– Сам, кто же еще. – Бросив в подставку не нужное более перо, Ветер с широченной улыбкой поднялся из-за стола и шагнул навстречу гостям. – Как только бороду отпустил, так все ребятки мои сразу и обомлели – вылитый, говорят, царь-батюшка. Жмурик. А я и не подозревал, что так на него похож. Вот и распорядился, чтобы Порфирий мундирчик мне добыл… Здравствуй, Леон. Рад тебя видеть. Давненько не видать тебя было.

– Давно…

– Все на коньке-горбунке своем пыль столбом поднимаешь?

– Поднимаю, брат.

Вор крепко обнялся с Сомовым. Тиская друг друга, мужчины троекратно обозначили поцелуй по старинному русскому обычаю. Отстранились.

– Кто это с тобой? Уж не сын ли? – Серегей Сергеевич только сейчас пристально посмотрел на Славу, окинув его взглядом с головы до подошв. Добавил с ясным без перевода смыслом: – Надеюсь, Леон, ты знаешь, что чужие в моем доме долго не живут.

– Я всегда знаю, что делаю, Ветер. Это Слава Корсак. Мой бывший студент. Я тебе о нем рассказывал, – приобняв парня за плечи, представил спутника Сомов. – Дело у нас к тебе. На миллион империалов, золотом.

– Золотом – это хорошо, – кивнул, ухмыльнувшись в бороду, хозяин Гатчины. – Это настоящие деньги. А бумажками нынешними я скоро нужник обклеивать начну. От скуки. Товар мой нынче в цене. Значит – и я не внакладе…

Сергей Сергеевич долго не сводил со Славы глаз. Словно прощупывал, каков парень там, внутри. Есть ли в нем, под жилистой телесной оболочкой, несгибаемый стальной стержень. И стальные яйца.

– Помню, был разговор, – наконец сказал вор, протягивая Славе руку.

Корсак сжал ее, горячую и сухую, крепко, но не слишком. Так, чтобы показать: я хоть и не твоего поля ягода, но не дрожу, как лист осиновый, перед авторитетом.

– Стало быть, это тот самый самоучка и есть. Напарник твой по мордобитию узкоглазому… Что-то мальчонка шибко бледный. И прихрамывает на левую ногу. Случилось чего, Леон? Или у меня после утрешней понюшки кокаина до сих пор с глазами беда?

– Случилось, Ветер. И много. Без коньяка с лимоном не разобраться.

– Ну, тогда милости пора в «Подкову». Там, за ужином, и потолкуем. Егор!!!

Дверь распахнулась. Громила вытянулся во фрунт, ожидая распоряжений хозяина.

– Сбегай на кухню, скажи Ереме, чтобы приготовили стол на троих. Через десять минут спустимся. Ступай.

Двухметровый детина с пудовыми кулаками исчез быстрее, чем появился.

– Присядьте покамест. – Вор указал гостям на стоящий у стены длинный кожаный диван и направился к небольшой двери в противоположной стене простор-ного кабинета. – А я, с вашего позволения, скину, к чертям собачьим, этот маскарад… Эх, поздно я решил бороду отрастить, ети ее мать! Мне б ее, лохматую, году этак в тринадцатом начать отпускать. Глядишь – и нашли бы тему, как за место мудака государя-императора меня в карету его золоченую посадить. А самого Николашку Кровавого… того… в капусту порубать и – в печку. Может, и история России-матушки по-другому бы пошла. Без бед, войн и потрясений. Уж господам бомбистам-социалистам, во главе с Володей, я бы рога бесовские в момент обломал. Под корень. Одним царским указом. Годик всеобщего сырого мяса – а потом снова тишь да гладь. Как думаешь, Леон? Смог бы я соплю Романова на троне заменить и империю от развала удержать али не сдюжил бы? Только честно говори, не лукавь. Ты ведь брат мне.

– Справился бы, – пожав плечами, с хитринкой во взгляде предположил Сомов. – Как пить дать. Только одна проблема.

– Какая? – распахнув дверцу, остановился и обернулся Ветер.

– Жена царская, – улыбнулся Ботаник. – Она ведь в тебе мужа своего ни за что бы не признала. Бабу не обманешь.

– Ерунда, – махнул рукой вор. – Я слышал, Николашка хоть и детей кучу наклепал, в постели мужичонка был хлипкий и слабый. Не жеребец. Я и сейчас могу хряща под шкуру засадить, дай бог каждому прыщавому студенту. А уж двадцать лет назад бабы от меня утром враскоряку уползали. Так что разок царице-матушке по самые помидоры заправил бы, как положено, да с оттягом бы пропорол – минут этак на тридцать – наутро при свите и родных детях признала бы за самодержца! Да еще и причмокивала бы за обе щечки! Ха-ха! Ну, ждите. Я… эта… быстро. Подурачился малость, и будет. И так знаю, что похож. А все равно – не удержался. Как вас в окно увидел – сразу подумал, дай разыграю…

Ветер мягко прикрыл за собой дверь смежной комнаты, ненадолго оставив Сомова и Славу наедине.

– Ну, как первое впечатление? – чуть улыбнулся Леонид Иванович, испытующе глядя на Славу.

– Весельчак, – после секундных раздумий ответил Корсак. И добавил тихо – Не вор – актер просто.

– Это плохой знак.

– В смысле?

– Когда Ветер шутит, – сказал Ботаник. – Я слишком хорошо изучил его характер. Проблемы у старика. Серьезные. И не только с кокаином… А тут мы, со своим кирпичом на шее. Здравствуйте, не ждали?

– Если так, может…

– Ерунда, – дернул щекой Сомов. Нарочито бодро потрепал Славу по волосам. – Прорвемся. У нас просто выхода другого нет, Слава. Разве что… к капитану Бересневу, в НКВД, с заранее намазанным зеленкой лбом. В этом адресе нас всегда ждут с распростертыми объятиями.

– Ну уж фиг. Лучше с ворами в «малине», чем у Береснева – у расстрельной стенки.

– Я о том же. Выше нос, юнга. Пиратский вояж за три океана только начинается. А акул и рифов не боится только дурак. Это нормально – бояться.

– Знаешь, Иваныч…

– Что?

– Мне кажется, что после всего, что случилось за последние сутки, я уже ничего не боюсь. Пусто в душе. Сгорело все.

– Это только кажется, Слава. Только кажется…

Глава 11

На этом диалог пришлось закончить – в кабинет вернулся Ветер. Вместо военно-полевой гимнастерки теперь на заметно с посерьезневшим лицом гатчинском воре были простенькие брюки и хлопковая рубашка. Сапоги остались. В грязно-желтых, как плохой янтарь, кривых зубах тлела папироса с длинной гильзой.

– Пойдем, Леон, закусим чем бог послал, – пригласил старик и первым покинул апартаменты, не спеша и не оборачиваясь, словно был один. Они спустились по лестнице в подвал, где находилась мощная железная дверь – «черный» вход в ресторан. У приоткрытой двери их уже дожидался громила Егор. Едва переступили порог, рядом с Ветром и его гостями, словно из ниоткуда, возник невысокий, лысоватый и сильно упитанный человечек, скороговоркой сообщивший, что холодные закуски уже поданы в отдельный кабинет хозяина, а горячее подоспеет минут через десять.

– Молодец, Ерема, – похвалил директора Ветер. – Много людей в зале?

– Наших только двое, – чуть понизив голос и покосившись на сопровождающих, буркнул толстяк. – Клещ и Тюря. Вас спрашивали.

– Успеется. Передай, сам подойду. Как только с делом управлюсь. Все?

– Все.

– Ну, ступай.

Комнатушка, куда вошли Ветер, Сомов и Слава, интерьером очень напоминала верхние этажи. Хотя ремонт в подвале под домом проводили уже явно после национализации особняка. Фигурная лепнина на потолке, тяжелая медная люстра, обтянутые зеленым шелком стены, картина с горным крымским пейзажем и стоящим на самом обрыве крохотным дворцом Ласточкино Гнездо, мягкий ковер под ногами и обитая дорогой тканью мягкая дубовая мебель с гнутыми ножками и спинками. На обильно накрытом круглом столе – серебряная посуда. И роскошная еда, какой выросший в весьма скромном достатке Слава отродясь не видел. Только сейчас, глядя на оранжевые апельсины и присыпанных зеленью аккуратно выложенных на блюде красных вареных раков гигантских размеров, Корсак понял, как сильно проголодался. Рот Славы мгновенно наполнился слюной, в желудке заурчало, забулькало, засосало.

– Садитесь, гости дорогие. У меня без церемоний, по-простому, – кивнул вор.

– Ты не меняешься, Ветер, – улыбнулся, выдвигая стул и присаживаясь, Леонид Иваныч. – Все такой же скромный. И в жизни, и в еде. А как насчет закона? Разве вор не должен быть аскетом? – на правах названого брата шутливо подмигнул хозяину Сомов и принялся разливать по рюмкам водку из запотевшего графина. Встретив недоуменный взгляд Славы, чуть заметно опустил веки, мол, ничего. Так надо. Традиция. В чужой монастырь со своим уставом не ходят. Так что придется пить.

– Плевал я на воровской закон, – фыркнул мгновенно прищурившийся Ветер, брезгливо скривив губы. Было видно: задай этот вопрос кто угодно, кроме Ботаника, и реакция хозяина могла быть совершенно иной. Но Сомову, похоже, дозволялось в общении с Ветром если не все, то очень многое. – Я сам по себе. И буду жить так, как считаю нужным и удобным. А кто не согласен – пусть поцелует меня в задницу. Общество знает о моей позиции… И – ничего. Кишка тонка Ветра на правилку ставить. Так что поживем еще. Всем чертям на зло. Верно, Ярослав?

Старик криво улыбнулся и подмигнул сидящему напротив Корсаку. Слава предпочел едва заметно дернуть уголками губ и промолчать. А что тут ответишь? Разве вправе он обсуждать с уголовником, что хорошо, а что плохо в его мире? О жизни которого Слава ровным счетом ничего не знал. В отличие от вольготно развалившегося рядом сэнсэя.

– Ну что, люди добрые, – поднял рюмку Ветер. То же самое сделали Слава и Ботаник. – За встречу. – Вор одним махом выпил водочку и с аппетитом принялся за еду. Леонид Иванович снова наполнил стопки и, наложив закусок себе и Славе, тоже активно застучал вилкой по тарелке. Корсак понял: по принятой во время такого рода встреч традиции гости и хозяин вначале должны выпить и поесть. И лишь затем приступали к обсуждению дела, ради которого собрались. Уговаривать Славу «заморить червячка» не требовалось, и он жадно набросился на еду, стараясь не слишком торопливо жевать. Получалось с трудом. Особенно когда дело дошло до такого деликатеса, как говяжий язык в хрене, с дольками лимона.

– По второй? – первым отложив вилку и переведя дыхание, предложил Сомов. – Сергеич?

– Пора, – кивнул Ветер. – За что?

– За удачу, – сказал Леонид Иванович. – Мы – предполагаем, а Бог – располагает.

– В нашем деле удача никогда не мешает, – согласился вор. – Давай, брат.

Слава, стараясь не дышать, выпил рюмку последним, с невероятным трудом проглотив, буквально вдавив в себя колом застрявшую в горле, по вкусу похожую на раскаленный свинец, обжигающую язык водку. В голове сразу поплыл туман. По всему телу медленно растекалось приятное, расслабляющее тепло. На сердце – поразительно – хоть самую малость, но стало заметно легче. Он впервые в жизни понял, для чего люди пьют эту гадость. По крайней мере те из них, кто не страдает алкоголизмом. Чтобы обмануть мозг и сознание. Чтобы хоть на миг забыть свои проблемы и отдохнуть разумом. Отключиться. Видимо, так…

Когда Корсаку казалось, что его живот приобрел размеры футбольного мяча и он не сможет съесть больше ни кусочка, в дверь осторожно постучали. Вошел Ерема с подносом, на котором стояли три тарелки с жареной картошечкой с луком, мелко нарезанным салатом и огромными кусками источающего умопомрачительный аромат жареного отбивного мяса под томатным соусом…

Так что к разговору – точнее к пересказу всех имевших место злоключений – подобрались лишь через полчаса. Насытившись, Ветер отодвинул от себя тарелку, вытер губы салфеткой и сказал, вальяжно откинувшись на спинку стула:

– Вот теперь можно и покалякать, – и многозначительно воззрился на Сомова. Тот, в свою очередь, посмотрел на давно отложившего вилку Славу, кивнул ободряюще: «Давай, не робей».

После более чем сытного ужина, трех стопок водки и часового пребывания в покое и безопасности вспоминать и пересказывать произошедшее оказалось на удивление легко. Вначале Корсак в деталях рассказал вору о том, что случилось с мамой и с ним самим до приезда в Метелицу, к Сомову. Затем к монологу Славы подключился Леонид Иванович, как непосредственный участник встречи с группой захвата НКВД и разыгранного им спектакля. Когда Ботаник, не без скрытой гордости, рассказал «брату» о древнем способе ниндзя, при помощи которого Слава сумел спрятаться от Береснева и его бойцов, а также о том, как тот сумел незаметно для него самого выбраться из реки на берег и зайти сэнсэю со стороны спины, вор приподнял седые кустистые брови и окинул Корсака долгим, оценивающим взглядом. В котором было куда меньше снисходительности, чем в момент первой встречи. Ветер, исподволь наблюдавший за парнем на протяжении всего ужина, окончательно убедился: перед ним сидит не какой-нибудь шустрик, никчемный зубрила-студентик с амбициями, чье единственное достоинство – буквоедство и в свободное время тренировка мускулов и кулаков, чтобы при случае ломать людям кости и крошить зубы. Эка невидаль! Таких обломов и у него в кодле хватает. Нет, не так обстоит дело. К нему за помощью пришел настоящий молодой волк. В его жилах течет кровь зверя, а между лопатками – стальной хребет. Он еще молод и неопытен, однако этот быстро проходящий недостаток не помешал ему с достоинством вырваться из капкана, легко и непринужденно оставив позади четыре трупа. Потому что так было нужно. Но он – отнюдь не мясник. Он – мыслитель. Интеллектуал. Владеющий, как во время своего прошлого приезда обмолвился Сомов, двумя иностранными языками – немецким и китайским. Сила и ум. Редкое и полезное сочетание способностей для человека, полного физической и духовной силы.

Такие люди дорого стоят. Их надо иметь рядом, среди союзников. Их бурлящую энергию нужно лишь направить в правильном – для себя – направлении. И тогда придет время снимать плоды. Вор, в ближайшем окружении которого есть хотя бы несколько таких волков, как профессор Сомов и его ученик, может не опасаться предательства со стороны приближенных и ножа, воткнутого в спину. Не об этом ли – всецело преданных людях – мечтает каждый вор?

– Мамку свою ты больше не увидишь. Смирись с этим, пацан, и живи дальше, – после долгого молчания сказал Ветер, затушив в пепельнице папиросу. – Но тебе я, так и быть, помогу. Останешься со мной и получишь все, что нужно. Включая ксиву. Потом, когда оглядишься, отдохнешь, тогда и примешь решение, что тебе больше по душе. Хочешь назад в стадо – ради бога. Я никого силой не держу… А вот что думаешь делать ты, Леон? – Вор с интересом перевел взгляд на потягивающего свежий яблочный сок профессора Сомова.

– Я еще не решил, брат, если честно, – нахмурил брови Ботаник. – Ко мне у чекистов претензий нет. Можно хоть завтра возвращаться в университет и как ни в чем не бывало продолжать учить студентов «дойчу»…

– Только, странное дело, почему-то не особо хочется. Так, Леня? – хитро прищурился Ветер. – Глотнул вольного воздуха. Рванулся из паутины. Снова ощутил, что живешь не свободно, а как паук в могильном склепе. Тобой же, между прочим, добровольно и построенном. Обвел вокруг пальца НКВД, подержал в руках оружие, помог беглому убийце, сыну врага народа, найти приют у старого знакомого – и обратно, серой мышью, в серые будни?! Нет. Не этого ты хочешь. Ты ведь не травоядное. Ты – хищник. Самурай. Вот почему твоя душа в смятении. А, как гласит народная мудрость, если сомневаешься – значит, туфта это все. Иллюзия. Не мне тебя грузить, ты не желторотый цыпленок. И все же… Можно заблуждаться какое то время, даже долго, даже сознательно, но рано или поздно твоя истинная натура, твой внутренний голос, голос крови позовет – и ты не сможешь ему сопротивляться. Это сейчас и произошло. Ты был сам рад, что тебе предоставилась возможность послать все к чертовой матери. Вспомнить меня, старика… Ты взял с собой рюкзак с гранатами и «стволами» и в случае необходимости без малейших колебаний уничтожил бы любого, кто попробовал бы помешать вам добраться до Гатчины. Ты был готов все порвать и без сожалений уйти в более удобный для тебя мир. Так в чем же дело? Молчишь… Я тебе вот что скажу. От красноперых можно убежать, от себя – никогда. Так что считай, что была стычка. Так тебе будет легче решиться. В конце концов – всего лишь случай…

– Погони не было, Ветер. – Леонид Иванович со стуком поставил на стол не допитый стакан и холодно, жестко посмотрел на старика.

Профессор слишком хорошо знал, что движет Ветром. И даже во многом был согласен с ним. Да, он – хищник. Боец. На одиночество в деревне пошел сознательно. И буквально вспыхнул, загорелся, когда предоставилась возможность помочь загнанному в угол Славе, к которому он уже давно относился как к родному сыну. Старый ворюга прав. Кругом прав. Но Сомов с далекой юности терпеть не мог, когда на него начинали откровенно давить, подталкивая к выгодному, удобному кому-то действию и не слишком считаясь с последствиями. Убеждать, доказывать, дать возможность самому созреть и принять решение – да, нормально. Но не давить в лоб, не переть, как бульдозер. А именно это сейчас и делал Ветер, его так называемый «братец», много лет назад фактически спасший ему жизнь, вернув досье хитровского пахана Кувалды. Вор думал только о своей выгоде, и плевать ему на чужую судьбу, это было очевидно. Даже сытый волк всегда остается волком.

– Не было погони, Сергеич, – тихо повторил Сомов. – И не было мокрухи. Так что пляшем от печки. Жизнь не признает сослагательного наклонения. Если бы да кабы… Да кругом одни…

– Гробы. Короче, я понял тебя, – рассерженно процедил старик. Сообразил, в чем его ошибка. Не стоило так сразу давить, подталкивать отошедшего от дел бывшего владивостокского подельника снова нырнуть с головой в кипящий омут беспощадных воровских разборок. Гордый профессор, как умный еж, вмиг ощетинил иголки. – Ты вправе поступать как хочешь, Леня. Ты – мой младший брат, и я одобряю любой твой выбор. Хотя, не скрою, был бы рад видеть тебя рядом. В одной семье. Особенно… сейчас.

– Что-то случилось? – клещами уцепившись за последнюю фразу вора, сменил тему профессор. – Расскажи, если есть смысл. Раз уж начал.

– Пока не случилось. Но может, – исподлобья взглянул на Сомова старик. Буркнул, чуть дернув краем рта: – Общество, понимаешь ли, недовольно моими связями с краснопузыми. И требует прекратить торговать порошком… Питерские воры, во главе с Валдаем, послезавтра собирают сходняк, грозятся лишить короны.

– И что ты собираешься предпринять?

– Я давно отошел от закона. И теперь живу так, как мне нравится. Нюхаю кокаин, глажу кисок и плюю на чужое мнение. Поэтому отчитываться ни перед кем не собираюсь. И мне нечего делать на их дерьмовой сходке. Ноги моей там не будет! Однако… если это произойдет, я имею в виду если меня раскоронуют, сделают «польским вором», моя власть в Гатчине… да и в Питере на этом не закончится! Я знаю, что делать. Я их всех к ногтю прижму. Деньги есть. Но для победы мне нужно, чтобы рядом было как можно больше людей, которым я могу доверить даже свою жизнь. Будучи уверенным, что меня не сдадут за деньги или сладкие посулы будущей сытной кормушки. Вот почему ты нужен мне сейчас, Леон. А я – нужен тебе.

– Хочешь выступить один против всего воровского сообщества? – поджал губы Сомов, качая головой. – Это же самоубийство.

– А никто и не говорил, что будет легко, – фыркнул вор. – Жизнь вообще штука опасная. От нее, случается, умирают. Мне уже шестьдесят три, хоть я до сих пор могу загонять шкуркам пистона и не слишком чувствую свой возраст. Но обмануть природу невозможно. Всему свой срок… В моем роду никто из мужчин не дожил даже до семидесяти пяти. Так что в лучшем случае мне осталось топтать землю десять, много – пятнадцать лет. Я слишком долго существовал в рамках глупых, аскетических правил этих бессребреников, упершихся рогом в самими ими выдуманные законы и по скудоумию своему тупому не способных превратить реальную власть над шпаной в деньги и наслаждаться красивой жизнью так, как делаю я сейчас. Им, видите ли, западло покупать милицейских начальников! Убивать легавого – всегда пожалуйста, а иметь с ним выгодный мир – западло!.. Мне иногда кажется, что я просто опередил время, Леон. Когда-нибудь, лет через двадцать, здравый смысл победит, и воры наконец поймут, что не кусается только сытая собака, посаженная тобой на короткую цепь… Я не хочу, как тощая лагерная крыса с выпирающими из боков ребрами, сдохнуть на вонючих нарах Сахалина от чахотки. Потому что кто-то шибко умный когда-то решил, что для вора лучшей смерти нет и быть не может! Что его дом – тюрьма… В общем, я не отступлюсь, пусть не надеются. Либо отдам концы сам, тихо-мирно, в чистой постели, верхом на голой бабе, а лучше – на двух сразу. Ну, а коли не судьба… прежде чем получить пулю в лоб или перо в бок, с удовольствием порву с десяток-другой этих шакалов.

– Ты крайне опасный попутчик, Ветер, – ухмыльнулся Леонид Иванович. И посмотрел на Корсака: как парень отреагирует на намерение старика в одиночку ввязаться в схватку со всеми питерскими ворами? Однако Слава выглядел более чем спокойным.

– Я не играю втемную со своими, Леон, – шумно вздохнул вор. – Вы… ты и Ярослав, должны знать мой пиковый расклад, перед тем как согласиться принять от меня помощь. Я обещал, что подсоблю мальчонке с чистой ксивой, и я это сделаю. Гражданин начальник гатчинский у меня с руки ест. Так что накладки не будет. Но вы должны понимать: если я отдам фотографии сегодня, в пятницу вечером, то вряд ли он успеет нарисовать документы до послезавтра. В выходные паспортный отдел закрыт. В лучшем случае ксива будет готова в понедельник, к концу дня. Когда сходняк уже состоится… Кроме меня, Славе вряд ли кто сможет помочь. Да и ты, Леон, не руби сплеча… У вас обоих есть время подумать, стоит ли со мной связываться. До завтрашнего утра вы мои гости. Надеюсь, уважите старика, переночуете? Мы бы с тобой, брат, еще водочки выпили, о прошлом вспомнили. Да и Слава бы не скучал… Я ведь еще не сказал вам главную новость. Тут ко мне третьего дня племянница приехала из Новгорода. Леночка. Чистый ангел. Дочурка сестры моей двоюродной. Семнадцать лет. Красавица, умница, любо-дорого посмотреть. Собирается в институт в Ленинграде поступать, на врача. Без экзаменов, с отличным аттестатом. Сестра-то моя из простых, замужем за инженером-путейцем, деньгами семья не избалована, вот я и помогаю племяннице, чем могу. Как зачислят – а это наверняка, – так сразу квартиру из двух комнат ей справлю где-нибудь в тихом центре. А пока тут, в хоромах, под моим присмотром живет. Осваивается. После Новгорода сразу в Ленинград, первый раз, хлопотно. А здесь, в Гатчине, в самый раз. Девочка она умная, начитанная. Так что вечерок скоротаете. Верно?

Вор сложил руки на груди и лукаво взглянул на Славу, вопросительно приподняв седую бровь.

– Я не против, – ответил Корсак. – С удовольствием познакомлюсь с Леной.

В груди Славы что-то приятно шевельнулось. С тех пор как он перестал встречаться с внезапно выскочившей замуж и уехавшей из города Викторией Анаденко, лишенной излишнего жеманства и приятной во всех отношениях девушкой с параллельного курса, прошло уже три месяца. Срок приличный. Молодой организм настойчиво требовал разрядки. Впрочем, сегодня, увы, не тот вариант. Любимой племяннице вора очаровашке Леночке всего семнадцать, к тому же девушка – стопроцентная провинциалка, впервые покинувшая родной Новгород. Что ж, хоть так… Общение с юными непорочными созданиями, разговоры на отвлеченные темы тоже имеют свою цену. И позволяют на время забыть о клещами сдавивших со всех сторон жестоких реалиях. Именно этого ему сейчас недостает больше всего. Забыться, отвлечься хоть на один вечер. Без проклятой водки и тем более пожирающего мозги кокаина.

– Вот и славно, – кивнул Ветер. – Сейчас Леночка с одним из моих мальчиков на машине по магазинам поехала. Обновок и книжек купить. Не одну ж ее отпускать, мало ли чего, – нахмурился старик. – Как только вернется, я скажу, чтобы нашла тебя. Уверен – вы подружитесь. Она девочка общительная. А дальше глядите, то ли по парку прогуляться, то ли в четырех стенах о романах графа Толстого или бреднях людоеда Володи Ульянова разговаривать. Ивана с волыной вам на «хвост» сажать, так и быть, не стану. С таким крепким молодцом не страшно даже кровинку родную наедине оставлять. Ладно, сами разберетесь… А мы с Леоном – у меня в комнате, по-стариковски, водочка да воспоминания о бурной молодости. Под огурчик и квашеную капустку с пригорелой черняшкой. А, брат?

– Запросто. Только ты ведь знаешь – я пью редко и мало.

– Знаю, знаю, – отмахнулся Ветер. – Помню Рождество, три года назад.

– Так это когда было, – улыбнулся своим воспоминаниям профессор. – Был повод…

– Короче, решили. – Вор неторопливо поднялся из-за стола. – Мой малец сейчас проводит вас до лучших гостевых комнат. Отдохните пока. А мне нужно с людьми серьезными о делах наших трудных с глазу на глаз покалякать. Давно в общем зале дожидаются. Нельзя обижать. Ну, ступайте с богом. Егор!..

Глава 12

Комнаты, которые отвел им для ночлега Ветер и куда проводил, оставив одних, громила со скуластым лицом принудительно побритого пещерного человека, оказались одинаковыми, как братья-близнецы. Они располагались в противоположном от ресторана «Подкова» крыле гостиницы, под самой крышей. На полу – мягкие ковры. Под потолком – лампа в красном матерчатом абажуре. Вся мебель – огромная кровать с шелковым бельем и ворохом подушек, шкаф со встроенным зеркалом, стол со стульями – из приятно пахнущей смолой и лаком натуральной сосны. На окне – шелковые шторы в сборку. За второй дверью – оформленная под малахит ванная комната с ватерклозетом.

– Хоромы, – высказал свое мнение Слава, после быстрого осмотра апартаментов устало падая на одеяло, движением ног скидывая обувь и вытягиваясь во весь рост. – Вроде «Астории». Я, правда, там ни разу не был, но картинки видел.

Подошвы слегка горели, но оставленные битым стеклом раны уже затянулись и не кровоточили. Травяной бальзам Сомова, приготовленный по старинному восточному рецепту, сделал свое дело. К утру, даст бог, можно будет провести легкую разминку.

– Да, Культпросвет – организация богатая. – Сомов с ухмылкой кивнул на стоящий на столе английский телефонный аппарат. – Даже связь имеется.

– Иваныч? – прикрыв веки, тихо позвал Слава.

– Я за него.

– Скажи, ты… действительно способен остаться с Ветром? Не возвращаться домой и в университет. Исчезнуть. Как я… Пойми меня правильно, я ни о чем тебя не прошу. Это глупо – просить коверкать чужую жизнь только потому, что твоя собственная пошла не так, как ты планировал еще день назад. Ты и без этого сделал для меня больше, чем я мог мечтать. Я просто хочу знать: старик угадал насчет пресловутого голоса крови или лишь выдает желаемое за действительное? Вполне логичное желание – перед схваткой с ворами заполучить еще одного верного человека и отличного бойца.

– Смертника, – вздохнул профессор. – Ветер чересчур заигрался. Полюбил деньги. Подмял под себя почти всю торговлю кокаином в Ленинграде. Начал, на старости лет, нюхать эту дрянь сам… Так, говорит, стоит крепче и дольше. До шлюх он всегда был большой охотник… Как только прольется первая кровь, у него не останется практически никаких шансов выжить, кроме поспешного бегства «во глубину сибирских руд». Не ближе. Воры найдут и порешат. У них телеграф отлажен. И ослиные уши дружков торчат в любой точке России. Скажи, Слава, ты… действительно хочешь, чтобы я остался? – Ботаник внимательно посмотрел на лежащего с закрытыми глазами ученика.

– Даже не знаю, – вздохнул Корсак, из последних сил борющийся со сном. – С одной стороны… Вор прав… Банда – единственное место, где я могу чувствовать себя относительно спокойно. Так что со мной все ясно. Без вариантов… Я только хочу сказать… Мне будет сильно не хватать тебя, сэнсэй. После ареста мамы у меня больше никого не осталось. Только ты.

– Слава, – прошептал Сомов, когда затянувшееся молчание стало уже гнетущим. – Я хоть когда-нибудь лгал тебе? Даже в мелочах?

– Нет. Никогда. Возможно… просто не все договаривал. Как и все время от времени.

– Поэтому я и не хочу начинать лгать сегодня. Ты спросил меня, прав старик насчет голоса крови или нет. Я не знаю, что тебе ответить… Отчасти – да, отчасти – нет. В любом случае я не готов прямо сейчас все взять и изменить. Потому что эта рокировка будет в моей жизни последней. Извини, парень. Но такова правда.

– Тебе не в чем перед мной извиняться, Иваныч. – Слава открыл глаза и сел на кровати. – Я благодарен тебе за все. В любом случае. Спасибо.

– Ты говоришь таким погребальным тоном, словно завтра на рассвете расстрельная бригада Чека одного из нас со связанными руками выведет в парк и поставит к стволу самого толстого дуба, – грустно улыбнулся Сомов. – Короче, сделаем так. Утром я уеду обратно, в Метелицу. А в понедельник, когда сходняк воров примет свое решение, я обязательно приеду. И тогда мы решим, что делать дальше. Стоит тебе здесь оставаться или лучше уехать. Куда – не вопрос. Страна большая. Были бы в порядке документы. А пока… После всей этой дьявольской карусели пара дней на сбор мыслей в кулак всем пойдет только на пользу. Согласен?

– Тебе виднее, сэнсэй.

– Ладно, попробуй не забивать себе голову тяжелыми мыслями. Жди возвращения прекрасной юной барышни. А я, пока Ветер занят разбором полетов с урками, съезжу, пожалуй, прокачусь. В гордом одиночестве. Скорость и мотоцикл успокаивают. Когда тугой поток воздуха бьет в лицо и свистит в ушах, лучше думается. Ладно. Я пошел. Девушку, если что, не обижай. Старик в племяннице души не чает.

– Как можно, Иваныч, – развел руками Слава. – Исключительно о классической литературе и высоких материях!.. И только по взаимному согласию!

– Ну-ну.

Проводив взглядом мягко прикрывшего за собой дверь профессора, Корсак снова упал на подушку и закрыл глаза. Пролежал в неподвижности минуту, чувствуя, что его плавно раскачивает из стороны в сторону, словно он находился не на твердой земле, а в каюте попавшего в средней силы шторм корабля. Это было вполне приятное ощущение, однако неплохо бы привести себя в порядок перед встречей с очаровательной юной особой. Усилием воли Слава заставил себя подняться, скинуть одежду, после чего зашел в ванную комнату, открыл вентиль и с удовольствием погрузился в шумно бьющую из горбатого медного крана воду.

Прикрыл веки – и, словно в пропасть, мгновенно провалился в сон.

Во сне Слава увидел мать, с которой даже не успел проститься перед арестом. Образ Анастасии Михайловны был зыбок, как отражение на покрытой рябью воде. Мама медленно уплывала куда-то вдаль, грустно улыбалась сыну и, махая рукой, беззвучно шевелила губами, повторяя одну и ту же фразу: «Я люблю тебя, милый». Ее влажные от слез, такие родные и до боли знакомые зеленые глаза словно говорили ему: «Ничего не бойся, сыночек. Все будет хорошо. Ты сильный, ты обязательно справишься».

Очнулся Слава от тихого, осторожного стука в дверь. Не входную, а – натурально – прямо в дверь ванной комнаты. Открыл глаза, не сразу сообразив, где он, собственно говоря, находится. Затем вспомнил – у Ветра, медленно провел мокрыми ладонями по лицу, словно прогоняя остатки не самого приятного в жизни сна, и крикнул:

– Я сейчас выхожу, Иваныч! – справедливо полагая, что никто, кроме Сомова, не станет так бесцеремонно вторгаться в его гостевые апартаменты. Оказалось – ошибался.

– Извините, что разбудила вас, Слава, – послышался с той стороны задорный и вместе с тем заметно смущенный девичий голосок. – Это Лена, племянница Сергея Сергеевича. Дядя сказал мне, что вы скучаете в гордом одиночестве, и попросил зайти и узнать, как у вас дела.

– Я в полном порядке. Принимаю водные процедуры. – Корсак, словно ужаленный, вскочил на ноги, выдернул сливную пробку, стащил с вешалки огромное полотенце и принялся торопливо вытираться. – А с чего это вы вдруг решили, что я спал?

– О, это совсем просто! – рассмеялась племянница Ветра звонким, как колокольчик, голоском. – Вы… как бы это сказать… слегка храпели. А я никогда раньше не слышала, чтобы люди издавали подобные звуки в минуты бодрствования.

– М-да… Извиняюсь, – хмыкнул несколько смущенный Корсак. И почему-то поспешил заверить: – Вообще-то я никогда не храплю. И тем более не засыпаю в ванной, как сурок. Наверное, это от усталости. Сегодня у меня с самого утра… сумасшедший день. Только сейчас и удалось расслабиться.

– Вы совершенно не должны передо мной оправдываться, – невозмутимо сказала Лена, судя по слегка отдалившемуся голосу прохаживающаяся по комнате. – В человеке все естественно, такими создала нас природа. А значит – нормально. Если уж речь зашла об извинениях, то извиняться должна я. За непрошеный визит на ночь глядя.

– Ерунда, – закончив интенсивные обтирания, слегка продрогший в успевшей остыть воде, Слава вдруг замер, оглядываясь по сторонам. – Ч-черт… Лена?

– Да?

– Не хочу показаться вам невежливым, но… не могли бы вы на минутку – не больше – выйти. Моя одежда осталась в комнате. На кровати. Кроме полотенца, здесь у меня ничего нет.

– Глупости какие! Нашли чем смущаться. Выходите спокойно. Я отвернусь к окну и подглядывать не буду. Честное комсомольское. Все, уже отвернулась.

– Ладно, – буркнул Слава. – Тогда выхожу.

Он распахнул дверь и босиком ступил с кафеля на мягкий ковер. Скользнул любопытным взглядом по неподвижно стоявшей у окна высокой худенькой девушке с хрупкой осиной талией и вызывающе коротко подстриженными темными волосами и – почувствовал, как помимо его воли в паху вдруг явственно шевельнулся и начал наливаться силой его давно простаивающий без главного мужского дела приятель. И, ей-богу, положа руку на сердце, древнему, как мир, инстинкту продолжения рода действительно было от чего сработать!

Племянница вора, по крайней мере со спины, оказалась просто очаровашка. Высокие стройные ноги в легких белых туфельках без каблуков, обтянутые тонкой тканью узкие бедра и короткое – едва прикрывающее коленки – летнее платье делали Лену просто неотразимой. Взгляд тянулся к ней непроизвольно, как булавка под воздействием магнита. Плюс бархатный голосок, который он только что слышал. Плюс витающий по комнате едва уловимый аромат тонких духов… В том, что невидимое пока для быстро одевающегося Славы девичье личико окажется столь же милым, как и все остальные части тела, уже не было никаких сомнений. В противном случае это была бы самая большая ошибка матушки-природы с тех незапамятных времен, когда она подарила венцу своего творения – человеку совершенно бесполезный и доставляющий столько хлопот орган под названием аппендикс.

Поспешно натянув трусы, носки, брюки и рубашку, Корсак затянул ремень, глянул на себя в зеркало на дверце шкафа, пригладил руками влажные волосы и сказал:

– Кажется, все. Можно отмирать. Ну, в смысле поворачиваться. Это просто из детской считалочки. Замри – отомри.

– Я помню, – улыбнулась девушка, тоже, в свою очередь, с интересом разглядывая выдернутого ею из ванной рослого скуластого парня с атлетической фигурой. – Мы в детстве тоже в эту игру играли… Привет. Я – Лена.

– Привет. Ярослав. Рад знакомству. Ты очень… красивая. Правда.

Нет, он не ошибся! В фас она была еще великолепней, чем… с другой стороны. Чистый ангел. Хотя – куда уж лучше. Перед Корсаком стояла, сверкая голубыми глазами и блестя покрытыми нежнейшей розовой помадой тонкими живыми губами, самая красивая девушка из всех, с кем ему приходилось встречаться до сих пор. Вот тебе и провинциалка, боящаяся, по словам старого вора, «огней большого города»! Дядя явно недооценил степень цивилизованности своей драгоценной родственницы. Да стоит ей только захотеть, только пальчиком поманить – как сильные, богатые и облеченные властью матерые самцы этого холодного и серого большую часть года города будут лежать у ее ног и послушно вилять хвостиками!!!

Слава почувствовал, как в груди что-то сжалось. Дышать стало трудно.

– Ты тоже симпатичный, – улыбнулась Лена. Подошла почти вплотную и с явным любопытством неожиданно стиснула Славино плечо. – И к тому же сильный. Мускулы твердые, как камень. Сразу видно, что спортсмен. Чем ты занимаешься, если не секрет? Боксом?

– Ниндзюцу, – тихо ответил Корсак.

– Это что?

– Японское боевое искусство. Им владеют ниндзя – самые великие и непобедимые воины в мире.

– Интересно как! А кто твой тренер? Японец?

– Нет. Русский. Но он, как и твой дядя, раньше жил на Дальнем Востоке, и его сэнсэем… то есть учителем, был единственный воспитанник настоящего ниндзя, служившего в личной охране японского императора. Перед смертью он успел передать свое мастерство ученику.

– Это случайно не тот дяденька, на сверкающем мотоцикле?! – лукаво прищурилась Лена. – Я видела, как он только что приехал и заводил своего красавца-коня в гараж.

– С чего ты так решила? – сухо поинтересовался Корсак.

– Не знаю даже, – пожала плечами девушка. – Просто мне показалось, что в чертах его лица и особенно в его взгляде есть что-то… восточное. Задумчивое. И колючее. Наверное, именно так и должен смотреть на мир настоящий мастер. Хотя, может, я и ошибаюсь. Это всего лишь эмоции.

– Ты не ошиблась, – качнул головой Слава. – Да, это мой сэнсэй. Его зовут Леонид Иванович. Он старый друг твоего дяди, еще по Владивостоку. Только это – большой секрет. Никому. Договорились?

– Договорились, – улыбнулась Лена. – Я унесу эту ужасную тайну с собой в могилу. Что будем делать? Сейчас уже десятый час, а мне ну совсем не хочется спать.

– Мне уже тоже, – хмыкнул Корсак, оглядываясь на дверь ванной комнаты, где он так вовремя и так полноценно отключился. – Может, прогуляемся по парку?

– Пошли лучше сразу к озеру. Искупаемся. Весь май было тепло, как летом, так что вода – просто прелесть. Я уже проверяла. Ты не против? Одной мне страшно. Далеко все-таки. Туда еще ничего, а назад – совсем темно будет.

– Ты уже не одна. Я с тобой. Значит, ничего не бойся.

– Ты – прелесть. – Лена неожиданно положила ладони Славе на плечи, быстро поднялась на цыпочки и поцеловала его в щеку. Смущенно отвела взгляд, покраснела, взяла за руку и потянула к выходу. – Пойдем. Я только загляну к себе, возьму купальник. Моя комната на первом этаже…

Стоящий на выходе из гостиницы, не спеша смолящий папироску рослый громила – почти зеркальная копия того, первого орангутанга из личной охраны Ветра, – проводил Славу и племянницу вора долгим, пристальным взглядом. Корсак ощущал его спиной аж до самого конца площадки, откуда начиналась дорожка, ведущая в окутанный первыми сумерками живописный парк. Некоторое время шли молча, вдыхая свежий запах травы и деревьев, затем тишину нарушила Лена.

– Скажи… у тебя есть девушка? – спросила она, словно невзначай оступившись и тронув Славу за локоть.

– Сейчас нет, – сказал Корсак. – Была раньше. Мы встречались. Она училась на параллельном курсе, потом вышла замуж за военного, лейтенанта, и уехала из Ленинграда.

– У меня сейчас тоже… никого, – чуть слышно прошептала Лена. – Совсем.

– Ясно, – чувствуя, как сердце ускоряет частоту ударов, как можно нейтральнее произнес Слава. – Твой дядя сказал, что ты собираешься поступать в медицинский институт?

– Да. Уже подала в приемную комиссию документы. Но это лишь формальность. У меня красный диплом, так что я могу поступить в любой институт или университет Союза, на выбор. Даже в МГУ. Только в Москве у меня никого нет. А я не хочу оставаться одна в чужом городе. Не хочу жить в общежитии. Не хочу кушать холодные макароны в студенческой столовой. А дядя… он обещал маме подыскать мне квартиру и полностью обеспечить на время учебы. На все годы учебы.

– Хорошо иметь такого влиятельного и богатого родственника, со связями, – хмыкнул Корсак.

– Слава, скажи мне честно. Чем он занимается, Ветер? Он бандит, да?

– С чего ты взяла? – на миг растерялся Корсак.

– Я же не слепая. Живет, как барин. Денег сколько душе угодно. Вроде бы ничего не делает, но вокруг него постоянно вертятся эти угрюмые типы, с наколками на руках и лицами питекантропов… А ты сам… зачем здесь? Только не говори, что приехал в гости, за компанию. Я же вижу: ты совсем не такой, как эти… тупые гориллы с фиксами.

– Я не могу рассказать тебе всего, Лена, – после затянувшегося молчания наконец сказал Корсак. – По крайней мере сейчас. Кроме того, что по нелепому стечению обстоятельств я попал в очень сложную, почти безвыходную ситуацию. Леонид Иванович предложил обратиться за помощью к твоему дяде. Я вообще впервые узнал о его существовании и их тесном знакомстве только сегодня утром… И вот я здесь.

– Ты преступник? Тебя ищет милиция?

– Нет, – после короткой паузы сухо бросил Корсак. – Я не считаю себя преступником.

– И долго ты здесь пробудешь? – как показалось Славе, с надеждой в голосе тихо спросила девушка.

– Пока не знаю, – вздохнул Слава. Нахмурился. Покачал головой. – В воскресенье вечером, через два дня, надеюсь, все станет ясно. – Он взял Лену за руку, остановил и заглянул племяннице вора в глаза. – Но в любом случае… если ты не против… я бы хотел увидеться с тобой еще. И не раз. Ты мне очень нравишься, Лена. Ты самая красивая девушка из всех, кого я встречал.

– Ты тоже милый, – прошептала Лена. Во второй раз поднялась на цыпочки и чмокнула Корсака в щеку. Рассмеялась смущенно. – Странно, да? Мы едва встретились, а уже говорим друг другу такие слова, которые людям иногда трудно произнести даже после нескольких месяцев знакомства. Я сама себя не узнаю. Обычно я с ребятами не такая. У меня вообще всегда было мало друзей. Даже в школе я последние три года сидела на последней парте, одна… Ты чего так хитро улыбаешься? Хочешь сказать, что я не очень-то похожа на тихоню?!

– Я не об этом. Наверное, наша встреча – это судьба. Любовь с первого взгляда и все такое, – предположил Слава. По тону его голоса нельзя было понять – шутит он или говорит искренне. – Иногда такое вроде бы как случается. Ба-бах – и влюбился. Стрела Амура!.. Ты веришь в старинные легенды? Я – верю.

Лена ничего не ответила. Просто задумчиво поджала губки, сильно стиснула кисть Корсака в своей теплой ладошке и, уже не отпуская, вновь направилась вперед по узенькой дорожке, к блеснувшему впереди, за деревьями, озеру.

Глава 13

– Это здесь, – сказала девушка, когда, обогнув заросший камышом заливчик, они вышли на небольшую пустынную полянку.

Вокруг не было ни души. В этом месте берег озера плавно спускался к воде, а у самого края виднелась узкая полоска чистого песка.

– Прошлый раз я была здесь в день приезда, с дядей и одним из его головорезов, – непринужденно стаскивая легкое платьице и бросая его на траву, сообщила Лена. – Сергеич сказал, что это – единственное место, где ровное дно и нет коряг. Как раз то, что нужно. Ведь я совершенно не умею плавать. Хотя наш семейный дом под Новгородом стоит на самом берегу озера Ильмень. Оно огромное, как море… Ну что же ты? Раздевайся! Вода – просто парное молоко!

Слава сбросил брюки с рубашкой и вслед за племянницей вора вошел в кажущуюся в этот поздний час черной, как чернила, теплую воду. Не спеша окунаться, он, как завороженный, не сводил глаз с впервые представшей его взгляду целиком, без одежды, Лениной точеной фигурки. В ней все было идеально – и маленькая упругая грудь, и тонкие гибкие руки, и тонкая талия, и узкие, соблазнительные сверх всякой меры бедра с чуть оттопыренной попкой, и длинные стройные ножки. Словно умышленно дразня Корсака, стоящая к нему спиной, по колени в воде, девушка на секунду нагнулась вперед, плавно изогнув спину, зачерпнула ладошками чуть пахнущую травой воду и с задорным визгом вылила себе на грудь. Сделала пару шагов в глубину, погрузившись сначала по пояс, затем – по грудь. Окунулась с головой, вынырнула. Рассмеялась. Пригладила мокрые волосы, обернулась, махнула Славе рукой:

– Иди сюда! Здесь так здорово! – И в сторону берега полетели два веера сверкающих брызг.

Корсак приблизился, чувствуя, как застучавшее, словно пулемет, вконец взбесившееся сердце буквально выпрыгивает у него из груди, а с погруженной в воду нижней частью тела творится вообще что-то невероятное– оттопыривший трусы член готов был разорваться от ударившего в него кровяного цунами. Слава нежно обнял неподвижно стоящую Лену за талию и осторожно прижал к себе. Девушка не сопротивлялась. Напротив, послушно прильнув к мускулистому, переплетенному мышцами и словно высеченному из гранита виртуозом-скульптором торсу Корсака, Лена развернулась, обвила Славину шею мягкими и гибкими, как тропические лианы, руками, прижалась плавно вздымающейся грудью, укусила Славу за мочку уха и жарко, с мольбой прошептала:

– Поцелуй меня. Сильно…

Слава поднял Лену на руки – и без того хрупкая, в воде она показалась ему просто пушинкой – и накрыл призывно приоткрывшиеся девичьи губы цвета коралла своими. Накрыл неистово, жарко, требовательно. Кончики их языков нашли друг друга и принялись гладить, щекотать, торопливо бегая и оглаживая со всех сторон. Корсак отстранился лишь тогда, когда дыхание сдавило, а голова от недостатка кислорода и чудовищного возбуждения буквально пошла кругом. Он вопросительно заглянул в такие близкие, такие манящие голубые глаза девушки – и, к своей великой радости, прочитал в них именно то, что хотел. Покорность и страсть.

– Я хочу тебя! – полуприкрыв веки, прошептала Лена. – Я хочу тебя, Славочка! Прямо сейчас! Здесь…

Сказать, что это было восхитительно, – значит не сказать ничего. Корсак впервые в жизни заполучил девушку, стоя по грудь в озерной воде, посредине огромного, окутанного сумерками безлюдного парка, и даже не заметил, как купальник Лены и его собственные безразмерные «семейные» трусы соскользнули вниз и перестали быть последним препятствием на пути соития их разгоряченных, жаждущих любовной ласки молодых тел. Когда его гудящий от твердости и желания член сам нащупал готовой взорваться головкой мягкую, призывно раскрывшую ему навстречу свои лепестки теплую щелочку и Слава двумя быстрыми, нетерпеливыми толчками вошел внутрь Лены, девушка охнула, зажмурилась, со стоном закусила нижнюю губу и полоснула по спине Корсака ногтями, оставив на лопатках длинные и глубокие, словно от острых кошачьих когтей, порезы, не заживавшие потом долгие две недели… Держать девушку в воде на руках, лицом к лицу, щека к щеке, вжимаясь грудью в грудь, оказалось не труднее, чем придерживать воздушный шарик за веревочку. Они двигали бедрами, обнимались, льнули, ластились друг к дружке так крепко, словно боялись, что их вот-вот разлучат, не дав завершить начатый акт дикой, страстной, первобытной любви.

Когда пришло время кончать, Корсак не удержался, заскрипел зубами и зарычал, как зверь. И лишь в самое последнее мгновение, повинуясь нескольким отрывистым, путаным словам, сказанным уже обмякшей, расслабившейся после оргазма Леной ему на ухо, успел приподнять бедра девушки вверх, быстро высвободить член из ее горячего лона и излить брызнувшую сперму прямо в воду. Для того чтобы через несколько секунд иметь возможность дружно, от души рассмеяться, видя, как на поверхность потревоженной ими озерной глади медленно всплывает нечто белесо-студенистое, предназначенное приумножать человеческий род на нашей грешной земле.

Потом, успокоившись, они долго и молча стояли неподвижно, едва соприкасаясь губами. И лишь спустя несколько минут Корсак бережно отстранил от себя Лену и опустил на ноги. Спохватившись, нырнул, пытаясь на ощупь отыскать на ровном песчаном дне утонувшие предметы одежды. Лене повезло – купальник нашелся, а вот с трусами дело обстояло сложнее. Уплыли. Эта веселая новость вызвала новый взрыв обоюдного хохота. Купаться уже совсем не хотелось. Чуть-чуть поплавав, Слава и Лена вышли на берег, оделись и, обмениваясь многозначительными улыбчивыми взглядами, отправились в обратный путь, к гостинице.

– Тебе было со мной правда хорошо? – тихо спросила девушка, крепко стискивая Славину ладонь.

– Не то слово. – Корсак обнял Лену за плечи, мягко поцеловал в щеку. – Я думал, что сойду с ума. Даже не подозревал, что может быть так… хорошо. Ночь. Озеро. Ты. Словно в сказке.

– Слава?

– Да, малыш.

– Можно, я задам тебе один очень личный вопрос?

– Конечно.

– Скажи, только честно… я не слишком большая… там? Ну, ты меня понимаешь, – смущенно опустила очи долу племянница вора. – У тебя ведь были до меня другие девушки. И наверняка не одна. Есть с кем сравнивать.

– Ужасы какие, господи. – Корсак остановил Лену, обнял ладонями за щеки, еще раз поцеловал и, отстранившись, внимательно заглянул в ее глаза. – С чего ты так решила, глупенькая? Тебя кто-нибудь обидел?!

– Ты сначала ответь. Я там… не слишком большая?

– Ты замечательная! Везде! Это – честно! – взахлеб выпалил Корсак.

– Понимаешь… мой бывший парень там, в Новгороде… Кирилл. Мы любили друг друга с самого детства. По крайней мере мне так казалось. Когда он вернулся из армии, встречались почти год. Ходили на танцы. Родители уже не сомневались, что все решено. Когда мне исполнится восемнадцать, мы обязательно поженимся. Однажды… я не устояла перед постоянным приставанием Кирилла, и на Рождество мы оказались… вместе. Когда все закончилось, он встал и, застегивая брюки, с ухмылкой сказал мне: «Ты отличная девчонка. Но я чувствовал себя как палец, болтающийся туда-сюда внутри огромного колокола. У тебя там все слишком огромно, тем более для первого раза. Тебе будет трудно найти парня с такой дубиной, чтобы твоя бездонная яма пришлась ему по размеру». Потом развернулся и ушел. Больше мы не встречались. Я несколько ночей подряд втайне от мамы плакала в подушку.

– Твой бывший ухажер просто жлоб и придурок, – скрипнув зубами от злости, процедил Слава, еще крепче обнимая девушку. – К тому же с жидкими мозгами и крохотным стручком. Это ему на электрической розетке жениться – в самый раз.

– Ой! Какие ужасы ты говоришь! – улыбнулась, накрыв губы ладошкой, Лена. Удачное сравнение Корсака ее явно развеселило. – Славочка, ты меня правда не обманываешь? Я – совершенно нормальная? Как все другие девушки?!

– Лучше, малыш, – искренне заверил Слава. – Ты – самая милая, самая нежная и самая красивая. Я никому тебя не отдам. Если сама не прогонишь. Вот… только разберусь с делами, найду жилье и сразу заберу тебя к себе. Насчет денег не беспокойся. Будут деньги.

– Это что – предложение? – игриво приподняла брови и стрельнула глазами польщенная девушка.

– Я хочу, чтобы ты была со мной. И ради тебя я готов порвать на куски весь этот гребаный мир.

– Господи! Ты такой славный, – мечтательно и как-то на удивление грустно промурлыкала Лена, беря Корсака под руку. – Я уверена, что все у тебя сложится хорошо. Ты сильный, смелый и целеустремленный. Да и Ветер обязательно поможет, раз обещал. Хочешь, я сама попрошу его? Мне он ни за что не откажет!..

– Не надо, – покачал головой Корсак. – Все и так идет нормально. Хочется верить…

Слава огляделся по сторонам. Прикинул, сколько еще им идти назад до дома, и понял, что не вытерпит.

– Извини, малыш, но я… отойду на минуточку. Хочешь – подожди меня здесь, а хочешь – иди по дорожке вперед. Я догоню.

– Я подожду, милый. – Лена поднялась и поцеловала Корсака в ставшую уже заметно колючей щеку. – Только, смотри, не сбеги! – Лена шутливо погрозила ему пальчиком.

– Никогда в жизни! – искренне, как ему тогда казалось, пообещал Слава и быстрым шагом направился в сторону ближайших кустов сирени. Его душа пела и ликовала. Только вот сливной клапан находился на пределе, и пора было немножко освежиться. Перебежав газон и раздвинув ветки, он нырнул в почти непроглядную темноту, быстро расстегнул пуговицы на брюках…

Как вдруг услышал совсем рядом сухой, судя по звуку, сдерживаемый ладонью кашель и тихий, предназначенный лишь ушам невидимого собеседника, вкрадчивый мужской голос. А явственно произнесенное неизвестным слово «Ветер» заставило Славу вмиг позабыть о причине своего визита в заросли. Стараясь не шуметь, Корсак осторожно двинулся на голос и вскоре, напрягая зрение, не без труда разглядел в окружающих его со всех сторон серых сумерках расположенную по другую сторону длинной стены кустов старую беседку в китайском стиле. Внутри беседки под причудливо изогнутой покатой крышей маячили две тени и время от времени вспыхивали алые огоньки папирос.

Двое вели неспешную беседу, время от времени сторожко оглядываясь по сторонам.

– …дело слишком гнилое. Старик заигрался, это всем ясно. Наплевал на закон. Повелся с мусорами. Крепко подсел на «дурь»… Сходняк такого не простит. Но Ветер – не сявка. Он по-прежнему хищник. Голыми руками его не взять. Особенно когда рядом такие обломы, как Гангрена. Этот псих старику в рот смотрит и будет биться до последнего. К тому же сегодня еще двое подъехали. Тот самый очкарик, что уже был здесь не раз, и какой-то молодой с ним.

– Я их видел, Клещ. Пацан на вид крепкий, но этот… чахлый заморыш. На обсоса похож. Это фуфел! Маскировка! Ты ему в рожу плюнь – увидишь, что будет. Если жив останешься. У очкарика этого погоняло – Леон. Косит под интеллигента. Даже работает учителем немецкого языка. Но по жизни он – земляк Ветра, они кореша еще по Владивостоку. Мокрушник, каких мало. Отлично знает японскую борьбу. Однажды, месяца три назад, по пьянке старик нюхнул кокаина, поплыл мозгами и сболтнул кое-что про своего дружка. Тюря тоже слышал, не я один… Я вот что думаю… Каким будет решение сходняка, старик знает. Готовится нанести удар первым, поэтому собирает кулак. Не сегодня, так завтра прольется большая кровь. Красноперые начнут рвать и метать. Этого нам не надо.

– Что ты предлагаешь, Клещ?

– Ветер должен сгинуть. Пусть все думают, что он струсил. Забрал цацки и денежки, ночью сел на машину и втихаря свалил из Гатчины. Так будет лучше для всех. Воры узнают, разошлют малявы по всей стране и успокоятся. Если что – я договорюсь. Худой мир лучше хорошей войны.

– Значит, ты заместо Ветра. Ловко… А как же Гангрена? И этот… очкарик? Пацан?

– Гангрена у марухи своей, в городе. Мои ребятки кончат его сегодня ночью. Очкарик в гостинице, вместе со стариком. Пацан в гостинице. Надо быстро валить всех троих. Сначала Ветра с Леоном, затем – пацана. Грузить в мешки, на машину и – в ближайшее болото. Главное – все сделать тихо. Без следов. Чтобы комар носа не подточил.

– Когда?

– Сегодня. Насчет машины уже все на мази. Пойдем трое – ты, я и Тюря. Твоя задача – тихо убрать борова на воротах. Лучше без крови. Удавкой. Справишься?

– Легко.

– Ништяк… Что за черт? Кто здесь?! Там кто-то есть!!!

Корсак, слушая диалог заговорщиков с замиранием сердца, аж зажмурился от обиды, заскрипел зубами и беззвучно выругался, когда сзади послышался сначала отдаленный, затем все более близкий голос зовущей его Лены. Наконец раздался громкий шорох раздвигаемых веток, и милый сердцу голос отчетливо произнес:

– Слава? Извини, но… Ты не отзывался. Я уже начала волноваться. У тебя все в порядке? Я думала, тебе стало плохо или ты действительно сбежал от меня. Что ты так долго делаешь в этих кустах?.. Я… не понимаю… Я должна молчать? Почему?!

Корсак, отчаянно и безуспешно жестикулировавший, метнулся к девушке, сгреб ее в охапку, накрыл рот ладонью и выволок из кустов на газон. Но было уж слишком поздно. Они спалились.

– Клещ, нас пасут!!! – из беседки донесся встревоженный рык.

– Достань их, Быча! Быстрее! Они не должны уйти! – хрипло приказал Клещ и, перепрыгнув через ограду беседки, вслед за рослым здоровяком тоже бросился к кустам сирени. Рука его скользнула за отворот пиджака.

Корсак тем временем подтолкнул ничего не понимающую, испуганно вытаращившую глаза девушку к ближайшему дереву, жестом приказал молчать и не двигаться, а сам молниеносным прыжком с перекатом бросился в сторону, вскочил на ноги сбоку от прогалины в плотной стене кустов и приготовился к драке.

Ах, Лена, Лена! Ну почему ты не помолчала еще хотя бы минуту? Тогда бы все закончилось иначе. Спасая – прежде всего! – жизнь Леонида Ивановича, он, никем не замеченный, помчался бы через утопающий в сумерках парк, в апартаменты к старому вору и рассказал о готовящейся измене. Теперь им с Леной угрожает нешуточная опасность. И если хотя бы у одного из раскрытых им случайно заговорщиков есть при себе оружие – их шанс на спасение крайне ничтожен. В столь серьезных и кровавых делах матерые уголовники свидетелей не оставляют.

Тот, которого звали Бычей, раненым злобным хряком рванулся в погоню и с треском ветвей выскочил на ровную полянку буквально в метре от притаившегося в засаде Славы. Первый же удар – ногой в голову – опрокинул его тяжелую, грузную тушу навзничь, а последовавший сразу вслед за ним второй – пяткой в кадык – поставил точку в короткой жизни бандита.

Увидев, как легко и стремительно притаившийся за кустами юнец отправил на тот свет огромного детину с пудовыми кулачищами, и с ужасом – скорее интуитивно, чем в лицо, – узнав в парне юного спутника «очкарика» Леона, прорывающийся сквозь сирень Клещ остановился, резко поднял зажатый в руке револьвер и выстрелил, дважды подряд, метя в едва различимый на фоне сумеречного парка силуэт.

Первая пуля просвистела рядом с ухом Корсака. Вторая попала ему в левое плечо. Слава споткнулся, упал. За стволом дуба громко и испуганно вскрикнула Лена.

– Отпрыгался, с-сучонок! – шумно дыша, процедил сквозь зубы Клещ. Продолжая держать на мушке медленно приподнимающегося на колени Славу, он вышел из зарослей на чистое место. В уголке его рта торчал потерявший уголек окурок папиросы. – Эй, ты, шалава!.. Не прячься, не прячься. Бежать некуда. Сюда иди. Покажу тебе, как мозги некоторых умников умеют летать! Будешь лапулей, доставишь папе удовольствие, может, и поживешь еще. Пока я этого хочу…

– Лена, стой там! – крикнул Корсак. – Не выходи!

– Все, бля. Ты меня утомил. – Клещ поднял ствол револьвера чуть выше, метя в голову сидящего на траве Корсака. Указательный палец урки надавил на спусковой крючок. Грохнул выстрел. Но за мгновение до того, как пуля покинула ствол, рука Клеща вдруг конвульсивно дернулась, траектория полета пули изменилась, и раскаленный кусочек металла зарылся в сырую землю в трех шагах позади Славы.

Разжав ослабевшие пальцы и выронив револьвер, покачнувшийся, словно от удара, Клещ схватился обеими руками за горло, из которого торчало наружу что-то маленькое, круглое и тускло блестящее, и, хрипя и булькая фонтаном брызнувшей из рассеченного кадыка кровью, медленно повалился, сначала на колени, а затем на бок. Его поджатые к груди ноги еще некоторое время дрожали, но вскоре вытянулись и затихли. Кровь по-прежнему слабыми толчками вытекала на траву из рассеченной «звездочкой» трахеи.

Корсак медленно поднялся на ноги, прижимая ладонь к ране в левом плече. Судя по самочувствию, пуля прошла вскользь, не задев кость. Значит, ничего страшного. Главное – они живы. Он подошел к могучему дереву, за которым пряталась Лена, и здоровой рукой крепко обнял со слезами упавшую ему на грудь девушку. Отстранился, погладил Лену по мягким, еще до сих пор влажным после купания в озере волосам и, прижавшись губами к самому уху, прошептал:

– Все кончено, малыш. Не бойся. Теперь мы в безопасности.

– Ты… убил их? – всхлипывая, спросила Лена. – Они… мертвые?

– Мне пришлось это сделать. Иначе они убили бы нас. Я случайно услышал их разговор в беседке. Поэтому так долго не выходил… Они собирались сегодня ночью убить Ветра, его охранника и еще одного человека… А до кучи – Леонида Ивановича и меня. Отвезти наши трупы в болото и утопить.

– Зачем?!

– Чтобы все подумали, будто старик скрылся. Тогда бы этот, с револьвером, по кличке Клещ, взял бы власть в свои руки. Теперь этого не случится. Пойдем. Мы должны как можно быстрее рассказать твоему дяде о том, что произошло. Чтобы третий подельник не успел сбежать.

– Слава?

– Что?

– Чем ты его убил? У тебя же ничего с собой не было…

– Это сюрикен. Древнее оружие ниндзя. Металлическая звезда с острыми краями.

– Откуда она у тебя?!

– Сделал из старой циркулярной пилы. Года три назад. И взял с собой, на всякий случай, когда отправлялись в гости к Ветру. С обратной стороны брючного ремня специальный кожаный кармашек.

– Я люблю тебя!!! – Лена уткнулась лицом в грудь Корсака и разрыдалась сильнее прежнего. – Я люблю тебя, Славочка, милый!

– Не надо плакать, – сглотнув поднявшийся к горлу ком, после короткого молчания прошептал Корсак. – Все самое страшное уже позади. Идем, малыш.

– Ты же ранен, господи! Больно, да?! Тебе нужен врач!

– Царапина. До свадьбы заживет. – Слава нашел в себе силы улыбнуться. – Надеюсь, ты не собираешься выскочить замуж раньше?

Обняв Лену за плечи, он повел плачущую девушку в сторону дома. Туда, где сэнсэй и вор, даже не подозревающие, что минуту назад благодаря Славе они фактически родились заново, должны были в это время пить водку и беседовать «за жизнь». Нет, с выжившим из ума шестидесятитрехлетним наркоманом нельзя иметь никаких дел. Иваныч прав: если не случится чуда, дни Ветра сочтены. Не сейчас, так через неделю, через месяц урки его обязательно убьют. Слишком многим старик мозолит глаза. То, что отступивший от закона вор в алкогольно-наркотическом бреду с легкостью «засветил» перед волками-подельниками бережно хранимое от посторонних прошлое и настоящее Иваныча, ни хрена не помня о своем словоблудии, очень плохой знак… Но только расклад таков, что лишь старый вор может справить настоящие документы. Значит, придется ждать пару дней, пока продажный гатчинский мент нарисует паспорт с чужой фамилией и – валить из усадьбы к чертовой матери. СССР – страна большая. Как-никак – одна шестая часть суши. А если внаглую… Теоретически можно вообще не уезжать из Ленинграда. Как гласит древняя китайская поговорка, записанная мудрецом Конфуцием: «Самое темное место – под фонарем». Ладно, насчет будущего пристанища и рода занятий еще стоит подумать на досуге.

Но как поступить с Леной? Взять – и забыть? Вычеркнуть из памяти? Словно не было ничего. Наваждение. Сон наяву. Мираж. Оазис. Всего два часа назад появившись в его исковерканной жизни, эта девчушка в мгновение ока заняла в его измученном переживаниями о маме сердце все пустующее там место. Ее нежная, слегка неумелая любовная ласка, взгляд ее чистых, как у ангела, голубых глаз, ее бархатный голосок и ее обезоруживающая, капельку смущенная улыбка – все это вдруг стало для Славы чем-то вроде крохотного островка счастья в окружившем его со всех сторон, кишащем пираньями бушующем океане. Островка, где хотелось спрятаться, укрыться, задержаться хоть на минуту, несмотря ни на что. А еще лучше – взять с собой, в следующую жизнь. Которая уже фактически началась…

Корсак повернулся, поцеловал идущую рядом с ним Лену в соленую от слез горячую щеку и вдруг со всей очевидностью понял, что это – его первая настоящая любовь.

Глава 14

Когда стоящий у входа в гостиницу бугай, решительно и с ухмылкой заступив Славе дорогу, начал вдруг проявлять явные признаки врожденного дебилизма, раз за разом повторяя, что «папа отдыхает, приказал до утра не беспокоить», Корсак решил не тратить драгоценное время на объяснения. Ударил его дважды здоровой рукой так, чтобы не сильно покалечить, но с гарантией решить проблему, перешагнул через распростертое на коврике у лестницы мычащее тело и, приказав девушке сидеть взаперти у себя в комнате и ждать его, поднялся на второй этаж…

Нельзя сказать, что, случайно став свидетелем разговора двух бандитов и тем самым помимо воли оказавшись втянутым в кровавые разборки, Корсак сразу же проникся к старому вору-наркоману чувством глубокой симпатии и, как пионер-герой, решился бесстрашно вступить в схватку на стороне верной «хорошему» Папе части расколовшейся на два лагеря банды. Отнюдь. Просто Леониду Иванычу на тот момент угрожала реальная опасность вот-вот оказаться застреленным вместе с Ветром, на судьбу которого Славе было искренне наплевать с Александрийского столпа. Вторая же причина плавно вытекала из первой: кроме жизни сэнсэя, появился реальный шанс попутно спасти от смерти еще несколько человек. Даже если все приговоренные к закланию «жертвы» – негодяи, каких мало, по замашкам и гнилой душевной сути ни на йоту не отличающиеся от своих потенциальных убийц. И все же… и все же… Ситуация просто не оставила Корсаку иного выбора, как, не раздумывая, вступить в драку на стороне Ветра, преследуя при этом лишь свои конкретные цели – спасти Сомова, Лену, уцелеть самому и не упустить единственный реальный шанс вскоре обзавестись новыми документами.

Дверь была заперта изнутри, никто не отзывался на стук. Пришлось ломать. Хватило двух ударов ногой. В первой комнате на уставленном обильной снедью столе обнаружился початый графин водки, две стопки и пара тарелок с остатками еды. Одна из стопок была наполнена до краев. Глядя на нее, Слава почему то сразу подумал, что к ней, похоже, даже не прикасались. Стекло было кристально чистым, в отличие от второй стопки, обильно изляпанной отсвечивающими в мерцающем свете канделябра жирными отпечатками пальцев…

Сам Ветер отыскался в спальне. Старик, одетый в распахнутый на седой волосатой груди шелковый халат, лежал поперек кровати, раскинув по сторонам руки, нелепо вывернув шею, широко открыв рот с желтыми зубами, и храпел так громко, что дрожали стены. Рядом с ним, как ни в чем не бывало, возлежала, мирно покуривая папиросу в длинном мундштуке, совершенно голая и не в меру грудастая девица с длинными черными волосами и смуглой кожей, в которой сразу же без труда угадывалась хохлушка, приехавшая в Гатчину с приморского юга или горного запада Малороссии. По витающему вокруг аромату можно было предположить, что перед тем, как отрубиться, вор успел выкушать цистерну-другую казенной, закусив одной-единственной луковицей. Сомова не было.

– Разбудить реально? – окинув девицу презрительным взглядом, грубо спросил Корсак.

– Та бесполезно, – лениво зевнула та, покачав головой и не делая ни малейших попыток прикрыть свою наготу. Суровый южный акцент подтвердил, что насчет родины шлюхи догадка Славы оказалась верной. – По храйней мере ишо часа три – точно. А шо случилось, хлопчик?

– Ничего, – молча выругавшись, хмыкнул Слава. – Лежи, кури.

Здесь делать нечего. Алкаш гребаный. Чуть шкуру свою не проср… не проспал.

Даже не удосужившись закрыть за собой дверь спальни, Корсак направился на поиски Сомова. Не нашел. Бегом бросился вниз. Нокаутированного им за упрямство и тупость горе-охранника он обнаружил уже в вертикальном положении, но все еще с трудом цепляющимся за перила и тщетно пытающимся поставить ногу на третью снизу ступеньку. Схватив громилу за шиворот и рванув так, что затрещала ткань пиджака, Корсак с угрозой бросил:

– Где Иваныч? Тот, в очках, гость, что был у старика? Отвечай, падло, в темпе, иначе башку отвинчу, на фиг!

– Он… у… ехал, – задушенно прохрипел битюг. – Минут… двадцать… как…

– На чем?! Куда?!

– На… тарахтелке своей… Кажись… поцапались они… с папой… крепко.

– У ч-черт!!!… Ладно… Кто из банды на месте?! В здравом уме?!

– В… ресторане… Сыч с пацаном.

– Тюрю видел?!

– Нет…

Слава быстро обыскал бугая, нашел за поясным ремнем револьвер, брезгливо ухмыльнулся. Вернул обратно. «Ствол» у него уже был. Прошипел, глядя в подернутые поволокой страха глаза:

– Значит, так, орел. Приходи в чувства и карабкайся в спальню старика. Хоть на четвереньках, хоть по-пластунски ползи – мне плевать. Ты должен быть там! Забаррикадируешь дверь мебелью, так, чтобы на танке «КВ» не проехать, и будешь ждать, пока я не вернусь! Хоть до утра!.. Ветра хотят убить. Я их вычислил, и сейчас начнется карусель. Ты все понял?!

– Кто? – Взгляд амбала, кажется, начал помаленьку проясняться. – Кто… папу?!

– Клещ с Тюрей. Кто с ними заодно – пока не знаю… Кстати, можешь прямо сейчас сказать мне «спасибо». За то, что до сих пор жив, а не валяешься в липкой кровяной луже с перерезанной удавкой шеей. Усек, сало?!

– Спасибо… братан.

– Сочтемся, когда время придет. Я пошел в «Подкову». А ты – к Папе. Давай, в темпе!

Как попасть в ресторан, не выходя во двор, Слава запомнил. Оказавшись у служебного входа, громко постучал в запертую металлическую дверь. Барабанил до тех пор, пока в замке не повернулся ключ. На пороге с испуганным лицом стоял маленький толстячок. Директор Ерема. Оттолкнув его, Корсак вошел в подсобку и запер за собой дверь.

– Значит, так, дядя. Ты меня помнишь. Слушай внимательно. Дело серьезное. Кому ляпнешь – считай, ты уже труп. Вот этими самыми руками кончу. В банде измена. Ветра хотят завалить. Я знаю, кто. И ты сейчас должен мне помочь. Сыч в зале?

– Да. Туточки они, – закивал мгновенно побледневший кабатчик.

– Сколько с ним братвы?!

– Так… только сам Сыч и сын евоный, Димка.

– Сильно пьяные?

– Не-е, ему, хряку, много надо. Литра два, не меньше. А он пока всего половинку опростал, под хорошую закусь. А Димка – тот вообще в рот не берет. Спортсмен.

– Спортсмен, говоришь. Чем занимается?

– Боксер, – веско сообщил Еремей.

– Это хорошо, – кивнул, чуть усмехнувшись, Слава. – Телефон в ресторане есть?

– А как же! В кабинете моем стоит.

– Тюря тоже здесь?

– А куда ему деться? Злой как черт.

– Клеща, поди, ждет? – предположил Ярослав.

– А я почем знаю? Мое дело маленькое. Чтобы все гости были сыты и довольны.

– Короче.

– Сидит, курит, воду пьет, на часы поглядывает.

– Наблюдательный ты, однако. Как Тюря выглядит?

– Ну… Блондин… Высокий… На щеке шрам от бритвы.

– Значит, так. – Слава на секунду задумался. – Сейчас подойдешь к Тюре и скажешь, что Ветер срочно зовет его к телефону. И – не дай тебе бог ошибиться, толстый. Я дважды не повторяю. Иди. Я здесь подожду. И, слышь, сделай рожу веселее. На тебе лица нет…

Двинувшись следом за директором по лабиринту ресторанных подсобок и выпустив его в зал, Слава отодвинул край тяжелой шторы и через образовавшуюся щель внимательно оглядел собравшихся. На крохотной сцене – маленький оркестр из трех музыкантов. Две девицы, явно шлюхи. Несколько опрятно одетых мужчин. Двое из них – со спутницами. Сыч – усатый коренастый мужик с красным, как помидор, лицом, лет сорока пяти. С сыном. Парню на вид лет двадцать. Ровесник Славы. По комплекции такой же сбитый и плотный, как отец. Только рожа пока еще нормальная… А вот и Тюря. В углу. Тостяк не ошибся – тип явно нервничает…

Быстро просеменив к столику, за которым сидел, нервно поигрывая спичечным коробком, долговязый блондин с папиросой в зубах, Еремей наклонился, выдал нужные слова, машинально кивнув за спину, посторонился, пропуская вперед медленно поднявшегося и шагнувшего навстречу своей смерти Тюрю. Не выдержав нервного напряжения, толстяк исподлобья зыркнул по сторонам и, вжав голову в плечи, посеменил следом за бандитом к подсобке, предусмотрительно держась на три шага сзади.

Слава отодвинулся от шторы, достал из-под рубашки трофейный пистолет, но передумал, сунул назад. И так справится.

Едва пыхтящий папиросой Тюря перешагнул порог, отодвинув штору, Корсак без труда оглушил его чувствительным ударом в ухо, резко подсек, уронил на пол и, нажав на нужную точку в районе шеи, усыпил в считаные секунды. Все, что успел Тюря, – это пару раз дернуться. Потом его похожая на веретено голова безвольно упала на плечо.

Глядя, как шустро Слава выключил блондина, Еремей аж перекрестился.

– Зови Сыча с сыном, – обернувшись, глухим от частого пульса голосом приказал кабатчику Слава. – Нужно отнести этого урода с прохода к тебе в конуру. Там с ним и потолкуем. По душам.

С Сычом повезло. На то, чтобы ввести бандита в курс измены, Корсаку хватило полминуты. Сыч – тут же представившийся как Аркадий Петрович – и его сын Дима, несмотря на внешнюю крестьянскую простоту, оказались иванами сметливыми. И, похоже, почитали авторитет Ветра больше, чем святую мироточащую икону.

– Папа такие услуги не забывает, Слава, – дружески хлопнув Корсака по плечу огромной тяжелой ладонью, пробасил Сыч-старший. – Я краем уха тоже слышал про твоего Леона. Серьезный мужик. Из наших… – Аркадий Петрович нагнулся, в одиночку сгреб пребывающего в нирване Тюрю в охапку, как чурку, закинул себе на плечо и, пыхтя, понес в кабинет директора, где им предстояло провести короткий допрос изменника.

Высунувший было нос из кухни повар в белом колпаке, увидев столь странную процессию во главе с семенящим впереди толстяком Еремеем, тут же испуганно нырнул обратно, плотно прикрыв за собой дверь. Меньше знаешь – крепче спишь. Этому нехитрому правилу давно выучились все, кто работал в «Подкове» и не принадлежал к числу сторонников гатчинского Папы.

– Нужно убрать из кустов трупы Клеща и Бычи, пока их не обнаружили и не стуканули в милицию, – сказал Слава, плюхаясь на стул в кабинете директора ресторана, скидывая рубашку и разглядывая уже начавшую подсыхать рану. Еремей суетился рядом с аптечкой. Сыч-младший отправился за водой, чтобы привести в чувство тихо постанывающего Тюрю. Аркадий Петрович с каменным лицом сидел на корточках напротив предателя, курил и пускал дым тому в рожу. – И срочно послать кого-нибудь в город, предупредить Гангрену. Пусть встречает гостей не с пустыми руками.

– Жмурики в парке подождут вот его, – деловито заметил Сыч. – Потом всех разом покидаем в грузовик и отвезем к Ижоре. Я подходящее место знаю, топь сплошная. А Гангрена… его Димон насторожит. Сын, – Аркадий Петрович обернулся к вернувшемуся с кувшином воды парню, – садись на дежурный велосипед и дуй на мельницу к Верке. Скажи Гришке – пускай созывает шпану и готовит засаду. Если пьяный не в меру – унеси куда-нибудь, от греха подальше… А сам останься, схоронись и проследи, кто придет в гости. Чтобы потом мы знали, кого благодарить за подарки…

– Хорошо, батя, – кивнул боксер, протянул отцу глиняный кувшин и быстро вышел из кабинетика Еремея.

– Сейчас я ранку твою обработаю! – сноровисто суетился толстяк, прыгая возле Славиного плеча с бинтом и пузырьком йода. – Тут пустячок-с. Касательно прошла. Слава богу. Даже зашивать не понадобится. Сама через неделю заживет… Сейчас повязочку наложу… О-от так… Ага…

Едва прикрылась дверь, Сыч глубоко затянулся, затушил папиросу в удачно подвернувшемся под руку напольном цветочном горшке, выдохнул в лицо полулежащему у стены Тюри облако серого дыма и тут же резко выплеснул в физиономию предателя содержимое кувшина. Вода попала тому в нос и слегка приоткрытый рот. Долговязый сразу закашлялся. Две звонкие оплеухи, последовавшие вслед за освежающей процедурой, заставили усыпленного блондина медленно приоткрыть глаза. Один из белков – левый – был покрыт густой сетью лопнувших кровяных капилляров. Сказался крепкий удар в ухо.

– С добрым утром, пидор, – осклабился Сыч, как заправский николаевский городовой пригладив туда-сюда указательным пальцем колючие, рыжие от табака усы. – Как спалось? Кошмарики не беспокоили?! Черти?! Бесы?! Вурдалаки?!

– Я не понима… – гнусаво промычав, попытался встать Тюря, но кряжистая длань Сыча не дала ему закончить – схватила за подбородок, сдавила челюсть, словно тисками, и запрокинула продолговатую голову назад, больно стукнув Тюрю затылком о стену.

– Сейчас поймешь, сука! – угрожающе прошипел бандит. – Кстати, привет тебе. От Клеща с Бычей. С того света. Скоро ты к ним присоединишься. Но сначала ответишь мне на один вопрос. Кто еще из семьи, кроме вас троих, ссученный?! Расколешься быстро – сдохнешь легко. Вздумаешь бузить – будешь отходить к рогатому долго и мучительно. Сначала я отрежу тебе все пальцы и уши, а затем посажу в подвал, где тебя, кусок за куском, начнут заживо жрать голодные крысы! Так что выбирай, Тюря, что для тебя лучше… Ну? Язык проглотил, падло?! Я жду!!!

В сузившихся зрачках Тюри появилось и застыло, словно замерзнув, без труда расшифрованное всеми присутствующими выражение полного и окончательного осмысления ситуации. Дерьмовой ситуации, гнилой. Безвыходной. И умудренный опытом Сыч, и впервые ввязавшийся в бандитскую разборку Слава, и, кажется, даже кабатчик Еремей поняли: такой не расколется. Хоть по живому выпотроши, вывалив на колени исходящие горячим парком кишки. Бесполезняк. Тюря не был фраером. Он был уркой идейным. Про таких, как он, мусора говорят: «босяк по жизни». По призванию. По натуре. По сложившемуся раз и навсегда в далеком сопливом детстве, в грязных проходных дворах на Лиговке складу характера. Такого на испуг не взять, даже прижав к горлу холодную сталь бандитской «выкидухи». Он знал, на что шел, и знал, что с ним сделают верные вору кореша, если план устранения засидевшегося на троне старого наркомана не выгорит.

Поэтому ни Аркадий Петрович, ни сам Слава особо не удивились, когда Тюря, смачно шмыгнув и набрав полный рот соплей, харкнул Сычу на рубашку, оскалился и прошипел, словно попавший в капкан ядовитый змей:

– Поиграй на моей кожаной флейте, бля. И сглотни киселек.

По влажному от пота лицу Сыча прошла судорога. Видимо, никто и никогда еще не говорил усатому такие обидные слова. А если и говорил, то сильно жалел потом о не в меру длинном языке. До тех пор, пока оставался жив. Не слишком долго. Что именно случится сразу вслед за «последним словом» изменника, Слава понял сразу. И не ошибся.

Толкнув финальную речь, блондин Тюря прожил на свете секунд десять-пятнадцать. Ровно столько понадобилось Аркадию Петровичу, чтобы шумно перевести дыхание, быстро, но не без некой едва уловимой вальяжной основательности обхватить голову бывшего кореша за затылок, а открытой ладонью второй руки нанести короткий удар в выступающий подбородок, справа налево. Звук ломаемой человеческой шеи напомнил Славе слегка приглушенный хруст переломанного пополам чертежного карандаша. Шея Тюри выгнулась как у тряпичной куклы, голова упала набок, почти прислонившись щекой к собственному плечу. Зрелище было мерзким.

Побледневший, как снег, кабатчик громко икнул, пошатнулся и, ища опору, схватился рукой за стенку. Однако то, что произошло в следующую секунду, заставило его сначала мелко вздрогнуть, затем конвульсивно дернуться, резко перегнуться пополам и с протяжным ревом выблевать содержимое своего желудка на пол кабинета.

Свернув обидчику шею и тем отправив его к дьяволу, вслед за купающимися в адской смоле Клещом и Бычей, Сыч отнюдь не успокоился. Слишком велика оказалась клокочущая в нем злость. Скрипя зубами, угрюмый усач быстрым и точным ударом вонзил в глаза изменника растопыренные пальцы, до половины утопив их в чавкающем скользком месиве, в которое моментально превратились Тюрины зенки.

– Это тебе за флейту, падло, – хрипло процедил Сыч, прежде чем вытащить пальцы из глазниц и медленно, очень медленно и тщательно обтереть их о рубашку мертвеца. На это у него ушло не менее минуты. Только убедившись, что все чисто, Аркадий Петрович со вздохом поднялся с корточек, на которых сидел все это время, бросил тяжелый взгляд на мучающегося желудочными спазмами, обеими ладонями закрывшего рот дрожащего толстяка, подошел, похлопал его по затылку, после чего обернулся к Корсаку и спокойно, деловито сказал:

– На дворе ночь. Нас, считай, только трое в теме. Ветер пьян вхламину, пусть спит… Гангрена, бог даст, о себе и гостях позаботится. На худой конец, схоронится до поры. Мой пацан предупредит мужиков, к утру все будут знать. Субботин, пес поганый, постарается не поднимать шухер, но на всякий случай мы с тобой, Славка, должны прямо сейчас от греха подальше свезти всех трех жмуров до болота. Грузовик сможешь вести? Я сам к шоферскому делу ни с какого бока…

– Попробую. Кто такой этот Субботин? – угрюмо кивнув, спросил Корсак.

– Не знаешь… Ну да, ты ведь зеленый еще пока… – махнул рукой Сыч, снова пригладил пальцем усы. Сказал с прищуром, покосившись на икающего Еремея: – Легавый это гатчинский. Он у Ветра с руки ест. Не за х. й собачий. На него у Папы конвертик есть, с фотоснимками. И еще что-то, о чем нам ведать не нужно. Поганые карточки, скажу я тебе. За такие в Чека по головке не погладят. Не посмотрят, что в чине – со службы со свистом выкинут и в лагеря определят. Если не шлепнут сразу, по нынешним лихим временам… Ты вот что, малец, – закуривая папиросу, устало сказал Сыч. – Иди в гараж, за домом. Там грузовик, на котором в сезон уголь для топки возят. Ключи должны быть в замке. Заводи и подгоняй задом к ржавой двери, той, что из подвала, под лестницей. Я тем временем поднесу туда дровишки. – Аркадий Петрович, не глядя, кивнул на привалившийся к стене обезображенный труп Тюри с зияющими пустыми глазницами. – Загрузим его в кузов – и в парк за остальными. Я покажу, куда потом. Километров семь-восемь. Место там тихое. Трясина. До самого конца на машине не заехать, на дороге дерево поваленное. Придется с полкилометра тащить эти оковалки до болота на своем горбу. У тебя рана… Но ты парень крепкий. Одного донесешь… Я сам, боюсь, со всеми не сдюжу – спина проклятая… Думаю, часа за два управимся. А там, глядишь, и с Гангреной утрясется, и Ветер с бодуна очухается. Опохмелится и решит, как дальше быть. Давай, Славка… После сбрызнем от души. Со всей кодлой. За суку удачу, что привела тебя прямиком в кусты эти, супротив беседки… За то, что не струсил, не растерялся. За крещеньице твое в нашей семье. Но это – после. А пока дело доделать надо. Прибрать за собой. Чтобы без шухера и следов. Иди, Слава…

Глава 15

Управлять исправным, хоть и чуть неповоротливым и неуклюжим в езде бортовым грузовиком оказалось не намного сложнее, чем легковым «Фордом» на водительских курсах при университете, которые в прошлом году закончил Слава, став обладателем красных корочек шофера третьего класса. Разве что габариты грузовика с непривычки давили своей шириной да руль вращался с изрядным усилием, когда пришлось маневрировать по заднему двору и петлять, зыркая тусклыми фарами, по дорожкам ночного парка.

Закинув трупы бандитов в кузов, прикрыв их куском брезента и быстро проскочив городские улицы, выехали на раскисшую грунтовку, уходящую вправо от массивной желтой арки у въезда в Гатчину. Минут через десять Сыч выбросил через опущенное стекло на двери окурок и молча ткнул пальцем вперед и вправо. Перевалившись через ухабы, грузовик сполз на узкую, уходящую в лес старую дорогу. Углубившись всего на километр, остановились. Поперек дороги, сузившейся настолько, что машина с противным, свербящим в зубах звуком скребла бортами о пушистые еловые лапы, как и предупреждал Сыч, лежал ствол огромной ели. Не глуша мотор и не выключая фары, молча хлопнули дверьми, ступив на сырую, терпко пахнущую лесной чащобой дорогу. Уже почти совсем рассвело, но здесь, в лесу, по-прежнему было сумрачно, как в склепе. Сыч медленно потянулся, разминая спину, расстегнул брюки, облегчился на заднее колесо грузовика, затем откинул торцевую стенку борта, проворно залез в кузов и ногами спихнул оттуда тела. Неторопливо обыскал, забрав деньги, кольца, часы и сняв с бывших подельников два серебряных креста. Убрал трофеи в карман пиджака, ободряюще похлопал молча наблюдающего за ним Славу по плечу, кряхтя, взвалил на себя грузную тушу Бычи и, сгибаясь под тяжестью в добрый центнер, с трудом перешагнул через поваленное дерево. Из двух оставшихся жмуриков Корсак, не раздумывая, выбрал менее безобразный, хоть и начинающий уже коченеть труп Клеща, закинул его на спину и двинулся следом. Раненое плечо полыхало огнем.

Груз столкнули с высокого покатого берега в заполненный черной болотистой водой овраг. В окружающей со всех сторон тишине плеск ухнувшего в трясину мертвеца показался Славе настоящим раскатом грома. Избавишись от тела, он в изнеможении присел на траву на краю оврага и, скрипя зубами, прижал ладонь к готовому взорваться плечу. Откинулся на спину, закрыл глаза, пытаясь ровным дыханием успокоить бешеный стук сердца. Лежать бы так и лежать… Сыч, тяжело сопя, смерил Корсака понимающим взглядом и в одиночку отправился на вторую ходку – за изувеченным им безглазым трупом Тюри.

Обратно ехали быстро, словно пытаясь оторваться от преследующих их грузовик по пятам от самого леса болотных чертей. Слава не жал на педаль акселератора специально, просто так вышло, что большую часть пути она почему-то до отказа упиралась в пол кабины. Когда снова проскочили арку, сбрасывая скорость, стало понятно, что город уже совсем проснулся. По улицам то и дело сновали люди, на проезжей части попадались автомобили. И только в расположенной в десяти минутах езды от центра Гатчины гостинице Культпросвета и на прилегающей к дому территории было так же тихо и спокойно, как два с половиной часа назад. Шумел в кронах парковых деревьев ветер. Пели птицы, встречая рассвет. Где-то вдали лениво брехала собака.

– Не нравится мне все это, – нахмурился Сыч. – Что-то не так… Слишком тихо.

– А ты что хотел увидеть, Аркадий Петрович, хлеб-соль и праздничный салют из семи залпов? – Корсак, покидая кабину загнанного в гараж грузовика вслед за угрюмо оглядывающимся по сторонам усачом, не поленился и на всякий случай при более подходящем, чем в болотных дебрях, освещении заглянул через борт в кузов. Чисто. Не считая угольной пыли. Все жирные пятна крови от трупов остались на выброшенном в ельнике куске брезента.

– Может, и шалят, – буркнул Сыч. – Сейчас проверим. Гармошку не потерял?

Это слово из лексикона уголовного мира Корсак слышал впервые. Но сразу догадался, что оно означает пистолет, оружие. Отобранный у Клеща револьвер по-прежнему находился за его брючным ремнем.

Ресторан «Подкова» был уже закрыт, как и положено, в семь часов утра. На входе в гостиницу не было ни души. Слава и Сыч поднялись на второй этаж и быстро направились вперед по коридору, к комнатам вора. Поравнявшись с дверью, Аркадий Петрович дернул блестящую медную ручку. Бесполезно. Как и приказал туповатому битюгу Слава, вход оказался забаррикадирован. Уже плюс. Значит, старый хрен в порядке.

– Папа! Открывай, слышь, свои! – грохнул по двери пудовым кулаком Сыч. – Это я, Аркадий! Со мной Слава!

– Сергей Сергеич! – поддержал усатого Корсак, справедливо полагая, что его голос со своеобразной легкой хрипотцой узнает не только ломающийся с тяжелого бодуна вор, но и нокаутированный им давеча за тугодумие амбал-охранник.

Узнали. Из спальни послышались голоса, среди которых явно преобладал один, женский, высокий, с нотками истерики. Впрочем, тут же оборвавшийся. Раздался грохот отодвигаемой в сторону мебели. Наконец двери распахнулись, и на пороге, светя на весь коридор свежим фиолетовым синяком под левым глазом, возник хмурый, настороженный громила с револьвером в руке. Бросив на Славу затравленный, полный затаенной злобы взгляд, послушно отошел в сторону, пропуская долгожданных «спасителей» в комнату…

Знакомая Ярославу шлюха сидела на кровати, поджав ноги под задницу и надув губы. Ее щека горела нездоровым румянцем от только что полученной оплеухи. В глазах застыла рабская покорность побитой хозяином собаки. От истерики не осталось и следа. На очухавшегося же с перепоя Ветра было больно смотреть. Бледный, как застиранное полотно, всклокоченный, трясущийся и весь мокрый от холодного пота сгорбленный старик сидел за столом. Перед ним стоял почти пустой графин с водкой, а еще – красивая серебряная шкатулка размером со спичечный коробок, два крохотных кусочка стекла и тонкая костяная трубочка. Предназначение сего реквизита не вызвало у Славы ни малейших сомнений. Хотя видел он эти предметы, собранные вместе, впервые. Набор марафетчика.

Смерив вошедших больным водянистым взглядом, Ветер лениво махнул рукой – мол, садитесь, я сейчас. Опростав с жадностью стопку водки, вор дрожащей рукой высыпал из коробочки на стол щепотку белого, похожего на сахарную пудру порошка. Нетерпеливыми суетливыми движениями с помощью кусочков стекла ловко превратил бесформенную кучку в тонкую дорожку, сунул в ноздрю один конец костяной трубки, наклонился над столом и другим концом с шумом втянул в себя кокаин. Бросив трубку, зажал нос обеими ладонями, зажмурился, откинулся на спинку кресла и примерно с полминуты сидел так, совершенно неподвижно. Наконец медленно убрал руки от лица, проморгался, вытер набежавшую на глаза слезу и еще раз окинул Сыча и Славу заметно ожившими, повлажневшими и засветившимися дьявольским огнем блеклыми глазами.

– Говори ты. – Сергей Сергеевич, стуча краем графина о стопку, налил себе еще водки, выпил, заел куском заскорузлого соленого огурца и по-барски ткнул указательным пальцем в Корсака. – Только короче, башка трещит.

Слава, мысленно обозвав «ужратым скотом» вызывающего омерзение своим внешним видом старика, вкратце рассказал Ветру о бурных событиях последних трех часов. О прогулке с его племянницей Леной в парке, о случайно подслушанном в кустах разговоре двух бандитов и о начавшемся вследствии открывшегося заговора веселом времяпрепровождении. Оказалось, вопреки заверениям козлобородых университетских преподавателей далеко не всегда дополнительные знания приносят их владельцу одни лишь блага. Случается и наоборот. Впрочем, любая палка имеет два конца. Кто-то делает черную работу, а кто-то, сидя на попе ровно – или валяясь в невменяемом состоянии и неведении – пользуется ее плодами. Об этой стороне вопроса Слава, правда, из скромности предпочел умолчать. Закончив рассказ обнадеживающим известием, что задействованный в перевозке оковалков казенный грузовик возвращен в гараж в целости и сохранности.

Ветер долго молчал. Тупо глядя в одну точку. Слава проследил за направлением его взгляда и уперся в графин с водкой.

– Что с Гангреной? – наконец, шумно засопев, треснувшим голосом спросил вор.

– Пока не знаю, – глядя на покрывшегося нездоровым руменцем старика и качая головой, пробормотал Сыч. – Я Димку туда отправил. Мы на обратном пути к хазе у вокзала не заезжали. Жмуров слепили – и сразу назад, к тебе, для охраны. От этого балеруна сраного, – усатый мельком переглянулся со Славой, презрительно хмыкнул и ткнул пальцем в амбала, – пользы – как от пугала на одесском Привозе.

– Так узнай, блядь!!! – крикнул со всей глотки Ветер, брызгая слюной и изо всех сил припечатав кулаком по задрожавшему столу. Водка и марафет, соединившись в крови старика в адский коктейль, кувалдой ударили в окутанный туманом похмелья воспаленный мозг. – Или мне самому к Гангрене ехать?!! В таком виде?!! Урод!!! Пошел вон, с глаз долой! Во-о-он, я сказал!

Сыч окаменел. Не поверил своим ушам. Ожидал чего угодно – похвалы, благодарности, угрюмого барского кивка, – но не оскорбления. Поиграл желваками, стиснул побелевшие губы в прямую линию. Пригладил кончиком пальца рыжие от табака проволочные усы, встал с жалобно скрипнувшего музейного дивана и с широко расправленными плечами походкой оскорбленного мудрого носорога вышел из спальни.

«Это называется – метать бисер перед свиньями», – с лютой обидой за самого себя и за Сыча подумал Слава, разглядывая некогда сильного духом и телом авторитетного криминального генерала. Задолго до нынешнего утра окончательно и бесповоротно превратившегося в гнилой выжатый лимон. В страдающего манией величия и похмельными психозами хронического алкаша и наркомана. В ходячий труп. Ибо в жестоком уголовном мире с его главным законом – правилом естественного отбора – дегенераты и истерики долго не задерживаются. Даже имея прошлые «заслуги» перед «обществом». Их, как лишний и вредный балласт, как паршивую овцу, просто уничтожают, освобождая дорогу более молодым, хитрым и дальновидным волкам.

«Даже рожей не повел, не кивнул лениво, с деланой благодарностью за то, что шкуру ему спасли!!! – фыркнул Корсак. – Кем он себя возомнил? Господом Богом? Всемогущим и бессмертным? Даже такого тертого вурдалака, как Сыч, и то передернуло. С лица аж спал. Можно наступить на грабли единожды и сделать правильные выводы. А можно идти с закрытыми глазами, заткнутыми ушами и сорваться в пропасть. Я свою первую ошибку уже сделал… Полез в эти проклятые кусты. Нет чтобы пройти мимо. Не услышать. Не узнать. Не убивать, защищая Лену. Не бежать сломя голову в «Подкову» за изменником Тюрей. Не топить в болоте убитых… Кто же тогда знал, что сэнсэй, как пить дать, доведенный до белого каления пьяными бреднями своего «брата», от греха подальше сел на мотоцикл и укатил назад, в Метелицу?.. А если бы и знал, что с того? Как теперь встречаться с Леной? Куда идти без обещанного Ветром паспорта? Без ксивы в кармане я – ноль. Черт!!! Черт!!! Черт!!!

Господи, за какие грехи мне приходится расхлебывать все это дерьмо?! За что ты так суров со мной, Господи? Или… просто нет тебя вовсе? И никогда не было? А все это – хитрая поповская сказка длиной две тысячи лет? Миф? Может, правы разрушающие храмы и жгущие святые образа варвары?.. Нет. Хватит».

Слава все для себя решил. Встал с дивана, поправил ремень, нащупав заткнутый за спину револьвер, и сверху вниз взглянул на развалившегося за столом помятого, опухшего вора. Спросил, по понятным причинам не слишком рассчитывая на искренность:

– Ветер… Скажи. Почему Сомов уехал среди ночи? Что случилось? Иваныч – не кисейная барышня, нервы у него стальные. Но сорвался, не попрощавшись – только пыль столбом…

Старик наполнил очередную рюмку, со стуком поставил графин и взглянул на Славу из-под кустистых седых бровей. Хмуро взглянул. Тяжело. Свинцово. Произнес, прищурясь одним глазам и нехотя цедя слова, словно одетый в соболя богатей, отслюнявливающий милостыню возле церкви:

– Леон не хотел отвлекать тебя от приятного занятия, – ухмыльнулся вор. Добавил ехидно: – Пусть, говорит, отдохнет от хипеша пацан. Расслабится с аппетитной лялькой. Дала ведь Ленка тебе, не ломаясь, по первому намеку. И красиво дала, не то что шалавы дешевые – упали и ноги в стороны, дыркой наружу. С огоньком дала. С изюминкой. Признайся старику. Хе-хе!.. М-да… Она девка шустрая. За то и держу. Одно слово – актриса!..

Корсак все понял. Скрипнул зубами, побледнел, с ненавистью глядя, как пунцовый от прилившей к лицу крови, трясущийся вор опрокидывает в раззявленный желтозубый рот очередную стопку водяры. Мгновенно вспомнил каждое слово из того, что рассказал ему Сомов о находящемся в усадьбе Ветра тайном публичном доме для избранных. С уникальными, образованными и приятными во всех отношениях шлюхами, с которыми «даже интеллегентному человеку есть о чем побеседовать». До и после…

Выходит, нет у вора никакой племянницы. Это всего лишь легенда. А Ленка – обычная блядь. Хоть и талантливая, сука. Подстилка, вовремя подложенная под него хитрым Ветром. И не просто так подложенная, а с целым спектаклем. Какой же он идиот!!!

Теперь ясно, почему уехал Сомов. Скорее всего, даже зная о трудящихся на вора шлюхах, Леонид Иванович в первый момент тоже не заподозрил подвоха, поверил в байку о приехавшей из Новгорода любимой племяннице, будущей студентке вуза. А когда узнал, что это – фуфло, что девчонка – обычная проститутка, вспылил и высказал хитромудрому владивостокскому «брату» все, что он думает по поводу его гнусной шутки…

– Ладно, некогда о бабах лясы точить, – продолжал между тем, как ни в чем не бывало, бормотать старик. – Сыч сам справится. Для тебя, Ярослав, у меня есть специальное дело. Поедешь в Царское Село…

Корсак сжал кулаки: «Сейчас ты сам, падло, уедешь. На тот свет!»

Шокирующее признание вора уничтожило ту последнюю спасительную соломинку, за которую он держался и которая, как казалось Славе, наполняла его туманное во всех отношениях будущее хоть каким-то смыслом. Его натянутые, звенящие, как струна, нервы словно лопнули. Только что он хотел просто развернуться и уйти. Плюнуть. Попробовать вычеркнуть из памяти пролитую бандитскую кровь. Но прежде обязательно заглянуть к милой, очаровательной девушке по имени Лена. Чтобы сказать «до свидания» и, может быть, договориться о следующей встрече. Где, когда – уже не важно… Открыв правду о «племяннице», Ветер только что вогнал последний гвоздь в крышку своего гроба. Сейчас он избавит сходняк от лишних хлопот.

Не слушая продолжающего давать указания вора, Корсак завел руку за спину, достал из-под рубашки револьвер и молча направил его в морщинистый лоб старика.

Моментально воцарилась тишина. Три пары глаз – Моментально воцарилась тишина. Три пары глаз – одна испуганно, вторая злобно-покорно, третья испытующе, – почти не моргая, следили за Славой, то и дело переводя взгляд с его застывшего лица на черный смертоносный провал револьверного стовола.

– Мне нужны деньги. Много. Очень. И конверт, содержимого которого так боится гражданин начальник Субботин, – металлическим голосом сказал Корсак. – Даю тебе ровно полминуты на раздумья. Потом жму на курок. Я не шучу… А ты… обсос жирный… – медленно, двумя пальчиками достал волыну и выщелкнул все патроны… – Пушку на пол и пинком под кровать… Вот так… Молодец… Я жду, Ветер.

– В чем дело, Славик? – тихо спросил вор, деловито сцепив руки на груди. В глубине его мутных водянистых зрачков нельзя было прочитать ровным счетом ничего. – Ты так сильно расстроился насчет Ленки? Так она этого не стоит, поверь. Обычная блядь. Причем – с тринадцати лет… Все, что я хотел, – чтобы ты хоть на одну ночь перестал думать о плохом. Баба для этого – идеальное средство. Проверено. Гляди-ка, как крепко она тебя зацепила. – Ветер поджал губы и покачал головой. – Талант, ничего не скажешь. Просто Вера Холодная. Красносельского разлива.

– Ты теряешь время, Сергеич, – чуть качнул стволом револьвера Корсак. – Деньги и конверт.

– Кто тебе сказал про снимки? – после короткой паузы желчно выдавил вор. Бровь его дернулась, выдавая волнение.

– Тот же, кто рассказал, как ты по пьянке, обнюхавшись порошка, с потрохами выложил предавшим тебя уркам владивостокское прошлое Иваныча, – в тон старику вызывающе бросил Корсак. – Водка и кокаин высушили твои мозги, Ветер. Твой язык стал дырявым, как решето. И хуже всего, что ты – бьюсь об заклад – ни хрена не помнишь. Сходняк будет прав, посадив тебя на перо.

– Не твое собачье дело, щенок сопливый, судить меня, коронованного вора!!! – рявкнул Ветер. – Сходняк разберется сам!!! Убить вора дозволено только другому вору. Или тому, кого люди на сходняке назначат палачом. Меня пока еще никто не приговаривал! И если ты… – Ветер замолк, играя желваками. – Тебя найдут рано или поздно и кончат. Но прежде чем сдохнуть, ты сто раз пожалеешь, что вообще появился на свет!

– Не пугай. Поздно. Я плевать хотел на ваши бандитские законы, – твердо, чеканя каждое слово, сказал Корсак. – Еще два дня назад я жил в другом, кажущемся мне условно-нормальным мире, по его писаным красными буквоедами правилам. Но этот мир предал меня. Теперь мой закон – это моя совесть. Я буду жить и поступать так, как считаю нужным. Здесь и сейчас. Но для того, чтобы начать с нуля, мне, как когда-то Иванычу, тоже нужны документы и деньги. Большие деньги. И ты дашь мне и то, и другое. Вместе с компроматом на Субботина. Или умрешь. У тебя последние пятнадцать секунд на размышление, Ветер.

– Ладно! Твоя взяла, сучонок! – с болью и ненавистью выдавил вор, когда после томительного молчания Корсак тихо произнес «пятнадцать» и угрожающе перехватил рукоятку револьвера. – Хрен с тобой! Раз тебе известно про существование снимков, о которых, как я думал, не знает никто, кроме меня, Ленки – тогда ей было всего четырнадцать – и этого пса легавого… Я готов поверить, что и мои пьяные откровения насчет Леона – не туфта… Такое с ходу и графу Толстому не придумать, кишка тонка… Стало быть, мне действительно… пора… уходить. Хорошо… Ты получишь, что хочешь. Но мне нужна маза… гарантия, что, взяв бабки и конверт, ты оставишь меня в живых. Всего три часа. Я соберу кое-что с собой и сегодня же уеду из области. Навсегда уеду… Пускай ищут, если не лень пыль глотать. А ты, – вор небрежно кивнул на девицу и амбала, – должен будешь кончить этих, обоих. Я не хочу свидетелей нашей сделки. В падлу это.

– Не-ет! Я не хочу умирать!!! – заверещала, забившись в конвульсиях, смуглокожая шмара. – Я никому ничего не скажу!!! Честное слово!

– Условия сейчас ставлю я, Ветер, – непреклонно уточнил Корсак. – Сначала деньги и конверт. У тебя нет другого выхода. Так что не испытывай мое терпение. Ты и так, по моей доброте, живешь на этом свете бесплатно целую минуту. За все надо платить вовремя. Иначе – привет.

– Негативы в столе, – сверкнув глазами, выдал местонахождение выкупа вор. – Вклеены в задний переплет книги. Полное собрание сочинений Вовы Ульянова. Том пятый… Деньги найдешь в путиловском сейфе. Он в стене, за портретом Николашки. Там где-то около трехсот тысяч рублей. Тебе хватит до рыготы, гляди, не лопни. Ключ в верхнем ящике стола. Два оборота вправо, четыре влево. Шифр – КС 997842.

– А ты трусливей, чем я думал, Ветер. – В глазах Корсака вспыхнули и заплясали дьявольские огоньки. – Даже не верится, что все, что Иваныч рассказывал про тебя, двадцать лет назад державшего самый большой город Дальнего Востока, это чистая правда. Спекся ты. Таких списывают.

– Что… ты… – испуганно и одновременно яростно дернулся Ветер. – Мы же!..

– Не бойся. Я не стану в тебя стрелять. И забивать насмерть – тоже, – ухмыльнулся Слава и перевел взгляд на тенью маячащего у камина битюга. – Не соперник ты мне. Мумия ходячая… Эй, кабан! А ну налей Папе горькой в фужер до краев. Перед дальней дорогой надо коленки смазать. По русскому обычаю. Ну, живо-живо. Не заставляй меня повторять дважды.

Громила, потирая иссиня-багровый фонарь под заплывшим глазом, на ватных ногах приблизился к столу, и добрых двести граммов водки с бульканьем перетекли из графина в высокий фужер с остатками красного вина на донышке.

– Пей, – качнув револьвером, приказал Корсак старику. – До дна. Ради такого дела не грех и выпить.

– Я же с устатку, – зло прорычал вор. Но фужер взял. Понял: поздно метаться. – И после кайфа. Окосею с такой дозы вмиг.

– Мне сюрпризов не надо, Сергей Сергеич, – прокомментировал свое требование Слава. – И валяющийся на полу в позе медузы ты для меня сейчас интереснее, чем пребывающий в разуме. Пусть даже частичном. Так что, как говорят немцы, прозит. Пьяному море по колено. Не мне тебя учить. Я столько дряни, – Слава кивнул на фужер, – за все свои неполные двадцать два года не вылакал. Пей. Не зли меня. Я ведь могу и передумать. Деньги и снимки ты мне уже сдал.

– Щ-щенок, – выругался Ветер и в один присест выпил водку. Тяжело сопя, воззрился на Славу, косея прямо на глазах.

– Это – на одну ногу, – сказал Слава. – А положено на две. Дорога-то предстоит дальняя. Очень дальняя. Ваня, любезный, повтори Сергей Сергеичу казенной!..

После второго подряд фужера старик рухнул под стол почти сразу. Сначала зрачки его словно покрылись инеем, затем он громко икнул, обмяк и как чурка повалился на бок, от души приложившись лбом о дубовый паркет и сразу захрапев. Слава опустил револьвер, облегченно расправил плечи и посмотрел на раздувающего бычьи ноздри рослого детину с еловыми опилками вместо мозгов. Этот упырь был не опасен. Так же, как шалава. Однако, прежде чем подарить им свободу, битюгу придется немного попотеть. Молчаливей будет…

– У вас, голубчики, есть два варианта. Первый – я, не моргнув глазом, пристрелю обоих, прямо сейчас. Второй – вы дружно помогаете старику выпасть из окна и умереть от несчастного случая, после чего получаете от меня десять тысяч от барских щедрот и, дружно взявшись за руки, навсегда исчезаете не только из Гатчины и из Ленобласти, но и из западной части Союза. Едете на Урал. Или в Сибирь. Или в Одессу. И живете там до самой старости, напрочь позабыв о том, что когда-то существовал такой тихий дедуля, как Сергей Сергеевич Ветров. Расклад ясен?

– А че мне теперь, жениться на ней, что ли? – Амбал с брезгливостью покосился на заметно воспрянувшую духом после Славиных слов пышногрудую девицу. – Она ж через свою п. ду три Киева пропустила, если не больше, пока ее Папа к себе в бордель сдуру не взял! Лишь за то, что сосет лучше всех его шлюх!

– Лучше всех в эсэсэре, котик, – поспешила заметить брюнетка, гордо приглаживая ладонями растрепанный конский хвост. – Лучше спасибо мужчине скажи. Олух.

– Это ваше дело, – ухмыльнулся Корсак, наблюдая за препирательством сладкой парочки. – Хочешь – женись, не хочешь – отвези за Волгу и оставь в орде у татар. Или абрекам продай на шашлык. Но в Гатчине ее не должно быть уже через тридцать минут. Я так понимаю, ты выбрал.

– А не обманешь? – угрюмо набычился здоровяк. – Я его… того… выкину. А ты меня тут же и пришьешь. С тебя станется.

– Нужен ты мне, такой красивый, как собаке пятая нога. Поживешь еще. Если сам дурака не сваляешь.

– Не-а! – Амбал одобрительно хрюкнул, наклонился над храпящим на полу с открытым гнилым ртом стариком, схватил его за шиворот, рывком поднял и поволок к открытому окну. Приговаривая: – Извини, Ветер. Ты, конечно, вор. Но своя шкура и десять кусков в придачу – оно завсегда лучше. Да и не узнает никто. Сам ты выпал, спьяну. Водочки укушался, кокаином занюхал – и решил, что ты ястреб. С сивыми яйцами. Гы!

Оглядевшись по сторонам и не обнаружив вокруг дома в столь ранний час ни души, громила положил храпящего вора грудью на подоконник, отпустил, размашисто и торопливо перекрестился, взял за ноги, грубо отпихнув плечом шлюху, пытающуюся активно изображать помощь, приподнял и быстро столкнул с третьего этажа. На острые края гранитных ступеней давно закрытого для постояльцев центрального входа. Мягкий стук, словно упал мешок с картошкой, – и опять тишина. Корсак подошел к соседнему окну, отодвинул край бархатной шторы и посмотрел вниз. Даже мимолетного взгляда на тело старика, лежащее ничком в луже собственных мозгов, с вывернутой набок шеей, было достаточно, чтобы понять – вора по прозвищу Ветер больше не существует. Что ж. Он сам себя приговорил.

Обыск в первой комнате, как и ожидал Слава, принес результат в сто процентов. Негативы, запечатлевшие половые акты лохматого, словно обезьяна, довольно облизывающегося и умиленно прикрывающего в экстазе глаза милицейского начальника Субботина не только с сопливой девочкой, в которой Слава не без содрогания узнал Лену образца трех-четырехлетней давности, но и с мальчиком-азиатом, которому на вид едва исполнилось лет десять, находились как раз там, где назвал старик, – в дорогом кожаном переплете книги с золотым тиснением на обложке, из коллекционного собрания сочинений В. И. Ленина. Так сказать, за пазухой у Ильича. В массивном же несгораемом сейфе Путиловского завода кроме трехсот сорока тысяч рублей обнаружились ларец с драгоценностями, швейцарские часы, новый пистолет «кольт» с коробкой патронов к нему, пакет с кокаином граммов на пятьсот, печать Культпросвета за номером 256, толстая тетерадь с какими-то помеченными датами записями, а также красная картонная папка со сверкающим на обложке гербом СССР. Внутри находилась стопка самых разных документов и с дюжину чистых бланков с реквизитами того же Культпросвета.

Это уж кое-что! Корсак мысленно перекрестился.

Есть на свет Бог. Есть.

Глава 16

Через два дня, ближе к обеду, в кабинете начальника милиции города Гатчина Льва Борисовича Субботина раздался телефонный звонок. Подполковник, положив папиросу на край пепельницы, снял трубку, буркнув привычное:

– Слушаю, Субботин.

– Добрый день, Лев Борисович. У меня к вам письмо, – признес на том конце линии незнакомый голос. – От Сергея Сергеевича. Вы понимаете, о ком я говорю?

– Нет, не понимаю, – помолчав секунду, казенным тоном ответил подполковник.

В груди его, однако, тотчас неприятно екнуло. Кто такой этот загадочный Сергей Сергеевич, передающий письма через посредников, Субботин догадался сразу. О странном «самоубийстве» Ветра он, разумеется, уже знал и более того – получив известие, лично выехал на место происшествия, полюбоваться на распластанный на ступеньках гостиницы труп. Поэтому привет с того света Субботина явно не обрадовал. Такие сюрпризы не сулят ничего хорошего. От них несет за версту неприятностями. Субботин занервничал. Рявкнул нарочито грубо:

– Послушайте! Как вас там?!

– Зовите меня просто Иван, – представился хранящий полное спокойствие собеседник. – Я беспокою вас, потому что дядя, прежде чем отбыть в длительную командировку, оставил мне на хранение кое-какие свои личные вещи. В том числе конверт с вашими семейными фотографиями. Точнее – с негативами. И попросил передать их вам. Вы хотите их забрать, Лев Борисович? Мне они, сами понимаете, ни к чему…

– Что за фотографии? Не морочьте мне голову! – глухо буркнул Субботин. Сердце мента предательски екнуло. Подполковник понял: сейчас его будут иметь. Во всех возможных позах. Попросту – шантажировать. На этого неизвестного бандита из челяди Ветра их тайная договоренность с вором не распространялась. А это значит, что ради спасения своей шкуры придется делать стойку и вилять хвостиком, выполнив все возможные условия. Как этот наглец «Иван» заполучил негативы покойного Ветра, уже не суть. Проблема в другом – острый крючок, на котором, не забывая регулярно подносить гражданину начальнику сладкие коврижки и деньгами, и «натурой», крепко держал его старик, следовало вырвать, раз и навсегда. Даже, что называется, с мясом. Субботин не сомневался – появление в особом отделе НКВД столь убойного компромата, как эти проклятые негативы, идет для него, истинного большевика-ленинца и служаки с безупречной репутацией, равнозначно пуле в затылок. Времена сейчас суровые. Долгих разбирательств не будет. В лучшем случае – лагерь. Лет на пятнадцать.

– Красивые фотографии, – сказал Корсак. – С мальчиком и девочкой. И вами…

– Ах, да… – ценой неимоверных усилий выдавил из себя Лев Борисович. – Кажется, что-то припоминаю…

– Вот и отлично. Конверт дожидается вас у дежурного, на входе. Я, на всякий случай, перезвоню. Минут через двадцать, – пообещал Слава и, не дожидаясь ответа, повесил трубку. Переглянулся с сидящим напротив Сомовым.

Корсак и профессор находились в сельском почтовом отделении, в двенадцати километрах от Метелицы. Работница почты – хорошая знакомая сэнсэя Клавдия Игнатьевна – после прозрачного намека Иваныча оставила их одних, решив прогуляться в сельмаг, где сегодня давали кусковой сахар и сушки с маком…

Покинув Гатчину вчера утром, Слава на попутках, а затем пешком добрался до деревни и до самого вечера прождал возвращения профессора из университета, прячась в камышах у реки…

– Других вариантов нет, в любом случае. Так что риск оправдан, – пожал плечами Леонид Иванович. – Впрочем, у подполковника тоже не слишком большое пространство для маневра. Прикинет так и сяк, как тебя можно повязать, но в конечном итоге не станет дергаться. Выполнит все в лучшем виде.

– Я и не сомневаюсь, – кивнул Слава. Помолчав немного, окликнул – Иваныч?

– Я за него.

– Я тут подумал… как у нас с тобой все похоже получается. У тебя – любимая девушка, оказавшаяся подставленной хитрым Мао тайваньской гейшей, рабство в триаде, кровь, побег. У меня – НКВД, бегство, Ветер, подставленная мне вором дрянная потаскушка, в которую я тоже чуть не влюбился… и опять кровь. Тебе был как воздух нужен новый паспорт с другой фамилией. Мне – тоже. Ты грабишь Торгсин ради денег. Я получаю код от сейфа… И – компромат. Только в первом случае он был на тебя, а в моем случае – на Субботина. Ты вместо Леона Йохановича Соммера стал Леонидом Ивановичем Сомовым. А я… если выгорит… пожалуй, останусь Ярославом Михайловичем. Но уже – Корнеевым.

– Да, совпадений действительно много, – усмехнулся профессор. Обнял Славу за плечи. Предположил шутливо: – Может, у нас с тобой одна судьба на двоих. Как считаешь?

– Может быть, – серьезно ответил Корсак и взглянул на часы. – Представляю себе выражение лица этого ублюдка. Он-то думает, что в конверте – негативы. От доброго самаритянина. А там – только один из пяти, клочок бумаги с именем и фотографии. Как думаешь, меня по ним можно узнать?

– Только если очень хорошо захотеть. – Леонид Иванович еще раз взглянул на Славу. Аккуратные бутафорские усики над верхней губой, без особых проблем вымененные Сомовым на две бутылки водки у пожилого театрального гримера, делали двадцатидвухлетнего парня сразу лет на пять-семь старше. – Славочка, у тебя на лице растет уже нормальная, мужицкая щетина, так что недели через три-четыре отрастишь свои, родные усы – и не отличить от снимка. Главное сейчас – не высовываться, отсидеться, пока в НКВД о тебе забудут. Придумать приятную на слух и очень простую легенду, которую одинаково трудно и подтвердить, и опровергнуть при помощи документов и свидетелей. В конечном итоге – удачно устроиться на работу и окончательно влиться в социум. Как я в свое время, – напомнил своему бывшему студенту профессор и грустно улыбнулся.

Да. Их со Славой судьбы действительно очень похожи друг на друга. Не как две капли, но все-таки. Параллелей хватает. Что ж, тем лучше. Не надо набивать шишки. Кстати, о легенде. Она ведь уже есть. Готовая. И хоть придумана без малого двадцать лет назад, после некоторой шлифовки подойдет – более чем…

– Наверное, пора. – Снова посмотрев на часы, Корсак снял телефонную трубку. – Успокоим гражданина начальника. А то сидит, поди, сволочь, мается от неизвестности.

– Ну, почему же? – усмехнулся Ботаник. – Напротив. Сразу скумекал. Дело – табак. Кстати, – щелкнул костяшками пальцев профессор, – сколько ни ломал голову, так и не смог дознаться, почему именно «табак». По какой ассоциативной линии сравнение? Ты случайно не знаешь?

– Видимо, потому, что так же противно воняет, – предположил Корсак и тут же поднял руку, призывая к молчанию – на том конце ответили. – Алло? Лев Борисович? Это снова Иван… Уже получили? Рад за вас. Остальные негативы действительно у меня… Скажите, мы можем говорить свободно?.. Это радует. Тогда ближе к делу. Чтобы получить оставшиеся четыре негатива, вы должны в течение ближайших двух дней сделать для моего друга светлый гражданский паспорт и сразу же забыть о его существовании до конца дней… Сергей Сергеевич перед смертью клятвенно заверял меня, что для вас это совсем даже не проблема. Фото и имя, которое должно стоять в документе, указаны в записке. Послезавтра, в это же время, я перезвоню вам и расскажу, как и где пройдет процедура обмена. Надеюсь, товарищ подполковник, вам не стоит лишний раз напоминать, что сохранение нашей маленькой общей тайны обоюдно выгодно. И чем именно вам грозит излишняя общительность с сослуживцами… Понимаете?.. Я не сомневался. Тогда до послезавтра. И вот еще что… Чуть не забыл… Берегите себя. Жизнь полна не только приятных сюрпризов, но и трагических неожиданностей…

Слава повесил трубку на аппарат. Тыльной стороной ладони вытер выступившие на лбу капельки холодного пота. Криво улыбнулся одной стороной лица. Несмотря на видимое спокойствие, сегодняшний разговор с главным милиционером Гатчины стоил ему изрядного напряжения. То ли еще будет послезавтра, когда придет время принимать посылку…

– Ладно. С первой частью спектакля разобрались, – сказал Сомов. – Теперь не томи, выкладывай, что ты там придумал насчет безопасной передачи. Мистер Шерлок Холмс.

– Это еще кто такой? – спросил Корсак.

– Гениальный сыщик. Главный персонаж рассказов английского писателя сэра Артура Конан Дойля.

– Не читал.

– Не ты один. На русский их еще не перевели, я читал по-немецки. Ладно, ближе к телу. Выкладывай свой план.

– Да все просто, на самом деле. Как три копейки, – заверил сэнсэя Слава. – Я позвоню Субботину и скажу, чтобы он упаковал паспорт в плотный пакет и садился – разумеется один – в поезд до Ленинграда, отправляющийся от гатчинского вокзала в три сорок пять. И всю дорогу стоял в тамбуре, справа по ходу, и внимательно глядел в окно. Когда увидит условный знак – воткнутую в землю палку с красным флагом, тем самым, что висит у тебя дома, пусть открывает дверь, выбрасывает пакет, возвращается на службу и ждет моего звонка. Если паспорт в полном порядке, я сообщу, где можно забрать оставшиеся негативы.

– Это все? – уточнил Сомов.

– Нет, конечно. – Слава лукаво, с прищуром, взглянул на профессора. – Я же не идиот. В тайнике подполковник найдет только два негатива. И записку. Где будет сказано, что еще два – последних – остаются у меня в качестве страховки. Я сожгу их только тогда, когда смогу убедиться, что, во-первых, паспорт – не фальшивка, и, во-вторых, используя свои полномочия, мстительный Субботин не объявил его владельца во всесоюзный розыск как особо опасного преступника.

– Теперь – все?

– Да. Как тебе моя задумка? Попробуй найти в ней слабое звено.

– Кроме красного флага – никаких. Это уже, батенька, явный перебор.

– Шутка, – улыбнулся Корсак. – Есть тысяча бросающихся в глаза предметов, которые можно использовать как знак.

– Спасибо, отец родной, успокоил. А то я думал, что ты того… – И Сомов, тоже с улыбкой, повертел пальцем у виска. Тут же вновь стал серьезным. – В остальном ты все рассчитал правильно. Повязать контактера при таком безличном варианте практически нереально. В отличие от передачи предметов через обычный тайник. Никто на ходу выпрыгивать из поезда, конечно, не будет… Знаешь, Славка, в следственном отделе НКВД цены бы тебе не было. Ха-ха!

– Я подумаю над твоим предложением, Иваныч, – пообещал Ярослав.

– Ты… это серьезно? – поднял брови Сомов. Лицо его застыло. – Или опять шутка в качестве дружеского бреда.

– Помнишь Конфуция? Это ведь он, если не ошибаюсь, сказал: «Самое темное место – под фонарем».

– На твоем месте я бы с такими вещами не играл, Слава.

– Так я и не играю. – Выражение лица Корсака было абсолютно серьезным. – Самому стать чекистом – единственный способ узнать о судьбе мамы. И, возможно, даже помочь ей, если… Если еще будет не совсем поздно. И она будет жива…

– Ладно. Допустим. Допустим, твою мать не расстреляли, а приговорили к какому-то сроку. Допустим, ты все-таки сделал это, потратив два, три или пять лет службы на завоевание авторитета среди сослуживцев, завел нужные связи и в конечном итоге получил доступ к материалам сфабрикованного дела. Допустим, ты даже узнал имя грязного урода, виновного в аресте твоей матери. И отомстил ему. Что дальше? Тупик.

– Дальше будет видно, Иваныч. В любом случае – это единственный способ попробовать спасти маму. Я заранее позабочусь о том, чтобы, когда все закончится, иметь возможность в пять минут снова перейти на нелегальное положение, но уже с качественно иными возможностями и владением ситуацией. Опыт нахождения в бегах, какой-никакой, уже есть. Верно, сэнсэй?

Последние две фразы были произнесены с толикой юмора, чтобы хоть как-то смгячить ситуацию. Но помрачневшему профессору было не до шуток. Ботаник молчал и внимательно, почти в упор, разглядывал своего бывшего студента, словно пытаясь найти в его слегка изменившемся из-за фальшивых усов облике что-то совершенно новое. Существенное. Ранее им упущенное.

Но он не нашел ничего, кроме хладнокровной решимости и уверенности в правильности выбранного пути.

– И давно ты решился выкинуть такой фортель? – спросил наконец Сомов.

– Помоги мне, Иваныч. Я хочу, чтобы ты на своем мотоцикле поехал на точку, поставил условный знак и подобрал выброшенный этим уродом паспорт. А я…

– Кончу легавого, – закончил вместо Славы профессор. – Сразу же, как только он выкинет паспорт. Там же, в тамбуре. И – пинком под откос.

– Как ты догадался? – Корсак, казалось, не был даже удивлен.

– Прежде чем сляпать тебе ксиву, подполковник, как любой уважающий себя мент, наверняка попробует сравнить полученную фотографию с находящимися в его распоряжении снимками преступников, объявленных в розыск. Прежде всего – с теми, кого начали ловить недавно. Но даже если он догадается, что убийца Корсак и его усатый «клиент» из банды Ветра – одно и то же лицо, то без крайней необходимости не станет извещать об этом чекистов. Так что Субботин – единственный, кроме, разумеется, меня, кто, пусть теоретически, будет в курсе, что Ярослав Корнеев – это ты. За это ты хочешь его убить. Но – не только за это… Ты не можешь простить ему… ту девушку. Лену. За то, что он спал с ней, когда она была еще совсем ребенком. Так? Я прав?

– Забудь обо всем, что слышал. Я справлюсь один, – после короткого молчания выдавил Корсак.

– Не говори ерунды. Я выполню твою просьбу. Но только с одним условием. В противном случае на мое содействие можешь больше не рассчитывать. Никогда. Это мое последнее слово.

– Что ты хочешь, Иваныч?

– К теме НКВД мы с тобой вернемся не раньше чем через год-два. Если и тогда у тебя не пропадет это спонтанное и не до конца взвешенное желание добровольно совать голову в петлю – я не стану тебя отговаривать. В конце концов, это не моя – твоя жизнь. И ты волен распоряжаться ею как вздумается. Но только не сейчас. Хотя бы потому, что, прежде чем тебе поверят, тебе предстоит окончательно легализоваться. Ты не должен вызывать ни малейших подозрений. Вот над чем надо сейчас работать. Долго, скрурпулезно и вдумчиво. Без права на ошибку.

– Ты колдун, Иваныч. Читаешь мои мысли. – Слава неожиданно для Сомова широко улыбнулся. – Договорились. Через год. А Субботин… Липовая племянница Ветра здесь ни при чем. Я уже все забыл… Мент опасен. Мне его не жаль. Как и старик, этот скот заслужил такую смерть всей своей предыдущей жизнью.

– Я смотрю, тебе нравится чувствовать себя судьей. Это скользкий путь, Слава, – покачал головой Ботаник. – Вспомни слова Иисуса: «Не суди – и не судим будешь. Какой мерой меряешь – такой и тебе отмерено будет». Всегда помни о бумеранге – он имеет свойство возвращаться… Хотя рано или поздно почти каждому приходится принимать тяжелые решения. Особенно когда приходится выбирать между своей и чужой жизнью. Этого не надо стыдиться. В этом – великая мудрость природы. Инстинкт самосохранения…

Но тут скрипнула дверь. Вернулась из магазина Клавдия, неся в авоське сахар, сушки, буханку хлеба и сразу же привлекшую внимание Славы бутылку сухого вина. Разговор прервался. Леонид Иванович откашлялся, с видом заговорщика подошел к пышнотелой и полногрудой женщине, что-то тихо и коротко шепнул ей на ушко, заставив смущенно улыбнуться и потупить взгляд, после чего кивнул Корсаку на дверь и, сунув руки в карманы брюк, первым покинул почту – одиноко стоящий в центре сонного поселка крохотный деревянный домик с покосившимся крыльцом, возле которого дожидался хозяина покрытый дорожной пылью мотоцикл.

В эту ночь Сомов дома не ночевал. Уехал вечером и вернулся назад в Метелицу только к десяти утра следующего дня.

Глава 17

Август 1939 года.

Коренастый милицейский майор, щурясь от струящегося прямо в глаза едкого табачного дыма, еще раз внимательно прочитал лежащий перед ним на столе документ, отложил его в сторону, тщательно затушил изжеванную бумажную гильзу в полной окурков пепельнице и поднял уставшие за день глаза на сидящего напротив мужчину.

– Значит, вы– Корнеев Ярослав Михайлович. Стало быть, хотите у нас служить? – спросил он с толикой нажима. Впрочем, это была его обычная манера ведения беседы, на которую Слава сразу же обратил внимание, едва майор открыл рот.

– Да. Так точно, – подтвердил Слава.

– Расскажите-ка мне еще раз вашу биографию. Больно она любопытная. Я бы сказал – не типичная…

Корнеев в течение трех минут спокойно и просто изложил начальнику кадровой службы легенду, за основу которой была взята проверенная временем и ни разу не вызвавшая подозрений псевдобиография Сомова. Доработанная и заученная Славой с такой тщательностью, что иногда ему казалось, будто все это происходило с ним на самом деле. Что он помнит особый запах звенящих от мороза, покрытых белыми шапками снега вековых кедров, хруст таежного наста под унтами, стеклянный взгляд бросающейся с ветки в лицо таежной рыси и далекий, пробирающий насквозь рев хозяина тайги – амурского тигра. За кости, сердце и шкуру которого китайские знахари отваливали охотникам целую кучу денег. Корнееву – а так он привык называть себя за последние два года – было легко рассказывать сидящему напротив майору о своей семье, из которой он единственный остался жив после гражданской войны, о своих голодных скитаниях и, наконец, о случайном знакомстве с учителем-китайцем, который приютил беспризорника, взял к себе в дом и воспитывал как родного сына. Когда сэнсэй внезапно заболел пневмонией и вскоре скончался, Слава ушел в тайгу, став вольным охотником. Затем во время одного из возвращений в город познакомился с девушкой, этнической немкой. Остался. Продав ружье и весь запас ценных соболиных шкурок, снял жилье. Устроился работать в порт. Собирался жениться, но тут семья любимой неожиданно принимает решение навсегда уехать в Германию, где к власти пришел великий вождь Третьего рейха Адольф Гитлер. И невеста соглашается с волей отца… Оставшийся один на один с рухнувшими надеждами на семейную жизнь, Слава решает уехать из оторванного от большой России Владивостока в Ленинград, чтобы поступить на службу в НКВД – инструктором по стрельбе и рукопашному бою – и поступить на учебу.

– Почему именно в НКВД? Почему в Ленинград? И на кого вы собираетесь учиться? – уточнил майор, буравя Корнеева из-под бровей тяжелым взглядом и пытаясь уловить в его зрачках хоть тень неуверенности в себе, за которой, как известно, может скрываться тщательно замаскированная ложь.

Но Слава был спокоен. Вопрос не застал его врасплох. Все возможные коварные повороты будущего диалога были им давно просчитаны и отработаны.

– К вам – потому что хочу применить свои знания во благо государства и помочь родной стране бороться с врагами. Для этого каждый милиционер должен не только быть коммунистом в душе, но и уметь стрелять, как таежный охотник, и обладать навыками бойца, способного противостоять в драке любому, даже вооруженному холодным оружием бандиту. В Ленинград – потому что это не только колыбель Великой Октябрьской социалистической революции, но и самый культурный и образованный город страны. Учиться хочу на переводчика с немецкого. Кое-какие знания уже есть, на уровне разговорной речи, но хотелось бы стать настоящим профессионалом. Уверен – Родине может пригодиться не только мой кулак, но и моя голова.

– Звучит красиво, – кивнул, задумчиво нахмурив лоб, майор. – И, главное, патриотично. Где проживаете в Ленинграде? Родственники, друзья в городе есть?

– У меня никого нет. Нигде. Сирота. У бабули одной – дворника – снимаю комнату. На Васильевском острове. Десятая линия. Дом пятьдесят семь, квартира тридцать.

– Значит, владеешь рукопашным боем?

– Владею.

– И немецким языком?

– Хотелось бы знать его лучше.

– И даже китайским?

– Немного…

– Изучать немецкий начали после знакомства с девушкой?

– Да.

– Как ее звали?

– Мария Генриховна Гейде.

– Она что, совсем не говорила по-русски?

– Говорила с детства свободно на двух языках. Мать у нее была русская, отец – немец. Инженер. Мне хотелось, чтобы ее родители не считали меня плебеем. Они были интеллигентные люди, с образованием, а я кто? Бывший беспризорник. Охотник, вышедший из дремучей тайги…

– Ясно. Целеустремленность и упорство в достижении цели – ценное качество для сотрудника милиции. И что, господа Гейде оценили старания? – лукаво прищурился майор.

– Как видите, – вздохнул Слава, на секунду потупив взгляд.

– Ничего, не переживай, – махнул рукой кадровик, доставая из пачки новую папиросу и откидываясь на спинку стула. Чиркнул спичкой. Прикурил. Оценивающе посмотрел на Славу. – Найдешь себе в Питере невесту не хуже. Даже лучше. Причем – русскую. Нашу. Нечего кровесмешением заниматься. Тем более с немцами. Гусь свинье не товарищ.

– Значит, вы меня берете, товарищ майор? – расправил плечи Корнеев. Лицо парня засветилось надеждой. Глаза заблестели. Губы решительно сжались.

– Возможно, возможно. Не стану скрывать: такие крепкие ребята, как ты, Корнеев, милиции нужны. Ты вот что, Ярослав Михайлович, – жадно затянулся дымом майор. – Приходи ко мне через два дня, в пятницу. Ближе к вечеру. – Кадровик пружинисто поднялся и протянул Славе широкую ладонь. – Там и определимся. Ну, будь здоров, охотник.

– До свидания. – Корнеев стиснул крепкую длань майора и вышел из кабинета.

Проводив Славу взглядом, кадровик закусил гильзу папиросы, поднял трубку телефона и, щурясь от дыма, принялся крутить диск, набирая номер спецотдела НКВД. Семнадцатый за сегодня, и безусловно самый интересный во всех отношениях претендент, желающий служить в карающих органах партии, был, что и говорить, настоящим самородком. И если все, что он здесь про себя рассказал, действительно правда, в милиции Корнееву делать нечего. Не того полета птица. Товарищи из «спецуры» мигом вцепятся и приберут парня к рукам. А рабоче-крестьянской опять останется сосать х…! Ну что за жизнь! Дуболом на дуболоме, а сметливых, умеющих шевелить не только копытами, но и извилинами сотрудников – раз, два, и обчелся! Однако приказ есть приказ. Не доложить наверх, по всей форме, о перспективном сотруднике – себе дороже выйдет. Так что делать нечего. Придется снова отдавать улов. Майор тихо, сквозь зубы, выругался и, дождавшись щелчка соединения, буркнул:

– Подполковника Шелестова… Здравия желаю, Максим Никитич, это майор Диденко из кадров… Тут у меня только что один любопытный парень был, заявление принес с просьбой взять на службу. Двадцать три года. Сирота. Родом с Дальнего Востока. Семья погибла при подавлении «белых». Бывший беспризорник, которого приютил китаец, мастер восточной борьбы. После смерти старика ушел в тайгу, промышлял охотой. Владеет рукопашным боем. Разумеется, отлично стреляет. Плюс к этому знает разговорный китайский и немецкий языки… Вот и я о том же – чистый самородок!.. Очень, очень интересный экземпляр… Я сразу телефонирую, как договаривались, Максим Никитич… Ага… Понял… Понял… Документы и заявление у меня… Хорошо. Через час-полтора жду вашего человека… Здравия желаю!..

Слава был готов к тому, что его подвергнут тщательной проверке по всем направлениям, и не слишком опасался спалиться, тем более не боялся показаться несостоятельным в плане физической и огневой подготовки. Полтора года целенаправленной работы на четкую цель и пять недель, проведенных вместе с ушедшим в летний отпуск профессором Сомовым в его родном Владивостоке, а также потраченная на взятки чиновникам внушительная сумма воровских денег, которых с лихвой хватило бы на покупку крепкого домика на живописном берегу Японского моря, сделали свое дело. Дальневосточная часть легенды стала поистине безупречной. Следы о пребывании и последующем исчезновении из города всех, фигурирующих в биографии Ярослава Корнеева людей появились в жилконторских и некоторых других бумагах. Четыре заросшие безымянные могилы на окраинах двух кладбищ стали местом последнего пристанища вымышленных родителей, старшего брата и учителя-китайца и приобрели скромные поминальные плиты, внешний вид которых соответствовал указанному в биографии сроку захоронения… А минувшей зимой вояж через всю страну повторился. Сказавшийся в университете больным почками и якобы уехавший на длительное излечение в Москву Леонид Иванович и Слава вновь вернулись на Дальний Восток и прожили почти полтора месяца в глухой тайге, в домике старого таежного охотника дяди Гриши, который за небольшое вознаграждение с удовольствием посвящал двух питерских «краеведов», один из которых, старший, в юности, как выяснилось, уже держал в руках охотничье ружье, в тонкости своего отшельнического быта. В результате столь качественной стажировки на натуре Слава уже не опасался попасть впросак, случайно наткнувшись среди будущих сослуживцев или посторонних людей на настоящего охотника, не боялся выдать себя случайно оброненной глупостью или незнанием элементарных вещей, вроде известного каждому охотнику способа ночевки в зимней тайге. Основы таежного быта Слава не только выучил назубок, но и, что гораздо более ценно, проверил на своей шкуре. В том числе – ночевку в тридцатиградусный мороз в вырытой в метровом сугробе берлоге…

Бойцовская подготовка тоже не хромала, да и навыки владения оружием – от прицельного метания тяжелого охотничьего ножа до стрельбы в темноте, на звук – путем изнурительных тренировок были доведены до автоматизма. А ежедевная получасовая медитация помогала поддерживать ровное психо-эмоциональное состояние на протяжении всего периода подготовки. Так что Слава был заранее готов к любого рода проверкам. Он почти не сомневался в том, что в милицию его надолго не определят. Если определят вообще. Он изначально не собирался таить из ложной скромности шило в мешке, скорее – даже наоборот. Поэтому не сомневался, что его навыками, включая владение двумя иностранными языками, рано или поздно заинтересуются серьезные люди, которые не ловят пьяных на улицах и не ходят, сами мучаясь с похмелья, по коммунальным квартирам, выясняя, кто из жильцов обоссал сохнущее на чердаке белье склочной старухи Изергиль. Разгребать мусор должны дворники. У Славы же есть реальный шанс попасть в элиту. С точки зрения возможности спасти маму это идеальный вариант. Чем выше будет его статус в структуре, тем легче окажется получить доступ к сфабрикованному по чьему-то грязному доносу уголовному делу. И в конечном итоге узнать, где сейчас находится мама. Ради ее спасения Слава был готов переступать через кого угодно. Потому что никакие посторонние жертвы на его циничных внутренних весах не могли перевесить одну-единственную, самую дорогую для него в мире жизнь…

А еще он хотел наконец-то узнать, кто его отец. Хоть и не признавался себе в этом стремлении и вообще всякий раз гнал эту мысль, едва она снова и снова приходила на ум. Узнать имя, если получится – найти и посмотреть в глаза, даже не представляясь, а потом навсегда вычеркнуть этого чужого человека из своей жизни…

Поэтому Слава не удивился, скорее даже обрадовался, когда утром следующего дня, с сумкой на плече выйдя из квартиры, где он снимал комнату, на улицу, чтобы отправиться в рощу на берегу залива и там поупражняться в ниндзюцу и метании ножа, когда, случайно оглянувшись, вдруг обнаружил за собой слежку. Мужчина лет сорока, стоящий у витрины булочной и неприметный настолько, что легко смог бы затеряться в толпе из трех человек, вне всякого сомнения, был филером. И следил именно за Славой. Сделав вид, что ничего не заметил, Корнеев продолжил свой путь к западной оконечности Васильевского острова. Мужчина следовал сзади, на почтительном расстоянии, то пропадая из виду, то появляясь вновь…

Дойдя до обычно безлюдной рощицы, Слава как ни в чем не бывало сбросил с плеча сумку, скинул потертый пиджачок, снял стоптанные ботинки, стянул носки и, оставшись босиком, в одной майке и просторных штанах, принялся интенсивно разминаться. Филера видно не было, но в том, что он притаился неподалеку и внимательно наблюдает из-за дерева за вверенным ему обьектом, не оставалось сомнений. Размявшись, Слава приступил к отработке ударов по методу «бой с тенью». Затем достал из сумки нунчаки – сцепленные короткой цепочкой две продолговатые, идеально отшлифованные палки – и продолжил тренировку с использованием одного из самых грозных видов холодного оружия. Повертев ими минут пятнадцать, убрал назад в сумку, достал охотничий нож с тяжелой костяной рукояткой и принялся метать в дерево с расстояния в десять и пятнадцать шагов. Причем из самых различных положений: стоя, сидя и лежа на спине и боку. В завершение тренировки провел три серии отжиманий – сначала на кулаках, затем на одном – указательном – пальце на каждой из рук, а напоследок – на одной руке, попеременно. После чего сполоснул лицо и торс, оделся и направился обратно на Десятую линию. Лишь однажды – возле самого дома – вновь обнаружил за спиной уже хорошо знакомый «хвост». Наскоро пообедав, Корнеев отправился в библиотеку, где три часа просидел в читальном зале, обложившись горой книг…

Все шло отлично. Как и предполагал Слава, майор-кадровик сразу же после его ухода доложил куда следует, и вот результат. Специалисты заинтересовались им столь быстро и плотно, что немедля выставили по указанному в заявлении адресу «наружку», которая должна дать начальству предварительный отчет о претенденте. В том, что отчет окажется для неизвестного пока «покупателя» весьма любопытным, Слава совершенно не сомневался. Просто на секунду поставил себя на место матерого чекиста. Тренировка в роще, затем – библиотека. А вечером – долгая неспешная прогулка по набережной Невы и скоротечная – не больше полуминуты – стычка с приставшими возле Дворцового моста двумя пьяными хулиганами. Настолько типичными по облику и так терпко воняющими потом, мочой и сивухой, что Слава даже засомневался: может, не подставные, а самые что ни на есть настоящие? Решившие по-легкому срубить деньжат на дополнительную выпивку с припозднившегося прохожего. Не вышло. Слава, легко обьяснив начавшим распускать руки ребятам, что те не правы, поправил пиджачок и неспешной походкой направился на мост, к стрелке Васильевского острова, а получившие бесплатный урок хороших манер гоп-стопники остались лежать, корчась, на влажном от моросящего дождика тротуаре. Далеко, однако, Слава не ушел – за спиной послышался милицейский свисток. Пришлось потратить еще два часа на прогулку к ближайшему околотку и письменное объяснение произошедшего. Домой его милиционеры отпустили только ночью. Хорошо, что так…

Глава 18

В назначенный майором день Слава надел тщательно выглаженную рубашку, до блеска почистил обувь и, покинув расположенную прямо под третьей по счету аркой длинного проходного двора, имеющую отдельный вход квартиру дворничихи, вышел на Десятую линию и направился к Среднему проспекту, на остановку трамвая. Но не успел пройти и пяти шагов, как его окликнули. Корнеев оглянулся и увидел стоящую у поребрика черную легковую машину с замазанным засохшей грязью номером. Задняя правая дверца была открыта, и оттуда ему призывно махнул рукой внушительных габаритов мужик в штатском, на вид – лет сорока трех – сорока пяти:

– Ярослав Михайлович! Садитесь. Мне кажется, нам с вами сегодня по пути.

Слава все сразу понял и не стал задавать глупых вопросов. Просто развернулся, подошел к машине и сел на освободившееся место, рядом с потеснившимся чекистом, при ближайшем рассмотрении оказавшимся еще более массивным и рослым, чем секунду назад.

– Закройте дверь, – попросил – именно попросил, а не приказал! – здоровяк.

Слава хлопнул дверцей, и сидящий за рулем водитель с бритым затылком, тоже в штатском, тотчас завел мотор и резво тронул машину с места.

– Почему вы не спрашиваете, кто мы такие? – внимательно разглядывая вопросительно смотрящего на него Славу, поинтересвался мужчина. – И куда едем?

– Я знаю, кто вы, – вздохнул Слава и чуть-чуть, самую малость, дернул уголком рта. Вроде как обозначил улыбку. Однако на всякий случай тут же поправился: – По крайней мере догадываюсь.

– Ну что же, значит, мы в вас не ошиблись, – кивнул мужчина. – Но я все же представлюсь, иначе как же мы будем общаться… Я – подполковник Шелестов, Максим Никитич. С этой минуты – ваш непосредственный начальник. А по совместительству – отец родной, Господь Бог и истина в последней инстанции. Если я скажу, что небо черное, а солнце желтое, значит, так и есть на самом деле. Ясно?

– Так точно, товарищ подполковник.

– По званию – только в присутствии посторонних. Не из команды. А так обращайся ко мне запросто – Максим Никитич, – предложил Шелестов. – А я для краткости буду называть тебя… ну, скажем… Охотник. Тем более что это правда. Если не врешь. Ладно, ладно, шучу, не смотри на меня волком… Лучше скажи, как тебе такое прозвище, Слава? Если не нравится – говори сразу. Обзовем иначе. Но обзовем обязательно. У нас так принято, для краткости. Ни званий, ни имен. Это отвлекает.

– В чужой монастырь со своим уставом не ходят. Если принято, пусть будет Охотник. Но у меня вопрос. Стало быть, я взят на службу. Не в милицию, а в некое особое подразделение НКВД, где у сотрудников вместо имен – прозвища. Как в банде.

– Чем именно ты удивлен? – поднял одну бровь Шелестов. – Тем, что принят, тем, что не в милицию, или тем, что у нас бойцы обращаются друг к другу как уголовники?

– Честно говоря, всем по чуть-чуть, но не слишком, – признался Слава. – Я не самый плохой рукопашник, умею обращаться с оружием плюс иностранные языки. Если начистоту, то я действительно надеялся, что моими знаниями могут заинтересоваться серьезные государственные люди. Именно поэтому и решил поступить на службу… Но я не предполагал, что интерес проявится так скоро. Что за мной уже на следующий день после собеседования установят слежку. Будут наблюдать из-за кустов, как я тренируюсь на свежем воздухе, как листаю книги в библиотеке, а в заключение подставят на набережной парочку якобы хулиганов.

– Надо же, срисовал, – ухмыльнулся Шелестов, качнув головой. – Молодец! Пять баллов за наблюдательность! А вот насчет бухариков тех… прокол. Они оказались самые настоящие. Известные в районе личности. Пьянь и рвань. В отделение мы, конечно, сразу позвонили, когда выяснилось, что ты влип в историю. Иначе еще неизвестно, чем бы все для тебя закончилось. Ведь один из этих уродов – племянник большого городского начальника. А ты ему челюсть сломал в трех местах… Я так полагаю, Охотник, ты хочешь узнать, куда, собственно говоря, влип. И кто мы такие и чем занимаемся в свободное от скуки время.

– Хотелось бы, конечно, – сдержанно улыбнулся Корнеев. Кажется, с этим тертым волкодавом они найдут общий язык. Подполковник не держал дистанцию «командир – подчиненный», не умничал, не наводил тень на плетень, а играл открытыми картами. Такие люди Славе всегда нравились. К ним он чувствовал интуитивное расположение.

– Насчет милиции ты, разумеется, прав. Моя команда действительно не имеет ничего общего с этим тупым и жлобливым сбродом в портупеях. Вежливо говоря… Мы другого поля ягоды. Официальное название команды – сухая аббревиатура из пяти букв – тебе ничего не скажет. Да и лишнее это… Главное – мы подчиняемся напрямую Хозяину. О существовании группы знают очень и очень немногие, даже среди высшего командного состава НКВД и армии. Сам Хозяин называет нас «стерхи». Кто такой стерх, знаешь?

– Птица. Кажется, журавль.

– Верно. Осторожный, мгновенно прячущийся при появлении человека, но с таким острым и прочным клювом, что если случайно долбанет – мало не покажется. Наша работа – это специальные операции особой государственной важности. Не столько на территории родного Отечества, сколько… за пределами его священных границ. Как говорится в русских народных сказках: «В тридевятом царстве – тридесятом государстве». Понимаешь меня, Охотник?

– Стараюсь. – Сердце Славы сжалось, дернулось и застучало, словно пулемет.

Такого он явно не ожидал. Все что угодно – но не это. Даже самые смелые прогнозы по поводу будущего «места под солнцем» в грозной структуре государственного террора по сравнению с реальностью оказались ничтожны, как горбатый сопливый карлик перед мускулистым великаном Ильей Муромцем. Если продолжить начатую Шелестовым тему русских народных сказок, то про такие крутые повороты в судьбе главного героя там обычно говорят: «Из огня – да в полымя». Слава внимательно прислушался к самому себе, к своим внутренним ощущениям и не отыскал там ни малейших следов притаившегося в дальнем углу липкого страха.

Элитная, строжайше засекреченная боевая группа, напрямую подчиняющаяся кому-то из высших командиров страны – либо в НКВД, либо в Генеральном штабе – это очень серьезно. Про теневую сторону пребывания в компании стервятников и грозную личность Хозяина Слава предпочел даже не думать. Опасные мысли. И бесполезные. Во-первых, он изначально знал, что шел на смертельный риск. Во-вторых, имя того, кто непосредственно отдает приказы, ему все равно никогда не узнать. А в-третьих, уже слишком поздно. За него все решил подполковник Шелестов. Битый хищник не стал тянуть резину, сразу же рванул с места в карьер. Обратного хода нет. Впрочем, если вдумчиво разобраться, так даже легче. Нет свободы выбора – нет головной боли.

Поняв и приняв сей факт к сведению, Слава… лишь поудобнее устроился на скрипучем кожаном сиденье петляющего по колдобистым улицам Ленинграда черного автомобиля и окончательно успокоился. Ничто так не сушит душу, как неизвестность. Теперь с ней покончено. И будущее – пусть в самых общих чертах – уже отчетливо замаячило на горизонте. «Стерхи» так «стерхи».

– Бог не выдаст – свинья не съест, – кажется, Слава так погрузился в свои мысли, что произнес эту фразу вслух.

– Я в таких случаях говорю иначе, – понимающе прищурился Шелестов. – Где наша не пропадала. Наша пропадала везде. И на суше, и в воде. А также в воздухе… С парашютом, я так понимаю, ты еще не прыгал?

– Научусь, – спокойно пообещал Слава.

– Я даже не сомневаюсь. У нас в команде, в отличие от милиции и армии, за брак в работе, неподчинение и невыполнение задания, а также за прочее разгильдяйство в звании и должности не понижают. И в рядовые и патрульные пинком под зад не переводят, без перспективы дальнейшего служебного роста… В «стерхи» крайне трудно попасть, Слава. Но еще труднее вернуться обратно, в обычную жизнь. Покинуть группу можно только двумя способами: или посмертно, как герой, или заслуженно, с пенсией, которая не снилась даже генералам… С первым вариантом, надеюсь, понятно. А второй – это когда по состоянию здоровья или возрасту приходит срок зачехлять оружие.

– Я понял, Максим Никитич, – кивнул Слава. – Меня это устраивает. Кстати, куда мы едем?

– На базу. – Шелестов достал папиросу, закурил. – Это недалеко от Ижоры. Там мы, пернатые, большее время года и гнездимся. Не считая вылетов на задания и тренировочных сборов в других климатических зонах. От севера до юга. От запада до востока. Живем, как все служивые – в солдатской казарме. За тройным забором из колючей проволоки. Носим форму пехоты. Только в отличие от «сапогов» рацион питания, распорядок дня, а также занятия по боевой и политической подготовке у нас несколько… отличаются. И спим мы не на провисших железных двухъярусных койках, обмотавшись колючим солдатским одеялом, а на нормальных кроватях с перьевыми подушками. Да и знаки различия у всех одинаковые, несмотря на звания. Точнее – их просто нет. Петлицы чистые, как душа младенца. Кто есть кто все и так знают… Вместо трех часов политинформации в неделю – всего десять минут, и то через раз… Некогда. Строевых занятий и плаца нет в принципе. Половина всего полезного времени проходит в классе, за партой. Изучение топографических карт, основ полевой медицины, иностранных языков, технических характеристик зарубежных видов огнестрельного оружия, теории выживания в экстремальных условиях, психологии допроса… И еще пара десятков весьма полезных специфических дисциплин. Вместо обычной полосы препятствий… не совсем обычная. Расположенная не под открытым небом, а под крышей огромного самолетного ангара. Так что скучно не будет, Охотник. Особенно в первые три-четыре месяца, пока оботрешься, сдашь зачет и получишь допуск. А потом и подавно… И еще один тонкий момент. Не самый важный, но весьма существенный… Любые контакты с внешним миром без моего личного разрешения категорически запрещены. Во время пребывания на базе они изначально маловероятны, с этим проблем не возникает. У подавляющего числа ребят нет ни жен, ни детей, ни прочих родственников или в принципе, или, в качестве исключения, в радиусе тысячи километров от Ленинграда… Сложность возникает по другому поводу. Крепкие, молодые мужики должны время от времени расслабляться в постели с женщиной. Как говорит наш доктор, рукоблудие ночью под одеялом может снять физический дискомфорт, но только не эмоциональный. Мы заботимся о психическом здоровье своих бойцов. Поэтому примерно один раз в месяц каждый взвод на двое суток выезжает в лес. К границе с Эстонией. Там, на берегу реки, у нас есть бревенчатый домик для отдыха, с баней. Между собой мы называем его «дачей». На «даче» происходит общение с девушками. Все они молодые комсомолки. Милы, физически здоровы, проверены на благонадежность и вполне общительны. «Дача» – единственное место, где желающим расслабиться можно употреблять алкоголь… Так что, как видишь, для бойцов предусмотрены все условия… Хозяин готов закрыть глаза на любые не вредящие делу безобразия ради главной цели – «стерх» должен быть способен в течение часа после получения приказа покинуть базу и выполнить любое задание, в любой точке глобуса. Или – умереть. Поэтому половина группы круглосуточно находится на боевом дежурстве, в то время как другая половина занимается подготовкой или отдыхает.

– Максим Никитич. Во избежание дальнейших неясностей я хотел бы знать границы моей осведомленности. О чем я имею право знать, а о чем лучше даже не спрашивать.

– Спрашивать можно, и даже нужно обо всем, Охотник. Если информация особо секретная и не предназначена для рядовых бойцов, ты ее просто не получишь.

– «Стерх» – большая команда?

– По списку – сорок человек. Я, мой заместитель, майор Александр Игоревич Скачко по прозвищу Бритва, доктор Семен, он же – Доктор Спирт, и четыре группы по девять ребят в каждой. Командир и восемь бойцов.

– Получается тридцать девять.

– Сам… он тоже «стерх». Первый номер, – как показалось Славе, – с некоторой толикой высокомерной профессиональной иронии сообщил Шелестов. Мол, чем бы дитя ни тешилось. Как-никак Хозяин. Пусть утолит тщеславие.

– Максим Никитич. Для меня это не имеет значения, просто для сведения… «Стерх» – это Чека или армия?

– Ни то и ни другое. Мы сами по себе и вне политики. Так что к армии, конечно, ближе.

– Кто такой Сам? – рискнул, не сдержавшись, Слава.

Ответом было молчание, едва различимый слухом скрип кожи сиденья и равномерный гул автомобильного мотора. Как и следовало ожидать, тема личности куратора спецгруппы являлась табу.

– Кроме поездок на «дачу», другой отдых предусмотрен? Я имею в виду отпуск и все такое?

– Разумеется, как же иначе. Все мы не железные, – с готовностью ответил Шелестов. – Примерно один раз в полгода каждое отделение выезжает на отдых. Дней на пять-семь. Или к морю, или в горы, в походный лагерь. Для всех окружающих мы в это время – команда. Сборная РСФСР по спортивному пятиборью.

– А… поодиночке? Каждый – куда хочет? – заранее зная ответ, без малейшей надежды на чудо уточнил Слава.

– Это исключено, – резко качнул подбородком подполковник. – Категорически.

– Выходит, ни у кого из бойцов, до тех пор пока не придет время «зачехлять стволы», не может быть никакого гражданского «прицепа» – ни личной жизни, ни друзей, ни семьи, ни детей? Только база отряда, спец-операции и девочки на «даче».

– Никакой, – глядя в покрытое каплями дождя стекло, не поворачивая головы, металлическим голосом отсек подполковник. – Все «стерхи» – личная собственность государства. Страны. Родины. Ее надежный щит и карающий меч. Ее секретное оружие. А у оружия не может быть никакой личной жизни. До тех пор, пока металл не состарится, не сломается, не потеряет свои боевые характеристики и его не спишут – либо в переплавку, либо в музей. Так что забудь и смирись, Охотник… О семье будешь думать после окончания службы. А сейчас не время. Европа на краю новой большой войны. Нужны упреждающие контрмеры… Я чувствую: из тебя получится отличный боец, Слава. Интуиция меня еще никогда не подводила. Тебе будет хорошо с нами, а твоим родителям не будет за тебя стыдно. Они будут гордиться тобой.

– Отец и мать погибли, – сглотнув подступивший к горлу ком, хрипло сказал Слава.

– Даже на том свете, – вздохнул подполковник и, подавшись вперед, легонько тронул за плечо сидящего за рулем, казалось, безразличного ко всему, кроме педалей, ветрового стекла и ручки переключения передач, широкоплечего громилы в чуть мятом цивильном костюме, сидящем на его атлетическом торсе как на корове узкое седло:

– Мастер, останови возле ближайшего гастронома. Я на минутку выйду, куплю Семену минеральной воды и бубликов с маком. Он просил. Тебе чего-нибудь захватить?

– Леденцы, мятные, если будут, – довольно растянул пухлые губы водитель и с хрустом провел ладонью по колючему, как наждачка, бритому почти под ноль затылку. Только сейчас Слава заметил, что на правой руке лихо управляющегося с баранкой шофера не хватает двух пальцев – указательного и среднего, от чего обезображенная двумя бугристыми шрамами и следами сильного ожога морщинистая розовая ладонь очень напоминала крабью клешню. Или трехпалую лапу птицы, журавля-стерха.

С такой грабкой можно вести автомобиль, но нельзя жать на спусковой крючок пистолета. Если только… не принимать во внимание тот факт, что любой из «стерхов» наверняка был виртуозом в плане обращения с оружием и мог свободно стрелять с обеих рук.

«Видимо, в группе Хозяина это, как пить дать, полученное при выполнении задания уродливое увечье и называется «выход на почетную пенсию?»– с давящей теснотой в груди подумал Слава. На мгновение в голове даже промелькнула коварная мысль: а может, подождать, пока Шелестов зайдет в магазин, дать этому пернатому бегемоту хорошенько по затылку, вырубить, выскочить из машины и бегом – куда глаза глядят? К чертям собачьим этот секретный отряд, со всеми его спецзанятиями, поездками по глобусу, блядскими дачами и диверсионными операциями на благо Родины? Но Слава тут же прогнал ее, как не соответствующую ранее поставленной цели. Выбрасывать на ветер два года напряженной подготовки, засветив новое имя и похоронив старательно отшлифованную на воровские деньги легенду, снова ударяться в бега – глупо и не рационально. В конце концов, пока все идет по плану. А загадывать наперед глупо и вредно. Как любят говорить мудрые китайцы, это – веселить дьявола. Кто знает, что произойдет завтра, через час, через минуту? Никто.

Жаль, предупредить Леонида Ивановича не удалось. Хоть мельком. Так, мол, и так, я в порядке. Угодил в спецгруппу. Не беспокойся. Поставив себя на место профессора, легко предположить, что не получивший вовремя весточки сэнсэй теперь наверняка будет думать, что его, Славу, чекисты все-таки разоблачили, арестовали и бросили в застенки Чека, ждать расстрельной стенки.

Держись, Иваныч. Я жив. И я найду способ дать тебе знать о себе.

Глава 19

Приказ от Хозяина пришел вечером, когда их находящийся на суточном дежурстве по отряду первый взвод «стерхов» имел пару часов на безделье после ужина. Кто-то играл в шахматы, кто-то наблюдал за партией в качестве зрителя, громко комментируя ходы и их возможные тяжкие последствия, кто-то читал, кто-то спал, тихо похрапывая, а Лис и Дятел боролись на руках, грозя сломать жалобно скрипящую тумбочку-подставку. Слава же просто лежал на кровати прямо в обуви поверх одеяла, подложив руки под голову и глядя в потолок, размышляя обо всем понемногу и ни о чем конкретно. В голове, как это часто бывает, роился клубок из самых разных мыслей, он дергал первую попавшуюся, пробегался по ней поверхностно и перескакивал на следующую…

Четыре месяца в отряде пролетели как одно мгновение. Скучать, как и обещал подполковник, Охотнику не пришлось. Занятия по топографии и психологии сменялись рукопашным боем, тот, в свою очередь, уступал место языкам, тут же срывались на трехдневный марш-бросок по лесам и болотам, к условной точке и обратно, затем следовал курс огневой подготовки, школа радиста, занятия по минному делу и медицине, плавно перемежающиеся регулярными – трижды в неделю – прыжками с парашютом, плаванием, бегом в полной выкладке по пересеченной местности и варварскими тренировками по выносливости и закаливанию. От последнего деревенели мышцы, сводило судорогой челюсти, а мошонка приобретала размеры грецкого ореха и приходила в нормальное состояние лишь после хорошей пробежки и русской бани с веником, когда вся поверхность тела напоминала покрытый огромными красными пятнами мухомор…

Поблажек новичкам не было. Слава сразу влился в общий режим подготовки, кроме лишь боевых дежурств, вместо которых следовали дополнительные занятия с целью устранения отставания от общего уровня подготовки группы. К некоторым из спецдисциплин, вроде минно-саперного дела, Слава был равнодушен, впитывая необходимый объем знаний уверенно, как губка, но без огонька, другие – например, радиодело и психология – даже нравились. Только здесь, на базе, он узнал, как правильно нужно вести диалог с незнакомым человеком, в зависимости от обстоятельств и конечной цели, будь то сведение «случайного» знакомства, деликатное, незаметное выуживание интересующей тебя информации или грубое психологическое давление, призванное сломать собеседника морально, подавить его волю, подчинить… Последнее в большей степени касалось допросов, и здесь в ход шли все доступные средства – от дозированных ударов «копьем» по болевым точкам, отлично известным Славе еще по ниндзюцу, и угрозы выкалывания глаз до забивания иголок под ногти и отрезания ушей и пальцев. Отдельной строкой шли лекции по технологии сокрытия трупов и использования экстремального рациона питания. Во втором случае проводились практические занятия, на которых «стерхи», под внимательным присмотром инструктора, поедали сырых улиток, грибы, дождевых червей и прочую гадость, пили теплую кровь только что убитых животных и мутную, пахнущую гнилью воду из грязной канавы, предварительно бросая во флягу особую обеззараживающую таблетку. От которой двое суток ныла изнасилованная печень…

Дать весточку Сомову, сообщить, что с ним все в порядке, так и не получилось, о чем Слава, уже окончательно привыкший откликаться на прозвище Охотник, жалел больше всего. Иногда ночами снилась мама. Она пекла пироги с капустой и рассказывала про пестрый город детства – Шанхай…

Текущая неделя была для Славы последней перед окончательным вливанием в боевой состав «стерхов». Послезавтра утром, на политинформации, он должен будет подписать какой-то особый документ и де-юре поставить крест на своей условно-свободной жизни вольного гражданского человека. Отныне он – бездушная боевая машина. Обязанная выполнить любой приказ Хозяина, даже ценой собственной жизни…

Подполковник Шелестов, именуемый в группе просто и без затей – Батя, вошел в просторную комнату-казарму первого взвода, гулко стуча ботинками по полу, и все голоса сразу же стихли. Подполковник щелкнул пальцами, бойцы молча поднялись, вышли на середину, построились в одну шеренгу. Девять пар глаз внимательно следили за выражением лица командира и уже понимали, что сейчас последует приказ на сборы. Они вообще хорошо друг друга понимали, без слов. Достаточно было одного взгляда. Остальное – технические детали.

– Внимание! Командованием поставлена срочная задача, – заложив руки за спину, сухим голосом сообщил Батя. – Прибыть в указаный квадрат, совершить марш-бросок, занять позиции возле дороги и ждать автомобиль с нашим секретным агентом. Срок ожидания – максимум шесть часов. Если контакта не произойдет – отход. В случае встречи принять от агента ценный груз, в целости и сохранности доставить в точку и на том же самом самолете отбыть обратно. Агенту предоставлен выбор по обстоятельствам – или оставаться, или возвращаться вместе с группой… Задача не слишком масштабная, поэтому полетят только три человека. Этого хватит.

Шелестов внимательно обвел строй взглядом и сказал:

– Пойдут Лис…

– Есть. – Вперед вышел высокий, сухопарый, жилистый боец с рыжими волосами. Вечно не унывающий Толик Веригин слыл в отряде весельчаком и балагуром.

– Скрипач…

– Есть. – Вторым оказался молчаливый, невысокий крепыш Жора Меер. Когда-то в детстве, в Одессе, почтенные родители-евреи насильно водили сына в музыкальную школу, где он старательно делал вид, что учится играть на виолончели. И вот что из этого получилось.

– И… Охотник. – Командир повернулся к Славе. – Хватит за партой и в спортзале х. ем «груши» околачивать. Не у тещи на блинах. Пришло время служить Родине. Не слышу ответа, Охотник!

– Есть! Я готов, Максим Никитич.

Слава ощутил, как в висках дробью застучали молоточки. Сделал шаг вперед, вытянулся по стойке «смирно». Ну, вот ты и дождался боевого крещения, рядовой Корнеев. Страшно? Нет. А то что под ребрами сосет и холодит, спасу нет – так это, брат, нормально. Так всегда бывает перед броском в неизвестность. Хоть с крыши сарая в крапиву, хоть из самолета в морозную ночную бездну, с оружием – без разницы.

– Расслабься, не на параде, – чуть заметно растянув уголки губ, вскинул левую руку подполковник. Взглянул на часы. Сообщил: – Время – двадцать два ноль семь. Через тринадцать минут быть готовыми по форме три-один-девять. Самолет на полосе. Через полчаса вылет. Старшим группы назначаю Лиса. Вопросы? – Шелестов, игнорируя гораздо более опытных бойцов, внимательно глянул на Славу, которому предстояло отправиться на свое первое «не слишком масштабное» боевое задание.

Шифр три-один-девять означал, что: первое – группа отправится на задание с полным боекомплектом, второе – с самым минимальным запасом воды и продуктов, третье – и главное – в форме германской регулярной армии. Десантироваться и выполнять задание придется в тылу потенциального противника.

Словно читая мысли Ярослава, подполковник сообщил:

– Летите в Восточную Пруссию. На побережье. К границе с Литвой.

– Характер груза? Приблизительный вес? – уточнил назначенный старшим тройки Лис.

– Не указывается, – хмуро покачал головой Шелестов.

Он тоже привык уделять особое внимание столь важным «деталям». Но сейчас сообщить бойцам хоть что-то конкретное не мог – не имел права. Поэтому ограничился шуткой:

– Слон из зоопарка. Редкой голубой породы. Контрабанда. Вот и не хотят заранее пугать. Но, в любом случае, доставить тварь без единой царапины. В первозданном виде. Со всем дерьмом. Потеряете хоть одну лепешку – шкуру спущу.

– Есть, – вздохнул Лис. – Сработаем, товарищ командир.

– Куда ты денешься, – хмыкнул Батя. – Сама разденешься. Еще вопросы есть? Нет? Тогда я вас больше не задерживаю. Осталось одиннадцать минут на сборы. Шагом марш в каптерку и арсенал. Время пошло! Лис!

– Я, – обернулся метнувшийся было к двери рыжий.

– Подойдешь за дополнительным инструктажем, – многозначительно сдвинул брови Шелестов.

Лис кивнул и вслед за остальными направился экипироваться. Как и в любой особо секретной операции, кое-какие вводные доверялись только старшему…

Собирались молча, быстро, сосредоточенно. Натянув немецкое нижнее белье и не слишком новую, специально подготовленную для такого рода операций очень удобную и носкую форму десантников гитлеровской армии: Лис – лейтенантскую, Скрипач и Слава – рядовых, – направились в арсенал за оружием. Здесь же получили аптечки, часы и сухпаек – галеты, масло, шоколад. Все, кроме швейцарских часов, исключительно немецкого производства. С таким расчетом, чтобы даже при обнаружении трупа враг не смог опознать в мертвеце русского диверсанта. Последними получили из спецканцелярии идеально подделанные документы. На каждого из «стерхов» их там имелось с дюжину, в зависимости от цели и места выполнения задания. Закончив сборы, вышли из казармы на воздух, к поджидающей снаружи машине, которая должна была доставить группу на аэродром. Сверили время. Уложились за девять минут. Батя с непокрытой, несмотря на десятиградусный мороз, головой уже ждал на крыльце, курил. Кивком головы позвал Лиса, и они не спеша прогулялись до угла дома и обратно. С каждым из бойцов Шелестов прощался за руку, крепко стискивая ладонь. Погрузились в покрытый выцветшим брезентом кузов грузовика, задернули полог. Скрипач постучал ногой по борту. Взревев мотором, машина тронулась, вскоре притормозив возле КПП части. В кузов запрыгнул дежурный из взвода охраны, осветил троицу фонариком, узнал каждого в лицо и пожелал удачи. С тихим скрипом отъехали в сторону автоматические железные ворота базы. Перевалив через специальные волнообразные бугры, именуемые «лежачий часовой», грузовик прибавил ход и помчался по колдобистой дороге, вскоре сменившейся укатанной грунтовкой. Минут через пятнадцать прибыли на КПП аэродрома. Здесь никакой проверки не было, машину уже ждали. Пробежав с километр по идеально разметенной бетонке, грузовик остановился.

– Прибыли, – сказал Лис и первым спрыгнул на землю.

Самолет – зеленый, маленький, без каких бы то ни было опознавательных знаков на фюзеляже и крыльях – уже ждал пассажиров. Заметив бойцов, летчик запустил двигатель, винты дрогнули, завертелись, подняв с бетонного покрытия клубы мелкой снежной пыли.

– Ну что? – хлопнув Славу по спине, натянуто улыбнулся Скрипач. – Как самочувствие, Охотник?

– Нормально. Сколько нам на этой колымаге лететь до места?

– Эта колымага, Слава, нами любовно обзывается «пчелка», и, случись нужда, от германского истребителя по прямой в отрыв, конечно, не уйдет. Но дури в ней – боже ж ты мой, – сообщил новичку Жора. – Так что часа через два с половиной, бог даст, будем на точке.

– Ты веришь в Бога, Скрипач? – хмыкнул Слава. – В какого, в отца из Торы или в сына из Библии?

– Я верю в судьбу, – серьезно ответил бывший виолончелист. – Кому суждено быть повешенным, тот не утонет. Судьба – это тот же самый бог. Если на роду написано, то дергайся не дергайся – один хрен. Так что в этом отношении я – философ. Поэтому и спокоен, словно удав. Берегу силы для работы.

– Кончай лясы точить, грузимся, – скомандовал Лис.

По короткой откидной лестнице из четырех ступенек забрались в тускло освещенное нутро дрожащего от вибрации самолета, сели на скамейки вдоль борта. Лис – с одной стороны, Слава и Скрипач – напротив. Второй пилот поднял трап, захлопнул дверь, вопросительно взглянул на Веригина. Рыжий показал кулак с вытянутым вверх большим пальцем – все путем, командир, поехали. Пилот улыбнулся в ответ и скрылся в кабине. Тут же заработала громкая связь:

– Ориентировочное время прибытия в квадрат выброски – час сорок пять. Так что есть время подремать, мужики, если что. Когда еще выспитесь…

– Трогай, извозчик! – крикнул Лис. Он был сосредоточен и хмур. Видимо, – после той информации, которую на правах старшего узнал от Бати.

Самолет задрожал сильнее, качнулся и плавно покатил по аэродрому. Развернулся, остановился на исходной и начал быстро набирать скорость. Момент отрыва Слава ощутил по едва заметному изменению звука работающих моторов. Отдернув матерчатую шторку на иллюминаторе, новобранец спецгруппы «Стерх» по прозвищу Охотник взглянул вниз, на быстро уменьшающиеся в размерах и уходящие в сторону огни военного аэродрома. Вокруг взлетной полосы во все четыре стороны простирался черный ночной лес.

– Сейчас пялься сколько угодно, пока над Родиной летим, – предупредил Лис. – Как будем приближаться к границе, крылатый даст команду к полной светомаскировке.

– Вас понял, товарищ старший лейтенант, – фыркнул Слава, задернул шторку и поудобнее устроился на жесткой скамейке. Внимательно посмотрел на Толика. Такие младенческие подробности мог бы и не повторять. Лис явно нервничает, волнуется, хоть и пытается скрыть свое состояние под маской холодной решимости и безразличия.

– Ты чего Охотника таблице умножения учишь, старшой? – словно прочитав Славины мысли, спросил Скрипач. – Не в духе?

– Будешь тут… – огрызнулся Лис. Помолчав, зыркнул глазами по наморщившему лоб Жорику. И вдруг неожиданно его тонкие, плотно сжатые в прямую линию губы поползли в сторону. Старлей улыбался. – Будешь тут не в духе… – повторил он и на сей раз закончил фразу, – когда в животе после этого проклятого горохового супчика с копченостями – настоящая революция. Наши того и гляди Зимний возьмут. А до ближайших кустов – два часа лету и ночной прыжок!

Жора рассмеялся громким, задорным смехом. Слава ограничился улыбкой. Вот оно, оказывается, в чем дело. У Лиса банально живот скрутило после ужина. Пока собирались «на работу» и ехали до аэродрома, все было нормально. А как взлетели, как под ребрами холонуло – так и началось. М-да, проблемка. Ватерклозета на военном самолете нет. Придется Лису терпеть до точки десантирования.

– Ты бы хоть предупредил заранее, будет газовая атака или нет. Ха-ха! – держался за живот, дрыгая ногами в десантных ботинках, веселящийся от души Скрипач. – Я бы противогаз на всякий случай прихватил! Ха-ха-ха!

– Отставить идиотский смех, – тяжко вздохнул Лис. – И без тебя тошно. Вы как хотите, а я сейчас пойду в хвост, ведро старое искать. Гансам, бля, ответную бандероль с секретом готовить.

– Ага, а потом – битте– и по скоростному лифту! Не горюй, Толик, – успокоил старшего, вытирая выступившие на глазах слезы и беря себя в руки, Скрипач. – Сегодня, кстати, католическое Рождество. Меньше часа осталось. По этому случаю предлагаю поднять хрустальные бокалы с касторкой за то, чтобы метеоризм Лиса был самой большой неприятностью нашей нынешней прогулки! Ха-ха!

– Выпьем, – осклабился Лис. Усмехнулся грустно. – Наливай.

– Ох ты… й-е-б-с-т! – Жора театрально похлопал себя по карманам теплой десантной куртки. – Пузырь на «дачке», у русалок, забыл. Ну, ничего. Вернемся и наверстаем. В наступающем сороковом, под бой кремлевских курантов. Ох, и надерусь! Верно я говорю, Охотник?!

– Конечно, о чем речь, – поддержал виолончелиста Слава, вытянул ноги, привалился затылком к гудящей самолетной переборке и закрыл глаза.

Вот же черти. Знают ведь отлично – может, на смерть идут, в тыл заклятого друга, с которым руковод-ство страны не так давно подписало исторический пакт о ненападении. А гогочут, прямо как дети малые. Особенно Скрипач. Нашел над чем смеяться. У человека горе, а он издевается. Впрочем… может, так действительно легче – встречать неизвестность с улыбкой? Для улыбки нужен лишь повод. А тут вдруг появилась отличная тема для долгих казарменных шуток. И какая! Нарочно не придумаешь. Бедный Лис, теперь мужики его до белого каления заедят. Не повезло старлею. Отныне он при одном упоминании о гороховом супчике сразу же звереть будет. Интересно, наш повар после возвращения группы на базу проживет хотя бы час или, может, больше протянет?

Глава 20

Не считая маленькой неприятности с Лисом, до границы долетели нормально. Затем, как и говорил старлей, летчик по громкой связи объявил, что, мол, пересекаем священные рубежи Отечества, и упомянул о необходимости соблюдения полной светомаскировки. С этого момента напряжение начало нарастать и к моменту выброски достигло своего апогея. Сообщение о том, что через минуту прибываем в точку десантирования, как ни странно, вызвало у Славы некое подобие расслабления. Любая определенность, законченность, как известно, всегда лучше томительного ожидания. Встали со скамеек, последний раз проверили амуницию, оружие и парашюты. Лис жестом показал: первым пойду я, потом Охотник, замыкающим – Скрипач. Выстроились в затылок. Надели очки. Второй пилот распахнул дверь. В лицо ударил едва не сбивший с ног тугой поток ледяного ветра.

Ну, с богом. Стерх – птица гордая.

– Пора! – наконец сообщил из кабины летчик, сверив показания приборов. – Давайте, орлы! Желаю мягкой посадки!

– Работаем, – сквозь зубы выдавил Веригин и, оттолкнувшись, первым сорвался в свистящую черную пропасть. Выждав пару-тройку секунд, следом прыгнул Слава. Как покидал самолет Скрипач, он, естественно, уже не увидел…

Парашют раскрылся мягко, один короткий, сильный толчок – и вот над головой уже парит похожий на гриб белый купол. Ночь выдалась светлой, чистое небо сверкало мириадами звезд. В такую погоду опускающиеся десантники были видны снизу как на ладони, и при желании было бы проще простого расстрелять их всех еще в воздухе. Один плюс – точно видишь, куда летишь. В кромешной мгле и при другом ландшафте местности приземляться гораздо сложнее. Посадка же обещала быть нормальной. Земля – припорошенные снегом, очень удобные для приземления пахотные поля, перемежающиеся редколесьем – медленно, но неумолимо приближалась. Слава огляделся в поисках товарищей и сразу же заметил левее, внизу, парашют Лиса. А правее, вверху, – Скрипача. Значит, все идет без эксцессов. Вот рыжий коснулся земли – мгновение назад наполненный воздухом купол парашюта сморщился, завалился набок. Слава запомнил место приземления командира тройки…

Сам же упал не слишком удачно – на край идущего по границе поля и леса глубокого оврага. Коснувшись подошвами покрытой мерзлой коркой земли, он, как и положено, спружинил коленями, но тут же поскользнулся, споткнулся, упал на бок и покатился под уклон, как веретено, наматывая на себя парашютные стропы. Достигнув покрытого льдом дна оврага, дал себе возможность немного отдышаться. Примерно минута ушла на то, чтобы освободить руку, достать нож и перерезать стропы. Еще две – на то, чтобы собрать в кучу и спрятать парашют в удачно попавшейся на глаза просторной норе на лесном склоне оврага, под обнаженными корнями дерева. Присыпав для верности парашют снегом, которого здесь, в расположенной на юго-западе от точки взлета Восточной Пруссии, было значительно меньше, чем в окрестностях Ленинграда, Слава выбрался на край оврага и, затаившись, внимательно оглядел окрестности через прицел своего автомата «МZ-38 ERMA». Чисто. Если не считать торчащего прямо в центре поля, как на ладони, Скрипача, упрямо борющегося словно джигит с бешеным рысаком, со своим парашютом. Свернуть купол мешал раздувающий его крепкий ветерок. Температура, по первым ощущениям, не аховая – всего пять-семь градусов мороза. Пока даже жарко. А впереди – марш-бросок до места встречи с агентом…

Убедившись, что вокруг не видно ни души, Слава поднялся и поспешил на помощь Скрипачу. Вдвоем они быстро усмирили похожий на парус купол.

– Там, в овраге, удобная нора, – сообщил Слава. – Есть место и для твоей тряпки!

Быстро присоединив второй парашют к первому и тщательно замаскировав нишу ветками, они направились к месту приземления Лиса и обнаружили старлея сидящим под стволом березы, на скомканном парашюте. Его лицо было бледным, со лба каплями струился пот.

– Что случилось, Толян? – Скрипач, на секунду раньше новичка сообразивший, что дело – дрянь, метнулся к Лису и упал на колени рядом со старшим. Он, битый спец, уже все понял.

– Нога, сука, – злобно прошипел Веригин. – На кочку попал. Земля – как камень. Мерзлая. Я думаю, перелом пяточной кости. Даже слегка ступить не могу. – Старлей виновато окинул взглядом товарищей, лицо его нервно передернулось. – Значит, так. Слушай приказ, бойцы. Я остаюсь здесь. Загорать. Берите рацию. Старшим назначаю Скрипача. Если будет возможность – захватите меня на обратной дороге. Если появятся малейшие сомнения по времени… тогда – нет… Теперь главное. – Рыжий сглотнул застрявший в горле ком, достал из планшета карту, фонарь, развернул, отыскал нужное место, ткнул пальцем. – Мы сейчас примерно здесь… Вот тут будете ждать прибытия агента. Это километров пятнадцать, за два часа бодрым ходом доберетесь. Времени с запасом… Он приедет на машине. Возможно – в военной форме. Остановится. Выйдет. Отольет. Закурит сигарету. Сигарета – это сигнал, что все нормально, можно забирать груз… Агент может пойти с вами, может остаться, как захочет… Если пойдет, то машину лучше спрятать… Теперь отход. Это здесь. – Лис показал на третью точку. – Единственное ближайшее место, подходящее для скрытного приземления и взлета самолета.

– Это километров семь на север от места передачи груза. Совсем в другую сторону, – оценив по масштабу примерное расстояние, заметил Слава. – Чтобы забрать тебя, нам придется сначала возвращаться, а потом нести до места посадки. Больше двадцати километров… – Он вопросительно, чуть виновато, взглянул на старлея. Скрипач, напротив, нахмурился, вильнул взглядом в сторону. Как более опытный, он понимал: шансы командира вернуться на базу, мягко говоря, не велики. На все про все у них есть шесть часов, с условного времени встречи с агентом. Самолет ждать не будет. Приземлится и улетит в точно обозначенное время. А еще нужно доставить секретный груз. Любой ценой. Рисковать и тащить груз сначала обратно, в квадрат десантирования, а затем к самолету – преступление. Значит, за Лисом в лучшем случае придется идти кому-то одному, оставив товарища в случае осложнений без огневого прикрытия и тем самым теоретически поставив под вопрос удачный исход операции. За такую «гуманность» даже в случае удачного спасения Лиса Шелестов сдерет три шкуры и даже может запросто отдать под трибунал. Самое обидное, что, делая это, подполковник Батя будет абсолютно прав. На циничных весах предназначения отряда «Стерх» жизнь даже нескольких бойцов и успех операции – категории изначально не равноценные. Таковы правила игры. Законы жестокой и грязной мужской работы…

– Про меня не думай, – катнул желваки Веригин. Глаза его смотрели холодно, решительно. Как у неодушевленной боевой машины. – Думай про выполнение задания.

– Мы постараемся забрать тебя, Лис, – пообещал, пряча глаза, Скрипач. И незаметно стиснул руку Охотника – молчи, пока я говорю. – Но если… если до срока не уложимся…

– Не волнуйся, Жора, – ухмыльнулся рыжий. – Я знаю, что надо делать. В плен не сдамся. Все. Хватит болтать. Выполняйте приказ, лейтенант!!!

– Есть, товарищ старший лейтенант! – глухо ответил Скрипач. И голос его заметно дрогнул. Было от чего…

Всю дорогу до места встречи с секретным агентом разведки, тайно работающим в тылу потенциального противника, Слава прикидывал в уме, хватит ли времени спасти рыжего. Если агент приедет вовремя и они получат посылку за пять-пять с половиной часов до самолета, то шанс, хоть и призрачный, вернуться за Лисом и отнести его до точки вылета еще оставался. Туда, если очень постараться, зная дорогу, – марш-бросок часа на полтора от силы. Остается часа четыре, чтобы отнести весящего килограммов восемьдесят старлея на горбу на расстояние двадцать два километра. Рискованно. Очень рискованно. Но – отнюдь не безнадежно. Сил должно хватить!

– Стой, – скомандовал Скрипач, переходя с бега на быстрый шаг и на ходу сверяясь с картой с помощью фонаря. – Кажется, мы у цели. Вот, за этой горкой должна быть дорога к литовской границе… Время?

– Час семнадцать до условного, – сообщил Слава.

– Отлично. Только бы он не опоздал, – тихо прошептал Жора.

В словах Скрипача было столько надежды и боли, что у Охотника на миг сдавило грудь. Мысль, что там, далеко позади, в березовом перелеске, сидит у сосны и сторожко озирается по сторонам, прислушиваясь к каждому шороху, не способный ходить Лис, была тягостной…

Они взобрались на густо заросший молодым сосняком холм, за три шага до его вершины упали на снег и, стараясь не беспокоить усыпанные снежными шапками ветки, дальше поползли по-пластунски. Белые маскировочные халаты делали десантников почти невидимыми, даже с расстояния в несколько метров.

Все точно. Внизу, у подножия холма, проходила делающая зигзагообразный изгиб довольно широкая дорога. С хорошим, укатанным покрытием. Видимо, днем здесь было довольно оживленное движение. На противоположной стороне дороги, за мелким кюветом, начинался редкий сосновый бор, за которым смутно угадывался спуск к морю. Когда совсем рассветет, вид с господствующего на местности холма на закованную во льды Балтику, должно быть, откроется просто великолепный.

– Ждем, – коротко бросил Скрипач, кладя автомат и поудобнее устраиваясь под еловыми лапами.

Достав из кармана упаковку сухпайка, Жора Меер принялся с жадностью кусать шоколад. Как говорится в старой солдатской байке, дошедшей до нас неизвестно с каких прадедовских времен: «Служба – службой, а обед по расписанию». Славе есть не хотелось совершенно. Он лежал в снегу и думал о Веригине. Молил Бога о том, чтобы груз не опоздал больше чем на тридцать минут. А лучше – прибыл сюда, в точку передачи, вовремя. А в идеале – даже чуть раньше оговоренного Хозяином «стерхов» и агентом срока. Впрочем, это вряд ли. Агент – человек серьезный. У таких волков-разведчиков пунктуальность в крови. Что же он такое везет? Пока ясно одно: груз, который им предстояло любой ценой доставить в Союз, мягко говоря, очень важен для командования. Так важен, что после его успешной добычи агенту даже разрешено свернуть деятельность на чужой территории и вместе с десантом покинуть Восточную Пруссию. Что бы это могло быть? Документы? Карты расположения подземных военных заводов или штабного бункера? Коварный план нападения Германии на СССР? Не меньше. Никак не меньше. Иначе игра не стоит свеч…

Гоняющий поземку колючий ветер незаметно стих. Вокруг стояла такая прозрачная тишина, что гул приближающейся машины бойцы услышали минуты за полторы до ее появления в секторе обзора. Судя по характерному звуку двигателя, это был грузовик. Охотник и Скрипач замерли, до рези в глазах вглядываясь в сумрак и крепче сжимая ручки автоматов.

Из-за поворота, рыская фарами, медленно выполз тяжелый трехосный тентованный грузовик-вездеход, буксирующий полевую гаубицу. Не останавливаясь, он сбросил скорость, прорычал мимо, огибая холм, и скрылся слева за деревьями.

Слава посмотрел на часы. До условного времени передачи «посылки» оставалось еще полчаса…

Мороз под утро усилился градусов до пятнадцати. Несмотря на теплую, удобную и практически не промокающую форму немецких десантников, Славу стал одолевать холод. Незаметно забравшись в ботинки, под шерстяные носки, холод начал свое путешествие вверх по телу и быстро достиг спины. Охотник поежился. Еще час пребывания в снегу, без движения, – и их со Скрипачом тела превратятся в покрытые инеем неподвижные оковалки. Чтобы хоть как-то согреться, Слава решил воспользоваться упомянутой инструктором на одном из спецзанятий по снайперской стрельбе простейшей методикой – задерживая дыхание, изо всех сил, до боли, напрягать лишенные возможности выполнять динамические движения мышцы рук и ног. Когда воздуха переставало хватать, следовала полуминутная пауза, затем статическое напряжение повторялось. Результат не замедлил сказаться. Кровь начала циркулировать быстрее. Сначала холод действительно отступил, подарив несколько вожделенных минут без дрожи. Но выступивший на теле, под бельем, во время напряжения пот сыграл на морозе злую шутку – вскоре зубная дробь возобновилась с утроенной силой, и стало еще хуже, чем раньше.

– Не мучайся. На, лучше хлебни. – Скрипач, разглядев муки Охотника и легко разгадав их смысл, достал и протянул флягу. – Только не больше двух глотков, иначе окосеешь с непривычки…

Внутри фляги оказался чистый спирт. Старое русское средство, как выяснилось после стремительного, но варварского лечения, похожего на заглатывание свежерасплавленного свинца, оказалось гораздо более эффективным согревающим, чем снайперская гимнастика…

Начинало светать. На теряющейся впереди, за кронами сосен, морской дали уже угадывались очертания торосовых полей. Осень и начало зимы в этом году выдались на редкость холодными, и мелководная Балтика уже к Рождеству была в прочном ледяном панцире. Слава в который уже раз взглянул на светящиеся, покрытые фосфором стрелки швейцарских часов. Пошла семнадцатая минута ожидания сверх условного времени встречи, но агента до сих пор не было. Если он не приедет еще в течение десяти минут, спасение Лиса станет весьма проблематичным. А если задержится сверх этого лимита еще на четверть часа – почти невозможным. Слава был так напряжен, что не сразу поймал себя на мысли, что молча, беззвучно молится, чуть шевеля одеревеневшими, непослушными губами.

Когда вдали, справа, наконец-то послышался звук быстро приближающейся легковушки, Охотник уже не сомневался: это несется опаздывающий на двадцать две минуты агент – и едва не застонал от облегчения. Переглянулся со Скрипачом, чье лицо то ли от спирта, то ли от холода пошло алыми пятнами. Жора нахмурился, сдержанно кивнул и предостерегающе поднял ладонь – никаких действий без моей команды. Ждем условного сигнала.

Глава 21

Сверкающий лаком и хромовой отделкой кузова черный красавец «Мерседес» вылетел из-за поворота, быстро сбросил скорость и остановился прямо напротив холма, не глуша мотор. Водительская дверь открылась, и из уютного теплого салона на щипучий мороз вышел мужчина в форме гитлеровской армии. По виду – обычный шофер, какие есть у каждого большого военачальника любой армии, по должности имеющего право на персональное авто. Огляделся, несколько раз глубоко вздохнул, выпуская клубы пара, обошел «Мерседес» спереди и, остановившись возле кювета, расстегнул брюки. Справив нужду, повернулся лицом к холму, достал из кармана куртки сигарету и закурил. А потом – Слава увидел это отчетливо – сделал опущенной вдоль тела рукой короткий, но недвусмысленный приглашающий жест кистью – давайте, мол, мужики…

Это, вне всяких сомнений, был агент.

– Пошли, – скомандовал Скрипач.

Рывком поднявшись из сугроба, облаченные в белые маскировочные халаты десантники, словно два снежных кома, два поджидающих добычу белых орла, скатились, слетели к подножию холма, достигли тихо урчащей двигателем машины и, держа автоматы наперевес, заглянули внутрь «Мерседеса».

На просторном и широком заднем сиденье лимузина спал, уютно развалившись и не замечая ничего вокруг, огромный пузатый генерал в парадной форме и распахнутом на груди теплом кожаном пальто с меховым воротником. На шее толстяка сверкал железный крест – высший орден воинской доблести в германской армии.

Скрипач и Слава сразу все поняли. А поняв – не сдержались и почти в унисон дружно выругались. Крепко выругались, от души. Так, что даже шофер не удержался от короткой ухмылки. Вот тебе и «посылочка»! Килограмм сто двадцать как минимум. Для дожидающегося в березняке, в пятнадцати километрах, Лиса это было приговором. Не могло быть и речи, чтобы одному донести эту тушу до места посадки самолета. Если только не использовать последний шанс. И этот шанс полностью зависит от решения, которое принял агент…

– «Посылка»? – кивнув на генерала, спросил шофера Скрипач.

– Она самая, – подтвердил агент. – Генерал Фридрих фон Краузе. Вторая по важности птица в Восточной Пруссии. А я – Манфред… Макар, его личный шофер. До этой минуты.

– Что с ним? – вмешался в диалог Слава. – Оглушил?

– Спит. Пьяный. В ночь с пятницы на субботу герр генерал всегда пьяный. На всякий случай я дал ему коньяка со снотворным. Еще часов пять будет в отключке.

– Таблетки с алкоголем – это серьезно. Не загнется раньше времени? – нахмурился Жора.

– Нет, – успокоил шофер. – Краузе – кабан живучий. Долетит…

– Понятно, – буркнул Скрипач. – Ты остаешься здесь или уходишь с нами?

– Лечу, конечно, – с облегчением выдавил агент. – Мне после исчезновения генерала деваться некуда. Да и делать мне здесь больше нечего. Задание выполнено. «Языка» взяли.

– Да уж, «язычок» тот еще. – Скрипач на секунду задумался, не моргая разглядывая из-под бровей безмятежно спящий, чуть кривящий раскормленную лоснящуюся рожу ценный «груз». Поднял взгляд на шофера.

– Машину придется загнать в лес и сжечь. Но это успеется… Мы сможем без проблем проехать на ней семь километров на север? Максимально близко к месту посадки самолета? Это почти у границы с Литвой.

– Конечно, – пожал плечами Манфред, разглядывая маскировочные одежды десантников. – Не тащить же этого жирного борова на горбу… Стационарных контрольных постов по пути быть не должно. Но всякое бывает. Так что шкуры свои белые сбросьте. Чтобы не мелькали. Бог даст – прорвемся… – Он перекрестился, открыл водительскую дверь.

Жора обернулся к Охотнику и выжидающе замер. Слава решительно кивнул. Все было понятно и без слов. Он рискнет, вернется за Лисом и попробует донести командира до самолета к условленному времени. Должен успеть. Еще целых пять часов.

Они со Скрипачом пожали друг другу руки и тут же, не сговариваясь, по славянскому обычаю вдруг на секунду слились в крепких мужских объятиях. Словно заранее прощались…

Скрипач, быстро избавившись от легкого масккостюма, бросил его в кювет, засыпал снегом и сел на заднее сиденье «Мерседеса», рядом с ничего не подозревающим генералом фон Краузе. Что-то в двух словах объяснил Манфреду. Сверкающая лаком большая черная машина тут же сорвалась с места. Слава шумно вдохнул колючий морозный воздух, закинул за спину автомат, посмотрел на часы и, отметив контрольное время начала марш-броска, побежал уже знакомым маршрутом назад – на холм, на выручку старлею Толе Веригину…

Время, как всегда в состоянии цейтнота, летело с невероятной скоростью. Пытаясь обмануть его, выжать из каждой безвозвратно потраченной секунды максимум, Слава постоянно подгонял себя, лишь изредка, на минуту, не больше, давая организму короткую передышку и переходя с бега на быстрый шаг. Уже совсем рассвело, и передвигаться по пересеченной местности было легко, не рискуя споткнуться в темноте о корягу или пень. Очень помогали специально отмеченные на маршруте к месту встречи с агентом условные знаки. Вот лежащее дерево, а вот полянка с лежащим посредине огромным валуном. А там, за мелкой, промерзшей до дна лесной речушкой и последним сосновым бором, начнутся пахотные поля. За пятым из них, в березовой роще, ждет Лис…

Когда вдали показалось место приземления их группы, Слава вскинул руку и отметил потраченное на возвращение в исходную точку время. На преодоление пятнадцати километров у него ушел час и двадцать три минуты. Значит, в запасе еще три с половиной часа. Внезапно в груди Охотника появился и стал разрастаться до размеров костра предательский холодок. Слава вдруг наглядно, в реальности, представил себе, что несет на спине тяжеленного Лиса, а впереди – огромное расстояние в двадцать один-двадцать два километра, которое необходимо преодолеть за это время. Двигаясь безостановочно со средней скоростью семь километров в час. Это утопия. Невозможно!.. Он может еще повернуть назад и с гарантией успеть на самолет. А потом всю оставшуюся жизнь презирать себя за трусость, за то, что мог – мог!!! – помочь боевому товарищу и не решился ради этого рискнуть своей шкурой. Нет, Охотник. Так не пойдет. Какой ты после этого «стерх»… В конечном итоге, даже если самолет с генералом улетит без них, вдвоем легче пробираться через границу в Союз. И они доберутся. Обязательно доберутся…

Прогнав из головы опасные мысли и окончательно убедив себя в правильности выбранного пути, Слава почувствовал облегчение. Оно лишь усилилось, когда он, достигнув березняка, снова увидел Лиса. Живым и невредимым. Толик окликнул его сам, тихим свистом. За время их отсутствия сверкающий красным от мороза и спирта лицом старлей успел переползти в более укромное место и даже выстругать из молодых деревьев два вполне подходящих для черепашьего передвижения костыля. Когда Слава подошел, то заметил на щеке Лиса влажную полоску. Слеза радости? Или просто показалось?

– Как «посылка»? – это было первое, что интересовало командира.

– Получили. Мертвецки пьяный генерал Фридрих фон Краузе собственной персоной. Доставлен личным водителем. Он же – секретный агент Хозяина. Возвращается домой, с нами. Как твоя нога?

– Спасибо, ху…во. Не чувствую стопу совсем. Окоченела без движения. Если везет, так везет во всем сразу. Бля… У тебя во фляге еще осталось?

– У меня нет фляги, Лис. Я… в суете забыл ее взять. Ты давай, терпи. Дойдем. Времени вагон и маленькая тележка.

– Ни хрена у нас нет!!!

– Есть. Бросай свои костыли и заползай. Надо отсюда уходить…

Закинув матерящегося старлея на спину и не став тратить силы на лишние разговоры, Слава, тяжело ступая по хрустящему насту, зашагал в третий раз по одному и тому же маршруту. Но когда прошли с километр, не удержался, спросил:

– Скажи, Лис… ты знал… каким будет груз?

– Конечно.

– Знал – но молчал. К чему такая… скрытность? Батя нам… не доверяет?

– Это обычная практика, Охотник. В некоторые детали заданий посвящается только командир группы. Для максимальной секретности… Охотник… Слышь…

– Что?

– Ты… следи за временем. Когда станет ясно, что вдвоем мы не успеваем, бросай меня и иди к самолету. Один. А еще лучше… сделай это прямо сейчас.

– Знаешь, Веригин, – после короткого молчания сказал покрытый потом, шумно дышащий и окутанный клубами белого морозного пара Корсак. – Если бы мы находились не здесь, и не сейчас, и при других обстоятельствах, я бы тебе за такие слова – ей-богу – все зубы выбил. До одного. Не посмотрел бы на знаки различия. Так что не зли меня, старлей. А то хуже будет.

– Хуже? – глухо хмыкнул Лис. – Сразу пристрелишь? Чтобы долго не мучился?!

– Иначе бегом понесу, – скрипнул зубами Слава. – А под горку, когда доберемся, сам вниз волчком покатишься. Не барин.

Стиснув зубы, Охотник действительно прибавил шаг. Помогала злость. На себя, на Лиса, на стечение обстоятельств. О времени Слава довольно долго не думал вообще. Просто шел по снежной целине, тяжело передвигая ноги, упрямо и неутомимо, как танк. До тех пор, пока не остановился на берегу речушки и не повалился на бок, осторожно сбрасывая груз с онемевшей спины и давая себе короткий отдых. Развернул карту, еще раз сверился с рельефом местности и понял, что есть возможность изменить маршрут, сделать его более удобным. Рискованно изменить – наплевав на традиционную для диверсантов скрытность передвижения, выйти на ровный песок побережья гораздо ближе к точке отлета и тем самым, по предварительным прикидкам, выиграть минимум полчаса.

Второй раз закидывать рыжего на спину оказалось стократ труднее. Но они справились. И, качаясь, словно пьяный генерал Краузе в ночь с пятницы на субботу, пошли дальше, начав планомерно, по дуге, забирать влево – к покрытому до самого горизонта огромными ледяными торосами морю…

Усталость – свинцовая, сокрушающая, вяжущая – навалилась на Ярослава внезапно. Едва они, оставив позади прибрежный сосновый лесок и утопая по колени в нанесенном ветром сугробе, спустились с дюны на пляж, колени его словно подломились. Дважды подряд споткнувшись на ровном месте и лишь чудом удержав равновесие, Слава понял, что пришло время делать очередной привал. Упав на колени, он тяжело повалился на бок, стараясь, скидывая ношу, не причинять Лису боли, но все равно вышло неуклюже – сползая, старлей неловко подвернул ногу. Но не издал не единого звука. Сел рядом, тяжело вздохнул и прошептал в пустоту, равнодушно, безразлично, словно речь шла о погоде на прошлое Рождество:

– Стопа словно чужая. Даже пятка уже не болит. Финиш.

– Не паникуй раньше времени, – не хуже рыжего понимая, что на морозе означают такие вот симптомы, чуть слышно бросил Слава. – До самолета дойдем, а там снимешь ботинок и разотрешь. Пару часов локти покусаешь от боли – и порядок. У летчиков обязательно найдется спирт.

– Хороший ты мужик, Охотник, – грустно улыбнулся Лис. Лицо Веригина на миг разгладилось, но тут же напряглось снова. Под глазами пролегли глубокие тени. – Но по ушам мне перышком гладить не надо, я не смазливая институтка. У меня за полтора года в «Стерхе» девять боевых операций на вражеской территории. Не считая мелких командировок… Четыре из них – прошлой зимой. А какие тогда в Швеции стояли морозы – тебе и не снилось.

– Вряд ли. Ты забыл – я на другой стороне материка два года в уссурийской тайге обретался. Там сорок – это цветочки.

– Не суть, – поморщился Лис. – Главное, что я впервые своими глазами увидел, что такое обморожение третьей степени. Одного из наших во время перестрелки с охраной объекта, куда мы грубо зашли в гости, ранило в руку. Потерял много крови. Руку пришлось подвязать. Пока туда-сюда, добрались до врача – кисть уже стала черной…

– Ты, по счастью, не ранен. У тебя банальный перелом стопы, – напомнил Слава. Он так устал, что даже шевелить губами ему было тяжело. – Так что забудь про гангрену. Нет ее и не будет. Через полтора часа доковыляем до крыльев, и тогда увидишь, что я прав. Самое худшее, что тебе грозит, как последствие обморожения, – это легкая форма ревматизма правой нижней конечности в спокойной генеральской старости. Но до старости еще дожить надо…

– А до генерала дослужиться? – поддержал, хмыкнув удачной шутке, Веригин.

– Именно так, товарищ старший лейтенант. – Лежащий на снегу Слава нашел в себе силы открыть глаза и скосить взгляд на сидящего рядом Лиса. – Толян… Ты чего хандришь, как баба? То гвозди играючи пальцами в дюймовые доски вбиваешь, а тут из-за ерунды вдруг такую вонь поднял, дышать невозможно. В чем дело? Спекся?

– Не дождетесь, – фыркнул сквозь зубы, крепко сжав челюсти, Лис. Помолчал с полминуты, озираясь по сторонам и, видимо, мучительно подбирая слова, и только затем выдавил: – Просто… всегда так получалось, что ранения, переломы и прочие эксцессы происходили с кем угодно – только не со мной. Веришь – я даже простудой никогда в жизни не болел! Ни единой царапины!!! Наоборот – сам все время другим помогал. Выручал, защищал, из дерьма вытаскивал. И на гражданке, и тем более в отряде… А сегодня – как нарочно. Сначала этот позорный понос от гороха, затем – при первом же касании земли перелом ласты. Это у меня-то, с семьюдесятью тремя безупречными прыжками! Вот и прорвало. Потек, как клизма. Впервые за тридцать два года. Ты… старик… мужикам ничего не говори. Может, действительно зря я… Успеем на борт. И с ногой обойдется.

– Тебе не в чем передо мной оправдываться, Толян. Такое может случиться с каждым, – как мог, успокоил старлея Ярослав. – Чем человек сильнее духом и крепче физически, тем стыднее ему вдруг оказаться смешным и уж совсем невыносимо – беспомощным. Именно поэтому калеки, потерявшие в результате аварий конечности, и безнадежно больные очень часто кончают жизнь самоубийством. Им просто стыдно и унизительно быть другим в тягость. Смотреть, как молодые красивые медсестры по три раза на дню выносят из-под них зловонные утки с дерьмом и мочой…

– Первый раз об этом слышу. Откуда ты знаешь про самоубийства? – удивленно сдвинул брови Веригин, с любопытством взглянув на растянувшегося Славу.

– У меня мама – врач. За тридцать с лишним лет работы в больнице всякого навидалась, – тихо признался Слава. – О самоубийствах вообще предпочитают не говорить. Так же как и о том, что многим неизлечимо больным, лишенным даже последней человеческой возможности наложить на себя руки, врачи по их же просьбе помогают уйти раньше. Нет сил наблюдать, как люди мучаются в ожидании неизбежного конца… Это – обычная практика. Но с точки зрения закона – служебное преступление. Убийство.

– Надо же, – хмыкнул Лис. – Хотя… У многих профессий наверняка есть свой скелет в шкафу. Не только у нашей. И где сейчас твоя мать? На пенсии?

– Она… – начал было Слава, и тут в его заполненной вязким туманом черепной коробке будто сверкнула молния и грянул гром. Он понял, что только что выдал себя. Не совладав с эмоциями, Охотник вздрогнул, резко сел и, мотнув головой, попытался глубоким дыханием успокоить буквально рвущееся из груди сердце. Идиот! Какой же он идиот! Какая, на фиг, больница?! Какие самоубийства?! По легенде, его растрелянные отступающими белогвардейцами родители-коммунисты и старший брат работали во владивостокском порту!!!

Слава быстро, почти незаметно, стрельнул глазами на Веригина. Слава богу, что рядом оказался озабоченный своей ногой Лис, а не подполковник Шелестов. Иначе – крах. Затем – суд и расстрел. Ведь свою липовую биографию он рассказывал Бате трижды. Проверял командир «Стерха» легенду новобранца, дергая за все возможные ниточки во Владивостоке, или ограничился поверхностной сверкой основных фактов – неизвестно. Главное, что легенда не вызвала подозрений. И вдруг – такой прокол! Пропустить мимо ушей столь очевидное несоответствие Максим Никитич просто не мог. Памятью подполковник Шелестов обладал поистине феноменальной, что неоднократно демонстрировал бойцам группы, на пять секунд приподымая газету и запоминая двадцать в произвольном порядке разложенных на столе предметов…

– Она погибла, – стараясь, чтобы голос звучал твердо, закончил фразу Слава. – Так же как отец и старший брат. Их расстреляли колчаковцы перед бегством в Китай.

– Извини, старик, я не знал. – Лис положил руку на плечо боевого товарища. Добавил, чтобы хоть как то смягчить возникшую неловкость: – Я тоже совершенно один остался. Никого нет. Даже из троюродных. Только служба, Батя и Родина. Которую нужно защищать.

– Нужно, – эхом отозвался Корсак. Посмотрел на часы, молча выругался, опустился на одно колено, взвалил старлея на спину, с огромным трудом поднялся и двинулся вперед по пустынному побережью. По узкой полоске занесенного поземкой, ребристого от ветра и твердого, как камень, желтого песка, протянувшейся на десятки километров вдоль западного побережья Восточной Пруссии, между соснами, дюнами и причудливым нагромождением торосов…

Глава 22

До места посадки самолета оставалось идти примерно шесть километров. Из них около пяти – по прямой, вдоль моря, и еще с километр – направо, к поляне. В запасе – всего сорок три минуты. О том, что они с Веригиным безнадежно опаздывают, Слава предпочел молчать. Старлей не сопливый мальчишка, к тому же только что, на привале, сверял время. Лис прекрасно понимает, что единственное, что им сейчас остается, – это надеяться на Бога и Его Величество случай. Посланный для эвакуации группы и приема драгоценной «посылки» самолет теоретически вполне может задержатся и прилететь даже на четверть часа позже условного времени. Однако, зная пунктуальность Бати, в это верилось с трудом. Максимум что у них есть – пять минут, и то не факт…

Последние километры до цели Слава шел, как в бреду. Он и Лис уже давно избавились от лишнего груза, оставив при себе только десантные ножи, пистолеты и запасные обоймы к ним. Из головы напрочь исчезли все, без исключения, мысли, кроме одной, звонящей там подобно колоколу или метроному: «Быстрее! Быстрее! Быстрее!» Но быстрее он уже не мог. Спина и плечевой пояс давно затекли и устали так, что даже перестали болеть. Скорее всего, Охотник просто свыкся и, дойдя до предела, перешагнул болевой порог, перестав обращать на боль внимание. Ноги почти не сгибались в коленях, голени то и дело сводило судорогой. Видя мучения вконец обессилевшего товарища, терзаемый чудовищными внутренними противоречиями, Лис еще дважды просил Славу бросить его и уходить. В первый раз Охотник просто промолчал. Во второй – срываясь на хрип, задушенным и чужим, не похожим на свой голосом пообещал пристрелить стерлея, если тот повторит «эти гнусные слова» снова. Веригину пришлось смириться. Как и любой нормальный человек, в глубине души он совсем не хотел умирать. Лучше остаться инвалидом с ампутированной ступней на Родине, чем глупо сдохнуть за тридевять земель от Отечества…

Ориентир – большой серый валун у подножия сосновой полосы Слава увидел сквозь застивший глаза багровый туман только тогда, когда до похожего на гигантскую черепаху камня оставалось сделать всего несколько шагов. В этом месте, если верить подробнейшей карте-сотке, им надо сворачивать направо, переваливать через дюну, миновать мелкий сосняк и выбираться к расположенной за прибрежной старой дорогой обширной ровной поляне, куда и должен был сесть самолет.

Лис вскинул руку, сверил – наверное, в сотый раз! – время и тихо сообщил:

– Минус семь минут. Но… странно… я до сих пор не слышал звука моторов и не видел заходящий на посадку борт. По логике он должен идти по дуге, пересекать Литву и в самый последний момент заходить на территорию Пруссии со стороны моря. Тут до границы рукой подать. А у нищих лабусов, как известно, нет средств ПВО.

– Летуну видней, – круто забирая вправо, выдавил Слава, сипящий, свистящий и хрипящий, как старый паровоз на подъеме. – Но… моторов… точно… не слышно…

Они вскарабкались на песчаный холм, углубились в редкий, открытый всем ветрам сосняк. Вокруг стояла такая тишина, что было слышно, как хрустит снег под ногами и где-то вдали жалобно скрипит сухое дерево, видимо, поваленное на соседние стволы. До точки оставалось пройти пятьсот-шестьсот метров, когда Лис вдруг сделал нечто странное – обхватил едва стоящего на ногах и пребывающего в полуобморочном состоянии Славу за шею, резко сполз, переместив центр тяжести назад, и в секунду без особого труда повалил Славу навзничь. При этом умудрившись извернуться, как змея, которой случайно наступили на хвост, и еще до соприкосновения с мягкой, пружинящей из-за толстого слоя подснежного мха землей зажать ладонью в кожаной перчатке рот распластавшегося рядом, на боку, и не успевшего ничего понять Охотника. Когда взгляды бойцов встретились, Веригин указал глазами в сторону, куда они только что так упрямо ломились, с хрустом наступая на все попадающиеся под ноги ветки, и только затем медленно убрал руку от мокрого и уже давно ставшего из багрового иссиня-бледным лица Славы и приложил указательный палец к губам: «Молчи!» Охотник, дышащий судорожно и трудно, как марафонец после финиша, чуть заметно кивнул, осторожно приподнял голову и выглянул поверх удачно оказавшегося перед самым лицом низкого кустарника.

В двух десятках шагов от них прямо по курсу, на старой и, если верить карте, почти не используемой для регулярного движения узкой дороге, сверкала черными боками чуть присыпанная медленно падающим с неба снежком легковушка. Кажется, «Опель». Рядом с машиной, о чем-то тихо, едва слышно переговариваясь и почему-то держа друг друга за руки, как ни в чем не бывало, стояли и курили два немецких морских военных офицера в парадной, с иголочки форме. Погоны с такого расстояния разглядеть было невозможно, но оба были молоды – лет по двадцать с хвостиком – и вряд ли успели дослужиться до звания выше лейтенанта. Одного взгляда профессионального диверсанта было достаточно, чтобы сообразить – это никак не может быть засадой. Офицеры гитлеровского флота оказались в непосредственной близости от места посадки советского самолета абсолютно случайно! Охотник и Лис убедились в этом окончательно всего через пару секунд, когда бравые морячки вдруг повели себя более чем странно для мужчин, тем более военных: один из них, тот, что был выше ростом и крепче в плечах, картинным широким жестом выбросил сигарету, обнял своего визави за талию, чуть запрокинул его назад – точь-в-точь как любимую женщину – и буквально впился губами в губы. Причем самое любопытное, что другому это, кажется, ничуть не претило. Напротив – в ответном страстном порыве он медленно и нежно, как лианами, обвил руками шею товарища по оружию и прижался к нему грудью. Так они и стояли, целуясь взасос и сгорая от вожделения, почти минуту, даже не подозревая, что за ними наблюдают. И кто! Не какой-нибудь случайно заблудившийся с бодуна абориген, высушенный морем и шнапсом, потомственный добытчик жирной балтийской селедки, и даже не главный комендант ближайшего гарнизона, а самые что ни на есть настоящие советские диверсанты, прибывшие в Восточную Пруссию с сопредельной «дружественной» территории с насквозь недружественной целью похищения известного сухопутного генерала, любимца самого фюрера, Фридриха фон Краузе!

Ситуация, что и говорить, вырисовывалась наипикантнейшая.

Если бы не спасительно опаздывающий уже на добрых четверть часа – для некоторых – самолет без опознавательных знаков на фюзеляже, с минуты на минуту должный спланировать над кронами сосен и мягко сесть на простирающейся за ближним перелеском поляне, с целью принятия на борт диверсионной группы из трех человек, злодейски опоенного коньяком со снотворным господина генерала и возвращающегося на Родину после успешного выполнения задания высокого командования его бывшего личного шофера – тайного агента Москвы по имени Манфред.

В разыгранной могущественным Хозяином козырной партии сладкая парочка случайно уединившихся поблизости от места посадки самолета, прямо-таки светящихся от любовной страсти педерастов оказалась явно лишней. «Погоны» из пиковых шестерок, которые, пока не поздно, нужно выкинуть из игры, пока эта никчемная шваль вдруг случайно не вмешалась в большую игру. Как там было в басне Крылова? «Ты виноват лишь в том, что хочется мне кушать!» Сказал – и в темный лес ягненка поволок». А здесь, слава богу, и волочь не надо. Так что, если потребуется, будем рвать на куски прямо на месте…

Быстро справившись с вполне понятной в данной ситуации, не более чем секундной растерянностью при созерцании столь жаркого и откровенного мужского поцелуя, Ярослав достал пистолет, спрятал в боковой карман куртки, встал и, стараясь не слишком сильно шататься – насколько это вообще возможно в его измотанном выше всех пределов состоянии, – направился прямиком к немцам. Те, заметив неспешно, но грозно приближающегося «родного» гитлеровского десантника в натянутом поверх куртки и штанов-комбинезона белом маскировочном одеянии, дружно обернулись в его сторону, затем молча переглянулись да так и застыли соляными столбами. Из ступора их вывел голос остановившегося напротив, в двух шагах, Охотника:

– Специальный военный патруль. В этом квадрате проводятся секретные учения десантных войск. Не слишком подходящее место для любовных игр, вы не находите, господа офицеры?

– Мы не знали, что здесь учения… Извините, – начал было оправдываться, густо краснея, один из педерастов – тот, что добровольно примерял на себя роль «пассивного», но категоричный приказ Славы заставил его заткнуться и вжать голову в плечи:

– Разберемся. Лицом к машине! Руки на крышу! Одно лишнее движение и… – Рука Охотника уже угрожающе сжимала пистолет. Ствол, то и дело качаясь вправо-влево, смотрел прямо в лбы пойманных с поличным и от того смертельно испуганных мужеложцев. Чем им грозило разоблачение, оба морячка отлично понимали. Насколько было известно Славе, вкупе с остальными бойцами «Стерха» вкратце посвященным в военную доктрину фюрера, Адольф, мягко говоря, не жаловал ни цыган, ни евреев, ни тем более половых извращенцев. В Третьем рейхе «отбросам» места не было.

Поэтому Охотник не сильно удивился, когда другой из безропотно выполнивших приказ и развернувшихся к нему задницами лейтенантов – «активный» – попытался с ходу предложить взятку:

– Послушайте, как вас там по званию!.. Вы, судя по акценту, швейцарец… Мой дядя, капитан эсминца «Пилау», тоже родом из Швейцарии… Это – недоразумение! Мы ведь не шпионы! У нас есть при себе документы!.. И… мы можем договориться. Я дам вам пятьсот марок за молчание, вы нас отпустите, и мы сразу уедем. Никто не узнает. Прошу вас!

И в эту самую секунду уже приготовившийся пустить в ход пистолет Слава наконец-то уловил далекий, но планомерно усиливающийся со стороны Балтики гул самолетных двигателей. Кажется, они все-таки успели. И – даже более того – умудрились прихватить по дороге два «языка».

После десятков практических занятий с инструкторами вырубить педерастов рукояткой пистолета и связать им руки и ноги их же собственной одеждой и ремнями оказалось для Ярослава не труднее и не дольше, чем спеленать куклу. Потратив драгоценную минуту, Охотник, махнув Лису, чтобы тот оставался ждать, бросился через начинающийся сразу за дорогой густой перелесок на поляну, куда вот-вот должен был сесть самолет и где, прячась за деревьями, уже должны были ждать Скрипач, Манфред-Макар и пьяный генерал фон Краузе.

Двойной крик ворона – он же условный сигнал – Слава услышал почти сразу же, как выбежал на край поляны и остановился, не столько оглядываясь по сторонам, сколько давая возможность Скрипачу увидеть себя первым и подать голос. Получив сигнал, Охотник быстро отыскал затаившуюся в «зеленке» троицу. Генерал, как оказалось, уже очухался и сейчас, злющий, хмурый и связанный, с кляпом во рту, сидел задницей на любезно подстеленных похитителями под мясистую пятую точку еловых лапах, сыпал глазами искры и мычал. Слава и Скрипач молча обнялись, а потом, оставив Манфреда приглядывать за «посылкой» и встречать борт, бросились за лежащим в сосняке, у моря, командиром. Пока бежали, Слава в двух словах обрисовал Скрипачу ситуацию со случайно попавшимися на глаза и тихо нейтрализованными им мужеложцами.

– Дядя – капитан эсминца «Пилау»? – нахмурил лоб Жора. – Серьезная шишка. Тогда тем более заберем урода с собой. Пусть живет.

– А второй?

– Обоих. Хозяин – мужик головастый. Придумает, что с этими сопливыми пидорюгами делать дальше. Охотник?

– Что?

– А ведь ты… считай, опоздал. Минут на пятнадцать.

– Я знаю, – хмуро буркнул Слава. – Мне просто повезло, что борт прибыл позже.

– Это точно. Ты… вот что… В общем, я не стану говорить Бате, что Лис сломал ногу еще при десантировании. Что ты вернулся за ним и волок его двадцать километров на своем горбу. Думаю, рыжий тоже не станет болтать лишнее.

– Спасибо, Жора.

– Тебе спасибо. Мог бы ведь и не тащить. Должен был не тащить. Батя бы понял, слова плохого бы не сказал. Задание – превыше всего. Впрочем… Это не я – Лис теперь твой должник. По гроб жизни. С него и спрашивай.

– Толян ничего мне не должен, – жестко подвел черту Ярослав. – И давай забудем об этом. Ничего не было. Проехали.

– Как скажешь, Охотник. Как скажешь…

А самолет без опознавательных знаков, огромной птицей промелькнув у бойцов над головами, уже заходил на посадку. Чтобы, приняв груз, вскоре снова взмыть в рано темнеющее декабрьское небо, развернуться над морем, покинуть пределы Восточной Пруссии, войти в безопасное воздушное пространство Литвы и взять обратный курс на военный аэродром к западу от Ленинграда.

Глава 23

Жора Меер сдержал свое слово – ничего не сказал подполковнику Шелестову о том, как впервые посланный на боевое задание новичок спецотряда Охотник, рискуя шкурой и надрывая жилы, спасал жизнь Лису. Ярослав по понятным причинам тоже молчал.

Не стал молчать только сам Лис. Уже на следующий день после возвращения на базу обласканный доктором и упакованный в шину старший лейтенант Веригин, отоспавшись и отъевшись от пуза, прохромал на костылях в рабочий кабинет Бати и подробно, в мельчайших деталях, рассказал, как было дело. Не упоминая лишь о случившемся у него в самолете и вызвавшем дикое веселье Скрипача расстройстве желудка. Но главное – он рассказал командиру «Стерха» о странном поведении Корнеева во время привала на берегу:

– Когда я сказал Охотнику, что мне стыдно чувствовать себя беспомощным и смотреть, как тяжело ему дается каждый следующий шаг, он начал рассказывать про самоубийства тяжелобольных. И про то, как врачи сами отправляют на тот свет безнадежных, чтобы те не мучились. На вопрос, откуда он знает такие тонкости, Охотник ответил, что его мать – врач и более тридцати лет проработала в больнице. Я спросил, где она сейчас. Она, говорит… и вдруг – как подскочит… Словно сообразил, что случайно проболтался о чем-то важном. Отдышался, затравленно посмотрел на меня. Погибла, говорит, вместе с отцом и братом. Во Владивостоке. Только что лежал плашмя, умирая от усталости, а тут резко поднимается и говорит: «Пора идти дальше!» Я уверен на сто процентов – Охотник врет. Скрывает что-то. И поэтому очень боится разоблачения. Возможно, он совсем не тот, за кого себя выдает.

– Откуда такая уверенность?

– Я видел его глаза в тот момент, товарищ командир. Выражение его лица. Оно было злым и испуганным, – расправив грудь, отчеканил Лис. Если бы не костыли, Веригин наверняка вытянулся бы перед сидящим за столом Батей по стойке «смирно».

– Я тебя понял, старлей. Можешь отдыхать. Да, кстати… что говорит Семен насчет ноги? Серьезно?

– Спирт говорит – обморожение второй степени. Плюс перелом стопы в двух местах. Неприятно, конечно, да и побаливает, но – не смертельно. Напичкал уколами. Обещает, что через пару месяцев уже буду «яблочко» танцевать.

– Ну, хоть так. Ладно. Выздоравливай.

Когда Лис, процокав к двери, уже взялся за ручку, Шелестов тихо окликнул его:

– Толик?

– Да, товарищ командир, – рыжий обернулся.

– Скажи, за что ты его так не любишь? За что пытаешься утопить? Ведь он же тебе, засранцу, вчера жизнь спас.

– Я… – удивленно застыл Веригин. Упоминание Бати о «засранце» застало старлея врасплох: «Неужели летчик, сука, проболтался?»

– Это не так, Максим Никитич. Мне… Я… ничего против него не имею. Просто Охотник повел себя неадекватно. И я, как офицер и комсомолец, счел своим долгом довести до вас, командира и коммуниста, свои подозрения.

– Ты их довел. Теперь твоя комсомольская совесть может спать спокойно. Свободен…

Покидая кабинет Бати, Лис испытывал такое странное, непривычное ощущение, будто его, боевого офицера-орденоносца, с ног до головы облили жидким дерьмом. Тем самым, из самолета. Вместо очередного прогиба перед Никитичем, к которому в последние полгода стал весьма неравнодушен рыжий, вдруг получилось полное дерьмо. Вместо того, чтобы сказать спасибо за своевременный сигнал, Батя сумел так хитро повернуть дело, что он, Лис, вместо честного служаки стал не более чем неблагодарной свиньей. К чему бы это? Ведь он всегда был на хорошем счету, не раз возглавлял группу на заданиях…

Устав ломать голову над причиной столь странного поведения подполковника, старлей Толик мысленно послал Батю куда подальше и направился в столовую. Судя по витающему в коридоре аппетитному запаху, сегодня на обед в отряде давали гречку с мясом и свежие помидоры. Для своих ручных «стерхов» Хозяин такой мелочи, как сытная пайка, не жалел. Лис же всегда любил покушать…

Оставшийся наедине с самим собой подполковник Шелестов затушил папиросу, встал, достал из спрятанного в стене, за книжными стеллажами, сейфа папку с личным делом Ярослава Корнеева по прозвищу Охотник, сел за стол, развязал тесемки, раскрыл первую страницу, долго смотрел на приколотую скрепкой фотографию молодого скуластого бойца, давно сбрившего эти нелепые, словно специально приклеенные перед съемкой на паспорт, усы. Еще около получаса внимательно изучал биографию и перебирал полученные по делу официальные справки, а затем вдруг зацепился взглядом за что-то интересное, нахмурил лоб. И медленно – очень медленно – положил крупную мозолистую ладонь на черную трубку телефона.

Глава 24

Максим Никитич Шелестов был профессионалом экстра-класса. В своем труднейшем мужском ремесле он слыл даже не гением – полубогом всего того, что касалось тайной диверсионно-разведывательной работы. Мало кто из служивых людей по эту – да что там, и по ту тоже! – сторону бескрайней родной госграницы так знал, как нужно вести поиск ржавой иголки в стоге сена и уж тем паче – заставить взятого в плен врага заливаться майским соловьем на первом же допросе с пристрастием. Или – пищать мокрой трясущейся жабой с вылезающими из орбит зенками и неприятным амбре в радиусе пяти шагов. Это уж смотря у кого какой тембр голоса прорежется, когда в один из двух глаз воткнется окурок или одно из яиц случайно почувствует холод шершавых слесарных тисков. Это только в романах про героев-пионеров времен гражданской войны мужественный Мальчиш-Кибальчиш стойко переносит боль изуверских пыток и не рассказывает толстобрюхим буржуинам самый главный секрет Красной армии. А на практике все обстоит куда как проще. Даже самая простейшая спецработа с «парными органами» допрашиваемого, как правило, дает стопроцентный результат. Потеряв глаз или яйцо, недавний упрямец страсть как боится лишиться оставшегося и течет, как клизма. Накладки, конечно, и тут время от времени случались, однако… К делу Охотника все эти скрытые от глаз трудового народа страсти-мордасти не относилось.

Почуявшему добычу подполковнику повезло. Так случается, когда после очередного – на первый взгляд случайного – поворота калейдоскопа множество цветных осколков внутри трубы складываются в четкую геометрическую картину и вы видите нечто вполне узнаваемое. Всего семь минут потребовалось командиру «Стерха» на два телефонных звонка через спецкоммутатор: первый – с просьбой отправить срочный радиозапрос во Владивосток, второй – человечку из окутавшей едва ли не всю страну тайной империи Хозяина. Еще полтора часа ушло на ожидание первого подтверждения обоснованности сделанных Лисом выводов – Охотник действительно лжет!

Узнав это, Шелестов встал из-за стола и принялся вышагивать по кабинету…

Для начала сможет прояснить ситуацию «сосватавший» ему новичка майор Диденко. Хотя этот вариант – сто к одному – пустышка. Майор – «шестерка», пустое место, тля бесхребетная. Интуиция опытного разведчика, крайне редко подводившая Шелестова, упрямо подсказывала командиру спецгруппы: Охотник кто угодно, но только не иностранный шпион. Возможно – засланный соглядатай от кого-то из своих, из близкого круга Хозяина. Однако и в такой вариант, гораздо более вероятный при творящейся наверху борьбе за власть, Шелестов тоже не слишком верил. Кто же тогда Охотник? И почему при поступлении на службу в НКВД этот выделяющийся из толпы во всех отношениях парень не только скрыл часть своей биографии, но даже умышленно подменил ее гладко сшитой легендой?!

Подполковник терялся в догадках. От напряженной работы мозга – а может, просто от двух пачек выкуренных за день папирос – у Бати даже заболела голова.

Самым простым способом попытаться узнать истину была пытка. В отношении своих «пернатых» головорезов Максим Никитич обладал абсолютными полномочиями. Вплоть до ликвидации бойца при первом же серьезном подозрении в предательстве, трусости или неблагонадежности. Ради сверхзадачи факта существования группы под своим могучим крылом Хозяин разрешал подполковнику действовать любыми методами. Но мудрый Шелестов редко шел напролом. В данном случае это напрочь лишено смысла: Корнеев ни о чем не подозревает, он надежно изолирован на базе, сбежать с которой без дырки в голове не смог бы даже известный циркач Гарри Гудини. Поэтому, прежде чем снова взглянуть в глаза мужественно проявившего себя на первом же боевом задании новобранца, и не просто взглянуть, а увидеть в зрачках Охотника осознанное поражение, Батя решил, не мешкая ни минуты, начать блиц-дознание. Шелестов не сомневался ни на йоту – правда всплывет быстро. Имея в руках такие серьезные ниточки, данные объекта в виде фотографии, и зная точную профессию его матери, около тридцати лет отработавшей врачом в бывшей церковной больнице, провести идентификацию личности возможно в течение суток. Максимум – двух. Тогда и придет время переходить к личному допросу Охотника…

Шелестов взглянул на часы. Через час с небольшим группа из пяти бойцов в сопровождении конвоя отправляется на «дачу», в окруженный тройным забором двухэтажный домик на диком берегу живописной лесной реки Воронки. Почему бы Охотнику не присоединиться к товарищам по оружию? Пить – не пьет абсолютно, так хоть еще раз смоет в русской парной бане пыль и пот, привезенные вместе с гитлеровским генералом из Восточной Пруссии. Тем более пока, по причине отсутствия боевых заслуг, парень в избушке еще не был. Вот пусть и расслабится. Быть может, последний раз в жизни. Веник березовый пахучий в руке подержит, затем с криком в прорубь ледяную окунется, а уже после, на мягкой постели, девку грудастую прижмет…

А мы настоящей биографией этого стервеца займемся. Корнеева Ярослава свет Михайловича. Хотя и имя, и фамилия, и отчество парня – наверняка такая же туфта, как и выдуманная им покойная матушка, Анна Тимофеевна. Якобы работавшая уборщицей на складах кишащего узкоглазыми китайцами далекого приморского порта…

Глава 25

К третьему часу ночи отправленный Батей в Ленинград курьер с опечатанным сургучом конвертом отзвонился по телефону, сухо отрапортовал, что приказание выполнено, и тут же передал трубку главному чекисту города не Неве, генералу Филиппу Медведю. Личности сколь легендарной, столь и противоречивой. Разное про него говорили…

Медведь поздоровался с Шелестовым вежливо, без тени столь присущего ему в общении с подчиненными чванливого высокомерия. Как с равным поздоровался, если не сказать больше. На то были свои веские причины. Главная из них – особо секретная директива из Кремля, от 21 сентября 1939 года, обязывающая органы Чека незамедлительно оказывать любую посильную помощь командиру особой диверсионно-разведывательной группы подполковнику Шелестову. Знал Медведь: захоти Батя, чтобы он станцевал вприсядку, – придется танцевать. Потому как разные в СССР бывают подполковники. У некоторых в кабинетах даже ужасные и всесильные генералы рыдают, как малые дети. Филипп Медведь был и всесильным, и ужасным. Поэтому, вынужденно подчиняясь «сильно младшему» по званию Шелестову, испытывал весьма неприятное ощущение. Уж больно бунтовало уязвленное генеральское самолюбие.

– Здравия желаю, Максим Никитич.

– Здравствуй, Филипп Саввич. Извини, что пришлось разбудить, но дело уж слишком горячее, – сказал Шелестов. – Помощь твоя нужна. Срочно.

– Считай, уже помог.

– Благодарю…

– Ты не понял, – тихо кашлянул Медведь. – Я его знаю, убивца этого. С фотографии. У меня на него целое дело заведено. Ты вот что, Максим… Курьера твоего, если не возражаешь, я спать отправлю, пусть отдохнет, на обратном пути захватишь. А сам подъезжай ко мне. Скоротаем бессонницу по-стариковски. Посидим, чайку с маковыми сушками выпьем. Поговорим. Может, и договоримся о чем…

– Я буду через два часа, – без лишнего словоблудия четко отозвался Шелестов. Повесил одну трубку, тут же поднял другую, сказал в нее пару слов, затушил папиросу, встал, сдернул с вешалки шинель и быстро вышел из кабинета.

Даже сутки не понадобились. Видать, крупно наследил Охотник, раз его физиономию сам Медведь с первого взгляда срисовал. О-ч-чень интересный, оказывается, паренек!..

Над южной частью Финского залива крупными хлопьями валил снег. Пустынная узкая дорога, петляющая вдоль холмистого побережья к Ленинграду, была от обочины до обочины покрыта толстым, искрящимся в свете автомобильных фар белым ковром. Машина то и дело доставала до него брюхом, «плавала», грозя съехать в канаву, но сидящий за рулем трехпалый ас по прозвищу Мастер знал свое дело блестяще. Где можно – прибавлял, где необходимо – сбрасывал. Однако даже несмотря на все его старания, к логову питерских чекистов Батя прибыл на сорок минут позже оговоренного срока. Любой другой служака, рангом ниже генерала, за такой досадный промах был бы прямо у порога кабинета Медведя обложен трехэтажным матом с летящими в лицо каплями липкой и едкой от табака слюны. Любой, кроме этого. Так приказала Москва. Посему Филипп Саввич встретил ночного гостя стоя, с почти дружеской улыбкой, широким жестом пригласил за стол, намереваясь угостить ароматным чаем из тульского самовара, с сушками и медом. Но Шелестов был сосредоточен, угрюм и явно не собирался тратить время на угощение. Сел, закурил и молча взглянул на генерала. Медведь кивнул, пододвинул к себе уже лежащую на столе, возле лампы под зеленым абажуром, папку с личным делом, надул щеки, открыл первую страницу. Пожевав губами, поднял взгляд на жадно курящего папиросу и буквально пожирающего стопку бумаг Шелестова. Спросил тихо:

– Скажи мне честно, Максим Никитич, ты знаешь, где он сейчас? – Генерал широким жестом пододвинул чуть смятую фотографию. На ней Батя сразу узнал Охотника. Снимок был сделан как минимум лет пять назад. Ярослав стоял по пояс голый, на фоне какого-то сельского дома, на заднем плане была видна протекающая у подножия живописного холма, густо заросшая камышом узенькая речушка.

– А вот еще… И еще… – Вслед за первой на дубовый стол из папки перекочевали два других снимка. На первом улыбающийся Охотник был запечатлен зимой, на набережной Невы. Под руку с симпатичной девушкой. На другом, коллективном – вместе с выпускной группой Ленинградского универсистета и преподавателем – буквоедного вида невзрачным бородатым мужичонкой лет пятидесяти, в смешных роговых очках.

– Давайте договоримся, Филипп Саввич, – четко выговаривая каждое слово, произнес Шелестов. – Уровень наших с вами нынешних служебных контактов определен специальным распоряжением Хозяина. Приоритеты военной разведки и контрразведки поставлены руководством страны превыше дел внутренних. Поэтому сегодня вопросы главным образом буду задавать я. А вы будете честно и без утайки на них отвечать. Вы меня поняли, товарищ генерал?

– Зачем ты так, подполковник? – покачал головой Медведь. – Ведь мы не первый день знакомы… Разве я хоть раз… Хоть в чем…

– Извини, Филипп Саввич, но время уж слишком поджимает. Итак… Сначала просто расскажи об этом парне все, что тебе известно, а уже после я ознакомлюсь с делом и вникну в детали.

– Его зовут Корсак, Ярослав Михайлович, тысяча девятьсот пятнадцатого года рождения, – не глядя на раскрытую папку, начал генерал. – Отца нет и никогда не было. Жил вместе с матерью, Корсак Анастасией Михайловной. Между прочим – бывшей княгиней. Мать еще в ранней юности слегка тронулась умом, отошла от буржуазного уклада жизни, получила медицинское образование. Жила очень скромно и целиком посвятила себя заботе о сирых и убогих, служа акушеркой в церковной больнице. Мальчишка рос нормальным пацаном, после школы поступил в университетет, на германский факультет. Хотел стать переводчиком. И даже почти закончил. Единственный из всей группы мог получить диплом с отличием… Во время учебы ничем особенным среди других сокурсников не выделялся, кроме разве что некоторой замкнутости и увлечения восточной культурой. Включая древние виды китайской борьбы. Впрочем, об этом стало известно гораздо позже… Уже после ареста его матери. Именно из-за ее ареста парня и отчислили из университета, буквально накануне экзаменов. Дети врагов народа не имеют право на…

– За что и когда ее арестовали? – поморщившись, перебил Батя.

– В мае 37-го. По закону о сбежавших родственниках и указу от седьмого августа. За хищения народного имущества. Анонимка поступила – такая и такая ворует из больницы казенный спирт. Проверили расход – точно, ворует. Видимо, на продажу. Потому как ни она сама, ни сын ее алкоголь на дух не переносили… А кое-кто из их знатной при старом режиме фамилии действительно успел сразу же после революции прихватить родовое золотишко и удрать в Англию. Кажется, двоюродный брат. Вот и вспомнили, задним числом. Для большего веса. Но анонимка, конечно, была паровозом.

– Сколько лет было этой женщине на момент ареста? – процедил Шелестов, глядя в сторону.

– Шестьдесят четыре, – заглянув в папку, сообщил Медведь. – Все шло по традиционной схеме: донос – заочный приговор – арест. Дворянское происхождение опять-таки сыграло не последнюю роль. Могли, между прочим, дать и расстрел по совокупности. Но пожалели. Отписали пятнадцать лет лагерей.

– Она жива?

– Скончалась, еще два года назад. Зимой 38-го, – подавляя зевок ладонью, качнул головой Филипп Саввич. – Кажется, от пневмонии, но кто их, зэков, там разберет. Сотнями каждый день мрут… Так вот! Главное – не в матери. Главное – в сыне!.. – взбодрился генерал и продолжил: – В тот же день – точнее, ночь, – когда ему сообщили об аресте матери и вызвали на следующее утро на допрос к следователю, мальчонка убил двоих и тяжело ранил одного из своих соседей по лестничной площадке. Те еще уроды, скажу я тебе, Максим… Бандиты, шпана. Только вселились. Следователь тогда попался дотошный, сумел выяснить, как на самом деле было. Пацан вернулся из института – глядь, а двери открыты. В квартире наши уже обыск провели, на предмет обнаружения вещей, уличающих гражданку Корсак в связях с бежавшими родственниками и вражеской разведкой. Ни хрена не нашли… Но уходя, дверь, разумеется, не закрыли, лишь опечатали. Вот один из братьев и решил поживиться. Пока студент не явился.

– А Корсак застал его с поличным, – горько хмыкнул Шелестов. – И, готов поклясться, вломил уроду так, что тот едва ноги унес?

– Именно, – кивнул генерал. – Так эти трое братанов что удумали! Ночью дверку в квартиру тихо отмычкой вскрыли и хотели студента порешить, спящего. Даже «ствол» при себе имелся. Но им снова не повезло. Корсак не спал. Всех, кроме одного, кончил… Да и тот лишь чудом выжил, калека. Его следователь Алехин, Пал Палыч, и раскрутил, как динамо. В обмен на обещание вылечить тот рассказал, как на самом деле все произошло.

– Вылечил? – скривил губы Шелестов. Ответ он, профессионал, знал наперед.

– Сдох, конечно, – отмахнулся генерал. – Кому из врачей с таким дерьмом возиться хочется. Но главное – показания дать успел. Все записано.

– Да уж…. – покачал головой Батя. Затушив сгоревшую до гильзы папиросу, Шелестов тут же закурил следующую. Буркнул с сарказмом: – Ценная бумажка.

– Но и это еще не все. – Медведь легонько хлопнул огромной ладонью по крышке стола. – Поняв, что ему, как сыну врага народа, за три трупа грозит стенка, парень решил бежать. Попутно прихватив у братьев трофейный револьвер. Только так разволновался, что забыл надеть обувь. Именно в таком виде – босиком – его и увидели постовые милиционеры возле Московского вокзала. Попытались остановить. Так он одному врезал по яйцам и бросился бежать. Второй погнался. Местный был, район хорошо знал. Вот и зажал Корсака в тупик проходного двора. За что получил пулю в живот. Такие дела…

– Жив?

– Повезло мужику. Этот выкарабкался. Его дома жена и трое ребятишек ждали, – скрипнул зубами Медведь. – Сейчас, хоть и на пенсии по здоровью, но до сих пор в строю. Молодых сотрудников науке милицейской учит.

– Я так понимаю – и это еще не все? – внимательно наблюдая за мимикой генерала, поднял брови Шелестов. – Следы беглеца тянутся дальше?

– Правильно понимаешь, – кивнул Филипп Саввич. – Только не следы. След. Была одна наводка, по горячим следам. Парочка студентов с курса Корсака – из числа особо сознательных и активных комосомольцев – быстренько сознались капитану Бересневу в том, что не раз и не два видели парня в городе, в обществе профессора Сомова, преподавателя немецкого языка. Во внеурочное время. Группа Береснева с бойцами поехала к профессору в Метелицу – это деревня, в тринадцати километрах в сторону Новгорода – и обнаружила там, в сарае, целый спортивный уголок, со специнвентарем для отработки японских видов борьбы. Оказывается, профессор в юности жил на Дальнем Востоке, там и увлекся всеми этими узкоглазыми штучками. Он и тренировал студента. Сомов был дома. Болел. Встретил группу спокойно, подтвердил, что у них с Корсаком давно уже наладились хорошие контакты. Студент периодически приезжает в гости, и они вместе тренируются. Группа тщательно осмотрела все вокруг, но никаких следов пребывания беглеца не обнаружила.

– Он? Сомов? – Шелестов ткнул пальцем в коллективный снимок, где рядом со студентами, в первом ряду, был изображен тщедушный на вид бородач-«ботаник».

– Да, он самый. Профессор.

– Кому профессор, а кому сэнсэй, – чуть слышно буркнул Максим Никитич. Спросил, добавив металла в голос: – Наблюдение за домом, конечно же, не установили?

– Тогда капитан Береснев посчитал, что борода вне подозрений.

Шелестов ничего не сказал, только мысленно выругался: «Сыщики, мать их так!!!»

В диалоге возникла пауза. Шелестов терпеливо ждал. Медведь делал умное лицо и по-жабьи жевал губами, думая, что этим придает себе важности и значения. Дескать, какой бы крутой шишкой ты ни был, подполковник, а без меня в этом деле – ноль. Нет у тебя на Корсака ничего, кроме фотографии. Все козыри здесь. В папочке! А папочка – в Чека!

Командир диверсантов догадался, какие мысли крутятся, лаская униженное тщеславие, в приплюснутом с боков крепком черепе Медведя, сдержанно хмыкнул, исподлобья глядя на генерала, с которым их разделяло два, обычно огромных по должности и власти, офицерских звания. Однако главным в этом огромном, давящем своими размерами и строгостью кабинете сегодняшней ночью был именно Батя, за широкой спиной которого незримо маячила грозная тень Хозяина. Начальника советской военной разведки и контрразведки генерала Армии Игоря Андреевича Тверского. Личного друга и советника самого вождя, ИВС. Однако, в отличие от других военачальников, вроде усача Буденного и похожего на артиста кино породистого красавца Тухачевского, фамилию главного разведчика страны мало кто слышал. И еще меньшее количество людей догадывалось о реальном влиянии генерала на вождя. О Тверском не писали в газетах, его фотографии нигде не публиковалось. Потому как о работе возглавляемой им службы знать положено только своим…

– Еще что-нибудь, генерал? – не выдержав, нарушил тишину Шелестов.

– Самое последнее, – с готовностью отозвался давно ожидающий вопроса Медведь. – Вот этот, с позволения сказать, документ. Весьма занимательная портяночка из трех листов. Между прочим, она появилась в деле Корсака всего три дня назад. Мы, признаюсь, не слишком торопились проверять изложенные здесь сведения – почему, вы сейчас сами поймете, – но с познавательной точки зрения факты, если это, конечно, реальные факты, о-очень любопытные.

– Что это? – Батя нахмурился. Генерал, с его манерой растягивать слова и держать многозначительные паузы, Шелестова откровенно раздражал.

– Если коротко, то донос. Но какой! Вот, ознакомьтесь, Максим Никитич.

Шелестов взял протянутые Медведем чуть смятые листы, исписанные корявым, неразборчивым почерком, и нахмурился, жадно вчитываясь в чернильные строчки:

«Я, разнорабочий завода «Красный Серп», Олег Павлович Бугаев, довожу до Вашего сведения, что мой отец, бывший полицейский городовой Павел Терентьевич Бугаев, – шантажист и преступник…»

Батя на мгновение оторвался от доноса и поднял глаза на генерала.

– Читай до конца. Это весьма любопытно, – вальяжно расхаживая по кабинету и почесывая ставший к утру заметно колючим подбородок, хмыкнул генерал. – Сюрприз с того света. Для убийцы, которого вот уже три года безуспешно разыскивает вся милиция страны. А вы, Максим Никитич, вдруг взяли – и напали на сей давно остывший кровавый след. Ведь напали, напали, не отпирайтесь. Иначе с чего вдруг такой интерес и такая срочность? Портянка длинная, со множеством подробностей, но суть ее вкратце такова. Спустя двадцать пять лет вдруг выяснилось, что наш с вами общий знакомый никакой на самом деле покойнице не сын. Соответственно – не князь. И вообще – не Корсак. Он – неизвестно кто. Даже не подкидыш!

Подполковник, не отвлекаясь, внимательно прочитал донос до самого конца. Медведь, краем глаза наблюдающий за лицом Шелестова, видел, как оно меняется по мере чтения. То каменеет, то темнеет, то становится злым, с пульсирующей на виске извилистой жилкой, а то вдруг – отрешенным, словно безразличным ко всему излагаемому в доносе. Закончив читать, командир «Стерха» медленно положил листы на стол, закурил, зажал папиросную гильзу зубами в углу рта и некоторое время сидел неподвижно, тупо глядя куда-то в угол утопающего в полумраке огромного кабинета. Затем перекинул папиросу в другой угол рта, выпустил в сторону генерала струю дыма, взял донос и принялся читать его заново, с начала до конца. И вдруг, находясь где-то на середине текста, сделал нечто неожиданное – решительно сложил листки пополам, затем перегнул их еще раз и убрал в нагрудный карман гимнастерки. После чего встал, взглянул сверху вниз на оторопевшего чекиста и тоном, не терпящим возражений, произнес:

– Хорошо, что вы не успели дать ход этой фальшивке, Филипп Саввич. Значит, я успел вовремя. Посему… Властью, данной мне Москвой, я изымаю этот документ из дела. Забудьте, что этот лживый донос когда-либо существовал. Соответственно забудьте все, что в нем говорилось, и в дальнейшем не предпринимайте попыток встречи с фигурантами доноса. Тем более – под вымышленными, якобы не относящимися к делу Корсака предлогами. Знаю я ваши методы…

– Кажется, вы забываетесь, – наконец опомнившись от шока, Медведь предпринял вялую попытку перехватить инициативу. – Я – генерал Чека!!! И вы не смеете…

– Смею. И гораздо больше, чем вы можете себе представить.

Шелестов казался невозмутимым. Но свинцовый взгляд командира спецотряда давил на генерала с такой силой, что и сам не робкого десятка Медведь вдруг захотел съежиться до размеров карлика и залезть под стол.

– Один мой телефонный звонок в столицу, и я задним числом получу карт-бланш на арест любого – я повторяю – любого! – офицера Союза ССР, вне зависимости от звания и должности, если тот своими действиями ставит под угрозу срыва сверхсекретную операцию особой государственной важности. Поймите же вы, черт вас возми! Я не могу, не имею права ввести вас в курс дела! – рявкнул Шелестов и, мгновенно сбавив психологическое давление, устало вздохнул. И, дабы окончательно разрядить атмосферу, как опытный психолог незамедлительно «бросил Тузику конфетку»: – В детали я посвящу вас обязательно. Но – чуть позже. Когда операция успешно завершится. Сейчас же могу лишь дать настоятельный совет: забудьте такое имя – Ярослав Корсак. Раз и навсегда. А папочку лучше всего… – подполковник резко замолчал. Огляделся. Словно невзначай остановил взгляд на тихо гудящей в углу кабинета, такой же огромной, как и само помещение, печи, мерцающей в полумарке оранжевым огоньком сквозь чугуную дверцу. Передернул плечами: – Холодновато здесь у вас. Не мешало бы дровишек в топку подбросить. Как думаете, Филипп Саввич?

Батя поднял со стула шинель, накинул на плечи и, молча обменявшись рукопожатием с нехотя протянувшим липкую длань генералом, быстро направился к двери. У самого порога вдруг хлопнул себя ладонью по лбу, обернулся, поймал хмурый, с примесью бессильной злости взгляд главного ленинградского чекиста, широко улыбнулся во все тридцать два зуба и сказал, уже совершенно обычным – почти приятельским – тоном:

– Кстати, чуть не запамятовал. С наступающим вас Новым годом, товарищ генерал! Надеюсь, сороковой будет удачным в плане карьеры. Ну… и побольше красивых женщин, само собой! А про папочку… ту, что на столе до сих пор лежит… забудьте, ладно? От нее вам теперь только одна маета да беспокойство. Здравия желаю.

Шофер ждал Батю на улице, в теплой просторной машине с мягкими кожаными сиденьями и тихо урчащим под капотом двигателем. «Дворники» на лобовом стекле, уютно поскрипывая, счищали обильно падающий с низкого зимнего неба пушистый снег.

– Подремал? – захлопывая дверцу и впуская в салон рой тут же тающих снежинок, устало поинтересовался у шофера Шелестов.

– Есть маленько, – признался, широко зевая, водитель. – Куда сейчас, товарищ командир? На базу или…

– Или. В сторону Новгорода. На тринадцатом километре поворот направо, дальше все время прямо. Деревня называется Метелица.

– Ага. Угробица-колдобица, мать ее в коромысло! – вздохнул здоровяк. – Не застрять бы на тамошних заваленных сугробами направлениях! – Выключая ненужные более фары, трехпалый водитель воткнул первую передачу и плавно отъехал от поребрика.

На улице уже совсем рассвело. Мимо то и дело сновали автомобили. Торопливо шли, зябко кутаясь от двадцатиградусного мороза в теплые одежды, люди. Зимний, хмурый, промороженный и продуваемый насквозь всеми ветрами Ленинград просыпался.

– Ничего, – успокоил Шелестов. – Доберемся. Наша лошадка ходкая. Да и мы с тобой… дистрофики, за сто килограммов каждый. В случае чего вытолкаем. Ты давай за дорогой лучше смотри, Володя. А я, пока есть возможность, вздремну чутка. Когда еще получится. Чует моя ж… – денек сегодня будет тот еще. Сюрприз за сюрпризом. Разбудишь, когда к повороту на Метелицу подъедем. Не раньше.

– Я думаю, товарищ командир, как только я с шоссе сверну, вы сами от тряски проснетесь, – рассмеялся трехпалый.

– Может быть, – вздохнул Батя, падая на бок и подкладывая под голову шинель. Прошептал уже с закрытыми глазами: – Россия-матушка. То красна девица, а то старуха горбатая. Она такая во всем мире одна. За что и люблю…

Через минуту подполковник Шелестов уже крепко спал на широком заднем сиденье своего роскошного черного автомобиля, плавно покачиваясь в такт попадающимся по ходу движения трамвайным рельсам, буграм и дорожным ямам. Он спал ровным, глубоким и спокойным сном мудрого и сильного духом человека, который только что сделал трудный для офицера выбор. Выбор, основанный не на сляпанных буквоедами и кровопийцами сухих гражданских законах, не на грозящих трибуналом за измену воинских приказах, а исключительно на голосе своего до сих пор не зачерствевшего, несмотря на тяжелую, неизгладимую печать грубой мужской профессии, человеческого сердца.

Глава 26

Ощущение тревоги, дискомфорта на душе появилось у Корсака неожиданно. С тех пор, как с шумом, смехом и скабрезными прибаутками они запрыгнули в кузов тентованного грузовика и покатили на «выходные». На так любимую лишенными многих элементарных человеческих радостей бойцами спецотряда «дачу», затерянную в глухом уголке запада Ленобласти, на берегу реки Воронки. Среди бойцов второго отделения, которых Ярослав знал не слишком близко – лишь по кличкам и в лицо – за время службы в «Стерхе» все уже побывали там неоднократно и, заполучив в свою шумную, разудалую в предвкушении гульбища, дружную компанию новенького, сразу же начали вводить Охотника в курс дела.

Слава слушал бывалых без особого интереса, что называется, вполуха, чувствуя, как в груди странным образом расширяется, холодя сердце и внутренности, пугающая пустота. Словно предчувствие надвигающейся беды…

Хотя, может быть, этот внезапно накативший на Корсака приступ беспокойства был всего лишь следствием испытанного во время выполнения боевой задачи сильнейшего нервного и физического напряжения. Пока ты в тылу врага – хандрить и расслабляться нет времени. Надо любой ценой выполнять приказ. Рикошет наступает гораздо позже, через сутки или двое, во время отдыха…

– Так что не дрейфь, Слава, будь как дома! – Сидящий рядом на скамейке у борта рослый чернявый здоровяк по прозвищу Штык снисходительно похлопал Корсака по плечу. – Хозяин и Батя – командиры от бога. Знают, что без водки и хорошей бабы мозги у мужика за месяц закипают. Против природы не попрешь. Сухостой надо по-любому гасить. А какой самый верный способ для русского человека снять напряжение? Конечно, пьянка с бабами, по-черному, до упаду. На три дня. Двое суток пьешь и пистона вставляешь, сколько влезет, на третьи рассолом капустным и кваском опохмеляешься, а на четвертый день о водке даже думать не можешь – сразу блевать тянет. Это значит отлично погулял. Целый месяц теперь спокоен, как удав… Поэтому Хозяин и приказал поставить сруб в глухом медвежьем углу. Вдали от посторонних глаз. Окружив территорию в пять гектаров вокруг «дачи» забором с колючей проволокой. Держат там постоянно прислугу из трех человек. Повариха, уборщица и сторож, за собаками приглядывающий. А девок к нам аж из самого Ленинграда привозят. Иногородние все, из общаги. Из какой – не говорят, стервочки. Даже когда лыка не вяжут. Видать, подписку серьезную давали. Ну, нам-то эти тонкости без разницы. Чистые, веселые, не ломаются – что еще для счастья надо?!

– Короче, на отдыхе нашему брату-диверсанту разрешено почти все, – вмешался в монолог Штыка сидящий напротив Славы неприметный с виду боец с простым крестьянским лицом, откликающийся на Жука. – Кроме оружия и драки. Чтобы, не дай бог, с пьяных глаз не покалечили друг друга. С этим – строго. Провинившимся хотя бы раз вход на «дачу» заказан. У каждого человека психика разная: одному с двух литров – хоть бы х… а кому-то после второго стакана вурдалаки с кровавой пеной на зубах мерещатся. А так – пей, сколько влезет, ешь от пуза, танцуй под пластинку, купайся в Воронке голышом, в баньке веничком махай, по лесу, в пределах периметра, гуляй, ляльку сладкую дери, сколько шишка позволяет. Но только так, чтобы никто не видел. Свобода свободой, а за свальный грех и нудизм Батя приказал сразу в карцер сажать на две недели. На хлеб и воду. Имей в виду. Если лето и тепло – веди в лес, подальше от дома, а сейчас, зимой, – только в одной из спален, на втором этаже. Впрочем, если, не дай бог, начнешь бузить – мужики тебя поправят. Объяснят, что не прав. Если надо – спать положат. Или сам кому-нибудь уставшему подсобишь… Мы, Охотник, здесь, в отряде, почитай, как одна семья. И если живы будем, то служить нам рядышком, бок о бок, еще долго. Так что лучше жить мирно. Правда, не всегда это получается, мужики от нервов постоянно на взводе. Как пружины. Только тронь – сорвется…

– М-да, бывало, и морду друг дружке били, и за «стволы» хватались, – подтвердил Штык. И как-то исподлобья, испытующе, взглянул на Охотника.

– Я отдых не испорчу, – спокойно сказал Ярослав. – За меня не беспокойтесь.

– Дык я давно заметил, что ты мужик вроде правильный, – улыбнулся Штык. – Только вот молчаливый слишком. Давит чего?

– Какой есть, – закрывая тему, глухо ответил Корсак.

Машинально отвечая бойцам, он по-прежнему думал совсем о другом. Снова, в который раз, задержал дыхание, прислушался к своим странным, беспокойным ощущениям – и вдруг неожиданно осознал, что же не давало его сердцу утихомирить пульс на протяжении последнего получаса, бередило, холодило душу, лежало тяжким камнем на груди.

А осознав, стиснул челюсти, сильно, до скрипа, до тупой боли в желваках.

Он вдруг со всей очевидностью понял, что узнать о судьбе мамы, ни тем более помочь ей, находясь в строго режимном спецотряде Шелестова, не сможет. Между разведкой и внутренними репрессивными структурами НКВД, отправляющими невинных людей в лагеря, не может быть точек пересечения. Он, лже-Корнеев, может прослужить в «Стерхе» десять, пятнадцать лет, до самой смерти или заслуженной пенсии, может стать капитаном, командиром отделения, а если повезет – даже майором, заместителем командира, но так ни разу и не получить возможности прояснить судьбу мамы. Единственный человек, который мог реально помочь хотя бы докопаться до правды, – Максим Никитич. У Бати наверняка есть связи в Чека. Но как попросить его?! Будь Ярослав тем, за кого себя выдал, – одно дело. Однако рассказать Шелестову всю правду – это равнозначно самоубийству. Более короткой дороги к расстрельной стенке найти трудно. А может, самое разумное в его положении – это смириться с неизбежным и просто служить дальше? Как служат сидящие рядом, оживленные в предвкушении загульной пьянки и девок, крепкие, много чего знающие и умеющие делать своими руками мужики. Стране под названием СССР нужны солдаты. Нужен спецотряд «Стерх». И нужен он, боец по прозвищу Охотник.

Разумом Корсак понимал, что на самом деле глупо обижаться на Родину, если твоих близких и тебя самого предала безжалостная и преступная власть. Родина и государство – не одно и тоже. Но только вот легче от таких крамольных мыслей не становится. Наоборот – в груди, под ребрами, стало еще холоднее, еще муторней, чем минуту назад. Все, что с ним происходит последние полтора года, напоминало бег по замкнутому кругу. И тупо бежать вперед, не видя конечной цели, только потому, что кому-то это выгодно, бессмысленно. И остановиться невозможно. Разве что пустить себе пулю в лоб. Смерть решит все проблемы. Его, с дырой в черепе, зароют в землю, а мама останется один на один со своей бедой. Мерзко.

Так, может, рискнуть? Довериться командиру. Сжечь за собой все мосты. Раз и навсегда сбросить с души камень. И пусть строгий, но справедливый Батя, облеченный огромной властью над своими бойцами, решает – казнить или миловать. В первом случае все ясно – трибунал. Однако если Шелестов поймет, если захочет это сделать, то наверняка согласится потянуть и за свои невидимые ниточки в Чека. Когда всплывет правда, они вместе – Охотник и Максим Никитич – сядут и спокойно, не торопясь, решат, как поступить дальше. Это будет окончательное и единственно верное решение. Другого просто не существует. По определению.

Вот он, выход. Надо только набраться мужества и сделать шаг…

– Ну все, Слава, приехали! Ох, щас ка-а-ак нажрусь! – раздался рядом с очнувшимся от тягостных мыслей Корсаком громкий бас двухметрового громилы Штыка.

– Не ты один!!! С капусткой квашеной– у-ух, хорошо пойдет!!!

– А я, мужики, бабу больше водки хочу. С самого утра столбняк.

– Так в чем дело – слепи и начинай. Мы отвернемся. Вон сколько снега нападало. Ха-ха!

Грузовик остановился, заглушив мотор. Из тентованного кузова, со смехом и шутками расталкивая друг друга, вывалились наружу и по-хозяйски, умышленно не спеша, направились к крыльцу дома шестеро разгоряченных, окутанных клубами пара и напоминающих в эту минуту скорее студентов после успешной сдачи сессии, чем грозных диверсантов, истосковавшихся по водке и простой женской ласке мужиков.

– Красота-то какая!!! Пры-ро-да!!! Мать ее ети!

– Дай сигаретку, Шмель. Морозец-то щиплет. Градусов двадцать пять.

– Самая высокая и грудастая лялька – моя!

– А я маленьких люблю. Они шустрее…

– В порядке живой очереди, товарищи офицеры! За мной будешь! Ха-ха!

Ярослав спрыгнул последним. Огляделся, вдохнул полной грудью. Хорошо тут. Если бы не вопли мужиков – тихо, аж звон в ушах. Идеальное место для отдыха спецгруппы. Услышав особенно остроумную шутку кого-то из бойцов, Корсак впервые за время тряской, почти двухчасовой дороги от базы растянул губы в подобии улыбки. Освободил пуговицу на теплом воротнике десантного спецпошива и вслед за остальными «пернатыми» направился по протоптанной среди высоких сугробов узкой тропинке к добротному двухэтажному дому, некрашеным теремом из бревен возвышающемуся на берегу закованной в лед речушки.

Из кирпичной трубы на крыше дома и железной на крыше примостившейся чуть левее русской баньки вились, уходя в небо, струйки серого дыма. В прозрачном неподвижном воздухе витал аромат лесной хвои, жаренного на огне мяса и березовых дров. На мгновение Ярославу показалось, что вся окружающая идиллия – не более чем сон. Так необычно и непривычно было оказаться здесь, в этом любовно отвоеванном у дикой лесной глуши маленьком рукотворном оазисе. Островке покоя, свободы и безмятежности. Крохотной частичке того, параллельного мира, оставленного каждым из шестерых бойцов «Стерха» где-то в прошлой жизни. В жизни, где нет колючей проволоки по периметру высокого забора, «шмайссеров» на шее, швейцарского шоколада в сухпайке, ночных прыжков на промерзлое поле и тайной войны с набирающим силу Третьим рейхом.

Глава 27

Судя по кислым и помятым лицам диверсантов, не спеша покидающих кузов грузовика, пьянка, как всегда, прошла не скучно. Все, кроме разве что Ярослава, были хмуры, медлительны и больны традиционной русской хворью под названием «рогатый бодун». Подполковник Шелестов встречал «отпускников» на ступеньках казармы, прячась под козырьком от густо валящих с серого низкого неба тяжелых снежных хлопьев. Кивком головы подозвал старшего группы, спросил с легкой понимающей ухмылкой:

– Жить будем, Штык?

– Как Родина прикажет, товарищ командир. Нормально погудели. Голова – барабан, во рту будто кошки ночевали, других происшествий не случилось. Разве что ниндзю молодого, Охотника, тоска погрызла. И Жук…

– Что с Бойко? Снова язва?

– Да нет, язва зажила давно. Ночью решил прогуляться, случайно поскользнулся, упал и поставил синяк на бедре и пятой точке. Ерунда, в общем. Но болит.

– Это его проблемы. Никаких поблажек. Ладно… До завтрашнего утра свободны. Отдыхайте, отсыпайтесь, отпаивайтесь чаем с лимоном. С утра – физподготовка по общему плану. Кросс с выкладкой десять километров и стрельба, фауст-патрон. Жука тоже касается. Так и передай ему. Поскользнутому.

– Есть, тащ командир, – козырнув, Штык нырнул в казарму.

Когда Корсак поравнялся с подполковником, Шелестов остановил его, придержав за локоть, произнес глухо, глядя куда-то в сторону:

– Задержись. Разговор есть.

Ярослав остановился, отошел на шаг, пропуская внутрь слегка прихрамывающего от полученной травмы, опухшего с перепоя бедолагу Жука. Максим Никитич некоторое время стоял молча, сунув руки в карманы форменных брюк, дымя папироской и глядя куда-то вдаль. Затем бросил окурок в мусорное ведро у входа, сплюнул туда же и, вздохнув, перевел испытующий, тяжелый взгляд на терпеливо ожидающего распоряжений бойца.

– Как отдохнул, Ярослав?

– Мне не нравится, товарищ подполковник, что их заставляют, – не отводя глаз, спокойно сказал Корсак. – А девчонки просто не могут отказаться. Иначе мгновенно вылетят и из общежития, и из своего физ-института.

– С чего ты решил, что они из физкультурного?

– Я не слепой. Мне достаточно одного взгляда на их фигуры. У всех шестерых сверх обычного развит плечевой пояс. И – ни капли лишнего жира, что среди наших русских женщин вообще очень большая редкость. Я уверен, что девушки либо гимнастки, либо пловчихи.

– Это одна из них тебе нажаловалась? – Взгляд Шелестова стал испытующе-колючим.

– Нет. Они молчат. Боятся, видимо. Я догадался. Только две из шести получали явное удовольствие от поездки к нам на «дачу». Натура у них такая. Сущность блядская. Остальные четыре девушки просто терпеливо отбывали номер, изо всех сил стараясь улыбаться. Как трудовую повинность.

– Гм. Это что-то новенькое. Раньше никто не жаловался. Скорее, наоборот – рвались на «дачу». А ты, значит, из соображений высокой морали, ограничился одной лишь водкой?! – лукаво прищурился подполковник. – И то, я смотрю по лицу, в весьма умеренных количествах. Не как остальные мужики.

– Не… совсем так, товарищ командир, – после короткой паузы признался Ярослав. – Я тоже первую ночь спал не один. Так получилось. Слишком долго не видел женщину, слишком много выпил, вот и сломался. Все понимал – и не смог сдержаться. Но это дела не меняет. Я больше туда не поеду, лучше останусь на базе. Мне неприятно то, как это делается. Я предпочитаю близкие отношения по взаимной симпатии. Но здесь это невозможно.

– Допустим… допустим, я с тобой согласен, – откашлялся Батя. – Что ты предлагаешь? Перестать возить красивых молодых девушек из общежития института физкультуры и оставить только водку с баней? Или заменить студенток на дешевых шлюх с заразой? Предварительно организовав облаву, отловив их по кабакам и воровским «малинам», переписав пофамильно и письменно обязав раз в неделю бесплатно выезжать за город и обслуживать группу изголодавшихся военных на дальнем кордоне? Я не давлю, Слава. Пойми. Я просто спрашиваю тебя: как быть? Посоветуй. Решим проблему вместе!!!

– Я… честно говоря, не знаю, Максим Никитич, – тихо произнес Ярослав. – Конечно, доктор прав. Да и без Спирта понятно: мужики, безвылазно живущие на базе, должны периодически отдыхать. Не только душой, но и телом. Однако лично мне не нравится, когда девушки ложатся в постель по принуждению.

– Предлагаешь отпускать «стерхов» в увольнение? – криво ухмыльнулся Шелестов. – Или брать на «дачу» только добровольно согласных?

Корсак молчал. Он просто не знал, что ответить.

– Ладно, Слава, – нарушил тишину подполковник. Положил ладонь Корсаку на плечо. Стиснул сильные пальцы. – Оставим эту щекотливую и не простую тему на будущее. Хотя, признаюсь, кроме тебя, мотивы согласия девушек мало кого из бойцов отряда волнуют. Главное – результат. А при данной организации отдыха он стопроцентно гарантирован. Твое мнение я, безусловно, учту… А сейчас… Пойдем лучше прогуляемся по дорожке, Ярослав. Нам с тобой есть о чем поговорить с глазу на глаз. Без свидетелей. Например, – Шелестов шагнул со ступенек вниз, – о твоей маме. Анастасии Михайловне Корсак.

От бокового зрения подполковника не ускользнуло, как напряглось, застыло на миг лицо Охотника, когда он назвал имя и фамилию его матери. Впрочем, на другую реакцию, точнее, на ее отстутствие, Батя и не рассчитывал. Слишком серьезными были произнесенные им слова.

Ярослав и Максим Никитич спустились с крыльца казармы, и тотчас их облепил падающий с неба снег. Но оба, казалось, не замечали такой мелочи, как ненастье.

– Я знаю, кто ты, Слава, – буднично, словно мимоходом, признался подполковник. Хотя это было уже и так понятно. В его ровном, почти лишенном интонаций голосе не было ни осуждения, ни скрытой угрозы. – И должен признать, что легенду ты придумал почти безукоризненную. В чем тебе очень помог твой сэнсэй, профессор Сомов. Сам – коренной дальневосточнец. Только в одной мелочи вы допустили промах… Впрочем, после твоих откровений насчет матери, тридцать лет проработавшей в больнице, я бы все равно с тебя не слез, пока не докопался бы до истины. Я совсем не хочу выставить старшего лейтенанта Веригина стукачом, открывая тебе истинную первопричину моего пристального интереса к тебе. Напротив – Лис сделал то, что и должен был сделать на его месте любой из бойцов отряда. Я просто хочу, чтобы ты понял, Слава, какой огромный вес иногда имеет неосторожно произнесенное тобой слово. Ведь окажись на моем месте другой человек, с иными жизненными принципами, и ты уже давно был бы выдернут с «дачи» и лежал бы сейчас весь в крови, на каменном полу холодного сырого подвала. В камере. Максимум через сутки после ареста, которых с лихвой хватило бы на то, чтобы выбить из тебя все возможные и даже невозможные признания, за тобой бы приехала машина и увезла тебя в крохотный, но очень грозный следственный изолятор, в котором никогда не бывает гражданских преступников. То есть туда, откуда, как правило, всего две дороги – или в лагерь, или к стенке… Но, по счастью, командир «Стерха» пока еще я. Поэтому ты сейчас идешь рядом со мной. Живой и, думается, вполне здоровый. Не считая легкого похмелья…

Шелестов скосил взгляд на Корсака. Ярослав молчал. Лишь часто-часто дергалась едва заметная жилка на его левом виске, выдавая охватившее Охотника волнение.

– Прежде чем я продолжу, мне хотелось бы узнать… Скажи мне, Слава, только честно – зачем ты так рисковал? Зачем решил поступить на службу в НКВД, причем именно в Ленинграде? В городе, где, как ты был на сто процентов уверен, тебя разыскивают за четыре убийства и побег из-под следствия? И где всегда есть шанс лицом к лицу столкнуться… ну, скажем, с тем же майором – бывшим капитаном – Бересневым? Усы бы тебя вряд ли спасли. У офицеров Чека память хорошая.

– Что значит «был уверен»? – впервые разлепил губы Корсак. Голос его был хриплый, с трещиной.

– Потому что на самом деле жмурика ты сделал всего одного. Того самого, долговязого, со шрамом через все лицо. Если не ошибаюсь, твоих рук работа? Вот и припомнили… Второго бандита убило случайной пулей, а третий, лысый, чудом остался жив. Хоть ты и сломал ему шею. Пытаясь спасти свою шкуру и вымолить дать ему толкового доктора, он перед тем, как сдохнуть в тюремной больнице, успел рассказать следователю правду.

– А…

– Милиционер? Он, слава богу, тоже выкарабкался. Хотя службу все же пришлось оставить по состоянию здоровья. Сейчас в порядке, дочерей воспитывает. Вернемся к моему вопросу. Почему?

– Я думал, что таким образом мне удастся узнать, где мама и что с ней. И кто именно написал донос, из-за которого ее арестовали.

– Так я и думал, – кивнул, поджав губы, Шелестов. Повторил, хмыкнув – Так я сразу и подумал… Какой же ты наивный, Слава. Впрочем, это издержки молодости. А молодость – это такая болезнь, которая непременно проходит с годами.

– Товарищ подполков… Максим Никитич. – Корсак остановился. Заглянул в глаза командира. – Вы… знаете, что с мамой?

– Знаю, Слава, – кивнул Шелестов. И опустил взгляд. Корсак понял. Сглотнул подступивший к горлу комок и спросил тихо:

– Ее…

– Нет. Она умерла в лагере. От пневмонии. Еще два года назад, зимой тридцать восьмого. Ее похоронили в общей могиле. Адрес я для тебя записал. Когда-нибудь съездишь.

– Вы… встречались с Сомовым?

– Я был в Метелице. И мне довольно быстро удалось убедить Леонида Ивановича, что я не только твой командир, но и твой друг. И что я не желаю тебе зла. Наоборот… Мы проговорили с профессором почти три часа, прежде чем он попросил меня передать тебе… вот это.

Подполковник вынул сжатую в кулак руку из кармана шинели и вложил в ладонь Ярослава что-то маленькое и прохладное.

Это был тот самый мамин серебряный кулон в виде сердечка. Бесценная реликвия, которую Ярослав оставил на сохранение сэнсэю.

– Вы очень похожи с отцом, – сказал Батя. – Очень, Слава… У меня есть для тебя еще одна… точнее, даже две новости. К сожалению, обе они не слишком радостные. Я хочу показать тебе одну бумагу. Прочитав ее, ты все поймешь. Давай-ка зайдем под крышу…

Максим Никитич свернул с тропинки к зданию казармы и встал под козырек над входом в котельную. Отряхнул налипший снег, расстегнул шинель, достал из нагрудного кармана гимнастерки несколько сложенных вчетверо желтоватых листков, исписанных убористым мелким почерком. Протянул Корсаку.

– Начальник ленинградского НКВД генерал Медведь лично дал мне этот документ. Это донос. Он пришел к ним совсем недавно. Всего неделю назад. Донос не анонимный, там есть имя, фамилия и адрес отправителя. Прочти, Слава. И тебе многое станет понятно. Многое придется осознать и принять. А я пока покурю…

Ярослав развернул листы, чувствуя, как помимо воли все тело начинает сотрясать мелкая, предательская дрожь, и, пропустив «шапку» доноса, с начирканной в правом верхнем углу неразборчивой резолюцией, принялся читать:

«Я, разнорабочий завода «Красный Серп», Олег Павлович Бугаев, 1916 года рождения, 4 августа, член ВЛКСМ, женат, довожу до Вашего сведения, что мой отец, ныне пенсионер, бывший полицейский городовой Павел Терентьевич Бугаев – шантажист и преступник. Позавчера вечером, будучи, как всегда, в состоянии сильного опьянения, отец рассказал мне историю, которую я, как комсомолец и просто как честный советский человек, счел нужным довести до сведения органов Чека. Хватанув лишку, отец признался, что еще при старом буржуйском режиме, в октябре 1915 года, стал невольным свидетелем и участником необычного события следующего характера. Поздно вечером, почти ночью, напротив бывшего доходного дома купчихи Гиацинтовой конная пролетка сбила хорошо одетую неизвестную женщину лет восемнадцати на вид. Извозчик, испугавшись наказания, трусливо скрылся. Мой отец как раз в это время находился на службе, дежурил на углу и видел все своими собственными глазами. Так же как дворник того дома, некий сторож Кирилл, фамилии и отчества не знаю. Осмотрев тело, подоспевшие первыми отец и дворник увидели, что женщина, судя по размеру живота, должная скоро рожать, мертва. В голове несчастной, на виске, была дыра, через которую был виден мозг. Отец немедленно поспешил в участок, доложить о случившемся и позвать врача, а дворник побежал за помощью к проживавшей в доме купчихи Гиацинтовой докторице, княгине Анастасии Корсак, служившей акушеркой в церковной больнице. Когда отец вернулся, с ним уже были второй городовой и полицейский врач.

Отец сразу заметил, что тело женщины прикрыто драным пальто дворника, поднял его и увидел, что ее живот разрезан и младенца там уже нет. Ребенок, мальчик, обнаружился совершенно живым в квартире княгини, и это было настоящее чудо! Оказывается, пока отец бегал в околоток, акушерка успела провести операцию прямо под дождем на мостовой и спасти мальчика из мертвого тела матери. При осмотре тела отец случайно заметил на шее покойной серебряный кулон на цепочке и снял его. Внутри кулона находилась маленькая фотографическая карточка усатого мужчины со шрамом над левой бровью. Кулон он сдал в участок. В ту же ночь ребенок был привезен в больницу, а полиция города принялась разыскивать отца с фотографии или любых других родственников мальчика. Никто не сыскался, даже после подачи объявлений в газетах. А примерно через полтора месяца со дня того события отца вдруг лично вызвал сам обер-полицмейстер Санкт-Петербурга, генерал, сообщил что ввиду полной невозможности установления полицией родственников ребенка сироту решено отдать на усыновление той самой бездетной княгине Корсак, по ее просьбе. И со всех посвященных надо взять подписку о сохранении тайны усыновления. Чтобы мальчик никогда не узнал, как и у кого он родился, что княгиня на самом деле ему не родная мать и он у нее приемный сын. Отец, конечно, подписал бумагу, а как иначе, и вначале действительно молчал, как положено. Но после Великой Октябрьской революции, когда старую полицию разогнали, а в новую милицию его не взяли, отец долгое время не мог найти работу. Наша семья бедствовала, и если бы не моя мать, работавшая уборщицей трамваев в депо, мы, наверное, умерли бы тогда с голоду. Вот отец зимой 1918 года и решил пойти к бывшей княгине и потребовать у нее денег или драгоценностей за молчание. Дескать, данные старой власти письменно обещания хранить секрет утратили силу и теперь ему за длинный язык ничего не будет. И когда мальчик, которому тогда было три года, подрастет, он расскажет ему, как на самом деле случилось.

Анастасия Корсак, продолжающая работать в той же самой больнице, только теперь уже не церковной, сразу же сильно испугалась, что сын Ярослав узнает правду. Но денег у нее не было, и за неимением их живущая вдвоем с мальчиком княгиня отдала отцу золотой фамильный браслет. Взяв с него обещание молчать. Отец пообещал и ушел. У нас дома появилось много еды, и мы некоторое время больше не бедствовали. Вскоре отец устроился на работу, ночным сторожем на обувную фабрику. Следующий раз он пришел к женщине за деньгами только через десять или одиннадцать лет, когда его после многих предупреждений выгнали с работы за пьянку. Снова стал угрожать. Теперь Ярослав был большой, ходил в старшие классы школы и все понимал, не то что раньше. Корсак опять испугалась, и на этот раз отдала отцу старинные бронзовые каминные часы, которые он сразу продал знакомому еврею-часовщику и стал на эти деньги беспробудно пить. Будучи пьяным, отец сильно побил мать, так что она написала заявление в милицию. Когда его чуть не посадили в тюрьму, но пожалели, он на время стал пить меньше, не больше бутылки раз в два-три дня. С большим трудом устроился работать в коммунальную службу по вывозу мусорных отходов, и несколько лет не появлялся у Корсак. В мусорке отец проработал до самой пенсии, до 1936 года, мая месяца. Пенсию ему дали маленькую, жить на такие деньги очень трудно. Особенно если каждый день нужна еще бутылка водки, тогда денег на еду совсем не остается. Мать к этому времени скончалась, так что отец жил один, в нашем старом доме в Парголово. Я тогда уже был женат, имел двух дочек-близняшек, работал на «Красном Серпе» разнорабочим, зарплата тоже небольшая, и помогать отцу материально не мог. Тем более что если бы он не пил, то пенсии бы хватило. Сам виноват. Тогда отец решил снова наведаться к Корсак и потребовать у нее деньги за молчание. Она была женщина скромная и опять испугалась. Денег у нее самой было мало, ценностей больше никаких не осталось совсем. Тогда отец ей и говорит, что раз нет денег, тогда приноси мне из больницы чистый спирт, по литру в неделю. У вас его много. Если разбавить водой, то получится пять бутылок водки. И твой сын ничего не узнает. Я, мол, все равно долго уже не протяну, печень уже совсем плохая. Да и возраст – шестьдесят три года… Анастасия Михайловна согласилась. Отливала потихоньку спирт, когда сколько получалось, и весь, что скопился за неделю, отдавала отцу через дырку в заборе. А через некоторое время, когда отец опять пришел за бутылкой, она сказала ему, что больше брать спирт не сможет, и так уже хватились. И еще сказала, что ей больше дать отцу совсем нечего, так что дальше шантажировать бесполезно, и он больше ничего никогда от нее не получит. Отец разозлился, психанул и решил сдуру написать донос в Чека. Про ееное воровство. И вскоре узнал, что акушерку арестовали. И испугался. Ведь до его пропитого ума только тогда дошло, что его могут посадить с ней заодно, как сообщника. Со страху дешево продал наш дом, уехал в Отрадное, к какой-то бабке, и там за две недели в компании местных алкашей пропил все полученные денги. Когда деньги кончились, родственники бабки выгнали отца взашей, он вернулся в Ленинград и стал жить у меня. За три дня так всех замучил, что я уже хотел его выгнать на улицу, пусть идет, куда хочет, сволочь. С глаз долой. Но позавчера отец рассказал мне эту историю. А я сразу пишу ее вам, чтобы вы знали, что арестованная Анастасия Михайловна Корсак хоть и отливала спирт, это правда, но делала это под шантажом отца и главным виноватым является он. Его следует арестовать и посадить как можно скорее. Потому что он – преступник. Да и нашу семью от этого проклятого алкаша избавите, все только спасибо скажут. Вот и все, что я хотел вам сообщить. На этом заканчиваю. Олег Павлович Бугаев. Разнорабочий завода «Красный Серп». 22 декабря 1939 года».

Ярослав закончил читать. Некоторое время стоял молча и неподвижно, невидяще и не моргая глядя куда-то вдаль, поверх плеча Шелестова, и чувствуя, как по щекам, одна за другой, катятся, стекая на губы, соленые слезы. Потом взял себя в руки, быстро утер лицо ладонью и вернул подполковнику донос. Но Максим Никитич лишь угрюмо качнул подбородком – не надо. Тогда Корсак с видимой злостью смял листы в кулаке и сунул в карман своего бушлата. Несколько раз шумно вдохнул, успокаивая взбесившееся, готовое выпрыгнуть из груди сердце, и только затем тихо произнес:

– Отдай его мне, Никитич. Я прошу тебя. Не как командира – как человека. Этот скот не имеет права жить после того, что он сделал.

– Я не сомневался, что ты попросишь об этом, – сдвинул брови к переносице Шелестов. – А на моем месте было бы нелогично, сказав «а», не сказать «бэ». У тебя будет машина, водитель и часа три времени. Но – без оружия.

– Я убью его голыми руками, – процедил сквозь плотно сжатые челюсти Слава. Его лицо было мокрым от обильно выступавшего на нем буквально на глазах горячего пота.

– Машину оставь в стороне от дома. Действуй быстро. Никаких долгих объяснений. Впрочем, что я тебя учу. Сам все знаешь. Сейчас отдыхай. И постарайся, насколько будет возможно, успокоиться. Месть – это блюдо, которое надо подавать холодным. Я тебя вызову. Чуть позже…

– Никитич?

– Что, Слава?

– Скажите мне… только честно. Почему вы делаете это для меня? Хотя по закону должны были немедленно арестовать и отдать под трибунал. Ведь я – преступник. Я убийца. Я тяжело ранил милиционера, который выполнял свой долг. Я подделал документы и выдал себя за другого.

– Я – профессионал, Охотник. – Шелестов жадно, глубоко затянулся, бросил папиросу на снег и наступил каблуком. Выдохнул через нос две струйки дыма. Положил руку на плечо Ярослава. Заглянул на самое дно его карих глаз. – И действую из соображений элементарной целесообразности. Ты – боец, Слава. Воин по сути своей. Самурай по велению души и сердца. И единственное, чего тебе пока не хватает, – это реального опыта. Практики. В сегодняшней международной обстановке ты ее получишь за месяц. В Финляндии сейчас жарко. Маннергейм оказался крепким орешком, о который наши, рассчитывавшие на легкую и быструю победу, генералы могут запросто сломать зубы. Положив при этом в чухонскую землю тысячи русских солдат… Что толку от того, если я тебя отдам под трибунал? Кто от этого выиграет?! Страна? Я? Ты? Никому это не надо. Наоборот – ты, твои руки, твоя голова и твои специальные знания нужны Родине. И до тех пор, пока твоя голова будет занята не дающими покоя посторонними и тяжелыми мыслями, ты не сможешь полностью сконцентрироваться на выполнении боевой задачи. В решающий момент можешь дать слабину. Сделать ошибку. А значит, станешь уязвимым и поставишь под угрозу срыва всю текущую операцию. Я не могу позволить себе такую роскошь. Как командир отряда, я прежде всего заинтересован в том, чтобы ты наконец раз и навсегда решил все свои старые проблемы, обрубил мешающие целиком посвятить себя службе хвосты и обрел наконец-то психологическое равновесие. Вот, собственно, и вся нехитрая арифметика, Слава. Насчет своих прошлых подвигов не беспокойся. Личное дело, заведенное на тебя в НКВД, сутки назад сгорело в печке в кабинете генерала Медведя. Лежащий у тебя в кармане скомканый донос – последнее, что осталось. Так что перед законом вы чисты, аки агнец божий, товарищ младший лейтенант Корнеев. Такие дела, братец. Надо начинать жить с чистого листа…

Шелестов убрал ладонь со Славиного плеча. Вскинул руку, взглянул на часы. Многозначительно покосился на вход в казарму.

– Максим Никитич, – сказал Ярослав. – Я убедился не только в вашей человечности, но и в ваших огромных возможностях по добыванию нужной и сокрытию лишней информации. Скажите… Есть ли хоть какая-нибудь возможность найти в старых полицейских архивах фотографию моей первой матери и узнать место ее захоронения?

– Думаю, есть. Архивы, насколько мне известно, целы. Но давай вернемся к этому вопросу чуть позже. Договорились? Вот и отлично. Пойдем, Охотник. Обед скоро. А я, честно говоря, проголодался, как волк…

Расставшись с подполковником, Ярослав вошел в казарму, не снимая обуви, лег на койку поверх одеяла, и пролежал так, не вставая и глядя в потолок, не менее двух часов. И поднялся лишь после того, как пришел дежурный по отряду – Гера Ермолов по прозвищу Грач – и, склонившись к его уху, шепотом передал приказ Бати: командирская машина с водителем ждет Охотника на КПП базы.

Глава 28

За всю дорогу от Ижоры до Ленинграда ни Слава, ни сидящий за рулем командирского «Форда» трехпалый великан не произнесли ни слова. И лишь когда откликающийся на Мастера шофер уверенно свернул с Литейного проспекта на улицу, где находился нужный адрес, Корсак вспомнил, что забыл назвать водиле конечную точку их маршрута. Однако, судя по тому, что прибыли прямиком туда, куда надо, Шелестов заранее дал трехпалому четкие и исчерпывающие указания.

Время было позднее, погода – морозная и ветреная, так что в отличие от Литейного проспекта, где еще сновали автомобили и теплилась жизнь, эта плохо освещенная улица казалась практически пустынной. Редкие прохожие торопливо шли по своим делам, наверняка думая лишь о том, как бы побыстрее окунуться из холода в тепло. Мастер свернул в арку, не доезжая три дома до конечного адреса. Похоже, трехпалый хорошо знал коварные лабиринты местных проходных дворов, в хитросплетениях которых забредший сюда сдуру случайный прохожий мог запросто заплутать даже днем. Не говоря уж про темное время суток, когда хоть караул кричи – никто не услышит. А услышит, так и бровью не поведет. Мало ли кто впотьмах по дворам шастает и чего орет? Нажрался, вот и орет. Заблудился? Убивают? Кому какое дело.

В третьем или четвертом по счету проходном дворе-колодце Мастер остановил машину. Мотор выключать не стал. Закурил папиросу, чуть опустил стекло на двери, для вентиляции. Полуобернулся к Корсаку, сообщил с видимым равнодушием:

– Приехали.

– Я вижу, – хмыкнул Ярослав. – И куда теперь?

– Твой двор следующий, – трехпалый кивнул на едва различимую во мраке арку, справа от машины. Как успел заметить Слава, всего их здесь было аж четыре. По одной в каждую сторону света. Бред. Убить мало того архитектора, кто придумал и воздвиг эти крысиные ходы две сотни лет назад. Для чего? Теперь этого уже никогда не узнать.

– Ты, я смотрю, чувствуешь себя как дома, – глухо заметил Корсак, с интересом глядя на отнюдь не простого командирского шофера.

– Угадал. Я, считай, дома и есть, – усмехнулся Мастер. Затянулся шумно, выдохнул и добавил уже слегка теплее: – Просто… мое сопливое детство, лет до девяти, прошло именно тут. В этом районе. Так уж карта легла. Когда Никитич адрес сказал, я даже рассмеялся. Я ведь здесь каждую дыру знаю. При желании могу крышами до самого Невского или до Невы добраться. Такие дела. Сколько тебя ждать?

– Полчаса. Максимум.

– Добро. – Мастер кивнул, отвернулся и стряхнул пепел в щель над стеклом.

Ярослав вышел из машины, еще раз огляделся и двинулся в указанном трехпалым направлении.

Наугад выбрал первый из трех обнаруженных во дворе подъездов, вошел, поднялся на бельэтаж, сверил номера квартир. Нет, не здесь. Соседний. Вышел обратно, вновь нырнул в пропахший кошками и мочой полумрак подъезда, шагнул на лестницу…

И в последний момент остановился, едва не наступив на валяющегося на ступеньках мужика в старом черном пальто и стоптанных донельзя, собранных в гармошку кирзачах, из голенищ которых торчали края грязных портянок. Тому было все до фени. Даже не шевельнулся, не обернулся на скрип двери черного хода и шаги. Перешагнув неподвижное тело и краем глаза отметив драную кроличью шапку и седую спутанную бороду, Корсак поднялся на третий этаж. Остановился перед дверью с частично замазанной зеленой краской медной цифрой «25» на верхней части косяка, чувствуя, как взбесившееся сердце буквально рвется из груди.

Трудно было поверить, что за этой вот самой дверью сейчас, скорее всего, находится он – проклятый нелюдь, эта гниль рода человеческого, виновная в аресте и гибели мамы. А значит – и во всем, что случилось с ним, Ярославом, в последние два с половиной года. На миг Корсак попробовал представить себе пропитое, опухшее, давно не бритое лицо бывшего городового Бугаева – и не смог. Перед глазами плавал, покачиваясь, словно на волнах, лишь какой-то размытый, не четкий, не вызывающий ровным счетом никаких эмоций образ.

Охотник протянул руку, положил указательный палец на кнопку звонка. Мимоходом, машинально и отстраненно заметив, что, несмотря на творящуюся в душе настоящую бурю чувств, внешне он спокоен и собран.

Что он скажет, когда откроется дверь? Кем представится в такое позднее время? И нужно ли вообще кем-то представляться? Ярослав вдруг поймал себя на мысли, что даже не знает точно, сколько семей проживает в этой, указанной в доносе квартире. Вряд ли только «разнорабочий» с женой, дочками-близняшками и этим…

Но не стоять же так до скончания века, черт возьми! Надо звонить, входить, вламываться, в конце концов – врываться силой и завершать то, ради чего он приехал сюда, за шестьдесят километров, на ночь глядя. Надо ставить точку. Точнее – жирную, кровавую запятую. Ведь это еще не конец. Где-то в пыльных полицейских архивах хранится фотография той, первой матери. И, возможно, до сих пор жив так и не откликнувшийся на голос полиции, не отыскавшийся двадцать пять лет назад отец…

Стиснув зубы, Корсак решительно надавил на кнопку звонка. Где-то в глубине квартиры отчетливо тренькнуло. Вскоре послышались быстро приближающиеся шаги. Щелкнул замок. Звякнув цепочкой, на ширину ладони приоткрылась дверь.

В тускло освещенной прихожей стояла одетая в легкий домашний халатик болезненно-бледная женщина лет двадцати пяти. Окинув взглядом позднего гостя в серой зимней шапке военного образца, полевой форме, коротких сапогах и теплом черном бушлате без погон, она осторожно спросила:

– Вам кого?

– Мне нужен Бугаев Олег Павлович, – казенным тоном произнес Ярослав.

– А… Д-да, конечно. Входите! – Бросив быстрый и, как ему показалось, растерянный взгляд через плечо, назад, в глубь плохо видимого через щель, но, безусловно, длинного коридора, женщина торопливо сбросила с двери цепочку и сразу же попятилась с порога, освобождая Корсаку проход.

Что-то в поведении хозяйки было определенно не так. Неправильно. Но в порыве сжавших, словно тисками, целиком подчинивших его разум эмоций Ярослав в первые секунды не придал этому автоматически сделанному наблюдению должного значения – мало ли какие у кого личные заморочки и тараканы в голове. Чужая душа, как известно, потемки. Впустила без лишних расспросов – и ладно.

Не заподозрив в поведении женщины явного подвоха, крепко сжавший челюсти Охотник решительно потянул на себя дверь и шагнул за порог.

Боковое зрение тотчас уловило, зафиксировало смутное движение за спиной и включило в мозгу красный сигнал тревоги – внимание, опасность! Однако первый – коварный, точно выверенный и рассчитан-ный на быструю победу – удар – ногой в низ живота Слава все-таки пропустил. Не успел провалиться на десяток сантиметров и как следует напрячь мышцы пресса, одновременно рубанув ребром ладони вправо, не глядя. На это просто не хватило времени. Каких-то долей секунды. Удар хоть и не достиг главной цели – мошонки, но пах, чуть ниже пупка, все равно словно ошпарили кипятком – такая острая, пронзительная и парализующая была боль. Корсак еще не успел сконцентрироваться, не успел усилием разума заставить себя подавить болевые рецепторы, не успел решить, как ему следует защищаться, как в дело уже активно включился и начал самостоятельно действовать эгрегор– внутренний ангел-хранитель, второе, глубинное и никогда не дремлющее Я. Руки и ноги Ярослава теперь подчинялись не сигналам холодного, расчетливого и медлительного разума, а исключительно подсознанию. Точнее – записанной в нем правильной последовательности движений и ударов, до автоматизма отработанной на тренировках.

Встречающих оказалось двое, по одному с каждой стороны от входной двери. Того, что метил в пах, Корсак умышленно оставил на закуску. Первый ответный удар с хрустом вмял в череп римскую переносицу второго, того, что стоял слева и уже готовился заломать руку за спину должному после удара по яйцам тотчас упасть на колени Ярославу. И только затем настала очередь поквитаться за радушное гостеприимство. Выброшенная Охотником вбок и назад пятка правой ноги точно нашла ухо любителя запрещенных приемов, и тот улетел в шкаф, приложился об него затылком с такой силой, что у древнего дубового исполина с грохотом вошла внутрь резная дверь, а под ноги испуганно застывшей посредине коридора бледной женщине упал висящий на вбитом в стену гвозде детский велосипед. Вся скоротечная схватка заняла от силы три секунды. И только убедившись, что опасность остаться кастратом на данный отрезок времени миновала, Корсак позволил себе прислониться плечом к дверному косяку и, морщась от полыхающей в паху лютой боли и тяжело глядя из-под бровей на парализованную увиденным хозяйку, наконец-то включить в работу мозг и попытаться в первую очередь понять, чей недвусмысленный приказ выполняли два валяющихся без движения оковалка. В том, что в квартире доносчика ждали именно его, Ярослав совершенно не сомневался. Слишком все в масть. Таких случайностей не бывает. Это – ловушка.

Неужели… Батя?! Сам навел на квартиру, сам сдал в Чека, не желая марать руки. Идиотизм. Чушь. Быть такого не может. Шелестов тут ни при чем. Тогда кто? Кто мог наверняка знать, что он заявится сюда сегодня ночью с целью открутить башку бывшему городовому?!

Ярослав отлип от косяка, скосил взгляд с боящейся даже шевельнуться женщины сначала на одного, затем на второго из поверженных им противников. Обоим мужикам на вид лет тридцать, плюс-минус. Одеты в штатское, не броско, но и не в тряпье. На ногах ботинки. Тот, которому прилетело кулаком в нос, еще долго будет в отключке. И без помощи квалифицированного хирурга обречен на всю оставшуюся жизнь – если она у него будет – остаться уродом. Второй, чьи ноги торчали сейчас из недр древнего шкафа, если не проломил себе башку, то должен вскоре очухаться. Корсак был уверен, что без особого труда заставит его ответить на все вопросы, окончательно прояснив ситуацию. Только бы не окочурился, сука!

Словно в ответ на мысли Охотника, любитель бить по яйцам тихо застонал, конвульсивно дернул ногами, слабо зашевелился. Еще с трудом понимая, что происходит, сделал тщетную попытку встать, но не смог удержать равновесия даже в сидячем положении – с хрипом завалился обратно в шкаф. Неудивительно после такого полета. Если бы не смягчившая удар слетевшая с петель дверь с любовно вырезанными на ней неизвестным мебельным мастером прошлого гроздьями винограда, то мог бы, в лучшем случае, стать дураком. А в худшем – жмуриком. Впрочем, радоваться ему все равно не придется. Такие подлые удары прощать нельзя никому.

– Кто это? – Корсак сурово глянул на женщину из-под бровей, кивнул на шкаф.

– С…сказали, что… из Чека, – дрожащими губами ответила хозяйка. – С прошлого вечера здесь торчат. Сутки. Все продукты сожрали. Чем я детей кормить буду?

– Кого ждут, говорили? – нахмурился, играя желваками, Ярослав.

– Бандита какого-то, – осторожно подбирая слова, чуть слышно произнесла хозяйка, стараясь не смотреть Охотнику в глаза. Внезапно вскинулась, заломила руки перед грудью, решительно сделал полшага вперед. – Я ничего не знаю, честное слово!!! Они говорили, что у… человека, который должен прийти, какие-то счеты к старику. А мне – все равно. Этот алкаш проклятый многим поперек горла стоит. Скотина. Хоть бы он сдох поскорее, тварь!!! Житья от него никакого нет!!!

– Кто еще в доме? – спросил Корсак и быстро стрельнул взглядом вправо – тип из шкафа все-таки сумел кое-как сесть и сейчас, обхватив голову обеими руками, тупо раскачивался, издавая протяжные стоны.

– Никого. Только я. И они.

– Соседи?

– Мы одни живем. Старую буржуйскую квартиру стенкой перегородили, сделали две отдельных, по три комнаты. Бывшие соседи теперь к себе с улицы заходят, с парадного, а мы – через двор.

– Где муж?

– Олег сегодня в ночную работает, на заводе. Девочек еще вчера днем подруга к себе забрала, пока эти… козлы окончательно не уберутся. А где старый хрен – меня совершенно не интересует. Шляется где-то третьи сутки. Хоть бы пристукнули его однажды по пьянке, что ли! Сил моих терпеть больше нет! А…

Женщина вдруг запнулась.

– Вы, наверное, и есть тот самый бандит, которого эти двое ждали?

– Я не бандит, – тихо ответил Ярослав. Добавил, глядя хозяйке прямо в глаза: – Я не собираюсь делать вам ничего плохого. Не бойтесь меня.

– А я и не боюсь. Кому я нужна? Я за детей и мужа боюсь. От них, – женщина стрельнула глазами в сторону копошащегося чекиста, – теперь всего можно ожидать, – после чего всхлипнула и заплакала. Губы ее дрожали, по щекам медленно катились слезы. Она их даже не вытирала. Просто стояла посреди коридора, теребя поясок на халатике, и смотрела то ли на незваного ночного гостя, то ли сквозь.

Корсак подошел к раскачивающемуся, как болван, скулящему «засадчику», схватил его за волосы, рывком запрокинул голову назад, до упора, чуть не сломав при этом шею, наклонился к самому лицу и процедил таким загробным тоном, что допрашиваемый сразу же проникся всеми возможными в случае отказа отвечать последствиями:

– Кто вас сюда послал и за кем? У тебя есть ровно пять секунд. Время пошло!!!

– Ге… генерал Медведь, – проглатывая слова, почти нечленораздельно прохрипел чекист.

– Я спросил, кого вы здесь пасете?! – скрипя зубами, повторил вопрос Ярослав. – Фамилия!

– Ко…рсак.

Слава отпустил волосы, двумя руками схватил чекиста за пиджак и рывком поднял на ноги. Затрещала ткань. Быстро перехватил левой рукой за горло, правой от души врезал под дых, сноровисто охлопал со всех сторон, вытащил из потайной кобуры пистолет «ТТ» и сунул в карман. Достал красное удостоверение, открыл, прочитал имя и звание. Затолкал назад, в нагрудный карман. Засадчик хрипел и даже не думал сопротивляться. Понял, с каким волчарой имеет дело. Одно движение – и его не в меру выступающий кадык переломится как сухая вафельная трубочка.

– Слушай сюда и запоминай, Петр Алексеевич! – с жаром выпалил Корсак. – У меня фотографическая память на лица! И если хоть один волос упадет с головы этой женщины и ее детей, я тебя, сука, персонально из-под земли достану и на части порву, как Тузик – грелку! Ты меня понял?!!

– М-м-м…

– А теперь, гнида, возвращаю должок. – Разжав пальцы и отстранившись, Ярослав коленом, что было сил, засадил чекисту между ног. Тот охнул, затих, тяжело упал на пол, завалился на бок и мелко-мелко засучил ногами, конвульсивно сотрясаясь всем телом. Зрелище было мерзкое. Не имея ни малейшего желания созерцать вполне заслуженные адские корчи обидчика, с гарантией лишившегося всякой возможности продолжения рода, Корсак развернулся на каблуках и, бросив полный сочувствия взгляд на тихо плачущую женщину, шагнул за порог, прошептав чуть слышно короткое:

– Извините…

И вдруг – остановился как вкопанный. Словно только что с разбегу налетел лбом на невидимую кирпичную стену. Постоял так секунду-другую, затем медленно обернулся и заметно севшим, совершенно чужим голосом спросил:

– Старик… Он такой грязный, с седой бородой и красным, в прожилках, лицом? В облезлой меховой шапке, кирзовых сапогах в гармошку и в пальто с синей заплаткой на локте?

– Да… Это он, – еще ничего толком не поняв, но почему-то сразу, как по команде, перестав плакать, подтвердила жена доносчика. – А… что?

Ярослав шумно вздохнул, на мгновение закрыл глаза, потом вновь поднял веки и, не сказав больше ни слова, вышел из квартиры на лестничную площадку, плотно прикрыв за собой дверь.

Спустился на первый этаж. Остановился, сверху вниз глядя на по-прежнему лежащего возле двери черного хода – теперь уже в луже собственной блевотины и без того омерзительного на вид, а сейчас гадкого выше всех возможных пределов, ядовито воняющего «козлом» бородатого старика. Спустился, присел рядом на корточки, превозмогая брезгливость, вгляделся в буро-фиолетовое отекшее лицо бывшего полицейского, пытаясь узнать в этой заросшей диким волосом грязной скотине с кривыми желтыми зубами знакомые, случайно виденные в детстве или юности черты. Но – тщетно. В потаенных глубинах памяти ровным счетом ничего не ворохнулось.

И – странное дело – почему-то даже не возникло досады от того, что не успел свершить возмездие вот этими самыми руками. Опоздал всего на каких-то пару минут. Даже не притрагиваясь, не проверяя у старика пульс или дыхание, Корсак с первого взгляда понял, что перед ним, на обгрызенных временем ступеньках лестницы, в луже, перемешанной с рвотными массами мочи, лежит уже не спившийся, проклятый даже родным сыном бывший городовой Павел Терентьевич Бугаев, а лишь его пустая телесная оболочка…

Господь не позволил Ярославу взять на душу еще один грех. Он сделал все сам.

Наверху, на третьем или четвертом этаже, явственно послышался звук открываемой двери. Охотник поднялся с корточек, в последний раз посмотрел на труп убийцы его матери, подонка, так круто изменившего всю его жизнь, сунул руки в карманы, плечом толкнул пронзительно взвизгнувшую ржавой пружиной дверь, вышел из подъезда и быстрым шагом направился через арку к поджидающей его в соседнем дворе машине.

Через два часа командир отдельного диверсионно-разведывательного отряда «Стерх» подполковник Шелестов узнал, что генерал Медведь не послушался его настойчивого совета немедленно уничтожить личное дело Охотника, а вместо этого решил продемонстрировать гонор, оскалить зубы и сыграть в собственную игру.

– Ладно, Филипп Саввич, хрен ты моржовый. Теперь мой ход, – задумчиво дымя папироской, с хитрым прищуром пообещал Максим Никитич.

Глядя на своего командира, сидящий напротив, помешивающий сахар в стакане чая, Ярослав ни на йоту не сомневался: грозный ленинградский чекист очень скоро сильно пожалеет о том, что вздумал перечить подполковнику Бате.

Ведь стерх, как известно, – птица гордая.

Content

Валерий Горшков
Под чужим именем

Пролог Санкт-Петербург. Октябрь 1915 года

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28