Валерий Горшков

Дискета мертвого генерала

События, описанные в романе, являются исключительно плодом моей фантазии. Любые совпадения фамилий, времени и места действия, а также параллели с имевшими место реальными событиями следует считать случайными.

1

Отсчет шел уже не на часы, а на минуты. А вполне возможно, что и на секунды.

Внешняя охрана неожиданно обнаружила странные передвижения в непосредственной близости от охраняемого объекта. Началось с того, что один из наблюдателей, на мгновение отвлекшийся на прикуривание сигареты, поднял глаза и заметил почти неуловимое изменение ландшафта. Он попытался воспроизвести в памяти недавнюю картину и сравнить ее с той, что была сейчас перед ним.

На прилегающей к объекту десятиметровой зоне на первый взгляд не было никаких передвижений. Все тот же тщательно перепаханный грунт, очень напоминающий приграничную нейтральную полосу. Там, где заканчивалась контрольная зона, плотной стеной возвышался хвойно-лиственный лес, отделенный от зоны полосой плотных кустов. Наблюдатель – профессионал своего дела, и малейшее движение на контрольной территории не проскочит мимо его когтистого взгляда незамеченным. Он сразу же про себя отметил, что два зеленых куста, растущих возле толстого ствола могучей ели, стали ближе друг к другу на несколько сантиметров, словно один из них был придавлен чем-то тяжелым.

Не поверив своим глазам, уставшим от шестичасового напряжения, наблюдатель прибег к помощи бинокля и спустя секунду почувствовал, как вдруг взорвалось и бешено застучало его сердце. Из-за зарослей можжевельника в сторону обзорной вышки нагло уставились два стеклянных «глаза». Где-то там, посередине вспаханной контрольной полосы, пересеклись траектории усиленных мощной армейской оптикой взглядов. В какую-то секунду застывшему от неожиданности бойцу показалось, будто он может, без риска ошибиться, определить цвет смотрящих на него сквозь другой бинокль глаз. Пытаясь быстро скрыться, притаившийся человек допустил еще один промах. Он задел куст, который тут же, как ему и положено, ответил на прикосновение инородного тела трепыханием зеленых веток.

И рука бойца специального подразделения охраны секретного объекта КГБ «Золотой ручей» моментально выхватила из-за пояса черную портативную рацию…

Сигнал тревоги застал меня в оружейной комнате здания взвода охраны. С тех пор как полностью прервалась связь, я снова ощутил давно забытое чувство страха. Не боится тот, кто никогда не умирает. Я же, несмотря на майорские погоны и богатый боевой опыт Анголы и Афганистана, был самым обычным человеком. Уже шесть лет я не знал ничего подобного, с тех пор как в последний раз в жизни – хотелось бы в это верить – пересек реку Пяндж. Сегодня все было иначе. Чувствую, как выбрасываются в кровь одна за другой порции адреналина, как начинает напряженно пульсировать в висках, а снова взятый в руки автомат Калашникова вызывает лишь воспоминания о давно минувших днях, когда на вытертом до блеска деревянном прикладе мы ставили острым сверкающим клинком маленькие засечки.

– Что случилось, Андрей?.. – Он мог даже не отвечать на мой вопрос. Я уже заранее знал, что невидимый рефери все-таки ударил в свой дьявольский гонг.

– Товарищ майор, на границе контрольной территории замечен наблюдатель! Ведет себя очень скрытно, но я все-таки обнаружил его по отражению «стекляшек».

– Так… – Я почувствовал, как едва заметно закололо кончики сжимающих рацию пальцев. Сообщение Герасимова, полученное мной только час назад, все-таки подтвердилось. – Объявляю общую тревогу!.. По коням, ребята. Даст Бог – отстреляемся…

Я выключаю рацию, засовываю ее за пояс рядом со спутниковым телефоном и с огромным трудом перевожу участившееся дыхание. Ну вот оно, началось… Хотя, если быть объективным до конца, все началось раньше, со звонка по «вертушке» из Главного управления КГБ. Это было ровно час назад, минута в минуту.

– Бобров?

– Да, слушаю. Кто говорит?

– Заместитель начальника Управления генерал-лейтенант Герасимов.

– Здравия желаю, товарищ генерал! – привычно отрапортовал я.

– Как у вас обстановка? – В голосе зама чувствовались тревожные нотки. Генерал явно волновался.

– Полный порядок. Что там в Москве? – закинул я удочку. Но поклевки не последовало.

– Приказываю принять повышенные меры безопасности, – генерал перешел на командный тон. – Все пропуска отменяются. Персонал Центра, согласно инструкции девять, временно становится невыездным до специального уведомления. По любому постороннему объекту, при попытке приблизиться к охраняемой территории, незамедлительно открывать огонь на поражение. Генерал-майор Крамской с вами?

– Да, он на объекте.

– Я звонил ему, но телефон почему-то не отвечает. – Герасимов на секунду замолчал. Я слышал лишь его тяжелое дыхание, доносящееся с той стороны линии. – Хорошо. Ждите дальнейших указаний от меня или от начальника Главного управления. До сих пор строго следовать приказу. К нам поступила срочная оперативная информация о том, что возможна попытка проникновения на охраняемую территорию. Скорее всего это ерунда. Но все-таки существует инструкция. Вам все ясно, майор Бобров?

– Так точно.

– Обо всем подозрительном, чего бы оно ни касалось, немедленно сообщайте прямо мне. До свидания…

Я положил трубку на рычаг и откинулся на спинку кресла, про себя усмехаясь. Герасимов, наверное, перегрелся там, у себя в кабинете. И на моем усталом от дежурства лице появилась легкая улыбка. Несколько минут я прокручивал в голове полученное из Управления приказание, а затем встал, смял оказавшуюся пустой пачку из-под сигарет и вышел из кабинета.

Ровно пять лет я был начальником охраны «Золотого ручья», и за все это время на объекте не было ни единого ЧП. И я не видел причин, по которым оно должно случиться. Даже если принять во внимание чрезвычайные события, вот уже ровно сутки происходящие в раскалывающейся на куски стране.

Оказалось – ошибался.

* * *

Экспериментальный исследовательский центр располагался прямо посередине прямоугольника «Золотого ручья». Это было отдельно стоящее на территории здание совершенно белого цвета, с непрозрачными окнами, автономной системой жизнеобеспечения и сверхстрогой пропускной системой даже для режимного объекта. Полноправными хозяевами «Белого дома», как по аналогии с Домом правительства прозвали его мои ребята, являлись профессор медицины Славгородский и генерал-майор КГБ Крамской. Согласно установкам Крамского охрана была размещена таким образом, что никто из моего взвода никогда не оказывался по ту сторону контрольного пункта, где все входящие и выходящие неизменно проходили через «саркофаг» – место идентификации работающего в «Белом доме» персонала. Что там с ними вытворяли, я не знаю, известно только, что все без исключения должны были при прохождении «саркофага» в обе стороны раздеваться догола, оставлять одежду на стенде, где она автоматически проверялась на наличие инородных тел, не разрешенных к вносу и выносу предметов, а сам человек закрывался в похожей на рентгеновский аппарат кабине, где пребывал в течение трех минут. Затем выходил оттуда, принимал душ и следовал дальше – внутрь здания или наружу. Право прохода на объект без процедуры посещения «саркофага» имели только генерал и профессор. Но и им приходилось вставлять в автоматический турникет свою персональную пластиковую карточку.

Дополнительной привилегией «Белого дома» был беспрепятственный и бездосмотровый проезд на территорию и обратно обслуживающего здание черного микроавтобуса «Додж». Кто сидел у него за «баранкой», что перевозилось внутри – можно было только догадываться. Но, судя по внешнему виду, «Додж», несомненно, был бронирован. Уж чего-чего, а отличить обычную консервную банку от спецтехники я могу в считанные секунды.

Чем занимались в «Белом доме»? На сей счет у меня уже сложилось вполне конкретное мнение, но и оно являлось всего лишь результатом пяти проведенных в «Золотом ручье» лет. Дело в том, что я не имел права доступа в сам Центр. Но первое, на что я обратил внимание сразу же после назначения на новую должность, это были сами сотрудники Экспериментального исследовательского центра, принадлежащего Главному управлению КГБ и расположенного среди глухого леса, в двух десятках километров от автотрассы Санкт-Петербург – Москва…

Иногда мне казалось, что все они какие-то неживые. Нет, это были самые настоящие люди из мяса и костей и, уж тем более, мозгов. Но вот глаза меня настораживали. Вы когда-нибудь видели человека, у которого вместо выбитого глазного яблока стоит протез – бесполезная стеклянная болванка, сделанная под заказ в точном соответствии с живым, уцелевшим собратом? Несмотря на все старания специалистов от офтальмологии, разница между оригиналом и подделкой замечается практически моментально. Нечто похожее я всегда испытывал, глядя на сотрудников ЭИЦ. Хотя очень может быть, что из-за своей профессиональной подозрительности я слишком предвзято смотрю на вещи. Впрочем, все люди, «завернутые» на привычном деле, выглядят одинаково.

Всем мои знания об особо секретном объекте ограничивались лишь кругом обязанностей начальника охраны. Я совершенно точно знал, что в здании имелись полностью автономная система жизнеобеспечения, сложная система внутренних коммуникаций и прямая спутниковая связь с ГУ КГБ, а также приписанный к нему и находящийся в крытом ангаре небольшой четырехместный вертолет «Робинсон» американского производства. Им почти никогда не пользовались, за исключением профилактических получасовых полетов один раз в месяц. Тогда по разовому пропуску на территорию «Золотого ручья» привозили летчика из дислоцировавшегося в пятидесяти километрах к югу авиационного полка. Он проверял состояние «вертушки», заполнял контрольные баки, а затем поднимался в воздух. И все это – в сопровождении двух бойцов из взвода охраны. Все остальное время вертолет тихо спал под сшитым из легкой парашютной ткани пылезащитным чехлом.

И неизвестно, сколько еще времени я бы пребывал в неведении относительно истинного предназначения «Золотого ручья», если бы месяца четыре назад совершенно случайно не подслушал разговор Крамского со Славгородским.

Они стояли возле бронированного «ЗИЛа» генерала и тихо беседовали. И не заметили, как рядом появился я.

– …совсем плохо ему. Что будем делать? – поинтересовался генерал, стряхивая на асфальт пепел сигареты.

– Будем менять код. Как только жареным запахнет, он сразу застрелится. Оружие-то всегда при нем, – деловитым тоном ответил психиатр. – Так-то оно лучше будет.

– И с Минфином нужно поработать, – предложил Крамской. – Позвоню его врачу, пусть настоит на двухдневном отпуске. Сделаете?

– Почему нет? – пожал плечами врач. – Везите. Его тоже на пистолет?

– Об этом нужно подумать, – генерал почесал гладко выбритый подбородок. – У Нипейводы нет при себе оружия, – лицо Крамского несколько оживилось. – Что можешь предложить?

– Не волнуйся, Саша, определим его как родного! – Психиатр тихо засмеялся. – Кстати, как насчет моей просьбы относительно доктора Прохорова из вашего подшефного института? У меня на него все документы готовы, лежат в сейфе. Олег Данилович старый стал, пользы от него почти никакой.

– Вот месяцев через шесть и обсудим. Надо к парню этому получше присмотреться, – уклончиво парировал генерал, но после добавил: – Ладно… Готовь Олега Даниловича. Хорошую пенсию его семье я тебе гарантирую.

– Спасибо, Саша, – Славгородский благодарно кивнул. – Очень интересный специалист, этот Вадим Витальевич… Он мне пригодится… – И тут психиатр заметил меня. Он сразу же изменился в лице и осторожно толкнул в бок Крамского: – В чем дело, майор?! Вы что, подслушиваете?!

Генерал отреагировал на слова врача, как разжавшаяся пружина. Нет, он даже не обернулся – он дернулся с такой силой, будто его в самую лопатку ужалил скорпион. Лицо Крамского моментально побелело, затем побагровело, а после вновь вернулось в нормальное человеческое состояние. На все это хамелеонство ушло не более пяти секунд, но на такую перемену мимики трудно было не обратить внимание.

– Майор, в чем дело? – почти дословно повторил вопрос Славгородского генерал.

– Товарищ генерал, я хотел поговорить с вами насчет вертолета… – выпалил я первое, что мне тогда пришло на ум. Делать нечего, теперь придется доказывать, что ты не верблюд. И не ставил целью специально подслушивать «барские» разговоры.

– Что с вертолетом? – Брови Крамского приблизились к переносице. – Проблемы?

– Никак нет. Просто я хотел бы предложить один способ улучшения режимной обстановки на охраняемой территории, – у меня в голове моментально созрела грандиозная, а главное, действительно дельная «отмазка». – Насколько вам известно, каждый месяц для профилактического полета на «вертушке» мы вызываем из авиационного полка чужого человека, летчика-профессионала. Вот я и подумал, а зачем нужно прибегать к услугам постороннего, если всю его работу можно выполнять самостоятельно? Как-никак, я ответственный за режим и должен думать над вопросами доступа на объект как можно меньшего количества людей с разовыми пропусками.

– У вас, майор, есть люди, способные взять на себя такую работу? – Крамской заметно расслабился и таким же успокаивающим взглядом посмотрел на профессора Славгородского: «Все в порядке».

– В учебке ДШБ меня многому научили, в том числе и управлять вертолетами. Правда, с тех пор прошло много времени, и там я летал на других, советских, но думаю, что и с этой американской «стрекозкой» справлюсь без проблем, – уверенно ответил я.

– Ну… хорошо, давайте, – пожав плечами, согласился генерал, бросил на асфальт выкуренную сигарету и раздавил ее носком до блеска начищенного коричневого ботинка. – Только для начала тот офицер из авиаполка должен постажировать вас пару-тройку полетов. – Крамской посмотрел на психиатра. Тот недвусмысленно показывал на часы. Пора было ехать.

– Да, сейчас, – кивнул генерал и еще раз взглянул на меня. – У вас еще что-то ко мне?

– Никак нет, все, – как и положено в такой ситуации, я отдал честь и проводил взглядом усаживающегося в бронированный лимузин «ЗИЛ» Крамского.

– Можете быть свободны, майор, – равнодушно выдохнул генерал и захлопнул массивную дверцу «членовоза». Машина почти неслышно завелась и тронулась с места.

Мало-помалу я начинал понимать, что же на самом деле скрывается за красивым официальным названием объекта «Золотой ручей», почему территория в пять с небольшим гектаров, со всех сторон окруженная распростершимся до самой линии горизонта вековым лесом и соединенная с внешним миром только узкой грунтовой дорогой и спутниковой телефонной связью, так тщательно охраняется и к чему все эти «саркофаги», электронные турникеты с пластиковыми карточками, дезинфекция всяк туда входящего, и почему для обеспечения охраны объекта, о существовании которого, как я предполагал, даже в спецслужбах знали всего несколько избранных сотрудников, необходимы двадцать человек отборных профессиональных «бультерьеров», каждый из которых стоит десяти морских пехотинцев или целого взвода ОМОНа!

Шесть лет назад, когда «Золотой ручей» представлял собой всего лишь законсервированный на случай военных действий командный пункт Верховного Главнокомандующего, в подчинении предыдущего начальника охраны находилось не более десяти человек обычных солдат войск КГБ, которых ни при каких обстоятельствах нельзя сравнивать с моими нынешними.

Я почувствовал, как голова моя начинает медленно трещать по швам. Обилие поступившей информации и ее постоянное прокручивание в извилинах порядком перегрузило нервы.

«Будем менять код… Как только жареным запахнет, он застрелится… С Минфином нужно поработать… Пусть врач настоит на двухдневном отдыхе… Нет при себе оружия… Ничего, что-нибудь придумаем…»

И это всего-то один-единственный обрывок разговора!

Настало время пересмотреть свое мнение о тихом затерянном местечке с живописной природой и красивым русским названием.

С того дня я стал более внимательно присматриваться ко всему, что касалось Центра. К грязи на покрышках бронированного микроавтобуса, выражению лиц работающих там людей, к частоте визитов генерала, их продолжительности и связи с каким-то конкретным событием. В своем необузданном стремлении узнать настоящую правду я нередко действовал «на грани фола», так как не имел необходимого доступа к тщательно скрываемой тайне. Но в конце концов мне все-таки удалось соединить отдельные, ничего не обозначающие обрывки информации в четкую и ясную картину.

Через несколько месяцев я уже знал: под моей охраной находился едва ли не самый секретный объект Комитета государственной безопасности – лаборатория разработки психотропного оружия.

Когда неожиданный звонок из Москвы растормошил годами устоявшийся размеренный ритм расположенного вдали от цивилизации секретного объекта, «Золотой ручей» представлял собой почти неприступную крепость с трехметровым металлическим забором, постоянно находящимся под напряжением в полторы тысячи вольт, четырьмя восьмиметровыми наблюдательными вышками с пуленепробиваемыми стеклами и круглые сутки несущими охрану бойцами отдельного спецподразделения «Тайфун», по сравнению с которыми ребята из «Альфы» казались просто лопоухими щенками. И трудно было поверить, что однажды настанет день, когда какой-то безумец рискнет предпринять хорошо подготовленную и поражающую своей дерзостью попытку вооруженного захвата территории «Золотого ручья».

* * *

Покинув кабинет сразу же после звонка генерала, я спустился на первый этаж в надежде найти в закромах столовой стакан холодного апельсинового сока и пачку сигарет. Но, проходя мимо настежь открытой двери узла связи, я с удивлением обратил внимание на показавшееся странным поведение дежурного. Он отчаянно дергал клавишу отбоя на телефонном аппарате прямой связи с ГУ КГБ, то и дело прикладывал трубку к уху и что-то тихо бормотал себе под нос. Впервые на его памяти линия не работала! Вместо длинного непрерывного гудка была лишь абсолютная, без единого постороннего звука, мертвая тишина.

Я остановился в дверях и молча наблюдал за его действиями. Я не верил своим глазам!

Дежурный тем временам оставил в покое «вертушку», быстро взял с «базы» телефон спутниковой связи и начал лихорадочно давить на все кнопки подряд. Но результат был точно таким же, что и раньше – вместо длинного непрерывного гудка сквозь наушник пробивался только отвратительный, режущий слух треск заглушающих помех. Случайности здесь быть просто не могло, потому что не могло быть никогда. Это означало лишь прискорбный факт, что кабель прямой связи с Москвой кем-то только что перерезан, а в непосредственной близости от «Золотого ручья» работала одна из новейших передвижных установок системы «Капкан». Это было ЧП.

Всего несколько секунд понадобилось сержанту, чтобы оценить внезапно возникшую непредвиденную ситуацию, затем его крепкая рука легла на трубку внутренней связи. Сержант звонил в мой кабинет. В этом уже не было необходимости, так как я моментально оказался рядом с дежурным. Еще раз молча проверил все линии, вспоминая о том, что всего две минуты назад разговаривал с генералом из Главного управления, и спустя пятнадцать секунд окончательно убедился в полном отсутствии внешней связи. Как аналоговой и служебной, передающейся по проводам, так и спутниковой, намертво блокированной сильным генератором помех, который не мог находиться дальше, чем в полутора километрах от «Золотого ручья».

«Предсказание» Герасимова начинало сбываться гораздо быстрее, чем я мог себе представить, если вообще верил, что оно сбудется.

– Включай общий сбор! – быстро приказал я сержанту, и он, словно ребенок, уставился на меня непонимающими глазами. Парень не сомневался, что я объявлю общую тревогу. Пришлось объяснить, почему я этого не сделал.

– При объявлении общей тревоги начинают громко выть ревуны не только во всех помещениях объекта, но и снаружи. Совсем не обязательно раньше времени сообщать о том, что мы уже в курсе. Будем считать, что телефонами мы еще не пользовались…

Через полторы минуты все бойцы спецподразделения «Тайфун» уже находились в длинном коридоре на первом этаже корпуса охраны, возле оружейной комнаты с арсеналом и помещения дежурного по связи. Тремя предложениями я ввел своих тренированных «доберманов» в курс дела и заметил, как на лицах бойцов словно застыл расплавленный воск – из обычных веселых парней, еще мгновение назад спокойно играющих в шахматы или смотрящих телевизор в комнате отдыха (который, кстати, тоже перестал показывать одновременно с началом работы генераторов «Капкана»), они прямо на глазах превращались в тех самых профессионалов, о которых мало говорят и еще меньше пишут в книжках. Их жизнь на девяносто девять процентов проходит вдали от устоявшихся в обществе правил и понятий. Среда их обитания – «зона зеро», в которую посторонним вход запрещен.

Я достал из кармана сигарету, позаимствованную у дежурного, сжал ее губами и раскурил, несколько раз выпустив через ноздри клубы густого синеватого дыма. Я впервые за пять лет демонстративно нарушал инструкцию. Но, черт побери, какое же все это дерьмо!

– Я не знаю, кто это, – бесстрастно констатировал я, прохаживаясь взад-вперед перед строем. – Все вы в курсе проклятой возни, происходящей сейчас в стране. Мне глубоко наплевать на нее, но охренеть до такой степени, чтобы отключить связь и поставить «заглушку»!

Сжимающие сигарету пальцы едва заметно дрожали. Мне всегда было противно, когда бойцов спецподразделений представляли как безмозглых и бесстрашных зомби, «отмороженных» настолько, чтобы вообще не реагировать ни на что, кроме команды «Убивай!». Все это полный бред. И страх на лицах многих из стоящих сейчас передо мной высоких крепких ребят в черной форме еще раз доказывал истину – не боится тот, кто не живет. Мы все пока еще жили.

– Возможно, этим и ограничится, – продолжил я, беспокойно поглядывая на пристегнутую к поясу рацию. – Но мне кажется, что все-таки нет… – Я сделал глубокую затяжку, на секунду задержал в легких едкий сигаретный дым, а потом с силой выдохнул его в сторону строя. – Сейчас всем получить оружие и рассредоточиться по периметру, согласно режиму номер один. Саблин…

– Да, товарищ командир, – отозвался светловолосый старлей, мой единственный настоящий друг, вместе с которым несколько лет назад мы поливали свинцом засевших в горном ущелье «воинов ислама». Саша был моим заместителем. В верхнем ящике моего письменного стола уже двое суток лежал подписанный министром приказ о присвоении ему звания «капитан». Второго сентября у Саблина намечался день рождения, и я решил специально поберечь эту долгожданную новость еще несколько дней.

– Возьми двух человек, пару ручных гранатометов и отправляйся на крышу гаража. Ты понимаешь, о чем я говорю?

Саблин секунду подумал, а потом медленно опустил веки в знак согласия. Если, как и предупреждал генерал Герасимов, все-таки будет предпринята попытка захвата «Золотого ручья», то, пусть теоретически, сделать это возможно только двумя способами. Первый – вертолетный десант, что практически не имело шансов на успех, так как мы расстреляли бы всех захватчиков еще до соприкосновения подошв их ботинок с территорией объекта. Второй – это мощным тараном или направленным взрывом проломать ограждение в любом месте периметра, а уже затем, под прикрытием техники, проникнуть внутрь территории. Самым подходящим для этого местом были раздвижные ворота «Золотого ручья», единственная гибкая секция во всем, опоясывавшем площадь в пять гектаров, трехметровом бетонно-металлическом заграждении.

– Вопросы? – Я внимательно оглядел строй, но не нашел ни одного признака того, что мои слова кто-то не понял. – Если нет, то немедленно в арсенал. Всем брать по три боекомплекта и перевязочный пакет. Через две минуты доклад о готовности от командиров пятерок.

Я быстро дал команду дежурному сержанту отключить сигнализацию, первым прошел в оружейную комнату, взял со стенда свой «АКМ», достал из зеленого деревянного ящика две ручные гранаты, прихватил несколько магазинов с патронами и, отойдя в сторону и пропуская стремительно экипировавшихся бойцов, рассовал боекомплект по кармашкам на поясе. Затем повесил автомат на плечо, встал возле входных дверей и внимательно наблюдал, как поспешно превращались в рейнджеров еще совсем недавно непринужденно переставляющие фигуры на шахматной доске или рассказывающие друг другу анекдоты про Петьку и Василия Ивановича плечистые парни. На их каменных лицах я видел решимость и азарт. И я готов был поклясться, что кое-кто из бойцов «Тайфуна» молит Бога о том, чтобы заварушка все-таки началась. Болезнь, вызывающая жажду войны и получившая название «Афганский синдром», – вот что это было такое. Они уже не могли жить без постоянного чувства опасности. И даже еженедельные пятичасовые тренировки по системе «спецназ», выматывающие до дрожи в коленях и поистине смертельной усталости, были для пораженных этим «вирусом войны» всего лишь жалкой сублимацией, только на время заглушающей намертво засевшую в сознание жажду крови.

И вдруг я услышал слившийся в одну дьявольскую какофонию звук четырех, одновременно пронзительно засигналивших раций. Система экстренного оповещения была замкнута на командирах пятерок и начальнике охраны. Все мы в данный момент находились или в оружейной, или рядом, в коридоре. Я почувствовал, как по моей спине ледяной волной пробежал смертельный арктический холод.

Я готов был поклясться, что уже знаю, что именно сейчас скажет кто-то из ребят, стоящих на одной из наблюдательных вышек.

– Командир, – я выхватил рацию и включил связь.

– Говорит второй пост! – почти прокричал караульный. Голос его был резким, дыхание – прерывистым. Прорвавшийся из зажатой в моей руке портативной рации, он эхом разнесся по всему помещению оружейной. И я увидел, как мгновенно напряглись мускулы на лицах экипировавшихся рядом со мной бойцов. – Товарищ майор, на границе контрольной территории замечен наблюдатель! Ведет себя очень скрытно, но я обнаружил его по отражению «стекляшек»…

– Так… – Я почувствовал, как моментально закололо кончики сжимающих рацию пальцев. – Объявляю общую тревогу! По коням, ребята. Дай Бог – отстреляемся… – И, сорвав с плеча автомат, я бросился в сторону выхода из серого двухэтажного здания охраны, стоящего в совершенно противоположной от КПП объекта стороне. Согласно схеме один я должен был немедленно встретиться с шефом Экспериментального исследовательского центра генералом Крамским. Об остальном позаботится Саблин.

Дежурный сержант слышал весь разговор с караульным. И в следующую секунду над территорией «Золотого ручья» пронзительно взвыл вызывающий мурашки по всему телу ревун сигнала общей тревоги. Со всех окрестных деревьев моментально взлетели птицы и с громким криком устремились прочь от внезапно испугавшего их дьявольского звука. Больше не имело никакого смысла делать вид, будто охрана секретного объекта еще не заметила работу «Капкана», перерезанный кабель и скрывающегося в лесу наблюдателя.

Я так и не успел добежать до здания Центра, когда снова засигналила рация. На этот раз все было гораздо серьезней. Сразу двое караульных заметили в лесу передвижение вооруженных людей в камуфляже. Ровно через две секунды двое других, чьи вышки располагались со стороны ворот и КПП, сообщили, что по направлению к «Золотому ручью» на большой скорости движется автомашина «Урал». Она неслась по единственной, ведущей к объекту грунтовой дороге, поднимая за собой облако черной пыли, и не принадлежала к числу машин, которым был разрешен въезд на территорию охраняемого секретного объекта. Я тут же включил передачу и что есть силы прокричал, обращаясь к Саблину, который вместе с двумя бойцами из своей пятерки к тому времени уже должен был занять позицию на крыше гаража, находящегося всего в пятнадцати метрах от ворот:

– Саша!!!

– Я в курсе, командир, – спокойно ответил он. – И знаю, что нужно делать. Все будет в порядке…

– Он не должен выбить ворота!!! Ты меня понял?!! – Я почувствовал, как к горлу подкатывается сдавливающий дыхание ком.

– Я уже держу его на прицеле. Считай до тридцати и наслаждайся фейерверком, – так ответить мог только Саблин.

Когда тяжелый армейский «Урал», несущийся на скорости не менее девяноста километров в час, уже отделяло от ворот всего двадцать – двадцать пять метров, в его правый бок одновременно ударили сразу два гранатомета типа «муха». Бензобаки взорвались мгновенно, с оглушительным ревом разметав на десятки метров вокруг покореженные обломки металлического крытого кузова. Загорелись несколько растущих возле дороги деревьев. Машину кинуло в сторону, развернуло поперек дороги, но все еще тянуло вперед. Ни удар двух гранат, ни взрывная сила воспламенившихся топливных баков не смогли полностью погасить инерцию ускорения, уже набранную «Уралом» во время разгона. К тому же масса тяжелого армейского вездехода была слишком внушительна. Словно пылающий огненный дьявол, он с оглушительным грохотом врезался в раздвижные автоматические ворота. Стальной каркас не выдержал – оторвался от бетонных столбов, вывернув наизнанку тридцатисантиметровую арматуру креплений, и двухтонный прямоугольник ворот вместе со всей рамой с мощью парового молота обрушился на землю. «Урал», наткнувшийся на препятствие, с глухим скрежетом перевернулся на бок, пропахал на асфальте пятиметровую борозду и застыл, похожий на только что появившегося из преисподней дьявола. Языки пламени лизали его раскаленное докрасна железо, высоко в небо, словно смерч, поднимался густой черный дым от кипящих в пламени покрышек. Ворота были выбиты, но взорванный вездеход полностью перегородил образовавшуюся дыру. От огня шел нестерпимый жар, смертельный для всего живого. Пройти через КПП, как и за минуту до неудачно завершившегося тарана, было по-прежнему невозможно. Разве что в серебряном огнеупорном комбинезоне, но это абсурд.

– Отлично, Саша, молодец! – прокричал я в рацию, все еще не сводя глаз с полыхающего как факел, рядом с поваленными воротами, вездехода. Я хотел сказать еще что-то, но то, что случилось в следующее мгновение, начисто отняло у меня дар речи.

Увы, «мухи» были не только у нас.

С интервалом в несколько секунд все четыре наблюдательные вышки «Золотого ручья» были буквально стерты с лица земли выпущенными по ним из гранатометов зарядами. Полыхнув ярким оранжевым пламенем, они разлетелись на тысячи бесформенных обломков, взметнувшихся в воздух, а затем словно адский дождь обрушившихся на землю. Около северо-западной вышки полыхнули старые бочки из-под мазута. И практически везде начала стремительно воспламеняться высушенная палящим августовским солнцем трава. Над «Золотым ручьем» медленно поднималось в небо гигантское облако дыма.

В тот момент мне показалось, будто я медленно схожу с ума. Отвыкшая от восприятия таких страшных картин психика отказывалась понимать происходящее прямо на моих глазах. Я вдруг осознал, что только что погибли, даже не успев ничего понять, четверо наших ребят. Им всем было не больше двадцати двух… Какая-то неведомая сила сбила меня с ног, уронила на колени и заставила отчаянно закричать, словно попавшего в медвежий капкан волка. На глаза навернулись слезы, а пальцы смертельной хваткой вцепились в траву, царапая ее в бессильной злобе и вырывая с корнем.

Со всех сторон началась оглушительная стрельба. Я поднялся с колен, схватил лежащий на земле автомат и, скрежеща от злости крепко сжатыми зубами, рванулся в ближайшую от меня сторону, откуда доносился пронзительный треск автоматных очередей. Трое моих бойцов, расположившихся на крыше старого автобуса «ЛиАЗ», еще с незапамятных времен стоящего на территории объекта рядом с ограждением, поливали свинцовым ливнем расположенный напротив забора лес. Оттуда велась точно такая же массированная ответная стрельба.

Я, как вихрь, ворвался внутрь автобуса через вечно открытые заржавевшие двери, вскочил на оборванное донельзя сиденье, схватился руками за края зияющего в крыше отверстия от люка, подтянулся и забрался наверх. «ЛиАЗ» стоял боком к забору возле четырех толстых сосен, укрывшись за которыми бойцы «Тайфуна» планомерно разряжали «магазины» в сторону находящихся где-то в лесу «камуфляжных».

Прижимаясь плечом к коричневой, местами уже вырванной пулями коре вековой сосны, я моментально уловил мелькнувшие за деревьями тени. Автомат сам собой прыгнул в боевое положение, а указательный палец сильно надавил на курок. В пульсирующих от бешеного пульса висках загрохотали чугунные молоточки, «АКМ» дрогнул, из ствола вырвалось ярко-белое пламя. Я видел, как в двадцати метрах от меня размашисто сыпались к подножиям стволов скошенные пулями зеленые ветки…

Наконец я услышал самый приятный для меня в этот момент звук – где-то в том месте, куда только что я разрядил половину «магазина», раздались пронзительные крики, переходящие в нечеловеческий надрывный вопль. Я так давно не стрелял по живым мишеням, что уже начал забывать, какой мощный допинг представляет собой крик поверженного врага! Дьявольский холодный азарт овладел мной. Нащупав в кармашках поясного ремня ручную гранату, я метнул ее прямо туда, откуда доносился вой. В следующее мгновение раздался глухой взрыв, в котором на время потонули доносящиеся со всех сторон выстрелы, и мои уши едва не свернулись в улитку от толкнувшей в барабанные перепонки ударной волны. После взрыва гранаты ответная стрельба на нашем участке прекратилась, и, выпустив для верности еще несколько очередей, ребята перестали давить на курки. Где-то за кустами мелькнула неясная тень, а потом наступила тишина.

– Дайте кто-нибудь закурить, мать вашу за ногу! – Я повернул взмокшее от напряжения лицо к стоящему в метре от меня бойцу и перевел учащенное дыхание. – Перерыв!..

Володя Борисевич нацепил «калашникова» на плечо, достал из помятой пачки две сигареты, быстро прикурил от пластмассовой зажигалки и протянул одну мне. Я курил так, словно перенес зверскую антиникотиновую пытку – глубоко, до боли в ребрах, втягивая в легкие горький дым дешевой украинской «Ватры».

– Где ты взял эту гадость?!

– Нормальные сигареты, – прохрипел в ответ Борисевич, пожимая плечами. – Из дома прислали!..

– Ну, ты даешь… хохол! – Быстро утолив жажду, я выкинул «бычок» и осторожно выглянул из-за ствола толстой сосны.

Тихо. Тишина была везде. В горячке я даже не заметил, когда отзвучал последний выстрел. Слышался лишь треск сгорающего возле КПП «Урала» и приглушенные голоса находящихся на крыше гаража бойцов второй пятерки. Где-то там должен находиться Саблин. Я не мог его видеть, так как между нами было пустующее здание, построенное, вероятно, еще при царе Горохе и до сих пор не нашедшее применения. «Золотой ручей» появился на секретных воинских картах пятнадцать лет назад, шесть лет назад – пропал, одновременно с передачей законсервированного объекта на попечение «конторе».

Неожиданно засигналила пристегнутая к поясу рация, и я узнал голос генерала Крамского. Начало заварушки застигло его в здании Центра, и генерал явно не горел желанием схватить в руки оружие и броситься на помощь взводу охраны.

– Бобров, ответьте!.. – настойчиво вызывал «кагэбэшник». Когда я включил связь, голос Крамского принял более заметный командный тон: – Немедленно жду вас в здании Центра! Слышите, майор?! Немедленно!! Это приказ!!!

– Коз-з-ел… – непроизвольно вырвалось у меня, когда я вешал на плечо автомат и спрыгивал с крыши старого ржавого «ЛиАЗа». По дороге до «Белого дома», которую я покрывал исключительно бегом, связался по рации с командирами пятерок и узнал о полученных еще тремя нашими ребятами серьезных ранениях. Убитых не было, если не вспоминать о погибших ужасной смертью, буквально разорванных на куски четырех бойцах, находившихся на наблюдательных вышках во время выстрелов из «мухи».

С момента обнаружения несущегося к воротам «Золотого ручья» «Урала» и до того, как я быстро вбежал в открытые настежь двери Экспериментального исследовательского центра, прошло всего-навсего семь с половиной минут…

* * *

Крамской, с белым от страха лицом, стоял возле электронного турникета и, когда в дверном проеме вдруг выросла моя фигура, моментально вздрогнул от неожиданности. Окинув меня каким-то странным лисьим взглядом, генерал махнул рукой, чтобы я следовал за ним, а сам направился наверх, минуя болтающуюся из стороны в сторону хромированную вертушку. Я с удивлением отметил, что сложнейшая пропускная система была отключена. Поднявшись по ступенькам на второй этаж, где за все время службы в «Золотом ручье» я никогда не был, мы оказались в узком коридоре, по обе стороны которого выходили шесть совершенно одинаковых дверей. Нетерпеливым размашистым жестом открыв одну из них, Крамской пропустил меня внутрь, а потом, захлопнув, запер на замок.

Это становилось совсем интересным.

Я очутился в тесной полутемной конуре, площадью не больше шести метров. На единственном источнике дневного света – окне – висели плотно прикрытые черные жалюзи. Возле стены стоял серый, обшарпанный металлический шкаф с выдвижными ящиками, вроде тех, что используются в архивах для хранения картотеки. Как ни странно, но больше в помещении ничего не было. Я удивленно огляделся по сторонам, а потом перевел взгляд с полуистлевших зеленых обоев на стенах на стоящего спиной к двери генерала.

– Зачем вы меня вызвали?! – Я ровным счетом ничего не понимал. Уж не поехала ли «крыша» у этого бравого чекиста от внезапно начавшейся пальбы?

– То, что я сейчас вам скажу, майор, представляет государственную тайну… – не сводя с меня настороженных глаз, начал Крамской. – Даже больше, чем государственную тайну. Но прежде чем отдать приказ, я хочу, чтобы вы знали. Иначе мои действия могут показаться вам нелогичными.

– Интересно… – Я смотрел на Крамского и удивлялся происшедшей в нем буквально за несколько минут разительной перемене. Ребята из взвода охраны предпочитали не попадаться ему на глаза, так как Крамской никогда не мог равнодушно пройти мимо, не найдя хотя бы пустякового повода в очередной раз «поучить» бойца. Иногда он так распалялся, что начинал кричать до хрипоты в голосе, его студенистое щекастое лицо моментально краснело, а изо рта, похожего на зловонную яму, вырывались капли слюны. Сейчас же передо мной стоял спокойный, если не сказать – робкий, испуганный мужик в мешковато сидевшем на нем полевом генеральском мундире.

– Вот уже пять с половиной лет профессор Славгородский проводит здесь разработки психотропного оружия, – несколько помедлив, продолжил генерал, нервно вытаскивая из кармана сигареты. – Достигнутые им результаты просто фантастичны. Вы когда-нибудь слышали о кодировании на самоликвидацию? – Крамской внезапно остановился и поднял на меня блуждающие серые зрачки.

– Только в фантастических книжках, – я чуть заметно скривил губы. В моей голове стремительно зрела мысль о том, что после неожиданной «исповеди» генерала для меня уже не существует пути назад. Я становился живым и совершенно не предусмотренным ранее всеми секретными директивами носителем информации. Это плохо пахло.

– Фантастических книжках! – взорвался Крамской. – Это реальность! Во время сеанса гипноза человеку вводят специальный код в виде определенной последовательности слов, записанных на магнитную ленту и произнесенных каким-то одним голосом. В нужный момент звонит телефон, клиент снимает трубку и, услышав сидящие у него глубоко в подсознании слова, тем или иным образом кончает жизнь самоубийством, – генерал жадно затянулся, выпустив через нос две густые струи синеватого дыма. – Те, кто сейчас атакуют объект, – понизив голос, сказал он, – пришли за этой программой. Я знаю…

– Вы знаете, кто они?! – Мои брови немедленно сошлись возле переносицы, а пальцы механически сжали висящий на плече автомат. Его черный стальной ствол еще хранил остатки тепла.

– Я знаю, зачем они пришли! Этого достаточно! – Крамской неожиданно снова сорвался на крик, представ в своем привычном обличье. – Вся дорогостоящая аппаратура лаборатории ничто без специальной программы. Программа кодировки существует, как положено по инструкции, в единственном экземпляре на несгораемой и не копирующейся дискете и находится в сейфе у Славгородского. Ценой любых усилий надо сохранить программу. Для начала ее нужно забрать у Славгородского. Затем – вывезти в безопасное место, генерал покосился в сторону окна. По всему периметру снова возобновилась ожесточенная перестрелка. – Если хотя бы на минуту представить себе, что попытка захвата увенчается успехом, эти твари проверят каждый карман, каждую ниточку, каждый сантиметр живого или мертвого тела у всех, кто сейчас находится в «Золотом ручье»… А если это не принесет успеха, то разберут по кирпичику каждый дом и перекопают каждый метр земли на площади в пять гектаров!

– Мне кажется, вы слишком торопитесь, генерал, – резко перебил я. – Еще ни одна тварь не проникла за ограждение. Они вообще ведут себя словно сонные мухи! После попытки выбить ворота, единственное, на что у них хватает мужества, это…

– Молчать, майор!!! – снова заорал, брызгая слюной, Крамской. – Не считайте их за полных идиотов. Не пройдет и нескольких минут, как нам преподнесут очередной сюрприз!..

И, черт побери, он оказался прав. Практически тут же меня вызвал по рации командир второй пятерки Радич и сообщил, что по направлению к «Золотому ручью» медленно движутся два армейских БТРа. Я нахмурился. Дело пахло керосином. У нас в арсенале, никак не рассчитанном на массированную осаду объекта, оставалась всего одна «муха». Правда, был еще целый ящик ручных гранат «РГД», но от этих противопехотных хлопушек мало толку, если речь идет о броневиках…

К своему огромному удивлению, я заметил на покрасневшем и потном от напряжения лице Крамского едва уловимую ехидную усмешку. Он что, псих? Или просто неадекватно выражает свое удовлетворение от того, что оказался прав насчет грядущего «сюрприза» от «камуфляжных»?! Так или иначе, но мне это не понравилось.

Крамской тем временем изобразил на одутловатой роже подобающее моменту выражение и медленно, выделяя каждое слово, произнес:

– Так что вот вам мой приказ, майор. Немедленно подготовить вертолет, доставить меня вместе с дискетой в условленную точку, а затем вернуться обратно и до конца держать оборону объекта! А я позабочусь, чтобы секретная информация не попала в руки врагов! От вас требуется отдать приказы командирам отделений и готовить вертолет к взлету. Через пять минут я буду в ангаре… Выполняйте!!!

Не дожидаясь моего ответа, Крамской развернулся, открыл дверь, быстрым шагом сбежал по ступенькам на первый этаж, остановился возле неработающего электронного турникета, еще раз окинул меня взглядом, щелкнул указательным пальцем по циферблату наручных часов, кивнул, криво ухмыльнулся и прошел в чрево бункера. Я вышел наружу и короткими перебежками направился в сторону восьмого поста. Именно оттуда слышались самые ожесточенные выстрелы и приглушаемые ими крики, состоящие на две трети из отборного русского мата. Своих ребят я мог узнать по голосу, каждого из двадцати человек. На этот раз голос принадлежал старшему лейтенанту Саблину.

– Сережа, Олег!.. К подстанции, быстро-о-о!.. Сукины дети!..

Саблин, а с ним еще двое бойцов находились на крыше гаражных боксов и, укрывшись за тридцатисантиметровым выступом, окружающим плоскость со всех сторон, вели отчаянную перестрелку с засевшими в лесу «камуфляжными». Красный с зелеными прожилками гранит, которым было облицовано все здание, от соприкосновения с сотнями натыкающихся на него пуль отвратительно гудел моментально сводящим зубы пронзительным звуком.

Заметив меня, поднявшегося на крышу с тыла по приставленной к стене лестнице и крадущегося к ним почти на брюхе, лейтенант моментально оценил ситуацию, вставил в «калашников» новую «упаковку» патронов, высунулся из-за укрытия и выпустил в сторону залегших за ближайшими соснами «камуфляжных» полный рожок. Тем временем я успел молниеносным рывком добраться до выступа со стороны забора и, упав на рубероид ничком, перевести дыхание.

– Все в полном порядке, командир! – Саблин юркнул обратно, и, к своему удивлению я заметил на его раскрасневшемся от смертельного азарта лице подобие улыбки. – Хрен они сунутся ближе чем на десять метров к забору… С ума сойти, я, русский, стреляю по таким же русским… Вот гады!

Тыльной стороной ладони старший лейтенант обтер мокрый лоб, быстро достал из-за пояса новый рожок, одним движением вставил в автомат и снова высунулся из-за укрытия. Прямо над моим ухом сухо треснула очередь. Но она оказалась совсем короткой – спустя две секунды Саша вскрикнул, опустил оружие и снова нырнул за выступ. Между растопыренных пальцев прижатой к его щеке ладони тремя тоненькими струйками неторопливо стекала густая алая кровь. Пуля прошла вскользь, сорвав несколько верхних слоев кожи.

– Попали, падлы, – совершенно спокойно констатировал Саблин и, оперевшись на локоть, полез в карман черной форменной куртки за перевязочным пакетом. – Подождите, сейчас я вам рога пообламываю… – Разорвав упаковку, он еще раз жестко выматерился.

– Слушай меня, старлей! – Я раскинул ноги, занимая удобное для стрельбы положение. – Генерал приказал мне доставить его подальше отсюда. Попробую рискнуть на «вертушке». Он сильно боится, что нас перестреляют, как клопов, и вбил себе в голову, что должен спасти какую-то секретную хреновину, из-за которой эти ублюдки решились на захват, – я перевел взгляд чуть левее, заметил возню возле ствола старой кривой ели и выпустил туда десяток пуль. Скошенный, как сорняк, на землю рухнул «камуфляжный». Вряд ли в ближайшее время ему захочется пострелять еще. Трупы не умеют стрелять.

– А он случайно не сказал, что это за ур-р-роды такие?! – Саблин кое-как обработал рану и снова схватился за автомат. – Они даже воевать ни хрена не умеют, щенки!!! И, командир… почему ты не послал его в задницу?! Пусть сам выбирается, сука кабинетная!

На вымазанном кровью лице старлея я без малейшего удивления прочел злость.

– Принимай взвод. Когда вернусь, чтобы ни одной посторонней твари не было на территории.

– Пока я жив – так и будет, – лицо Саши исказила зловещая гримаса. – На обратной дороге слетай в гастроном, за бутылкой. Будем чем отметить победу!..

Саша демонстративно, размашисто перекрестился и снова припал к «калашникову». В сторону укрывшихся в лесу тварей ударила хлесткая автоматная очередь.

Уходя, я полностью доверял Саблину. Не потому, что он был моим другом. Он знал, что нужно делать…

Семь лет назад, недалеко от Кандагара, он вместе с пятью солдатами и подполковником из штаба дивизии был атакован полусотней «духов». Бились до последнего, четверо ребят погибли, один – тяжело ранен. Затем ранили и Сашу. От нестерпимой боли он потерял сознание, а когда очнулся, то уже «отдыхал» в контролируемом моджахедами горном кишлаке, привязанный за ноги к вбитому в стену крюку с кольцом и со связанными за спиной руками. Рядом находился подполковник, весь испуганный и бледный. Во время перестрелки с «духами» он спрятался в горную расщелину и там, дрожа от страха за свою жирную кабинетную задницу, дожидался, пока его не найдут и не захватят «воины ислама». А когда, уже в плену, на глазах у молоденького лейтенанта подполковник принялся спасать свою шкуру – ползать на коленях перед бородатыми джигитами, целовать их обувь и бодро отвечать на все задаваемые ему вопросы, в том числе и секретного содержания, – Саша Саблин едва смог себя сдержать, чтобы не завыть от злобы и беспомощности повлиять на события. Спасло положение то, что внезапно послышались выстрелы. «Духи», бросив беззащитных русских пленных, поспешили вместе с автоматами туда, где уже вооруженные русские солдаты из ДШБ вошли в кишлак и теперь поливали стальным огнем все, что могло передвигаться, а следовательно – оказать сопротивление.

Лейтенант Саблин и подполковник Крылов находились в душной глиняной мазанке, по всей видимости, специально приспособленной для содержания здесь пленных. Едва оставшись вдвоем, Саша предпринял попытку освободиться от связывающих руки веревок. Занятия акробатикой еще в школьные годы оказались как нельзя кстати. С одиннадцатого раза ему удалось поднять кисти рук до уровня лопаток, выполнить хитрое движение головой, вывернуть суставы на сто восемьдесят градусов и сделать, казалось, невозможное – связанные запястья оказались спереди. Затем зубами Саблин распустил тугие узлы, после уже без суеты отвязал от левой ноги толстый капроновый шнур и поднялся с устланного грязной сырой соломой пола. Все это время дрожащий от страха Крылов молча сидел в углу и выпученными, как у жабы, глазами наблюдал за манипуляциями лейтенанта. А когда Саша встал, подполковник расплылся в довольной мине, затем моментально стал серьезным и крикливым тоном приказал:

– Хорошо, солдат! Я доложу вашему командованию о находчивости и профессиональной подготовке подчиненного. А теперь быстрее идите и помогите мне отвязаться.

Саблин стоял в двух метрах от слизняка и с презрением смотрел на его ожидающую рожу.

– Лейтенант, вы что, не слышали приказа?! Ну… Пожалуйста, освободите меня от этих чертовых веревок. Все руки затекли… Совсем уже онемели… – едва не хныкал жирный подполковник.

В этот момент дверь, вышибленная сильным ударом шнурованного спецназовского ботинка, провалилась внутрь мазанки, упала на вонючую солому, и в проеме появился капитан ДШБ с автоматом наперевес. Он моментально оглядел помещение и сразу узнал «своих». Но что-то в глазах стоящего перед связанным подполковником лейтенанта показалось ему странным и до удивления знакомым.

И он понял, что именно.

Такие уничтожающие взгляды «дарят» только подонкам и предателям Родины. Капитаном, своим неожиданным появлением предотвратившим неизбежную расправу, был я. После того как год спустя нас с Сашей отправили в Союз, а меня, с подачи знакомого старшего офицера в Главном управлении, назначили начальником охраны «Золотого ручья», я добился его перевода ко мне в подчинение. После истерзавшего нервы и здоровье Афганистана это тихое неприметное местечко казалось настоящим раем на Земле.

* * *

С момента первого прозвучавшего выстрела с нашей стороны набралось уже трое серьезно раненных и четверо убитых при взрыве наблюдательных вышек бойцов. Но, к сожалению, это был не окончательный расклад. От гаража я бегом бросился в сторону ангара с вертолетом и увидел еще одну смерть. Она настигла одного из парней, занимающих оборону у КПП, возле выбитых ворот и пылающего черным дымом «Урала».

Глядя на истерзанного пулями молодого бойца, я почувствовал, как где-то внутри моей души закипает отчаянная злость. И в такой момент, когда здесь гибли ребята, я должен был садиться в вертолет и спасать какую-то чертову дискету?!! Я стоял на коленях возле лежащего на земле парня и от бессилия едва не выл.

Денис Волошин последний раз посмотрел своими светло-карими глазами на нависшие над «Золотым ручьем» облака, на его изможденном болью и отчаянием лице чуть заметно дернулись мускулы, зрачки повернулись в мою сторону, с каким-то умоляющим выражением впились мне в глаза, а потом медленно и спокойно закатились.

И именно в этот момент у меня на поясе затрезвонил сотовый телефон. Не веря своим ушам, я резко схватил трубку и включил линию связи.

– Алло, кто это?!

– Командир? – услышал я незнакомый голос. – Ты еще не надумал сдаться?.. Очень зря. Потому что единственный для тебя и твоих собак шанс вообще остаться живыми, это послушать моего совета… До сих пор были шутки, но терпение мое лопнуло!!! – По уху резанул яростный крик. – Через две минуты я даю команду «бэтээрам», и тогда вам конец! Ты меня хорошо понял, орел выщипанный?! Две минуты. Потом – все!!! Падла…

В трубке что-то щелкнуло, и связь пропала. В какой-то момент я уже понадеялся на чудо, пробежал пальцами по кнопкам, набирая номер Главного управления КГБ, но вместо щелчка соединения снова услышал режущие слух помехи. «Капкан» снова работал. Единственное, что я мог сделать в ответ, это грязно и отчаянно выматериться, снова пристегивая телефон к поясному ремню. Эта мразь смогла не только лишить нас всей связи, но и засунуть в нее свое поганое жало!

Рядом со мной прямо из воздуха вдруг материализовалась крепкая фигура Крамского. В руке генерала я заметил портативный компьютер «ноутбук», своим внешним видом очень напоминающий обычный «дипломат». Безразличным взглядом он посмотрел сначала на меня, затем на мертвого Волошина, потом снова на меня и наконец заговорил.

– Идемте, майор, у нас очень мало времени. Вы подготовили вертолет? – Генерал перевел тяжелое дыхание.

Я отрицательно покачал головой и покосился на заляпанную вязкой кровью трубку «мобильника». Крамской заметил.

– Звонили? Кто?!

– Кто-то.

– И…

– Предлагает прекратить сопротивление и сдаться, – я презрительно сплюнул. Каменное лицо Крамского налилось кровью, губы задрожали.

– Суки гребаные!!! – взорвался он, выставив вперед большой, крепко сжатый кукиш. – Вот что им нужно! – Генерал приподнял и тряхнул чемоданчиком. – Нечего здесь дурня валять, быстрее к вертолету, – и Крамской, мертвой хваткой вцепившись в рукав, буквально потащил меня в сторону находящегося в двухстах метрах от нас ангара.

При помощи электронного ключа я открыл автоматические двери, прошел к «вертушке», стянул с нее невесомый оранжевый тент и залез в кабину. Рядом запрыгнул Крамской. Я быстро осмотрел панель приборов, включил все необходимые для работы системы, запустил двигатель. Широкие лопасти главного винта дернулись, качнулись и начали раскручиваться, быстро набирая обороты. Спустя двадцать пять секунд они вошли в необходимый для взлета режим.

– Готовы? – спросил я у чекиста, внимательно наблюдавшего за моими уверенными действиями и прижимающего к груди хрупкий пластиковый чемоданчик.

– Быстрее, майор, – нетерпеливо бросил Крамской и зачем-то огляделся по сторонам, будто хотел убедиться в отсутствии в чреве четырехместного «Робинсона» посторонних.

С пульта дистанционного управления я включил раздвижной механизм крыши ангара, и она с легким гудением разошлась в разные стороны. Шасси вертолета оторвались от гладкого пола, и «вертушка», легонько качнувшись, поднялась вверх. Мы зависли над крышей, я включил форсаж, развернул вертолет на север и увеличил обороты до максимума.

Если «Робинсон» был бы машиной, то на уходящей под колесами дорожной ленте он непременно оставил бы черные следы от прокрутов… Твари, занявшие позиции вокруг периметра, явно не ожидали такого поворота событий. На минуту оторопев, они принялись отчаянно палить вслед уходящему вдаль вертолету. Я дергал штурвал то в одну, то другую сторону, уходя от прицельного огня и ввергая в совершенно дикий мат сидящего рядом генерала, который, казалось, вообще был удивлен тем, что в сторону «Робинсона» летели пули… Он скакал на мягком сиденье, как мячик, болтался то вправо, то влево и постоянно цеплялся за все, что подвернется под руку. Расстояние между «стрекозой» и засевшими в лесу «камуфляжными» стремительно увеличивалось. Краем глаза я успел заметить, как выехали из-за елей два зеленых БТРа и остановились метрах в пятидесяти от главных ворот.

Когда я уже посчитал, что «Робинсон» ушел на достаточное расстояние и можно не опасаться летящих вдогонку пуль, два маленьких металлических конуса прошили вертолет с правой стороны. Один попал в топливный бак и двигатель, вызвав серьезные сбои в работе и стремительную утечку горючего, а второй – точно в спину расположенного рядом со мной сиденья. Пуля прошла насквозь, оторвала генералу кусок ребра, край пластиковой обшивки «ноутбука» и вышла через лобовое стекло обратно на свежий воздух, обрызгав алой горячей кровью всю правую сторону салона.

Крамской так и умер, не успев ничего понять, с широко открытым ртом и выпученными, как у рыбы, глазами. Остывающие руки крепко прижимали к телу перепачканный чемоданчик.

«Вертушка», захромав на одну ногу, стала болтаться в воздухе, как утлая лодочка, подвернувшаяся под цунами. Мое чуткое обоняние уловило запах топлива и дыма, и это было совсем не смешно. Как ни странно, но смерть Крамского не произвела на меня должного впечатления. Наверное, еще и потому, что моей собственной жизни в данной ситуации была грош цена. Внизу – сплошная стена из сосен, ни одной пригодной для посадки поляны, да и о какой посадке может идти речь, если штурвал в моих руках уже почти не слушается, а горючего в баках осталось не больше, чем в пипетке…

Но, как известно, надежда в наших душах умирает последней. А уж тем более в душе такого отчаянного сорокалетнего парня, как я. Мы с моей шкурой в ситуации еще и похлеще попадали, всякое бывало. Застрявшие в мускулах пули, сломанные кости, отбитые внутренности и содранная полосками кожа – все это настоящая ерунда, в большинстве случаев ничего общего не имеющая со смертью. Самое страшное – ее ожидание. Ничто так не утомляет, как задержка поезда, особенно когда лежишь на рельсах. Прямо как сейчас, когда, как сраный веник, болтаюсь в воздухе на однокрылой и одноногой «стрекозе»!

Собрав в узел все свои мысли, я пару секунд активно поработал серым веществом и пришел к однозначному решению – нужно садиться (хотя правильней было бы сказать – броситься) на «мягкие» кроны высоких сосен и елей. Расстояние до них резко сокращалось, а я отчаянно пытался удержать пикирующую «вертушку» в вертикальном положении. Согласитесь, падать вверх головой гораздо спокойней, чем наоборот.

Можно сказать, что мне повезло. Мы со «стрекозой» не напоролись с размаху на ствол самой крепкой сосны, а провалились между двумя растущими в десяти метрах друг от друга лесными красавицами. Хотя их ветки и сучки на поверку оказались куда менее гостеприимными, чем я предполагал, еще барахтаясь в небесной вышине. Хруст ломающегося стекла, ужасная вибрация и сотрясение от рубящих все вокруг лопастей главного винта, плюс к этому – падение спиной вниз, сделали свое дело. Сильно влепившись затылком в сиденье, а затем ударившись левым виском о стойку, я болезненно отключился.

Во время короткого забытья мне померещилось, будто внезапно оживший генерал КГБ, вытирая с губ кровавую пену, лезет ко мне своими переломанными, скрюченными и посиневшими пальцами, пытаясь схватить за горло и вырвать кадык. Я защищаюсь, пытаюсь отстранить от себя назойливого зомби, а когда убеждаюсь в бессмысленности стараний, в полную силу запускаю ему «розетку» из двух растопыренных пальцев прямо в глаза, выдавливая зрачки и добираясь подушечками до трепыхающихся и студенистых мозговых клеток… Слава Богу, я очень скоро очнулся и с первыми проблесками сознания хотел уже было обрадоваться окончанию кошмара, но, как оказалось, слишком поторопился.

Вертолет завис, запутавшись в мохнатых переломанных ветках, метрах в шести над землей. Внизу лежало трухлявое поваленное дерево, так что прыгнуть и умудриться не сломать при этом обе ноги было под силу только гимнасту-профессионалу. Я лежал на левом боку, сверху на меня навалилось бездыханное тело Крамского со все еще крепко прижатым к груди «ноутбуком». Дверца с моей стороны была широко открыта, и очень удивительно, что я не вывалился и не свернул себе шею во время падения вертолета.

Список ближайших задач представлялся мне вполне ясно. Для начала нужно благополучно достигнуть земли и не переломать все кости. Затем как можно быстрее убираться отсюда, так как псы в камуфляже уже натянули поводки и готовы в любую секунду плюнуть в меня кусочком свинца.

Сделать задуманное оказалось гораздо сложнее. Едва я только освободился от тяжеленного трупа генерала, обмотав его болтающимся рядом со мной пристяжным ремнем, и, отодвинув куда-то за простреленное сиденье, попробовал вытащить из его крепко сжатых кистей ручку портативного компьютера, как неожиданно что-то треснуло в метре от меня – там, где находился двигатель, – и вспыхнул огонь. Я дернулся от неожиданности, и тело Крамского обрушилось на меня сверху.

Полет не занял много времени. Сначала, рядом со стволом поваленного дерева, упал на бок я. Затем мне на голову свалился чемоданчик. После я уже ничего не запоминал. Кроме того, что поднялся на четвереньки, схватил «ноутбук», отполз в сторону и снова провалился в бездонный колодец…

Очнулся я от тошнотворного запаха горящего человеческого тела. В метре от меня пылал упавший сверху вертолет, который подмял под себя останки генерала КГБ Крамского и теперь с удовольствием изжаривал их на огне. Каким-то чудом лопасти винта не сломали мне позвоночник. Я приподнялся, мутными глазами оценил окружающую меня обстановку и пришел к утешительному выводу, что майору Боброву в очередной раз повезло. За прошедшие пятнадцать минут я мог умереть по меньшей мере трижды. Но, видимо, или срок мой еще не настал, или смерть-старуха просто-напросто промахнулась на полметра и утащила с собой под землю верного цепного «добермана» могущественной секретной службы. Ну что же, я не против.

Портативный компьютер, как я и ожидал, оказался испорчен. Зато дискета – в полном порядке. Когда я держал ее в руках, то внезапно ощутил некое подобие «кондрашки» в коленных суставах. В этой упакованной в несгораемый плоский контейнер и надежно защищенной от деформации пластине хранилась чрезвычайно ценная информация. Ради нее многие пошли бы на все. Что, впрочем, уже с успехом и осуществлялось. Пока со мной дискета, я могу не переживать за свою жизнь – с одной стороны, и опасаться за нее – с другой. Парадокс. Никто не станет убивать меня (по крайней мере – специально), пока не узнает, где дискета. А как узнает – сразу в расход. Для определенных кругов уже перестал существовать майор Валерий Николаевич Бобров. Есть только гипотетический носитель информации. Со всеми вытекающими из этого для него последствиями. Вот такое радужное теперь у меня будущее!

Мне понадобилось около двух-трех минут, чтобы плавающая перед глазами картинка более-менее сфокусировалась. Я, пошатываясь и опираясь рукой о ствол сосны, поднялся и, насколько был способен, быстро направился на юго-восток. По моим подсчетам, понадобится не менее пяти часов активных шевелений «поршнями», чтобы добраться до большой дороги. Там я сяду на какое-нибудь подходящее транспортное средство и попытаюсь как можно быстрее оказаться в Москве. В такой одежде, как черный спецкостюм, изорванный и измазанный кровью, далеко не уйдешь. К тому же – нет денег. И нет связи с «Золотым ручьем». От некогда верой и правдой послужившего мне сотового телефона остались только воспоминания и несколько тщедушных кусочков.

Пока я, продираясь сквозь ветки, быстрым шагом направлялся в сторону шоссе, голова моя работала в режиме «супертурбо». Мне было над чем поразмыслить. Первым в длинной череде вопросов был риторический – что делать? О том, что дискета у меня, рано или поздно обязательно узнают в КГБ. Не исключена вероятность, что о том же пронюхают «камуфляжные». Они предприняли попытку захвата объекта с одной целью – завладеть программой кодировки. А внезапно ускользнувший, пусть и не далеко, вертолет недвусмысленно свидетельствует о предпринятой попытке спасти дискету. Следовательно, по моему следу уже стремительно несется стая голодных собак. Несложно представить, что меня ждет, попади я им в руки. Даже помолиться не успею.

Если же найти возможность разыскать компетентных людей в спецслужбах и вернуть им утраченный алмаз «Око света», то они, едва завладев дискетой, не колеблясь, поставят меня к ближайшей стенке, дабы ликвидировать лишний источник возможной утечки информации. По воле случая я стал обладателем не предназначенного для посторонних секрета, а это равносильно смертному приговору…

Нет, такой расклад никак не подходит. Я, хоть и выбрал профессию военного, как любой нормальный человек не отказался бы пожить на этом свете еще три-четыре десятка лет. Пиво, женщины и все такое… Я не собираюсь умирать.

Ко всему прочему добавлялся еще один, чрезвычайно существенный факт. Календарь бесстрастно констатировал, что сегодня – девятнадцатое августа тысяча девятьсот девяносто первого года. В стране творилось что-то непонятное. Я уже знал, что во все более-менее крупные города были введены войска. Нетрудно себе представить, что сейчас творилось во властных структурах, и тем более в КГБ. Напавшие на секретный объект, безусловно, владели оперативной информацией на самом высоком уровне. И они знали, что сегодня им никто не помешает осуществить задуманное. К тому же, без всякого сомнения, они уже стремительно шли по моему следу.

В таком случае остается только один выход – уйти до поры до времени «на дно» и там, окопавшись со всех сторон, ждать удобного момента для окончательного принятия решения. Ближайшие же задачи представлялись более-менее ясно.

Во-первых, нужно добраться до Москвы.

Во-вторых, узнать, как дела в «Золотом ручье». Это – особенно важно!

В-третьих, как можно быстрее уезжать из региона, а еще лучше – из России. Я даже знаю, куда именно.

* * *

Спустя три часа я вышел на трассу, тормознул рефрижератор с молдавским номером и без особых проблем добрался до Москвы. Правда, поволноваться все-таки пришлось, когда на въезде в город я увидел стройные ряды бронетехники и людей в военной форме. Молчаливый водила «КамАЗа» с «буденновскими» усами почти сразу заметил мое напряжение, спокойно порылся под своим сиденьем и положил мне на колени видавшую виды джинсовую куртку с бессчетным количеством заплат.

– Накинь, – он еще раз остановил взгляд на исцарапанных и кое-где испачканных кровью мускулах странного попутчика, втиснутых в черную футболку с короткими рукавами (форменную куртку с майорскими погонами я снял загодя, в лесу), и вздохнул: – Мало ли что…

«Дальнобойщик» остановил рефрижератор на первом же городском перекрестке.

– Приехали, братишка. Мне сейчас в одно место заехать надо, одному. Сам понимаешь… – будто извиняясь, сказал «Буденный». – Бывай.

Я спрыгнул на асфальт, начал снимать джинсовку, но не успел. «КамАЗ» заревел, дернулся и, выпустив густой черный дым из расположенной над кабиной высокой выхлопной трубы, рванул вперед.

До дома я решил идти пешком. По дороге внимательно вслушивался в обрывки разговоров прохожих и вглядывался в лица сидящих на «бэтээрах» и танках солдат. Почти на каждом большом перекрестке была военная техника. Я с удивлением и какой-то внутренней радостью замечал редкие улыбки на лицах молодых ребят в форме, которых, помимо их воли, заставили стать устрашающим монстром для простых мирных граждан. В стволах пулеметов и орудий я то и дело замечал целые букеты цветов. Невиданное зрелище! Последний раз такая картина была перед моими глазами на экране телевизора в последний день вывода советских войск из Афганистана. Тогда мы, те, кто там когда-то был, не чувствовали себя победителями. Это была бесславная война, которая так же бесславно и завершилась, не принеся ничего, кроме слез и ноющего сожаления о безмозглой тупости отдавших некогда роковой приказ «отцов народа».

Подойдя к своей пятиэтажке, куда обычно меня привозила и отвозила обратно на службу светло-коричневая «Латвия», я огляделся. Ничего подозрительного. Тихо, стараясь не производить лишнего шума, я поднялся по лестнице на четвертый этаж и позвонил в соседнюю с моей дверь. Из глубины квартиры мягко прошлепали детские шаги. Сережа, сын Павла Дмитриевича, был дома.

– Здрасьте, дядя Валера! – выпалил мальчик. – Папы нет, но он скоро будет. Вам дать ключ?

Уезжая на службу, я всегда оставлял ключи соседям, так как с самого детства имел отвратительную привычку везде оставлять зонтики, перчатки и ключи. Победить этот «порок» не удалось, и приходилось перестраховываться простейшими методами. Второй ключ от квартиры был у моей бывшей жены, которая жила сейчас с новым мужем в другом конце города.

– Да, дай, пожалуйста, – кивнул я в ответ.

Через минуту майор Бобров был уже внутри своей квартиры. Не мешкая ни секунды, я переоделся в приличную одежду, собрал самое необходимое в спортивную сумку, положил туда документы и деньги – все, что были, в большой серебряный портсигар спрятал дискету и засунул его между рубашек, повесил сумку на плечо и уже собрался уходить, как неожиданно зазвонил стоящий на журнальном столике телефон.

Наверное, минуту я стоял и думал – брать трубку или нет? Но любопытство все-таки одержало верх.

– Алло? – спокойным, как у развалившегося на кресле перед телевизором шахматного болельщика, голосом ответил я.

– Это ты, командир?! Молодец, хорошо бегаешь… – Я узнал голос человека, с которым уже имел возможность говорить в «Золотом ручье». Сейчас он просто шипел от бешенства. Его рваное дыхание больше напоминало свист старых кузнечных мехов. – Если хочешь умереть быстро и безболезненно, возьми дискету и спускайся вниз! Там тебя уже ждут. Боюсь, это все, что я могу для тебя сделать. Ты проиграл свою жизнь вчистую, придурок!..

– Что с «Золотым ручьем»? – Я не смог сдержаться, чтобы не задать этот вопрос. В ответ услышал лишь отчаянный мат и обещание «свернуть мне башку собственными руками».

– Все, сука, считай – договорился!!! – И в трубке раздались короткие гудки. Я бросился к окну и успел заметить, как из двух припаркованных возле моего подъезда машин выскочили сразу несколько вооруженных людей в штатском. Случайные прохожие, моментально почувствовав опасность, в панике бросились в разные стороны. Какая-то женщина громко и пронзительно закричала… И тут я вспомнил очень простой трюк, время от времени применяемый квартирными ворами.

Я быстро покинул квартиру, прихватив с собой сумку, отдал ключ Сережке-соседу, спокойно поднялся по лестнице на последний этаж, слыша гул поднимающегося в шахте лифта и громкий топот ног где-то внизу, там через чердачное помещение перешел из моего первого в четвертый подъезд, спустился на лифте вниз, зашел в подвальную дверь, выходящую не на улицу, а внутрь подъезда, около входной двери, и спустился вниз, в царство толстых, мокрых, крытых колючей стекловатой труб канализации и отопления.

Дома в моем дворе стояли в форме пятистороннего прямоугольника. Жильцы называли это архитектурное чудо не иначе как «Пентагон». И система труб всех жилых домов была соединена. Подвал четвертого подъезда одного дома отделяла от подвала первого подъезда второго дома только выложенная в этом месте стена из белого кирпича. Но в самом ее верху, в правом углу под потолком, над тянущимися там трубами канализации была полуметровая пустота. Благодаря такому подарку строителей, поленившихся класть кирпичи, стоя враскоряку и упираясь задницей в потолок, у меня был шанс.

Спустя каких-то три минуты я уже вышел в совершенно противоположной от своего подъезда стороне «Пентагона». Тут же поймал частного таксиста на раздолбанном «жигуленке» и коротко попросил его «ехать прямо и очень быстро».

Некто, не учтя хода мысли гениального архитектора, спланировавшего жилмассив в виде гайки, так желающий немедленно заполучить дискету мертвого генерала, остался «при своих». Я же, помня «прокол» в квартире, предпринял все возможные меры предосторожности, три раза пересаживаясь из машины в машину, и быстрым темпом направился в противоположный конец города, увозя с собой в путешествие всю сверхсекретную информацию, за которой в данный момент охотились могущественные силы.

Тогда я даже не подозревал, что помимо своей воли стал главным действующим персонажем тщательно спланированного и почти увенчавшегося успехом грандиозного спектакля.

2

Во избежание вполне имеющих возможность случиться «недоразумений» я не поехал на поезде и не полетел на самолете. Честно говоря, мне к тому же не очень хотелось бросать совсем недавно купленную «восьмерку». У меня не было личного гаража, и машина большую часть своей «жизни» проводила под открытым небом на обдуваемой всеми ветрами платной стоянке недалеко от ВДНХ.

Расплатившись с таксистом, я вышел из потрепанной «Волги» за квартал от места «дислокации» моего четырехколесного коня и, с огромным удовольствием закурив, не спеша пошел в нужном направлении. Мысли, как и следовало ожидать, ни в какую не хотели выстраиваться в логическую цепочку, а беспорядочно метались внутри моей черепной коробки. Я успел ухватить главную – нужно немедленно «рвать когти» из Москвы, но в остальном… Слишком серьезная заварилась похлебка, чтобы о ней не думать. Размышляй, Валерий Николаевич, не ленись! А то не успеешь аукнуть, как уже раз и навсегда позабудешь все прелести жизни. Впереди тебя ждут о-о-очень непростые денечки.

Воспользоваться своим автомобилем мне так и не удалось. Любой автомобилист хорошо знает, что самые неприятные поломки всегда происходят в неподходящий для этого момент. Закон подлости, он же – закон бутерброда, неизменно падающего на землю маслом вниз, в очередной раз получил логическое подтверждение. Да еще какое! Мало того, что двигатель совсем еще новой «восьмерки» наотрез отказывался заводиться, так ведь по непонятной причине вышла из строя и пережгла все предохранители электросистема машины, а вдобавок ко всему еще «село» левое заднее колесо. На мой немой вопрос, заданный одними глазами подошедшему охраннику, он только пожал плечами и недовольно скривил небритую физиономию.

– Вроде не лазил никто… Я вообще только два часа назад сменился… – Парень с отсутствующим видом медленно обошел вокруг не подающего признаков жизни «чуда» советского автомобилестроения, безразлично осмотрел машину туповатым взглядом и полез в карман джинсовых штанов за очередной порцией семечек.

– Ладно, придется сегодня на «пешкарусе» передвигаться, – стараясь не проявлять перед охранником внезапно напавший на меня приступ раздражительности, как мог, изобразил на «фейсе» равнодушную улыбку оглушенного пыльным мешком простофили, лениво захлопнул и закрыл на ключ дверцу «восьмерки». – Закурить есть?

– Да вроде… – снова пожал плечами переросток и, слегка покопавшись в кармане, вытянул оттуда, всю в черной пыли от семечек, пачку дешевых сигарет без фильтра. – Держи, дядя, – он протянул ее мне.

– «Ватра»?! – Я недовольно поморщился, как будто увидел прямо перед носом вонючую пупырчатую жабу. – Не, я лучше курить брошу, но такую дрянь в рот не возьму.

– Как хочешь, – нисколько не обидевшийся парень затолкал мятую желто-рыжую пачку обратно в джинсы и широко открыл свою пасть, демонстрируя недостаток крепкого здорового сна прошедшей ночью.

– Пока, – я вышел обратно за высокие металлические ворота. Проблема с транспортом снова встала на первое место.

И тут опять вмешался Его Величество Случай. Хотя кто-то сказал, что случайность есть не что иное, как проявление закономерности. Возможно… Практически не найти человека, который в определенные моменты жизни не думает примерно следующее: «Вот не сказал бы я тогда ей… Вот не сел бы тогда к нему в машину… Вот послушал бы совет друга…» И так – до бесконечности. И все, кого посещают такие, сослагательного наклонения, воспоминания, совершенно правы! Нет ничего более сильного, более весомого, более определяющего всю дальнейшую жизнь, чем случайные события. Примеров тому сотни, тысячи, миллионы. Любой человек, если захочет, в своей собственной жизни насчитает много кардинально повлиявших на судьбу «мелочей».

Так случилось и со мной. И все благодаря притормозившей рядом со мной черной «Волге» с военными номерами и совершенно непрозрачными стеклами. Дверца машины чуть слышно щелкнула, и я увидел появившиеся в проеме плечо, а затем и лицо человека в зеленой форменной одежде. Личность мужчины показалась мне знакомой. Я попытался вспомнить, где мог видеть его раньше, но он избавил меня от этой не особо утомительной для «серого вещества» работы.

– Товарищ Бобров? Валерий Николаевич? – Офицер, как я успел заметить – подполковник, очень любезно улыбнулся и посмотрел на меня ярко-голубыми глазами. – Вы меня не помните?..

– По-моему, помню. Но вот имя… – Я ответил на улыбку довольно кислой миной и почему-то крепко прижал рукой к правому боку спортивную сумку с вещами: деньгами и дискетой покойного генерала Крамского. Что-то во взгляде добродушного на вид пухлячка меня насторожило. Уж не братец ли единоутробный у меня объявился? В том состоянии, в котором я находился с самого утра, можно невесть что подумать. Для уверенности я слегка пошевелил левым плечом и радостно ощутил знакомую тяжесть крепко пристегнутого к кобуре «стечкина». Единственный мой защитник, страж и воин. С полусотней «желудей» в запасе.

– Мы с вами вместе в Ташкентском госпитале лежали, после ранения. Я тогда в командировке был, так случайно, прямо на улице, хулиганы подстрелили. А вы, по-моему, из Афгана, – освежил мою засорившуюся всякими прочими событиями последних семи лет память подполковник. – Только тогда я капитаном был, как и вы.

«Их контора что, слежку за мной установила? – пришла мне в голову совершенно глупая мысль. – Или в доверие втирается?»

Но, черт побери, я действительно узнал его!

– Капитан… нет, простите, подполковник Березовский? – осторожно спросил я, все еще цепляясь за спокойно висящую на моем плече сумку «Адидас» – видавший виды «трофей» московской Олимпиады-80.

– Точно, – обрадовался, как ребенок, уже начинающий седеть на висках светловолосый крепкий мужчина. – Думал, забыли. Вам куда? Если по пути, то могу подбросить, – подполковник приглашающе кивнул в сторону широкого мягкого сиденья, обтянутого вишневым бархатом.

– А куда вы едете? – Где-то в глубине души я почувствовал, что через секунду услышу нужный, очень нужный мне именно сейчас «адрес».

– Вообще-то далеко. У меня через… – подполковник вскинул мощную руку и посмотрел на дорогие, в крупном золотом корпусе, часы, – семь часов важное совещание в Ленинграде. Вот прямо туда и направляюсь.

– Вы просто не поверите, но сейчас я собирался ехать на вокзал за билетом и через три часа уже отчаливать в город на Неве! – Мне с большим трудом удалось сдержать то чувство внутреннего ликования, которое неожиданно проснулось внутри. Наверное, нечто похожее испытывает азартный игрок, когда в один прекрасный момент по воле Его Величества Случая выигрывает самый главный и самый дорогой Приз.

– Правда?! Так замечательно, садитесь рядом со мной и поехали. Хоть не скучно будет отсиживать мягкое место несколько часов подряд. А то, понимаешь, в кабинете целыми днями сидишь, а потом еще в машине трястись… Давайте, Валерий Николаевич, не стесняйтесь. Думаю, нам будет интересно поговорить после пяти-то лет, – Березовский жестом пригласил меня в салон «Волги» и даже отодвинулся дальше.

Кто еще находился в машине, я знать не мог. Темные стекла наглухо перекрывали видимость. Но, елки-палки, черт побери, где за такое короткое время они могли специально для меня откопать этого добродушного кабинетного пухлячка, едва знакомого со мной по совместному лечению в далеком южном госпитале? Чушь собачья, обычное совпадение.

– По-моему, уже не пять, а целых семь лет прошло, – бросил я, обрушивая все свои восемьдесят два килограмма на теплый бархат заднего сиденья приписанной к штабу округа «Волги», одновременно придирчиво осматривая скрытое за тонированными стеклами пространство. Кроме водителя, угрюмого лейтенанта, в машине никого не было. И я мысленно погладил себя по голове. Ура, ура, ура! Вдвоем с подполковником – прямо в Ленинград. На служебном автомобиле. Что может быть лучше? Только ковер-самолет в придачу с шапкой-невидимкой.

– Олег, поехали, прямо и без остановок, – отдал приказ подполковник Березовский, и черная «Волга» плавно тронулась с места, стремительно набирая скорость. Одной из привилегий автомобилей штаба было право не останавливаться по требованию ГАИ. А следовательно, для машин с соответствующими номерами не существовало никаких правил движения. Через десять минут мы уже пересекали границу города. Я молча проводил взглядом быстро промелькнувшую по правой стороне высокую белую табличку с надписью «Москва».

– Ну что же вы, Валерий Николаевич, замолчали? – Подполковник с интересом посмотрел на меня. – Рассказывайте, где вы, что вы… Хотите коньячку? – Глаза Березовского заметно просияли, а губы вытянулись в трубочку.

– Хочу, – охотно отозвался я, решив, что после всего случившегося сегодня мне совершенно не помешают пятьдесят граммов благородного напитка.

– А вот и коньячок, – подполковник открыл пухлый коричневый портфель, и на его широком скуластом лице я заметил довольную мину. – Молдавский, пять звездочек! Сейчас такого уже не продают. Разве что у нас, да в Совете Министров, – и Березовский громко рассмеялся. Жизнь казалась ему радостной и беззаботной. Как у Христа за пазухой.

– А вы, товарищ подполковник, где сейчас обитаете? – спросил я, подставляя переданный мне Березовским маленький пластмассовый стаканчик под горлышко фляжки из нержавеющей стали. – Все там же?

– Валерий Николаевич, – Березовский поморщился, – не надо званий и регалий, называйте меня просто Семен Романович, договорились?.. Вот и замечательно!

Я отхлебнул из стаканчика маленький глоток коньяка и почувствовал, как огненная жидкость медленно воспламенила мои совершенно пустые внутренности. Ведь с самого утра я даже маковой росинки не выпил, и уж тем более – ничего не ел. А не мешало бы! Так почему не воспользоваться гостеприимством неожиданного попутчика? Глядя на его щеки, можно с уверенностью сказать, что такой не выдержит и двух часов, чтобы не положить в рот очередной бутерброд с лососиной или карбонадным кусочком свинины.

И подполковник, будто заслышав мои слова, неожиданно предложил разделить с ним «скромный дорожный паек». Насколько он действительно оказался «скромным», лучше не останавливаться. Совсем скоро я стал всерьез опасаться за способность моего желудка справиться с таким объемом пищи.

– А что мы все про меня да про меня, вы-то как? Служите? В каком звании, должности? Дети, жена? – как на допросе, начал перечислять стройную череду вопросов Березовский.

– Служу. В должности начальника охраны одного объекта… Так, ничего особенного. Звание у меня майор, семья и жена были, но сейчас уже нет. Я свободен, словно ветер, – поставил я точку в скорострельной «исповеди» и достал сигарету. – У вас в машине можно курить?

Мы еще много о чем успели поговорить со словоохотливым подполковником. Я узнал о его удачной женитьбе на дочери «комитетского» генерала много лет назад, о его двух дочках, как две капли воды похожих на сварливую мамашу и в настоящее время заканчивающих восьмой класс, послушном и добром псе по кличке Пистон, чью породу не смог определить даже опытный кинолог, личных пристрастиях в еде, женщинах и напитках, и о всем остальном, о чем можно узнать от желающего кому-то выговориться человека. Я же ограничился общими формулировками типа: «нормально», «ничего», «могло быть и лучше» и тому подобными.

Мне вообще не очень нравится, когда начинают расспрашивать о личной жизни и пристрастиях. Может быть, оттого, что личной жизни, как таковой, уже довольно давно не наблюдалось, а все пристрастия и предпочтения определялись наличием того или иного в данный момент. Если на твоем столе в солдатской палатке стоит алюминиевая миска с кашей на комбижире, то бесполезно мечтать о красной и черной икре. Примерно так я и рассуждал во всех жизненных ситуациях. Лучше гривенник сегодня, чем червонец завтра. Моя бывшая жена частенько поговаривала, мол, «солдафоны» – к реальной человеческой жизни люди совершенно не приспособленные, так как не могут жить без гарантированной пайки на завтрак, обед и ужин, подъемов в шесть утра, трехэтажного мата, неосознанного желания всегда и всеми – а особенно семьей – командовать, и дикого, первородного желания хорошо натасканной собаки в любой момент сорваться по приказу начальника прямо в драку. А как тогда быть с театром, посещениями музеев, ресторанов и дражайших подруг-пустомелек? Этого Марина понять никак не могла и не хотела. Зато сейчас, с новым мужем, который регулярно целует ее в попочку и моет нежные тонкие пальчики в тазике с оливковым маслом, а в свободное от постоянного ухаживания за женой время еще и умудряется быть членом правления крупного банка, она чувствует себя как любимая роза в саду у маньяка-садовода. Именно то, что хотела все свои двадцать восемь лет.

Конечно, об этих своих мыслях я не рассказывал Березовскому. Спокойно дождался, пока черная «Волга» не пересекла границу города-героя Ленинграда, и на первом же перекрестке вышел, успев, однако, пообещать подполковнику, что обязательно встречусь с ним в десять часов возле Казанского собора на Невском проспекте. Машина напоследок умудрилась окатить меня грязью из ближайшей лужи, а я медленно и неторопливо пошел по направлению к ближайшей станции метрополитена.

Моей конечной целью был не замечательный город на Неве, который я тоже очень любил, а независимая ныне Эстонская Республика, курортный городок под названием Пярну. Там, по крайней мере мне очень хотелось в это верить, все еще жила моя первая любовь Рамона, «последствие» минувшего много лет назад летнего отдыха на берегу ласкового Балтийского моря.

* * *

Удивительно, но мне, тогда уже ветерану афганской войны, тридцатитрехлетнему капитану десантно-штурмового батальона, до того самого отпуска чувство любви, о которой судачит как минимум восемьдесят процентов людишек, было совершенно незнакомо. Женщины были, как у всякого нормального мужика, но вот чтобы захотелось видеть ее рядом с собой каждый день, на протяжении многих лет, вместе воспитывать детей, вместе ходить в кино, в театр и в гости… Нет, такого не было. До того дня, пока совершенно случайно я не забрел на так называемый «дикий пляж».

В общем, он и не был никаким официально обозначенным на местности куском прибрежного песка, просто в полукилометре от обычного курортно-санаторного пляжа города Пярну уже давно нашли себе пристанище группы раскрепощенных местных жителей, любивших предаваться солнечным ваннам в костюме Адама и Евы. Влекомый обычным человеческим любопытством, я встал прямо посередине изжаривающихся вокруг меня граждан и стал ошалело вертеть головой, непроизвольно останавливая взгляд на самых выдающихся образцах женской половины человечества. И дождался.

Жирная, как свиноматка, и, конечно же, полностью голая дамочка неопределенного возраста, совершенно не стесняясь своих отвисших, как уши спаниеля, до самого пояса грудей, на непонятном мне языке начала громко вопить и показывать в мою сторону указательным пальцем. Эстонский я к тому времени как-то не удосужился выучить, но и без этого прекрасно понял, что попал в удивительно дурацкое положение. Абсолютное большинство загорающих на «диком» пляже были здесь людьми постоянными и привыкли не обращать, по крайней мере слишком навязчиво, внимание на лежащих вокруг граждан. И появление неискушенного в нудизме мужика в бело-голубой десантной майке и сшитых из «серпасто-молоткастого» флага шортах никак не могло остаться незамеченным. Я был словно волк в овчарне. Правда, «овцы», один раз обратившие внимание на дикие крики выжившей из ума «фотомодели» с десятком вторых подбородков, снова лениво уткнулись в расстеленные на горячем песке полотенца и покрывала. Хотя строгая радетельница за соблюдение правила «не обращать внимание» продолжала истошно вопить и никак не хотела опускать нагло уставившийся в мою сторону палец. До тех пор, пока я не проглотил внезапно подкравшийся «облом» и не побрел обратно в направлении общественного пляжа. Но тут, совсем неожиданно, чья-то нежная ладошка тронула меня за локоть. Я почувствовал, как по моему мускулистому и узловатому торсу пробежала едва ощутимая волна «мурашек».

Передо мной стояла девушка с вызывающим зависть бронзово-шоколадным загаром и длинными белыми волосами. Ее очаровательные, словно две маленькие дыньки, формы ненавязчиво подчеркивал салатового цвета купальник. Она легким и незаметным движением сняла солнечные очки и, щурясь от яркого света, весело спросила:

– Вы здесь новенький, да?

Я обратил внимание на небольшой, очень приятный на слух акцент. Потом долго вспоминал, где мог слышать его раньше, и наконец вспомнил некогда всеми любимую передачу «Телевизионные знакомства», завоевавшую огромную популярность не столько содержанием, сколько необъяснимым налетом «заграничности» из-за сильного эстонского акцента ее ведущего.

Девушка говорила по-русски гораздо лучше.

– Да, совсем новенький, – я неловко пожал плечами и позволил себе заглянуть в глубокие, как морская бездна, голубые глаза неожиданной знакомой.

– Здесь все загорают голыми, – просветила девушка и вдруг провела своей маленькой влажной ладошкой по моей бугристой руке. – Какой вы сильный… – как будто завороженная, медленно протянула она. – Вы десантник?

– Что-то вроде того, – я уклонился от дискуссии на эту тему, хотя испытал известное удовольствие от комплимента. Мужчины вообще как дети и очень любят, когда женщины восхищаются их силой, умом, способностями или темпераментом. Вот на такую приманку мы регулярно и попадаемся в умело расставленные слабой половиной ласковые сети!

– Хотите, я расскажу вам про правила этого пляжа? – Девушка слегка прищурилась и, закрывшись от полуденного солнца приставленной к челке ладошкой, приглашающе посмотрела на меня. – Если, конечно, думаете здесь загорать.

– А почему ты сама в купальнике? – Во мне проснулся хулиган и повеса, в правилах которого было всегда и везде задавать бестактные вопросы.

– Потому что здесь кругом люди, а у меня на спине… – Девушка слегка замялась, дотронувшись рукой до нижней правой округлости, скрытой за салатовой тканью, – небольшой шрам. В детстве я лазила за вишнями на дерево, и вдруг сук обломился. Вот и приходится загорать за дюнами или в купальнике.

Я просто поражался непринужденности и раскованности девушки, разговаривающей с совершенно незнакомым мужчиной и так спокойно отвечающей на, мягко говоря, не совсем обыденные вопросы. В тот момент мне просто не удалось сдержать улыбку. А она восприняла это по-своему просто, как согласие с моей стороны, и тут же взяла меня за руку.

– Вас как зовут?

– Валерий…

– Пойдемте, Валера, угостите меня кока-колой, а то очень пить хочется! – Шоколадная красавица потянула меня в сторону виднеющегося вдали пляжного кафе, откуда доносились приглушаемые шелестом накатывающихся на янтарный песок волн звуки музыки. – Меня зовут Рамона. У вас в России, наверное, нет таких имен, правда?

– А почему ты решила, что я именно из России, а не из какой-нибудь там… Литвы? – не очень твердо поинтересовался я, увлекаемый Рамоной в сторону. Но она не ответила, а только громко рассмеялась и еще сильнее сжала мою грубую кисть своей мягкой ладошкой. Только спустя несколько дней, лежа вместе со мной в раскачивающемся под звездами гамаке в саду своего дома, моя загорелая красавица открыла мне эту «тайну».

– Знаешь анекдот про Штирлица?

– Знаю. А какой?

– А такой! – Рамона нежно поцеловала меня в небритую щеку. – Штандартенфюрер Штирлиц шел по центральной улице Берлина и никак не мог понять, что же так сильно выдавало в нем русского разведчика – то ли надвинутая прямо на глаза шапка-ушанка с огромной красной звездой, то ли волочившийся сзади парашют! – И обитательница гостеприимного курорта, словно маленькая девочка, крепко прижалась к моей широкой офицерской груди.

Словом, влюбился я окончательно и бесповоротно с первого же дня знакомства с двадцатилетней моей красавицей. Но, увы, отпуск мой был не резиновый. Три недели почти ежедневного загара на нудистском пляже, два десятка страстных и полных сверкающих созвездий ночей, несколько сотен пылких признаний в любви – все подошло к концу. Билет на автобус до Таллина и на поезд до Москвы уже заняли свое место в дебрях моего безразмерного бумажника. Оставалась последняя ночь и всего несколько часов вместе с Рамоной.

Мы молча стояли на аккуратном, уходящем далеко в море причале для прогулочных яхт и никак не могли найти подходящие для расставания слова. Все, что нас окружало, очень смахивало на финальную сцену из высококлассной голливудской мелодрамы. Вечер, море, покачивающиеся на легких волнах яхты, садящееся за горизонт солнце и длинная оранжевая дорога от него, упирающаяся прямо в прибрежный песок. И двое пылких влюбленных, не решающихся начать последний серьезный разговор…

Ах уж эти курортные романы! Сколько про них писали писатели, сколько фильмов снимали режиссеры и сколько невероятных по красоте и душещипательности историй регулярно рассказывают друг дружке сентиментальные женщины! Но они по-прежнему происходят, будоражат кровь и так же неожиданно, как и начались, заканчиваются. За редким исключением. И в тот момент я, уставший от разухабистой офицерской жизни мужчина, надеялся, что именно нам с Рамоной удастся попасть в число тех немногих счастливчиков, которые встретились однажды под ласковым пляжным солнцем и уже больше никогда не расставались. Однако на мое предложение вместе со мной уехать в Москву, или, по крайней мере, приехать ко мне позже, загорелая красавица лишь медленно покачала головой.

– Я не смогу жить в России, – как-то слишком печально произнесла Рамона, поправляя растрепавшуюся от вечернего бриза и выгоревшую за лето светлую челку. – Русские – это совсем другие, не похожие на эстонцев практически ничем люди.

– Но ведь со мной ты этого не замечала!..

– Валерочка, ты – не все. Я несколько раз была в Москве и Ленинграде, и каждый раз мне хотелось как можно быстрее убежать из этих грохочущих и кишащих народом мегаполисов, где у большинства людей, ты уж не обижайся, нет ни малейшего понятия о культуре. Я представляю, насколько трудно там живется по-настоящему образованным и воспитанным людям.

Такие слова двадцатилетней девушки, произнесенные еще во время правления потенциального «политического покойника» Константина Устиновича, честно говоря, задели мое самолюбие и неосознанную гордость за «великий русский народ». Так мы и расстались, без всяких обещаний и клятв в вечной любви. Ту ночь я провел у себя в гостинице, где за весь отпуск ночевал едва ли три-четыре раза, и все никак не мог заснуть, поражаясь отношению молодой эстонки к русским и иже с ними. На следующее утро я, как бы между прочим, по дороге на автовокзал прошел мимо небольшого, утопающего в зелени домика Рамоны, где она жила вместе с бабушкой и где я провел, наверно, самые счастливые минуты и часы своей жизни.

Светловолосая загорелая девушка спокойно и размеренно поливала из прозрачного синтетического шланга многочисленные клумбы с цветами. Разлетающийся в воздухе на миллионы мелких брызг поток воды в этот утренний час напоминал внезапно ожившую радугу… Я тихо постоял несколько минут в тени растущей возле дома плакучей ивы, еще раз проводил Рамону все еще влюбленным взглядом и быстрым шагом направился в сторону уже принимающего пассажиров междугородного автобуса.

Спустя неделю после своего приезда в Москву, на одной из вечеринок, куда меня пригласили друзья-офицеры, я познакомился с Мариной. Не знаю, что тогда руководило мной, но уже через три дня я сделал ей предложение, а перед самыми ноябрьскими праздниками она стала моей официальной женой. После проведенных в объятиях Рамоны дней я уже просто не представлял себя без постоянно находящейся рядом женщины. Мне нужно было ежедневно ощущать ее присутствие в доме, без которого жизнь вдруг стала казаться скучной, серой и невыносимой. Впрочем, Марина осточертела мне уже через полгода, и я без малейшего сожаления отправил ее к сдувающему с нее пылинки очередному воздыхателю.

А от Рамоны я время от времени получал поздравительные открытки с пожеланиями счастья, здоровья и успехов в личной жизни. Так продолжалось два года, затем все оборвалось. И вот ровно месяц назад я снова обнаружил в своем почтовом ящике красочную почтовую карточку с теперь уже заграничными эстонскими марками… И так же, как раньше, – ни малейшего намека на что-то более значительное, чем обычные поздравительные эпитеты в честь прошедшего дня рождения. Но каким-то шестым чувством я понял – она меня ждет…

Спустя час после того, как «Волга» Березовского высадила меня возле ближайшей станции метро, я уже сидел в автобусе Санкт-Петербург – Таллин и думал о предстоящей мне через несколько часов встрече.

Равномерный гул двигателя и накопившаяся усталость сделали свое дело – автобус еще не успел выехать за пределы Ленинграда, а я уже спал, не обращая никакого внимания на сидящего ря-дом со мной мужика с белым, как поросенок, бультерьером на коленях.

Позади у меня был самый трудный и самый сумасшедший день в моей жизни.

3

Сразу же, как только я сошел с автобуса в самом центре Пярну, бросилось в глаза поразительное запустение и неизвестно куда исчезнувший лоск некогда популярного курорта. Несмотря на то, что на календаре еще не закончился отведенный лету срок, а горячее солнце располагало к проведению свободного времени именно на пляже, загорающих почти не было. Пляж находился всего в нескольких десятках шагов от остановки автобуса Таллин – Пярну, так что я, вероятно, более полагаясь на полузабытые воспоминания семилетней давности, чем на логику, первым делом поспешил именно к морю.

Что я надеялся там увидеть? Такие же, как несколько лет назад, жизнерадостные лица отдыхающих? Или толстую эстонку, кричащую во всю глотку при виде случайно оказавшегося посередине обители нудистов мужчины в красных шортах и десантной майке? А может быть, я снова хотел, чтобы до меня, прямо как раньше, дотронулась своей горячей ладошкой незнакомая светловолосая девушка? Ни на один из задаваемых самому себе вопросов я не мог найти точного ответа. Но ноги сами несли меня на место нашей первой встречи с Рамоной.

Конечно, ее там не было. Там вообще никого не было, если не считать мальчишек, гоняющих полусдувшийся футбольный мяч где-то вдалеке. Я аккуратно смахнул с вкопанной в песок скамейки редкие крупицы песка и сел, внезапно почувствовав необъяснимую свинцовую тяжесть в ногах. Сильный ветер с моря обдувал мне лицо и трепал короткие волосы, уже кое-где просвечивающие неизвестно когда высыпавшим на них серебром седины. Я уже не тот, что семь лет назад… Конечно, сорок – это не шестьдесят и даже не пятьдесят, но тогда, сразу после Афганистана, я чувствовал себя более молодым, более полным энергией и жизненной силой. Как поется в популярной песне: «А годы летят, наши годы как птицы летят…» Позади у меня война, служба Родине и любовь. А впереди?.. Если б знать! Судя по последним событиям – ничего хорошего. По крайней мере, если я не приложу для этого все свои силы, без остатка.

Когда я подошел к знакомому дому, все так же, как и раньше, утопающему в цветах и зеленых кронах заметно повзрослевших деревьев, то в нерешительности остановился перед калиткой и не находил в себе сил переступить на ту сторону, где от забора до дома тянулась выложенная красивой декоративной плиткой узенькая дорожка. Я стоял, переполняемый внезапно нахлынувшими чувствами, что – честное слово – на какое-то время даже забыл о всех казавшихся дурным сном событиях последних двух суток. Я как завороженный смотрел на выцветший и постаревший от времени, солнца, снега и дождя гамак, на котором мы вместе с Рамоной лежали под сверкающим яркими звездами ночным небом и думали о том, что, оказывается, совсем не правы люди, кто считает, что нет в жизни настоящего счастья. Оно есть, и оно сейчас находится в наших руках, наших мыслях и наших сердцах…

Неизвестно, сколько я так и стоял бы в оцепенении, не решаясь толкнуть калитку вперед и сделать всего один-единственный шаг навстречу своей судьбе, если бы не почувствовал, как кто-то тихо остановился за моей спиной. Одолеваемый смутным предчувствием и волнением, внезапно охватившим все мое существо, я обернулся.

Это была она! Прямо на меня смотрели глубокие, как море, и голубые, как небо, глаза. За минувшие в вечность семь лет она почти не изменилась. Только мелкие, как черточки, морщинки пролегли возле уголков губ и под глазами. Только строже и тверже стали черты лица. Только короче – волосы, и солидней – прическа. А во всем остальном передо мной была та же двадцатилетняя девчонка, гордая и веселая одновременно. Та, которую я когда-то любил просто до одурения.

– Здравствуй, капитан, – непринужденная улыбка промелькнула и погасла на лице Рамоны. Я сразу же заметил, что акцент ее стал более сильным и резким. Вероятно, за прошедшие годы она мало практиковалась в русском. – Я почему-то думала, что ты приедешь именно сегодня… – Похоже, она несколько смутилась, потому что сразу же отвела глаза в сторону.

– Правда?

– Даже не знаю, почему…

– Ты все такая же красивая и такая же молодая, как раньше. Хотя, это я старею, а ты еще только взрослеешь. Тебе ведь всего двадцать… пять, – умышленно соврал я, – а мне уже сорок.

– А ты все такой же врунишка, как и был, – прикинулся, будто не помнишь, сколько мне лет! – весело и с укором выпалила Рамона. – Ладно, чего стоишь, забыл, как открывается?

– Нет.

– Тогда двигай! – И она подтолкнула меня в сторону калитки. Впрочем, калитка – это не совсем правильно. Калиткой называется то, что открывают в заборе деревенского дома в Рязанской области. Здесь же – маленькая дверца в аккуратном, выкованном опытным кузнецом металлическом заборе, где вместо вертикальных и горизонтальных прутьев причудливые цветы и даже птицы. Папа Рамоны, много лет назад построивший этот дом, отличался не только обеспеченностью, но и определенным вкусом, который в конце концов выразился практически во всем. Когда я впервые пересек порог этого дома, то несколько минут стоял и озирался на лепные гипсовые украшения под потолком и на развешанные вдоль стен картины эстонских и финских художников. Потом ничего, привык.

В доме все осталось так же, как и семь лет назад, за исключением, может быть, незначительных мелочей типа новой кухонной и гостиной мебели, новых обоев на стенах, новых ковров на полу и огромного «мраморного» дога, лениво поджидающего хозяйку возле входных дверей. Так, ерунда, по сравнению с «Последним днем Помпеи», Ноевым ковчегом и Ниагарским водопадом. В остальном все, как и прежде.

– Ну что же, узнаю молодость свою! – продекламировал я, едва успев осмотреться и осторожно покосившись на принявшего боевую стойку дога. С детства недолюбливаю собак и ничего не могу с собой сделать. Единственная псина, которая вызывала во мне положительные эмоции, – это была подаренная мне на день рождения в далеком детстве плюшевая «шавка», привезенная кем-то из знакомых моих родителей из Греции. Вот кого я действительно боготворил, так это ее. Пока друзья на дне рождения не оторвали ей хвост и левое ухо. Пришлось пристрелить, а если точнее – сжечь в печке. Такая вот трагическая история дружбы между человеком и четвероногим другом.

– Не бойся, он не кусается, – выдала сакраментальную фразу всех собачьих хозяев Рамона. – Проходи в комнату, только обувь снимай – там ковры.

«Большое спасибо за предупреждение, а то у меня самого, знаете ли, что-то со зрением плохо!»

Я зашел в знакомую комнату и сразу же без приглашения плюхнулся на мягкий велюровый диван. Рамона вошла следом за мной и села рядом. Какое-то время молча изучала мое лицо, а затем с видом радушной хозяйки предложила кофе.

– Давай, я не против, – кивнул я, вдруг почувствовав себя уютно и спокойно, как дома. «Женщина моей мечты», – внезапно пронеслось у меня в голове, но я тотчас отогнал такие издевательские мысли. Хватит уже, намечтался.

– Ты надолго? – послышался из кухни голос Рамоны, и вскоре она предстала перед моим взором с двумя чашками дымящегося ароматного напитка. Поставила их на столик-бар, придвинула его ближе ко мне и снова села рядом, едва касаясь своим маленьким плечиком моего, широкого, как стена. – Надолго приехал? – повторила она свой вопрос и улыбнулась. Наверное, если я сейчас скажу, что навсегда, она даже не станет возражать.

– А как ты хочешь?

– Не знаю, – Рамона смущенно отвела взгляд. – Как я могу знать…

– Вот и я не знаю, – я взял со столика чашку и, обжигаясь, отпил крепкий натуральный кофе. Моя давняя знакомая осталась верна себе – пьет только настоящий черный, не какой-то там растворимый порошок, сделанный предприимчивыми европейцами из залежалого корма для крупного рогатого скота. Впрочем, в их представлении именно такого напитка мы больше всего и заслуживаем.

– Расскажи, как хоть у тебя дела, что делаешь, где работаешь? – спросила Рамона и вдруг осеклась, моментально поняв всю абсурдность своих слов. Где может работать офицер Советской Армии? И что он там такое-этакое может делать? – Я хотела сказать, как служба… – поправила себя моя первая и единственная любовь. – Наверное, ты уже генерал?

– Ага, адмирал! – почему-то возмутился я, поставив обратно на стол чашку. – Куда уж нам, неказистым и непородистым, до таких высот! Майор я, начальник охраны одного замечательного загородного объекта, где в ворота время от времени врезаются горящие армейские грузовики.

– Я не совсем понимаю, что ты имеешь в виду, – неуверенно перебила меня Рамона, взяв пальцами за локоть. – Извини, но в последнее время я довольно мало говорю по-русски, может, потому мне плохо ясно…

– Это совершенно ни при чем, солнце мое, я сам еще не все понимаю, – глубоко вздохнул я. – Может быть, попозже и расскажу тебе что-нибудь из этой сумасшедшей истории, но только не сейчас, ладно?

– Ну хорошо, потом так потом. А почему ты не спрашиваешь, как у меня дела?

– А я и так вижу, что хорошо, – я широким жестом обвел комнату, имея в виду полностью замененную за прошедшие годы мебель, да и не только ее. Здесь все поменялось. Может быть, за исключением самой хозяйки.

– Ты ошибаешься, не моя это мебель, и даже Гарик не мой.

– Кто не твой? – переспросил я.

– Пес. Все здесь куплено моим мужем, – Рамона посмотрела мне прямо в глаза. – Бывшим.

– Подожди, подожди! – Я, как оратор, призывающий к тишине слишком расшумевшийся зал, поднял вперед руку. – Ты вышла замуж пять лет назад и развелась… месяца два-три назад, не раньше. Так?

– Нет, не так! Ты решил пойти примитивным путем и просчитать сроки моего замужества по датам, когда я перестала посылать тебе поздравительные открытки и когда, после перерыва в пять лет, снова ее отправила. Но ты не учел, что… Впрочем, тебе не понять женской психологии.

– Куда уж нам, дефективным!

– Не умничай. Если тебе действительно интересно, то я почти три года думала, что ты приедешь. Если женщина не напоминает о себе, это еще не значит, что она о тебе забыла. Просто сначала умер папа, затем я заболела воспалением легких и полтора месяца пролежала в больнице, а потом… Потом познакомилась с Айном.

– С кем познакомилась? – нарочно переспросил я, прекрасно понимая, что речь идет о бывшем муже Рамоны.

– Айн – мой бывший муж! – сердито ответила она, моментально поменяв непосредственное выражение лица на строгую маску. – Я не виновата, что ты не знаешь эстонских имен. Если бы я сказала «Ваня», тебе стало бы легче?

– Не обижайся, солнышко, но я действительно не сплю со справочником эстонских мужских имен под подушкой. И, честное слово, действительно проклинаю тот день, когда мы так глупо расстались с тобой, после твоих откровений насчет жителей Москвы и Ленинграда. Ведь я раньше просто не обращал на это внимания, но потом, год за годом, все больше убеждался в правдивости твоих слов. Культура ушла в подполье.

– Как же много тебе понадобилось времени, чтобы понять все это. Тогда ты не мог видеть свое лицо, а я его видела! Знаешь, кого оно напоминало?

– Нет.

– Красноармейца на плакате «А ты записался добровольцем?». Что, смешно?! Неужели я была не права, когда говорила, что в Пярну жить лучше, чем в Москве? Или когда говорила, что привыкла жить среди культурных людей, а не среди понаехавших во все ваши крупные города грязных колхозных «пролетариев» из окрестных деревень?.. Опять смешно?! – Рамона неожиданно смягчилась, прижалась ко мне и тихо спросила: – Ты был женат?

– Был. Полгода.

– А почему развелся?

– Потому что где-то в глубине души все еще любил тебя. Ведь это было через год после нашего расставания.

– Это ты сейчас так говоришь…

– Нет.

– Еще скажи, что ты меня до сих пор любишь!

Я только ухмыльнулся и промолчал. Действительно, как бы это выглядело после семилетней разлуки и получаса с момента встречи. Даже если это правда.

– Мой муж был членом Народного фронта. Сейчас работает в совместном предприятии с финнами, занимающемся нефтью, – Рамона встала с дивана, подошла к секции и достала из одного из ящиков несколько цветных обрывков, затем протянула их мне. – Однажды вечером мы поспорили, а в итоге он достал мой альбом с фотографиями и стал вырывать оттуда все, где мы снимались вместе с тобой. Он постоянно меня попрекал за то, что я была твоей любовницей…

Рамона ненадолго замолчала, еще раз пристально посмотрела мне в глаза и, не найдя там никакой злобы, крепко прижалась к моей груди и продолжила:

– Тогда я стала кричать на него, затем просить, чтобы он не рвал наши с тобой фотографии, а потом он меня ударил в лицо и сказал, что лично отрежет тебе ухо, когда встретит.

– Чего?!!

– Успокойся, – Рамона погладила меня по голове. – В тот вечер я выгнала его из дома и сказала, что больше никогда его не пущу. Через неделю он позвонил, сказал, что приедет забрать вещи и что больше ему ничего не надо. Он все оставил мне. А спустя месяц я получила повестку на развод. Вот и все.

– Давно это было?

– Полгода назад.

– Чем ты сейчас занимаешься? Работаешь?

– Смотря что ты называешь работой, – Рамона хитро прищурилась.

– Ладно, это твое дело, – я откинулся на мягкую спинку дивана и не спеша стал пить кофе. Некоторое время мы сидели молча, а потом Рамона не выдержала.

– Так тебе интересно, чем я занимаюсь, или нет? – по-моему, обиженно спросила Рамона, оттолкнув меня от себя. Вот так всегда, то прижимаемся, то отталкиваем друг друга! И все – руководствуясь не разумом, а секундным порывом эмоций. Глупо.

– Конечно, интересно! – Я снова прижал ее к себе, на этот раз гораздо сильнее.

– Я пишу книги, – моя красавица произнесла это тихо, как бы извиняясь, и посмотрела мне не то что в глаза – в самую душу. Я даже ощутил теплоту проникших в мое сердце импульсов.

– О чем?

– Угадай!

– Откуда мне знать?.. – Я пожал плечами, взял со столика чашку с остывшим кофе и выпил. – Детективы, наверное. Сейчас все новые писатели детективы пишут.

– У меня есть перевод на русский, и, пока ты не прочитаешь, я тебя не отпущу, – и моя королева ласково провела мне ладошкой по щеке. А я, как всегда, уже который день забываю побриться.

– А сколько у тебя книг? – Неожиданно у меня в голове промелькнула интересная мысль.

«Сейчас скажет: пока только одна, но впереди еще двадцать…»

– Пока одна, – уголки губ Рамоны чуть заметно натянулись. – Но, надеюсь, что не последняя. По крайней мере, я очень хочу в это верить.

– Скажи, ты действительно хотела меня видеть, когда посылала открытку?

– Да, хотела. И очень хорошо, что ты все правильно понял.

Рамона была действительна довольна. Это без труда читалось на ее загорелом и милом личике. Я же стал хмурым и старался не смотреть ей в глаза. Но потом все-таки не выдержал и рассказал почти все, что случилось со мной в последние два дня, нарочно опуская подробности, важные лично для меня и совершенно бесполезные для восприятия Рамоной сложившейся ситуации.

– Значит, если бы не все это, ты даже не подумал ко мне приехать? – обиженно, как ребенок, прощебетала она. В данной ситуации ее больше всего волновала не моя, подвешенная в воздухе судьба, а мое личное к ней отношение. Впрочем, так часто бывает у женщин. Ведь в их жизни эмоциям, как правило, отдается первое место, в отличие от мужчин, в большинстве случаев действующих чисто практическими и логическими методами. Но разве можно винить женщину за то, что она женщина? Конечно, нет. И я, как мог, попытался сгладить появившееся после моего правдивого рассказа напряжение.

– Ты не права, солнышко, я действительно обрадовался, когда нашел в почтовом ящике неожиданную весточку от тебя. Но так случилось, что событие это совпало с навалившимися на меня неприятностями, и пришлось воспользоваться твоим «закамуфлированным» приглашением для собственной безопасности. Ну, посуди сама – разве плохо, если можно одновременно решить две проблемы?

– Наверно, нет… – Рамона пожала плечами, встала с дивана и подошла к окну, за которым пышной зеленой голограммой раскинулся аккуратный и ухоженный садик. – Хочешь еще кофе? Или чего-нибудь выпить? Должны же мы, в конце концов, отметить нашу встречу! – Она направилась к встроенному в стену мини-бару и достала оттуда бутылку замечательного сухого вина «Рислинг».

Вопреки своим правилам не злоупотреблять алкоголем в тот вечер я капитально набрался, медленно, но фундаментально осушая запасы спиртного из бара Рамоны. Наверное, нервное напряжение последних двух дней очень нуждалось в разбавлении крепкими, и не очень, напитками. Моя единственная любовь не слишком охотно поддерживала меня, делая глоток вина там, где я успевал пропустить внутрь три рюмки коньяка. Мы говорили обо всем, нарочно не останавливая внимание на личных отношениях, так как любой, пусть даже самый маленький, шаг навстречу друг другу гораздо более весом, чем долгие разговоры на эту тему. Его мы уже сделали и испытывали оттого легко объяснимое чувство эйфории. Поэтому основной темой нашего разговора стала, и этого следовало ожидать, моя недавняя «эпопея» с дискетой. Не знаю, зачем я тогда решился рассказать Рамоне всю правду, но мне действительно стало легче. Я вляпался в столь грандиозную передрягу, что скорее всего где-то внутри хотел получить совет – что же мне делать дальше?

– Ты можешь показать мне ее? – тихо и с надеждой спросила Рамона, прикоснувшись ко мне мягкой ладонью.

– Дискета в сумке, в портсигаре, – небрежно отмахнулся я, наливая в рюмку очередную порцию коньяка. – Только ты не сможешь ее просмотреть.

– Почему не смогу? – Брови Рамоны удивленно взметнулись вверх. – У меня наверху, в кабинете, есть компьютер. Ведь не думаешь же ты, что я работаю на обычной печатной машинке?

– Ты меня не поняла. Дискета закрыта в несгораемом контейнере, который к тому же очень устойчив против деформации. А как его открыть – было известно только мертвому генералу Крамскому и «психу» Славгородскому из «Золотого ручья». И еще неизвестно – может, контейнер, при попытке его открыть неестественным способом, рванет так, что ни от тебя, ни от меня, ни даже от твоего чудесного дома не останется и горстки пепла! У меня дома тоже есть компьютер, и неужели ты думаешь, что я не попробовал бы, если это было возможно, просмотреть дискету сам? Но даже не в этом суть. Информация на сто процентов закодирована, и, чтобы ее раскодировать, нужно быть как минимум одним из тех умельцев, что при помощи домашнего компьютера умудряются взламывать системы защиты крупных банков и переводить на свои счета миллионы долларов. Ты можешь такое провернуть?

Рамона отрицательно покачала головой.

– Вот и я нет. Так к чему тогда все разговоры, не знаю, – я залпом осушил очередную рюмку и вновь потянулся за бутылкой, не обращая внимание на, мягко говоря, не одобряющий взгляд Рамоны.

– Но я все равно хочу взглянуть на дискету, – спокойно произнесла она и вышла из комнаты в прихожую, где я оставил свои вещи. Вернулась уже не одна – все время сонно лежащий около входных дверей «мраморный» дог по кличке Гарик весело, как щенок, прыгал возле ног Рамоны. Вот только собаки мне еще и не хватало!

– Гарик, лежать! – скомандовала хозяйка, и пес послушно опустился на ворсистый комнатный ковер. Уж всяко лучше, чем на подстилочке перед дверями. Хитрый, ничего не скажешь.

– Он так и спит где захочет? – поинтересовался я, ощутив на себе гипнотический взгляд собаки, с одной стороны, убедительно изображающей из себя сонное царство, а с другой – внимательно, сквозь чуть приоткрытые веки наблюдающей за каждым моим движением.

– А что, ты боишься? – рассмеялась Рамона и с видом заботливой мамочки погладила меня по голове. – Не бойся, на кровать я его не пускаю. И вообще – в спальню…

«Что, простите? Я ослышался, или как? Мне уже открыто намекают, что в первую же ночь я удостоюсь чести почивать на хозяйском ложе?»

– Ну, тогда совсем другое дело! – Я сильно прижал к себе Рамону и впервые после разлуки прикоснулся губами к ее гладкой и мягкой коже на шее. От женщины пахло дорогими французскими духами и кремом для загара. Так как Рамона не сопротивлялась моим объятиям, то я уже собрался незаметно добраться до ее уха, а потом – до губ, но мерзкий пес опять все испортил. Он вдруг зарычал, вскочил и стал оглушительно лаять, шаг за шагом приближаясь к дерзко посягнувшему на хозяйку чужаку, то есть ко мне. Но стоило Рамоне спокойно бросить: «Гарик, на место», – как здоровенная псина тут же поджала хвост, еще раз недовольно оглядела сидящего на диване гостя и трусцой убежала в прихожую. Хорошо, что хоть слушается, а то вообще была бы «труба».

– Принесла?

– Конечно.

– Тогда давай посмотрим повнимательней, ради чего угробили уже как минимум пятерых человек…

И я открыл серебряный портсигар.

Серебристый, очень напоминающий «допотопную» промокашку для печатей, только гораздо более тяжелый плоский предмет сейчас лежал на столике-баре передо мной и Рамоной. Поверхность контейнера, где – хотелось в это верить – находилась дискета с секретной психотропной программой кодировки человеческого разума, была совершенно гладкой. За исключением вытисненных на одной из торцевых сторон цифр «482». Что они обозначали, можно было только гадать.

Но самым интересным моментом во всем контейнере являлась невозможность хоть как-то понять, с какой стороны и при помощи чего он вскрывался. Отчетливо виднелась линия соприкосновения двух совершенно одинаковых половинок, но определить, каким образом они крепились друг к другу, представлялось весьма неразрешимой задачей. И достаточно было пару минут повертеть контейнер в руках, чтобы однозначно понять – своими силами вскрыть его невозможно. А значит, добраться до дискеты могут лишь немногие посвященные в тайну люди. Наверняка я знал одного – профессор Славгородский из «Золотого ручья».

– Надо спрятать ее, – безапелляционно предложил я. – И лучше всего, если ты не будешь знать о ее местонахождении. Подержи собаку, а я схожу, осмотрюсь.

– Думаешь найти подходящее место в саду? – с интересом спросила Рамона.

– Или в доме, или еще где-то… Я еще сам не решил. Посиди пока здесь, минут тридцать-сорок.

– Может, лучше завтра, когда трезвый будешь? – нетвердо предложила Рамона.

– А кто тебе сказал, что я пьян?

– Сама вижу, не нужно мне ничего говорить. Посмотри на свои глаза в зеркало, – и моя красавица отмахнулась от меня, как от назойливой зеленой мухи. – Делай что хочешь, мне все равно.

– Собачку-то подержишь?

– И не собираюсь, сам выкручивайся. Цапнет за одно место, очень хорошо!

Рамона демонстративно вытянулась на велюровом диване и стала очень похожа на висящий у меня дома на стене плакат Саманты Фокс. А точнее – на изображенную на нем фотографию. Семь лет назад, пораженный удивительным сходством с популярной английской певицей, я даже какое-то время называл Рамону Самантой, пока она в ультимативной форме не потребовала должного к себе отношения. Пришлось уступить. Когда я вернулся после проведенного в Пярну отпуска обратно в Москву, то про себя начал называть висящую на стене в гостиной девушку не иначе как Рамоной. Ничего не поделаешь – сила привычки!

– Значит, не хочешь помочь беглому дезертиру, да? – Я нагнулся над лежащей, словно фотомодель, Рамоной и ощутил ее горячее дыхание.

– Пьяному – нет, – категорически отвергла она. – Дай мне вина!

– А еще чего?

– Больше ничего. Хочешь идти – иди, а ко мне не приставай.

– А то что будет?

– А ты попробуй, сам увидишь!

И я попробовал. Оказывается, ничего плохого мне не грозило. Даже наоборот – очень понравилось. Особенно оказавшийся слишком скрипучим диван и громкие всхлипы страстной молодой женщины. Надо признать, что прошедшие со дня нашей первой встречи семь лет и две недели пошли Рамоне только на пользу.

Вечером мы пошли в ресторан, и Рамона накормила меня каким-то эстонским национальным блюдом с креветками, после которого мне снова захотелось смять ее в своих объятиях. Но сделать это оказалось не так легко, потому что сразу после ресторана она потащила меня к какой-то своей подруге, которой, как оказалось, уже успела рассказать о капитане десантно-штурмового батальона, очень полюбившем когда-то кататься на водных лыжах за несущимся впереди катером.

Но вряд ли характеристика в мой адрес со стороны Рамоны на этом ограничилась. Ее подруга засыпала меня вопросами такого содержания, что иногда мне всерьез приходилось взвешивать каждое слово, прежде чем дать ответ. Неужели я в то далекое лето успел столько всего наговорить, в том числе и о некоторых подробностях моего «афганского отпуска»? Например, как мы вместе с лейтенантом Саблиным меняли БТР на водку или как по причине лютой злости ко всему «борющемуся за независимость» народу южного соседа не смогли довести до расположения части одного из известных командиров моджахедов, сделав ему «испанский воротник». Воистину любовь развязывает язык получше боли!

После посещения подруги мне все-таки удалось затащить Рамону на пустынный пляж, где на хранящем тепло ушедшего дня песке я показал своей единственной за всю жизнь любимой женщине, что за минувшие годы я отнюдь не стал более холодным и невосприимчивым к женской ласке. А потом мы долго купались в теплых водах Балтийского моря, плавали наперегонки до буйков, где я нарочно проигрывал Рамоне в скорости, доводя ее до радостного визга после одержанной в заплыве «победы», а в довершение всего – поймал небольшую медузу и засунул красавице в купальник. Что там началось! Я уже на полном серьезе стал молить Бога, чтобы неторопливые и рассудительные эстонцы не вызвали полицию, заслышав в вечерних сумерках нечеловеческие вопли, доносящиеся со стороны пляжа.

Но все обошлось, и я, не отделавшись одной-единственной несильной оплеухой, вынужден был почти целый километр нести Рамону на руках до самого дома. За этот титанический труд моя радушная хозяйка сварила мне кофе и сделал пару бутербродов с копченой треской. Ночь была бурной и бесконечной. Я уснул только тогда, когда над горизонтом появились первые оранжевые лучи солнца. Рамона почти не спала и с самого утра ушла в расположенный по соседству кабинет, где долго работала на компьютере. Краем уха, сквозь полудрему, я услышал пробивающийся откуда-то издалека – вероятно, с территории соседнего дома – голос диктора российского радио. Он сообщал, что мятеж подавлен и что президент Союза вернулся в Москву. А также о том, что в ближайшие дни будет обнародован Указ о предоставлении долгожданной независимости трем прибалтийским республикам – Литве, Латвии и Эстонии.

* * *

Проснулся окончательно я только в половине двенадцатого, от вновь появившегося ощущения близости женского тела. Лениво потянулся, зевнул и заспанным голосом поинтересовался, сколько уже «натикало» на часах.

– Пора вставать, – растаяла в воздухе туманная формулировка, произнесенная нежным ангельским голоском. – Ты еще не проснулся? – уже сердито поинтересовался голосок спустя несколько секунд.

– Проснулся.

– Тогда готовься к походу в магазин. Надеюсь, у тебя нет бюджетного кризиса?

– М-м-м… – повертел я головой, из которой окончательно улетучились остатки сновидений.

– Вот и замечательно. А я пока поваляюсь в постели, на твоем теплом местечке! – И кто-то несильно, но настойчиво подтолкнул меня в бок, выгоняя с мягкой кровати с водяным матрацем.

Магазинов в Пярну много, так что далеко ходить не пришлось. Я наскоро набрал всего самого необходимого, даже несколько сверх того, и не спеша направился обратно. Сколько меня не было рядом с Рамоной? Может, пятнадцать-двадцать минут…

Я с наслаждением выкурил сигарету, раздавил ее носком ботинка и вошел в дом, неся в обеих руках полиэтиленовые пакеты с покупками. Поднялся по ступенькам, ногой толкнул дверь и зашел внутрь. И сразу почувствовал, что здесь все изменилось. Что именно – сказать не мог, но шестое чувство включило громкий и пронзительный сигнал тревоги. Испытанные в переделках профессионалы очень часто обладают вымуштрованной и проверенной в делах интуицией, подчас безошибочно определяя укрывшегося на местности врага или время начала атаки противника. Но это было давно, и оттого чувство опасности сработало у меня слишком поздно.

Я вдруг ощутил у себя за спиной незримое присутствие, и в ту же секунду что-то тупое и тяжелое с размаху «погладило» меня по голове. Говорят, что после сильного удара у человека начинает что-то плавать перед глазами, появляются звездочки и тому подобная ерунда. Не знаю, как у кого, но тогда я не испытал подобного блаженства. Я отключился мгновенно, никуда не проваливаясь и ничего не видя перед глазами. Я не успел даже почувствовать боль. Просто рухнул, как мешок цемента, вместе со своими пакетами.

А очнулся уже именно от боли. Чья-то тяжелая нога в начищенном и вылизанном ботинке сильно наступила мне на руку. Да так, что начала разрываться кожа и едва не затрещали тонкие кости пальцев.

– А-а-а! – непроизвольно выкрикнул я, инстинктивно пытаясь вытянуть придавленную к полу кисть, чем еще больше увеличил резкую, пронизывающую все тело боль.

– Очухался, Рэмбо? – донеслось из-за спины. – Соловей, отпусти его.

– Так это ж левая! – отозвался сверху тяжелый бас, и каблук дорогого ботинка нехотя отпустил мою «клешню», напоследок топнув на ней с удвоенной силой.

– А-а, с-сука!.. – что есть силы выкрикнул я, за что получил несильный удар ногой в спину, снова припечатавший мое лицо к коврику для вытирания обуви.

– Между прочим, товарищ майор, зря вы делаете резкие движения, – опять услышал я властный и спокойный голос. – Если не станете прикидываться идиотом, а согласитесь переговорить со мной, то больше никто не будет делать больно ни вам, ни вашей замечательной подруге.

– Чего надо?! – выдавил я сквозь зубы. – По-моему, ты ошибся адресом…

– И ради праздного удовольствия называю вас, Валерий Николаевич, по званию. Хотите, расскажу всю вашу жизнь, с момента пересечения границы с дружественным Афганистаном? – ехидно предложил собеседник. – Или назову номер служебного телефона в «Золотом ручье»? Который уже, кстати, вам не принадлежит. Обязанности начальника охраны сейчас возложены на капитана Саблина, вашего, если не ошибаюсь, друга. Еще что-нибудь интересует? Спрашивайте, не стесняйтесь. У нас есть время на разговоры.

– Дайте встать с пола, – для начала я решил не усложнять обстановку, а как можно более точно сориентироваться в возникшей ситуации.

– Вставайте ради Бога, – все так же размеренно разрешил невидимый собеседник. – И вытрите, пожалуйста, сметану с лица, а то вы очень мне напоминаете персонажа из фильма про тетю, которому в рожу запустили торт.

Только сейчас я заметил, что купленная мной кисломолочная продукция растеклась по полу бесформенной лужицей. Остальные продукты разлетелись в радиусе метра вокруг меня. Кое-какие из них, например шоколадное масло, уже были раздавлены «костылями» стоящего рядом Соловья. Ничего не скажешь, подходящая кликуха для двухметрового мордоворота!

– Тебе же сказали русским языком: поднимайся на ножки, козел! – Он снова пнул меня ботинком, и на этот раз «главный» не стал его бранить или призывать к спокойствию. Воспитывают… Ну хорошо, посмотрим, что будет дальше. И не дай Бог вам, ублюдки, допустить промашку – живого места не оставлю!

Я поднялся сначала на колени, а затем на ноги. Я им нужен, и просто так никто не станет вышибать из моего бренного тела бессмертную душу. По крайней мере, пока не получит то, что хочет. А хочет он… Впрочем, это даже идиоту понятно.

После того как я принял вертикальное положение, наконец-то появились перед глазами звездочки. В компании с кривыми зеркалами, делающими окружающие предметы уродливыми и размазанными. И, плюс ко всему, начала болеть принявшая приличный удар голова. Я едва удержался на ногах, успев опереться уцелевшей рукой о стену. Вторая же, подобно измочаленной плетке, безвольно болталась вдоль туловища.

Передо мной стояли двое удивительно похожих друг на друга мужчин. Близнецы. С одинаковыми прическами, костюмами и даже выражением лица. И оба – с пистолетами, направленными в мою сторону. Синхронные движения близнецов неожиданно вызвали у меня сильный приступ рвоты, и я уже не мог его контролировать. Вчерашний ужин присоединился к размазанной по полу сметане.

– Тьфу ты, мать твою! – громко выругался Соловей и, сплюнув, покосился на «главного». Вернее – на «главных». Так как в этот момент для меня их было двое. Непонятно лишь, почему громила – один? Вероятно оттого, что если бы его раздвоить, он не поместился бы в поле зрения.

Близнецы между тем стали потихоньку сближаться. Вот соединились их руки, далее – туловища, и только голов все еще было две. Но потом и они непонятным способом срослись, завершив тем самым прямо на моих глазах создание нового человека. Которого я смог наконец рассмотреть более внимательно. Это был не молодой уже, лет сорока восьми – пятидесяти, мужчина в черном строгом костюме и с безукоризненным «каталожным» лицом. Как из модного журнала. Взгляд его очень напоминал взгляд большого начальника, а поза и манеры еще увеличивали это определение. Сзади него я заметил сидящую в глубине комнаты и совершенно побелевшую от страха Рамону, которую зорко охранял еще один бугай, так же облаченный в черный дорогой костюм. Я обернулся и более придирчиво осмотрел стоящего сзади меня Соловья. Совершенно ничего не выражающая рожа, и тоже одет в черный костюм. Неужели я попал к гангстерам, в Чикаго тридцатых годов?! Сейчас узнаем, что за комья с горы.

– Что вам от меня надо? – спросил я довольно наглым тоном, не позволительным для находящегося в моем положении человека.

– Не знаешь… – покачал головой «главный» и, кивнув Соловью, спрятал пистолет в наплечную кобуру. – Ну-ну! – Он прошел несколько шагов в одну и в другую сторону, а затем резко обернулся, обнажив все свои керамические зубы. – Дискету, конечно! Которую ты взял у генерала. И не придуривайся лучше, все равно не поможет. Мне все про тебя известно, начиная с детского горшка и заканчивая подбитым вертолетом, так что своим упрямством ты только усложняешь себе жизнь. Зачем тебе вещь, которой ты не можешь воспользоваться?.. Молчишь! Правильно делаешь, потому что нечего сказать. А я не очень хочу читать тебе нотации. Просто ты отдаешь мне контейнер с дискетой, а взамен получаешь жизнь, свою и вот ее, – мужчина кивнул в сторону Рамоны.

– У меня нет никакой дискеты, – почти натурально я придал своему лицу выражение удивления. – Генерал попросил меня отвезти его вместе с чемоданом в какое-то, только ему одному известное место, но вертолет подбили, и я едва не свернул себе шею. Меня сейчас наверняка разыскивают как изменника Родины, и все из-за того, что я единственный мог управлять этой американской «стрекозой»! Надо было оставаться на территории и положить на все проблемы вашего генерала большой и толстый член.

– Во-первых, генерал не наш, а во-вторых, в «ноутбуке» был контейнер с дискетой, который пропал. Кроме тебя, там никого не было.

– За исключением «псов» в камуфляже, учинивших перестрелку в самом центре страны. У них и спрашивайте свой контейнер. Я только свою шкуру спасал, мне не до дискет было! Тем более что едва я выпрыгнул, как «вертушка» свалилась прямо на труп генерала. Я что, в огонь лазил?! – Мне приходилось почти кричать, чтобы убедить незваных гостей в своей непричастности к их темным махинациям. Но «главный» только улыбался, а Соловей даже несколько раз фыркнул, показывая всем своим видом, что не верит ни одному моему слову.

– Еще хоть раз скажешь неправду… – «Главный» подошел ко мне вплотную и погрозил толстым кряжистым пальцем прямо перед моим носом, – твоей красивой девочке сделают совсем больно. Но сначала она посмотрит, как ты будешь плеваться пеной, как эпилептик, оттого, что тебе в рот засунут электрический провод от утюга! Не пробовал такое? По-моему, давно пора.

– Я все вам сказал, больше нечего, – мне пришлось мобилизовать весь остаток воли, чтобы ни одним движением мускулов не выдать охватившего меня страха. Завтрак из электрического тока сегодня не входил в мои радужные планы.

– Альберт, поищи провод и ближайшую розетку, – равнодушно выдохнув, приказал кому-то «главный». – Валерий Николаевич оказался куда большим кретином, чем я о нем думал еще двадцать минут назад.

Оказалось, что помимо Соловья и громилы, неотступно «пасущего» Рамону, здесь находился еще один представитель их «организации», материализовавшийся буквально из воздуха перед моими глазами. Небольшого роста, с рыжими вьющимися волосами и носом-рубильником, он напоминал римского инквизитора. И тоже был одет в черный деловой костюм. Просто инкубатор какой-то.

Расторопный Альберт между тем довольно быстро сориентировался в доме, нашел в ближайшей комнате удлинитель, оголил один его конец, аккуратно освободив от изоляции при помощи ножниц, растянул два металлических уса больше чем на полметра в стороны и дал знак Соловью, который тут же заехал мне «кувалдой» прямо по кровоточащему месту на голове, уже испытавшему силу и вес его кулака. Я охнул и снова провалился в черный колодец, успев утащить с собой в бездну лишь обрывок отчаянного крика Рамоны.

– Эй, жмурик! – Первые слова, услышанные мной после пробуждения, не вселяли никакого оптимизма. Я уже не сомневался, что, скажи я им местонахождение дискеты, головорезы все равно, не раздумывая, оторвали бы мне сначала руки, затем выкрутили ноги, а потом – проломили череп. Так что исход один. Но это в случае, если разбирались бы они со мной одним. Но рядом Рамона, вынужденная теперь расплачиваться за вновь вспыхнувшие ко мне чувства и предоставленный кров. Несправедливо.

«Думай, майор, соображай! Ищи выход».

Как только я открыл глаза и осмотрелся по сторонам сквозь застилающую глаза красную пелену, настроение мое моментально сошло на нет. Я крепко привязан к стулу, раздет догола, если не считать носков и порванной везде, где только возможно, рубашки без пуговиц. Один отвод оголенного на конце провода держит в волосатой рыжей лапе садюга Альберт, а второй крепко обвязан у меня… чуть ниже паха. Прямо там, сволочи!

Я почувствовал, как все тело начинает трясти, будто ток уже включен, и как встает дыбом каждый волос на моем кожном покрове.

– Где дискета? – опять спокойно спросил «главный», расползаясь в отвратительной гадкой улыбочке. Он достал из кармана пиджака деревянную трубку, кожаный мешочек с табаком и не спеша стал набивать им курительный допотопный прибор. Пижон хренов. Сигареты его не устраивают. Попадаются же еще на свете такие показушники.

– Куда вы дели Рамону?! – рявкнул я, неожиданно обнаружив ее отсутствие на прежнем месте. Не было и одного из громил.

– Волнуешься? – «Трубочник» с надеждой взглянул мне прямо в глаза. Я заметил, что выражение его зеленых «пуговиц» не такое уж невозмутимое по сравнению с внешним видом их хозяина. Он начинает сомневаться? Но пытку все же приготовил. Черт ублюдочный.

– Ты скажи мне, где контейнер генерала Крамского, я сразу отпущу тебя и твою белобрысую шлюху, – мужик начинал играть на нервах. – Рот у нее хороший, рабочий… Ты ведь должен это знать, правда, майор без штанов? – И он громко расхохотался, сразу же поддержанный Альбертом и Соловьем.

Надо признаться честно и без бравады – чувствовал я себя полным кретином. Рамону увели неизвестно куда, а я, герой, мать вашу, сижу привязанный к стулу, с опутанным электропроводом концом! Тут есть только два выхода – молчать, как Зоя Космодемьянская, и позволить медленно и мучительно изжарить себя на электрическом стуле, или – рассказать все и…

– Приведите ее! – рявкнул я что было силы. – Иначе никакого разговора не будет.

Громилы переглянулись, «главный» быстро сориентировался, кивнул, и Соловей направился к ведущей на второй этаж лестнице. Он сделал буквально три шага, как до меня донесся пробивающийся сверху крик Рамоны. Я чисто машинально дернулся, едва не опрокинув стул вместе с собой, а Соловей бросился бегом по ступенькам. Заволновались и двое оставшихся. «Главный» нервно поднес к трубке две зажженные спички, раскурил, свистя воздухом, и выругался.

– Маньяк, в рот ему ноги! Не может просто так на бал смотреть…

Я еще раз, опять по инерции, дернулся, и сразу же кулак с рыжими, как кляксы, веснушками с размаху въехал мне в челюсть.

– Сиди, падла, – сквозь зубы процедил Альберт, нагнувшись ко мне, к самому рту. – А то разом гланды вырву.

– То-то я смотрю – тебе уже вырвали, картавишь! – не сдержался я.

– Ах ты-ы… – зашипел от ярости рыжий и уже размахнулся для очередного удара, но тут на его запястье легли кряжистые пальцы «главного».

– Поаккуратней! Зачем он мне мертвый и без дискеты? Всему свое время, успеешь еще, – он выпустил в лицо Альберта мутный сноп синеватого дыма. – Вон, и дамочку уже ведут… Сейчас разговор будет.

Рамона, в сопровождении Соловья и другого мордоворота, спускалась по винтовой лестнице. Она дрожащей ладошкой размазывала по лицу слезу и все искала глазами меня. Наконец наши взгляды пересеклись. Секунды хватило на то, чтобы я несколько расслабился. Все в порядке, Соловей успел вовремя. Когда я смог разглядеть внимательней второго «гангстера», то с удовлетворением отметил распухающую ссадину у него под левым глазом. В их «организации» все-таки еще следили за порядком.

Соловей подошел к «главному», хотел что-то сказать, но тот небрежным движением руки пресек его.

– После будем решать, что с ним делать, – он строго оскалился в направлении получившего в глаз «коллеги». – Надо с Валерием Николаевичем закончить и ехать обратно. Давай, Альберт, за работу, – и «главный» отвернулся в сторону, пыхтя трубкой.

Я даже не успел сжать зубы, чтобы не прикусить язык во время конвульсий, как рыжий инквизитор вставил сетевую вилку в розетку и свободным концом провода полоснул мне по спине…

Огненный вихрь в считанное мгновение вошел в податливое тело и разорвался внутри. Сразу мириады молний, шипящих и клокочущих раскаленной плазмой, пронеслись от спины до паха, от мозга до пальцев ног, сокращая до железной плотности мышцы и выбивая остатки сопротивления из умных, но бессильных перед адским пламенем нервных клеток…

– А-а-а-а-ш-ш-ш-ш!.. – Из моей груди с шипением и слюной вырывался воздух, выдавливаемый дыхательными мышцами через сведенную электрическим спазмом глотку. Руки и ноги вдруг наполнились такой титанической силой, что, не прекрати Альберт свою пытку, они могли бы разорвать связывающие меня веревки, и без того не отличающиеся особой прочностью, а потому намотанные мне на запястья и щиколотки множеством неровных рядов.

– Не останавливайся надолго, – приказал рыжему «главный», стоя лицом к окну и спиной ко мне, плюющему пеной и трясущемуся, как от одновременного укуса ста пауков-тарантулов. – Дал глоток воздуха – и снова прикладывай… Чтобы не расслаблялся.

Альберт был послушным мальчиком и строго следовал советам старшего, в результате чего я начисто потерял счет времени и вообще перестал что-либо соображать. Охваченный пламенем мозг из сложного биологического компьютера вдруг превратился в глупую одноклеточную амебу, с примитивными рефлексами и одной-единственной целью – выжить! Любой ценой.

При любой другой пытке, кроме электрической, даже самая невыносимая боль – от каленого железа, выплеснутой на кожу кислоты или заворачиваемых в кости шурупов – не затрагивает мозг напрямую, только посредством сложных нервно-периферийных связей. Их можно блокировать, потеряв сознание или отключившись от восприятия чувствительных рецепторов, чему меня еще много лет назад научили матерые инструкторы десантно-штурмового батальона. В Афганистане такая наука как нельзя более кстати пригодилась тем из ребят, кто попадал в плен к «духам» и нередко принимал мучительную смерть. Некоторые осваивали науку отключения восприятия до такой степени, что молча, с белым как мел лицом, переносили выкалывание глаза или вырывание пальцев.

Но электрошок – совсем иное. Здесь мозг подвергается такому же воздействию, как и весь остальной организм. А если принять во внимание более сложную структуру нервных клеток, то и в несколько раз большему. И изо всех его сложнейших функций реально продолжает работать только одна – на выживание. Ее невозможно контролировать силой воли и разума. Потому что электрошок уничтожает и то, и другое.

И я сломался. На очередном сеансе «альбертотерапии».

– Все врешь! Мы были на месте падения вертолета еще до появления военных. Он упал на труп Крамского, когда в чемодане уже не было контейнера с дискетой! Его взял ты, упрямый идиот!.. – «Главный» нервно грыз конец трубки и уже не надеялся получить от меня хоть какую-нибудь информацию о секретной программе, как вдруг из моей глотки сами собой вырвались разбавленные урчанием пены и шипением воздуха слова:

– И-ш-ш-р-р-р… С-у-у-м-м-м-к-а-а-а-а… С-у-у-у-м-к-к-к-к-а-а!!!

– Что-о?! – словно подброшенный пружиной, обернулся «главный», и его едва не вытошнило при виде пузырящейся у меня на губах пены и посиневшей кожи. – Сто-о-п!!! Прекрати-и-ть!!!

Альберт убрал провод от моего тела, а Соловей, то ли от страха, то ли для перестраховки, сразу же выдернул сетевую вилку.

– Повтори, что ты сейчас сказал! – кричал «главный», наклонившись надо мной. – Сумка? Какая сумка? – Он не выдержал ожидания, пока я приду в себя, повернулся и вцепился звериным взглядом в сидящую на диване Рамону. Но она ничего не слышала, а только тихо раскачивалась из стороны в сторону в беззвучной истерике, закрыв мокрое, мертвецкого цвета лицо руками.

– Сумка… коридор… там… – Мои губы едва шевелились. Я уже не соображал, что делаю. Я лишь понимал – ток отключен… отключен… Значит, у меня есть шанс… еще немного пожить…

Громилы бросились к небольшому коридору, ведущему от входной двери к сауне. Там по правой стороне был гардероб – совсем маленькая комнатка, полтора на два метра. На верхней полке, рядом с пылесосом, лежала и моя спортивная сумка «Адидас» со спрятанной, если так можно сказать, дискетой покойника Крамского. Из-за нее я сам едва не расстался с жизнью, уже четвертый раз за трое суток. Такого не было даже во время «южного фестиваля с моджахедами». Там в среднем приходилась одна возможность на день. Растем!

– Нашли! Вот контейнер! – В комнате снова появились Соловей с Альбертом.

Инквизитор протянул заметно повеселевшему «главному» мой серебряный портсигар и впервые за время нашего «знакомства» обратился к нему по имени:

– Ян Францевич, точно она?

– Безусловно. Спасибо, Альберт, за работу. Скажешь командиру – пусть разрешит тебе отпуск.

– Да я пока не собираюсь… – пожал плечами рыжий.

– Тогда скажешь, чтобы не разрешил! – Ян Францевич заметно повеселел и, перестав наконец любоваться дискетой в серебристом гладком контейнере, подошел ко мне ближе и с каким-то удивительным уважением взглянул в мои глаза, все еще красные и мутные.

– Знаете, Валерий Николаевич, а я поменял о вас мнение. Вы не идиот – вы хорошо вымуштрованный, хотя и непонятно, кому преданный, сторожевой пес. Ума не приложу, ради чего такие жертвы? Не проще было сразу отдать ее нам? – «Главный» взвесил в руке металлическую коробочку. – А ведь могли не выдержать, умереть от разрыва сердца. Верно, Альберт?

Инквизитор расплылся в ухмылке и кивнул.

– Живучий, гад…

– Но вы предпочли унести с собой в могилу информацию, совершенно случайно, – я подчеркиваю – случайно оказавшуюся в вашем распоряжении. Хотя оставался шанс, примерно пятьдесят на пятьдесят, что мы перевернем весь дом и найдем-таки контейнер с дискетой.

– Издеваешься… падла… – прошипел я, облизывая распухшие и посиневшие губы.

– Нисколько, товарищ майор Бобров, я над вами не издеваюсь, – тоном профессора продекламировал Ян Францевич, вытряхивая прогоревший в трубке табак в стоящую на журнальном столике пепельницу. – Сколько можно, вы сопротивлялись. Потом мозг, почувствовав опасность прекратить свое существование уже спустя несколько секунд, перестал слушаться хозяина и решил спасти сам себя. Не более того. Так что вашей вины здесь нет ни капли. Я ведь психиатр, Валерий Николаевич, и очень хороший, знаю все тонкости воздействия электрошока на нервы. И вынужден признать, что вы – единственный, кого я видел, кто смог исчерпать до дна источник разума. За ним уже только бездна, увы, человеку не подвластная.

«Главный» замолчал, присел напротив все еще находящейся в беззвучной истерике Рамоны и с минуту наблюдал за ней. Затем перевел взгляд на меня, голого и подавленного.

– Отвяжите его, пусть оденется и приведет себя в порядок, – приказал громилам Ян Францевич.

Затем он встал, положил свои пальцы на шею Рамоне, еще раз оглядел меня, страшно улыбнулся и надавил пальцами на ее белую кожу, чуть ниже уха… В то же мгновение Рамона вскрикнула, оторвала от лица руки, жадно схватила несколько раз ртом воздух и вдруг громко и отчаянно разрыдалась. Ян Францевич вывел ее из состояния шоковой депрессии, и я больше не сомневался – он действительно психиатр. В окружении отъявленных головорезов.

«Кто он такой?! И на кого работает?»

– Вы тоже приведите себя в подобающий для красивой женщины вид, – «главный» заметно переменился с тех пор, как заполучил заветную дискету: и сейчас вел себя действительно как нормальный – не чета трем другим подонкам – человек. В какой-то миг я даже подумал, что именно теперь он стал самим собой, сорвав с лица вынужденно натянутую маску безжалостного убийцы. И еще я понял главное – он не собирается нас убивать. Для этого совсем не обязательно наводить марафет потенциальной жертве. Хотя… Открытое двойное убийство или, к примеру, автомобильная катастрофа, несчастный случай на воде или, чем черт не шутит, пожар – совсем другое. Здесь не станут искать виновных. Главное, чтобы потом опытные эксперты-криминалисты установили – смерть произошла в результате несчастного случая. А небольшие повреждения на телах покойников могли быть получены накануне где угодно – от пьяной драки до банального падения с крутой винтовой лестницы, какая и была в доме Рамоны.

Я лихорадочно умывался, одевался под зорким присмотром Соловья и все еще не мог окончательно для себя определить, зачем бандитам понадобился весь этот маскарад? Я очень надеялся, что не для жуткого смертельного фарса. Если б знать точно их замыслы, то можно было попробовать внезапное сопротивление с шансами один из ста на спасение. Левая рука слушалась совсем плохо и не могла принести пользы. Все остальное тело чудовищно ныло, все еще продолжаемое сотрясаться конвульсиями, надолго «свихнувшихся» после электротерапии измученных мышц. Но я был развязан!

«Эх, знал бы прикуп – не работал, жил бы в Сочи!» – вспомнилась мне старая как мир воровская поговорка. Да, если знать…

– Эй, извращенец! – окликнул Ян Францевич мордоворота с ссадиной под левым глазом. – Иди, подгони машину к дому.

Тот послушно покинул помещение и скрылся за дверью.

– Что вы собираетесь с нами делать? – спросил я у «главного». Тот ответил сразу и без лишних слов:

– Взять с собой. Нам нужен ты, а дамочка… Так сказать, на всякий случай. Ведь вы, Валерий Николаевич, не хотите делать ей плохо?

– У всего есть разумные пределы.

– Совершенно с вами согласен. Но, уверяю вас, никто больше не станет привязывать за ваш член электрический провод. И трогать руками, без особой на то надобности, дорогую для вас женщину.

– Что же тогда вы от меня хотите, черт побери?! Чтобы я работал с секретной дискетой или добровольно сдался КГБ?!

– Совсем необязательно. Имейте терпение, товарищ майор, все узнаете в свое время…

Когда мы с Рамоной под конвоем «гангстеров» в черных костюмах шли от входной двери дома к стоящей возле ворот бежевой «Мазде-626», я вдруг вспомнил о псе. За последний час Гарик ни разу не попался мне на глаза.

– Солнышко, где твоя собака? – спросил я у Рамоны, прижавшейся ко мне, как маленькая девчушка к своему папе.

Она ничего не ответила, а только снова уткнулась мне в плечо и заплакала.

Бедная моя, какие неприятности свалились на твою голову из-за непутевого вояки, в одночасье потерявшего все, что у него было.

«Господи, ну скажи мне, зачем я научился управлять вертолетом?!»

– А шавка была нервная, кусалась, пришлось разобраться! – загоготал шедший за нами с Рамоной Соловей.

– Смотри, свиное твое рыло, чтобы с тобой потом не разобрались.

– Поговори еще, чмо! – буркнул битюг и кулаком тут же въехал мне между лопаток. Я едва смог устоять на ногах и с трудом переводил моментально сбившееся от удара дыхание. – Чего встал, как обосранный?! – рявкнул ублюдок. – Шевели поршнями…

И тут не сдержалась Рамона, впервые с момента вторжения в ее дом четверых бандитов.

– Это твой папа плохо шевелил поршнями! Вот и заделал себе мордожопого дауна…

Соловей, вероятно, вышел бы из себя, если бы не заметил появившегося из приоткрывшейся задней дверцы «Мазды» Яна Францевича.

– Быстрее садитесь, не на прогулке! – крикнул он. – Соловей с этими двумя – назад, Альберт – за руль, а ты, извращенец… – он повернулся в сторону водителя, – полезай в багажник. Для тебя нет места. Ты вообще мне не нужен, чувырло озабоченное.

– Но…

– Я сказал – в багажник!!! Или хочешь с командиром объясняться?

«Гангстер» с начинающим синеть фингалом нехотя вылез из машины, злобно покосился на нас с Рамоной, открыл крышку багажника и враскоряку залез внутрь. А после сам захлопнул за собой «дверь».

На наших с Рамоной изможденных лицах впервые после вторжения появилось подобие улыбки. Мы молча сели на заднее сиденье машины, рядом втиснулся Соловей. Альберт занял место лежащего в багажнике «коллеги».

– На базу, к командиру, – приказал Ян Францевич и снова начал набивать деревянную трубку крепким табаком из кожаного мешочка.

* * *

Мы ехали по ровной и почти пустынной трассе в сторону Чудского озера. За всю дорогу никто не проронил ни единого слова, и только на подъезде к поселку с названием Мустве «главный» коротко бросил, обращаясь к Альберту:

– Здесь направо и до конца…

– Так вы же сказали… – начал было уточнять инквизитор, но осекся, заметив, как нахмурились седые брови Яна Францевича.

«Мазда» свернула на неприметную лесную дорогу, и через пять минут я заметил, как впереди блеснуло залитое солнцем зеркало озера. Я в общих чертах знал эти места, так как время от времени друзья-рыболовы вытаскивали меня на «Чудо» ловить сигов на блесну. Расстояние их не пугало, все они были при деньгах, должностях и машинах.

На самом берегу озера, на высоком обрыве стоял трехэтажный особняк из желтого кирпича, добротный и в меру респектабельный. Сразу чувствовалось, что возводился он не особенно жаждущим «светиться на публику» и, несомненно, обеспеченным человеком, не стремящимся, как некоторые новые богачи, чтобы дом их был способен с расстояния в несколько километров убивать своей неприкрытой роскошью завистливых коллег и случайных прохожих. Посторонних здесь явно не было, подтверждением чему служили небольшие металлические ворота еще на лесной дороге, проехать через которые могли только «свои», так как на высоком столбе рядом с ними находился зоркий глаз камеры видеонаблюдения.

Некто невидимый открыл нам ворота секунд через тридцать после того, как бежевая «Мазда» остановилась рядом с ними. Мы минули еще сотню метров леса и вот сейчас находились прямо перед главным входом в особняк. Справа от него асфальтированная дорожка круто вела вниз, пропадая за массивными железными воротами, под стать дому выкрашенными в темно-желтый цвет.

«Главный» достал из кармана небольшую черную коробочку. Это оказался пульт дистанционного управления воротами подземного гаража. Они плавно поднялись вверх, и машина въехала внутрь просторного помещения. Едва фары ее пересекли уровень ворот, как Ян Францевич, тоже с пульта, включил внутреннее освещение гаража. Он был пуст, если не считать припаркованной в дальнем конце красной «восьмерки». С противоположной стороны гаража тоже находились ворота, а внутрь самого дома вела одна маленькая дверь на левой стене. Окон не было.

– Приехали, выходим, – буркнул Соловей, вылезая первым. Но на дверце с моей стороны предусмотрительно были сняты все ручки, так что открыть ее можно только снаружи. Пришлось пропустить вперед Рамону, а самому выходить последним. Одновременно со мной, не без помощи Альберта, из багажника «Мазды» вывалился «извращенец».

– Альберт, Соловей, отведите их в комнату для желанных гостей, – почти в рифму выдал «главный». – Я схожу к «пастухам», спрошу, как дела. Двигайтесь! – Он подтолкнул Соловья в спину, а сам вышел через открытые ворота, не забыв, однако, при проходе включить с пульта механизм их опускания. Металлическая «ширма» с равномерным гудением электродвигателей стала закрываться, перекрывая пробивающуюся снаружи полосу света.

– В дверь, вверх по лестнице, на третий этаж, – скомандовал Альберт, для убедительности достав из заплечной кобуры «макаров» и направив его в мою сторону. – Возьми девочку под ручку, а то еще споткнется и упадет, а у нас докторов здесь нету, – и он тихо, как двоечник на задней парте, засмеялся.

– Сам смотри под ноги, Мойша, а то сломаешь свой красивый носик и станешь похожим на русского! – дерзко ответила Рамона. Мне оставалось только поражаться внезапной перемене в ее мягком и добродушном характере. Чем еще женщина может задеть мужика, тем более если он гораздо массивней и сильнее ее? Только словом. Но, в отличие от очень смахивающего на дешевого рэкетира Соловья, Альберт только усмехнулся, проглотив брошенные в его адрес слова, и равнодушно парировал:

– Помолчи лучше, бикса, не то… – Он не нашел подходящих угроз и ограничился обычным плевком себе под ноги, на обклеенный дорогим импортным покрытием бетонный пол гаража.

Мы поднялись на третий этаж, но мне не удалось даже краем глаза осмотреть особняк, так как и на первом и на втором этажах ведущие в жилые помещения двери были прикрыты. На третьем же этаже расположение комнат очень напоминало гостиницу – длинный коридор в форме буквы «Г», с расположенными по обеим сторонам шестью дверями. Одна из них, самая широкая и не похожая на комнатную, вероятней всего вела вниз, на вторую лестницу.

– Сюда заходите, – идущий впереди Соловей достал из кармана пиджака ключ, открыл самую последнюю – торцевую – дверь коридора и жестом велел нам с Рамоной пройти внутрь. Как только мы выполнили его приказ, он тут же закрыл ее и запер врезной замок. Мы оказались в ловушке.

«Комната для гостей» очень походила на номер в гостинице среднего класса, даже можно сказать, что она была несколько лучше. Две аккуратно застеленные кровати, стол с мягкими стульями, большое настенное зеркало, телевизор, телефон, ковер на полу и даже ванная комната с душем и санузлом. Только вот массивная металлическая решетка на окне как-то не очень вписывалась в окружающий ансамбль.

Первым делом я сразу же снял трубку телефона, но, как и следовало ожидать, исходя из здравого смысла, гудков не услышал. Полная тишина.

– О-очень интересно… – буркнул я и стал обшаривать комнату, в надежде отыскать хоть что-нибудь «этакое». Но все было вполне обычным, без признаков специального назначения. Как, впрочем, обычные с виду автофургоны, у которых выхлопная труба заканчивается не снаружи, а внутри крытого кузова. Такие «штучки» очень любили солдаты «третьего рейха» в годы второй мировой войны. Хотя, если опять-таки следовать здравому смыслу, убить нас они могли и в Пярну. Совсем не обязательно для такой ерунды везти нас на другой конец независимой Эстонской Республики, за сто с лишним километров. А на садистов-маньяков похитившие нас «гангстеры» явно не похожи, даже мордожопый, как обозвала его Рамона, Соловей. Хороша птичка, сто пятьдесят килограммов веса! Я еще заставлю его спеть для меня соловьем, за мной не заржавеет. Только вот очень интересно, зачем я им понадобился? Скорее всего кто-то из их «главных», может, сам Ян Францевич, всерьез думают, что я что-то знаю особенное, раз пять лет был начальником охраны «Золотого ручья».

Если они в курсе разработок профессора Славгородского, то это – на все двести процентов – не обычные городские бандиты, уверен в этом. Но каким образом они узнали про секретную программу на дискете у генерала Крамского?! А как смогли оказаться на месте падения вертолета раньше «камуфляжников»?! Надеюсь, в ближайшее время хоть что-нибудь прояснится… И, судя по всему, разговор у меня впереди серьезный.

Рамона, едва оказавшись в комнате, тут же, не задумываясь, направилась в душ. Похитители позволили ей собрать кое-какие вещи, помещающиеся в дамскую сумочку. Что само по себе чрезвычайно удивительно. Они что, собираются держать нас здесь неделю? Или две?

Моя спортивная сумка с вещами осталась в Пярну. Там же остались и все мои деньги, но я очень сомневался, что в ближайшее время они нам понадобятся! Такие люди не предъявляют счетов за проживание в номерах с решетками на окнах, даже если посетитель что-нибудь тут испортит – то ли от скуки, то ли от жуткой нелюбви к хозяевам апартаментов.

Я очень боялся, что Рамона, лишь по моей вине втянутая в эту историю, будет ругать меня, плакать, говорить, как сильно она ошиблась, посылая мне поздравительную открытку на день рождения, но, к счастью, получилось совсем не так. Она вообще предпочитала не разговаривать про погибшего пса Гарика, про пытку, учиненную бандитами прямо у нее на глазах, про «извращенца», едва не изнасиловавшего ее и про все прочие беды, вошедшие в ее дом сразу же после моего там появления.

Едва Рамона вышла из душа, она сразу же прилегла на одну из кроватей и тихо попросила, чтобы я лег с ней рядом. Потом нежно прижалась ко мне, поцеловала в щеку и довольно быстро уснула. Ее организм выбрал для истерзанной нервной системы самую лучшую разгрузку – сон. Жаль, я не мог вслед за ней последовать в царство грез, а не мешало бы. Я просто молча лежал, боясь пошевелиться и потревожить ее, и думал, думал, думал – о том, что же уготовила мне судьба на этот раз?

Сотни различных вариантов развития ситуации прокручивались у меня в голове, но самым лучшим исходом по-прежнему оставалась моя смерть. Я не мог сделать для них большего, чем уже сделал, – отдал им дискету с секретной программой кодирования человеческой психики. Удобная вещь, не правда ли?

Наконец мысли мои стали более размытыми, формулировки – нетвердыми, и я совсем незаметно погрузился в состояние глубокой дремы. Это нельзя было назвать сном, так как я отчетливо различал все окружающие меня звуки, чуть уловимое шевеление Рамоны, о чем-то вполголоса разговаривающей во сне, как гулко отозвались по скрытому за дверью коридору чьи-то шаги, как они замерли возле вставленного наоборот – чтобы наблюдать за комнатой – «глазка», а после минутной паузы вернулись обратно к лестнице. И наконец, я услышал, как к фасадной части особняка подъехала машина. Спустя десять минут в двери щелкнул замок, и громкий голос Альберта разорвал застывшую тишину.

– Хватит спать, воин! Подъем…

– Что ты хочешь от меня? – Я сел на кровати и сделал презрительное выражение лица. Рамона тоже проснулась, но еще не окончательно, и сейчас усиленно протирала глаза и поправляла волосы. Ох, женщины, не знаю, что должно произойти, чтобы они перестали в первую очередь думать о том, как они выглядят.

– Она останется здесь. Ты, – Альберт ткнул пальцем в мою сторону, – пойдешь со мной. Быстрее шевелись!

Я не стал спорить, сопротивляться, ведь смысла в таких действиях не было никакого, а зашнуровал кроссовки и направился вслед за Альбертом. Около двери стоял еще один, незнакомый мне верзила, сейчас он шел сзади.

Мы спустились вниз, на первый этаж, и там меня завели в просторную большую комнату, своими размерами напоминающую холл гостиницы. Обставлена она была со вкусом, выполненной под старину мебелью из дуба и ясеня, кожаными диванами и креслами, а возле стены находился самый настоящий бар, с копошащимся за стойкой парнем в белой рубашке.

Моего собеседника я заметил не сразу. Он сидел ко мне спиной в высоком кресле, и, пока меня не подвели к нему практически вплотную и не развернули в обратную сторону, я просто физически не мог его видеть.

– А-а, Валерий Николаевич! Садитесь, чувствуйте себя как дома, но не забывайте, что вы в гостях, – обратился ко мне невысокий худенький мужичишка, весь такой маленький, что я даже удивился. Наверное, рост его был едва ли метр шестьдесят – шестьдесят пять, к тому же весил этот человек едва ли не вдвое меньше меня. Но держался он настолько уверенно, что я почему-то чувствовал себя не вполне комфортно, глядя ему в глаза. Куда проще было разговаривать с Соловьем или Альбертом. Я молча повиновался, сел в кресло напротив, мельком заметив лежащую на столике рядом с хозяином пачку «Мальборо».

– Хотите сигарету? – Мужичок перехватил мой взгляд и расплылся в улыбке. – Не стесняйтесь, мы долго будем говорить, так что жеманство тут ни к чему. Может, выпить хотите?

– Хочу. Сто граммов водки и сигарету, – я решил не отказываться. К чему показуха, если действительно хочется выпить и закурить?

– «Смирнов» или «Абсолют»? Сигареты какие? У меня здесь целый бар, так что выбирайте.

– Водку любую нашу, а сигареты… Пожалуй, «Кэмел».

Я вольготно развалился в кресле напротив мужичка и с интересом разглядывал висящие на стенах комнаты картины. Какое-какие из них мне, как показалось, были уже знакомы.

– Интересуетесь живописью, Валерий Николаевич?! – Брови собеседника удивленно взметнулись. – Картины – моя слабость. Вот эта, например, – он указал на висящую между двух больших окон миниатюру в золоченой рамке, – Рубенс, «Возмездие праведника». Еще в прошлом году на аукционе Сотби за нее давали всего миллион двести тридцать. А совсем недавно мне один шведский банкир предложил ровно два миллиона долларов. Каково, а? – И маленький человечек покачал головой. – Искусство – великая сила… А вот и ваши сто граммов.

Ко мне подошел парень с «бабочкой» и принес на серебряном подносе почти игрушечный графинчик, наполовину заполненный прозрачной жидкостью, и такую же маленькую стопочку. Рядом стоял стакан лимонного сока и лежала пачка «Кэмела».

– А пепел куда? – буркнул я, пожирая официанта глазами, с видом хозяина дома. Он кивнул, на секунду исчез, а затем вернулся, пододвинул ближе ко мне стоящий возле мужичка столик, с его разрешения поставил туда водку, сок и сигареты, принесенную пепельницу с зажигалкой, забрал оказавшуюся пустой пачку «Мальборо» и удалился.

– Выпейте, выпейте, – подбодрил хозяин, наблюдая, как я откупорил стеклянную пробку графина и налил себе полную рюмку. – Вы уж извините моих идиотов за столь некорректное поведение, но сами посудите – вы вряд ли приняли бы предложение посетить мое скромное жилище, совершенно не представляя, с кем имеете дело. К тому же я должен был быть на сто процентов уверен, что дискета генерала находится именно у вас… Да вы не отвлекайтесь, пейте! Слушайте меня краем уха и пейте. И сигареты курите… Говорить есть о чем. Наверное, вы уже не раз спрашивали себя: «Что же это за головорезы такие, похитившие меня и мою очаровательную даму таким наглым образом?» Правильно, на вашем месте я тоже задавал бы себе этот вопрос. Знаете, Валерий Николаевич, я даже не знаю, что вам ответить… Есть небольшая группа людей, человек семь-восемь, которые не вполне согласны с мнением, что страной должны руководить тупоголовые старики, засевшие в Кремле. Но ситуация такова, что реальная власть в настоящее время делится примерно семьдесят на тридцать между ними и нами. Мы сильно проигрываем и очень хотим, чтобы в ближайшие пять-семь лет ситуация, как минимум, выровнялась. У нас, как вы понимаете, есть только личная охрана и нет вооруженной до зубов армии, на которую опирается любая власть. Но силовые методы – это не решение вопроса. Людей несколько десятков лет держали под дулом автомата, а пришел один-единственный резидент Запада и за пять лет развалил все! Вот где реальная сила и реальная власть! У нас есть несколько десятков человек в самом верху, но даже все они, вместе взятые, не делают чего-то мало-мальски серьезного. Так, помогают решать отдельные вопросы правовой помощи попавшим в беду товарищам и финансовой подпитки структуры, процентов на тридцать. И на этом помощь с их стороны ограничивается. А старикашки продолжают бездарно проматывать богатства страны, оказывать поддержку каким-то папуасам Ямайки, решившим построить социализм на двадцати квадратных километров территории острова… Мало ли какие еще глупости придут им на ум!

– Что вы от меня хотите? – Я допил уже вторую подряд рюмку водки и сейчас с удовольствием закуривал крепкую сигарету «Кэмела».

– Ну, кое-что вы уже для нас сделали. Я имею в виду эрзац-дискету.

– Какую дискету?!

– Славгородский оказался гораздо хитрее, чем я о нем думал, – напряженно прищурился мужичок и сделал бармену знак, чтобы тот принес выпить. – Он подсунул Крамскому фальшивку!..

– Что-о-о?! – Мне показалось, что я ослышался. Неужели правда? Выходит, что я рисковал жизнью из-за никому не нужной магнитной пластинки стоимостью один доллар?! Вот так дела…

– Увы, это правда. Предвидя возможные осложнения, профессор изготовил точную копию контейнера, где хранилась программа кодировки, и в конце концов в критический момент всучил ее Крамскому. Вынужден признать, что он провел нас как совершеннейших дилетантов. Потеряй он дискету, все многолетние труды моментально были бы спущены в унитаз. Зато сейчас он может спокойно продолжать работать. И так же, как раньше, господа политики будут думать, что проходят курс восстановления утраченных сил, а на самом деле спецслужбы по-прежнему будут манипулировать ими по своему усмотрению. Кстати, вас, наверное, все прошедшее время занимала одна мыслишка… Так, Валерий Николаевич?

– Не понимаю, о чем вы говорите.

– Неужели вы, хотя бы на минутку, не переставали размышлять, что же это за люди такие, которые предприняли удивительную по дерзости попытку вооруженного захвата «Золотого ручья»? Если вам все еще интересно узнать правду, то…

– Сделайте одолжение, – я непроизвольно подался вперед, не сводя глаз с этого маленького, но необычайно властного человека. Да, такие, как он, должны знать правду.

– А не было никакой попытки захвата! – Сидящий напротив меня человек чуть улыбнулся и медленно покачал головой. – Все это был спектакль… Как только вертолет пропал из поля видимости, возле территории объекта, который, надо отметить, так мужественно защищали ваши парни, не раздалось больше ни одного выстрела. Через тридцать минут они покинули «Золотой ручей», прочесали все окрестности в радиусе двух километров и не обнаружили не только ни одного убитого, но вообще каких-нибудь более-менее серьезных улик, позволяющих идентифицировать нападавших. Никто не знает, кто они были, Валерий Николаевич. Никто…

Я откинулся на спинку кресла и ощутил, как начал дергаться нерв на правой щеке.

– Как вы уже, наверное, догадались, – между тем продолжал собеседник, – Крамской работал на нас. Он был большой фигурой, но все-таки не имел доступа к дискете с программой кодировки. Дискета постоянно хранилась в сверхсовременном электронном сейфе Славгородского, и лишь изредка ее отвозили в Москву, на очередной «сеанс». Тогда на протяжении всего маршрута выставлялась такая охрана, что ни о каком захвате не могло быть и речи. К тому же инструкция гласила, что при реальной опасности попадания программы в руки врагов она должна быть немедленно уничтожена. Но мы очень хотели получить ее!.. И тогда был разработан план, о котором вы уже знаете. Сначала, ради чего пришлось немало потрудиться, «Золотой ручей» полностью отрезали от внешнего мира. Я имею в виду связь, – уточнил мужичок. – Затем проводится максимально приближенная к реальности имитация попытки захвата секретного объекта. Вот почему мы вынуждены были применить «мухи» и уничтожить наблюдательные вышки. Ну а дальше, когда становится совсем жарко и появляются «бэтээры», Крамской врывается к профессору и настаивает на немедленной эвакуации дискеты с программой. Но, видимо, даже перед лицом возможной смерти тому стало жалко расставаться со своим любимым детищем… Так или иначе, но Славгородский имел у себя заранее изготовленную в точном соответствии с оригиналом копию контейнера, в котором обычно хранилась дискета, и без лишних колебаний сразу же отдал ее генералу.

– А как насчет подбитого вертолета? Он тоже входил в ваш гениальный план?! – не выдержал я.

– Увы, нет, – отрицательно покачал головой собеседник и нахмурился, став похожим на мятую губку. – Ваши парни должны были видеть, что вслед вертолету стреляют… Конечно, в дальнейшем судьба Крамского, становившегося лишь ненужным свидетелем, была предопределена. Но мы не думали, что все случится благодаря шальной пуле. Что же касается вас, Валерий Николаевич, то еще до начала операции мы знали про вас все. Ведь именно вам отводилась роль «проводника» генерала. Так что не ломайте себе голову ненужными раздумьями вроде тех, как мы так быстро оказались в Пярну.

Мужчина встал с кресла, медленно подошел к окну, выходящему на сверкающее в солнечных лучах Чудское озеро, и глубоко, почти театрально, вздохнул.

– Вот так-то… Что скажете, товарищ майор, удивил я вас? Конечно, удивил… – утвердительно кивнул хозяин и отпил небольшой глоток из принесенного официантом бокала.

– Кто вы такие?! – Я уже не мог сдерживать себя и обрушил на человека сразу кучу волнующих меня вопросов. Они играют со мной в открытую, так почему мне нужно корчить из себя идиота и притворяться партизаном Шмелевым?

Хозяин дома отошел от окна и снова сел в кресло напротив.

– Вы спрашиваете – кто я, или – кто мы? – с усмешкой переспросил мужичок, выпуская в мою сторону густой сигаретный дым и наклоняясь вперед, чтобы поставить на столик бокал и стряхнуть в пепельницу пепел.

– Хотелось бы узнать и то, и другое, – я старался не смотреть в глаза хозяина дома, и взгляд мой блуждал по развешанным на стенах картинам. На этот раз я узнал еще одну, чью копию несколько лет назад видел в Русском музее Ленинграда. Копию. Оригинал же находился, я не сомневался в этом, в пяти-шести метрах от меня. В особняке на берегу Чудского озера. Забавно.

– Хорошо, если вам очень хочется…

– Да, очень. Хочу знать, кого благодарить за электротерапию и деликатное приглашение в гости! – Мне очень хотелось нахамить ему, так как после сообщения о том, что четыре раза мог умереть из-за жалкой «пустышки», я просто клокотал от ярости. Если разобраться, то плевать я хотел и на секретную программу, и на Крамского, и на все остальное. Но сейчас я должен сидеть здесь, перед маломерным мужичишкой, чьи ублюдки еще совсем недавно вышибали из меня душу и хотели изнасиловать Рамону, пить его водку и курить его сигареты!..

– Меня зовут Владимир Адольфович… – начал хозяин дома.

«Ага, скажи еще, что фамилия у тебя – Гитлер! Вот я посмеюсь…»

– …Персиков. Хотя имя мое ничего вам, Валерий Николаевич, не скажет. Как любили говорить некоторые товарищи – не был, не состоял, не участвовал! – помпезно протянул хозяин. – А вот насчет нас вы наверняка имеете некоторое представление. Хоть и штампованное, обывательское. Хотя на самом деле мы не что иное, как теневая власть. И только. Но нас почему-то упорно называют совсем не подходящим итальянским словом – мафия!!!

Персиков ненадолго замолчал, как бы обдумывая дальнейшие слова, затем встал, прошелся по комнате и неожиданно рассмеялся.

– Вы знаете, я однажды спросил своего помощника Яна Францевича, а он у нас большой любитель детективов, какой у нас самый популярный автор. Он принес мне книгу про нашу структуру, говорит, прочитай… Я больше ста страниц не выдержал! Все, от и до, сплошная ерунда! Все почему-то упорно думают, что мафия – это карманные воры, уличные преступники и вся прочая шушера. И особенно, если группа людей с уголовным прошлым нашла возможность заработать хорошие, по меркам простых граждан, деньги. Все, сразу прилепляется ярлык «мафиозника». Но это же смешно, честное слово! В нашей структуре тысячи человек, и у девяноста девяти процентов никогда не было судимостей. Даже у таких, как Соловей. И рэкет – его тоже называют мафией! Не буду опровергать это суждение, но процентов на восемьдесят оно тоже не соответствует действительности. Какая-то часть доходов от обирания новоявленных бизнесменов поступает, но она, как правило, не попадает в главную распределительную систему, а используется на подкупы милиции, чиновников и прочих жирных котов, ответственных за решение более-менее глобальных вопросов. Вот только отсюда начинается настоящая сфера интересов нашей структуры. Нефть, газ, лес, металлы, драгоценные камни и, безусловно, золото. Но не на уровне ограбления или обкладывания «налогами» ювелирных магазинов, а как минимум на уровне крупных производителей и добытчиков. И цену на презренный металл на восемьдесят процентов устанавливаем мы, а не государство… Хотя подчас чиновники из соответствующих ведомств даже не догадываются об этом. Просто иногда товара становится очень много, и цена на него стремительно падает, а иногда добыча резко сокращается, и цена, соответственно, идет вверх. А они в своих отчетах объясняют все совсем далекими от реальных причинами… Но, как я уже говорил, не все наверху идиоты, и официальная власть тоже нуждается в источнике обогащения. На сегодняшний момент они контролируют примерно в два с половиной раза больше приносящих серьезные деньги источников, чем мы. Они производят оружие – мы только продаем. Они добывают уран – мы только начинаем осваивать рынки его сбыта на Востоке. Они легально производят и продают наркотические вещества – мы довольствуемся лишь малой долей. Хотя есть сферы, где мы бесспорные лидеры. И не только золото. И мы, естественно, стремимся к большему контролю за экономикой. Потому-то и начинаем тратить очень большие деньги на проекты, способные сделать нас хозяевами человеческой воли. Подчини волю влиятельного чиновника себе – и уже не понадобится тратить деньги на его подкуп. И не нужно внедрять своих людей во властные структуры. Не нужно стрелять и свергать правительства. Ничего не нужно!!! Настанет абсолютная власть. Но для решения такой задачи требуется одно условие…

Персиков, как опытный оратор, выдержал паузу и продолжил:

– Чтобы технология подчинения человеческого разума была полностью сосредоточена в наших руках. На все сто процентов! Иначе спецслужбы смогут предпринять действенные контрмеры и на девяносто девять процентов нейтрализовать все наши старания. Как было в Италии, где государство чуть не потеряло контроль над страной. Но вовремя нашло способы задушить в зародыше все усилия «Козы ностры» в этом направлении… Хотя там утечка информации была очень небольшая. Вообще, идея подчинения себе разума вассалов стара как мир. Для этих целей еще Александр Македонский держал целую свиту колдунов и так называемых медиумов. Серьезные же разработки начались сразу после второй мировой войны в Америке, Франции и у нас, в Союзе. У нас работают на сегодняшний день два таких центра, один – сугубо военный, в Мурманской области, недалеко от базы ядерных подводных лодок Гремиха, а второй, как вы уже, наверно, поняли, в «Золотом ручье»… Там, на севере, разработки застопорились на уровне передвижных установок, вызывающих у находящихся в зоне действия прибора людей неосознанные желания, внешне кажущиеся вполне нормальными. Например, на мирном митинге пожилые ветераны вдруг начинают кидать булыжники в милицейский кордон. Кстати, именно во время так называемого переворота в Москве находились две такие установки. Но все равно это детский лепет по сравнению с тем, что представляет для нас настоящий интерес. Мы неоднократно пытались проникнуть в Центр Славгородского, но… но… До последнего времени все наши попытки оканчивались безрезультатно.

Персиков заметил, как я ухмыльнулся, и на его лице тоже появилось подобие улыбки.

– Да, Валерий Николаевич, и по вашей «вине» тоже! Охрана, надо отметить, была поставлена на должный уровень. Муха не проскочит. Но совсем недавно, месяцев пять назад, мы все-таки нашли брешь во вроде бы неприступной крепости.

– Крамской… – непроизвольно сорвалась у меня с языка фамилия покойного генерала.

– Именно. Я не стану сейчас подробно объяснять, каким образом нам удалось с ним договориться, это и не столь важно теперь, когда его не стало, но дискету профессора Славгородского он должен был передать именно нам… Должен был он, передали вы – какая разница? Главное, это итог, а он оказался весьма и весьма нелицеприятным. Более того, до банальности смешным. Хотя генерал не раз уверял меня, что дубликата записанная на дискету программа не имеет, так как она составлена таким образом, что не подлежит перезаписи. И что вышло? Дубликата действительно нет, но он даже не понадобился! Хитрый профессоришка всучил нам обычную «куклу»!..

Персиков даже цокнул с досады языком.

– Хотите посмотреть, что было записано на вашей дискете? – Он от души рассмеялся. – Ждите меня здесь… – кивнул парню за стойкой, чтобы присмотрел за мной, и вышел из комнаты. Тут же в дверном проеме появилась противная жирная рожа Соловья. Он молча стоял и не сводил с меня глаз.

Хозяин особняка вернулся очень быстро, неся в руке точно такой же портативный компьютер «ноутбук», какой был и у генерала. Персиков поставил его на стол возле окна и подозвал меня.

– Вы любите развлечения, Валерий Николаевич? – Он открыл чемоданчик, активизировал компьютер, достал из кармана пиджака мой контейнер, чиркнул по одной из его граней небольшой пластиковой карточкой и извлек самую обычную дискету с объемом памяти чуть меньше полутора мегабайт. Затем вставил ее в дисковод и с усмешкой посмотрел на меня: – Можете поразвлечься!

* * *

На цветном мониторе из жидких кристаллов появилась заставка одной из самых популярных компьютерных игр – «Си-Ди Мэн», где очаровательный зубастый колобок бегает по лабиринту и пожирает мохнатых пауков, стремясь за пять отведенных жизней трижды очистить от них огражденную высоким каменным забором территорию. Если у него все получается, то на втором уровне придется сражаться с акулами в безбрежных просторах неизвестного компьютерного океана. Что дальше, я не знал, так как выше второго уровня – увы! – никогда не поднимался…

– Ай да профессор! Ай да сукин сын… – Мужичок снова цокнул языком, вслух перефразировав известное высказывание господина Пушкина о самом себе. – Знаете эту игрушку?

Я не ответил, а прямо на глазах Персикова за пять минут пробился на второй уровень. Он внимательно наблюдал за мной, время от времени хмуря брови, отчего лоб покрывался сетью глубоких поперечных морщин. Он думал. Вероятно, о том, что ему дальше со мной делать.

– Хватит, – довольно резко остановил он меня. – Выключайте компьютер и присаживайтесь. Может быть, еще хотите водки?

– Хочу, – я пожал плечами. Может быть, в последний раз мне предлагают выпить.

Персиков не ответил, а только проконтролировал, как я выключил «ноутбук», и жестом показал на кожаное кресло. Сам сел напротив и щелкнул пальцами. Спустя минуту официант принес на подносе графинчик с водкой для меня и бокал с вином для хозяина. Мы одновременно закурили, и Владимир Адольфович продолжил наш прерванный на игру разговор.

– Сейчас ситуация заметно осложнилась. Найти второго такого человека, как Крамской, практически нереально. Более того – мне уже известно, что спецслужбы проводят форсированную разработку принципиально нового вида психотропного оружия, ни в какое сравнение не идущего с простой программой самоликвидации. Так вот, Валерий Николаевич, на настоящий момент вы – единственная наша реальная ниточка в нужном направлении. Конечно, нет незаменимых людей, но все же – кое-какие полезные мелочи вы знаете. Например, о структуре охраны «Золотого ручья». Нам может пригодиться такая информация… Поймите, если мы не ликвидировали вас сразу после полного контроля над дискетой, значит, не собираемся делать это и в будущем. Ведь не зря я рассказал вам то, о чем знают лишь немногие, может быть, человек пятьдесят по всему Союзу. Я хочу предложить вам работать на нас!

– Очень интересно, – я поставил полную рюмку обратно на столик и с интересом посмотрел прямо в глаза Персикову. – А если я откажусь, то меня в ближайшее время занесут в списки пропавших без вести?

– Не только вас, но и Рамону, Марину, возможно – еще несколько человек. Мы всегда стремились к высокой мере ответственности человека при принятии им того или иного важного для нас решения. Но одновременно мы прекрасно осознаем, что только разумное сочетание кнута и пряника может убедить людей сознательно, я подчеркиваю – сознательно – с нами сотрудничать. В данном случае для начала я обещаю организовать вашу официальную смерть, чтобы все было как можно более реально и вас не искали… Ведь вы же беглец, дезертир, не забыли? Ну а в плане материальном я предложу для начала тридцать тысяч долларов в месяц, или – тысячу долларов за каждый рабочий день. Но это – для начала! Все зависит только от вас. Наши условия – в течение года вы живете в карантине, участвуете в акциях, гарантирующих, что в будущем вам не захочется говорить лишнее посторонним людям, иначе придется рассказать и про себя, а деньги все это время будут переводиться на ваш счет в западном банке. Ну, скажем, в Бельгию. Не плоха страна?

– Еще интересней… – Я почувствовал, как бешено заколотилось сердце, и сделал глубокий вдох-выдох. Затем достал сигарету и жадно вдохнул едкий никотиновый дым. Мне только что предложили работать на мафию!!! Разве мог я представить себе еще три дня назад, что такое вообще возможно? Самое отвратительное, я не могу отказаться! Ладно, послушаю, что он еще скажет.

– Где я должен буду жить, и что означает «карантин»? Как с родственниками и Рамоной, в случае моего согласия?

– Здесь нет проблем. У нас есть большая база, где – я пока говорить не стану, там имеется все необходимое для жизни, даже женщины. Жить придется на всем готовом, никаких забот. Выезд в город – один раз в месяц, в группах по три человека. Отходить друг от друга запрещается. Об операциях сообщается за сутки… Да, на каждый выход выдается две тысячи долларов, на мелкие расходы. За сутки ребята оттягиваются за весь месяц! Через год руководство дает свое заключение, и в восьми случаях из десяти разрешается свободное поселение в пределах оговоренной территории, с полной свободой передвижения, создания семьи, производством детей и прочего. Все заработанные за предыдущий период деньги поступают в полное распоряжение, плюс – новый оклад, в зависимости от должности. Насчет вас, Валерий Николаевич, у меня уже конкретные планы, так что работать будете под моим чутким руководством, ну и зарабатывать соответственно. Допускаю возможность, что, исходя из обстоятельств, срок вашего пребывания на базе будет укорочен. Вы нужны мне! Впереди нас ждет серьезная работа!

– Вы не ответили, как будет с моими родственниками и с Рамоной? – Мне пришлось еще раз задать Персикову самый важный для меня вопрос. От ответа на него будет зависеть и мое дальнейшее решение.

– А вы уверены, что хотите продолжать с ней встречаться? Ну ладно, ладно. Ваша бывшая жена и прочие родственники, как и все, получат известие о трагической гибели майора Боброва. Вас, разумеется, похоронят со всеми положенными для такого случая воинскими почестями и закопают в могилу на глазах у рыдающей родни, – Персиков внимательно следил за моей реакцией на его слова. – С ними, полагаю, ясно. Ну, а дамочка… Сможете забрать ее к себе, как только вам разрешат свободное проживание. Не думаю, что Пярну выберут для него, так что придется решать: или – или. Разумеется, пока вы будете находиться на базе, ее никто не будет навещать. Если она сама не заведет себе резвого жеребца!..

И Владимир Адольфович громко рассмеялся. Затем немного успокоился, откашлялся в носовой платок и встал.

– Идите, подумайте над моим предложением, только – одна просьба. Не надо говорить женщинам лишнее, они такие впечатлительные. Завтра еще встретимся, а сейчас мне пора ехать. Организация нуждается в чутком руководстве, ничего не поделаешь.

Хозяин особняка кивнул стоящему за стойкой парню. Тот нажал встроенную кнопку, и спустя десять секунд за мной пришли Альберт и Соловей. Едва я вошел в «комнату для гостей», как Рамона сразу же кинулась мне на шею, опутывая ее своими тонкими загорелыми руками.

– Я так волновалась. Тебя не было целый час, – она прижалась губами к моей обросшей щетиной щеке. – В ванной есть электробритва, не хочешь проверить ее работу?

Упоминание об электричестве вызвало у меня чувство, очень похожее на тошноту. Вероятно, я еще долго буду обходить стороной сетевые розетки!

– Что тебе там говорили? – с плохо скрываемым любопытством и надеждой в голубых бездонных глазах спросила Рамона. – Они нас отпустят? Или… нет?

– Конечно, солнышко, скоро ты поедешь домой, – я старался не смотреть ей в глаза, но она насильно развернула мое лицо в свою сторону.

– Ты скрываешь от меня что-то, да? Тебе нельзя говорить?

Я молча кивнул.

– А ты?! – Взгляд Рамоны вдруг стал холодным и колючим, как чертополох. Она начала плакать.

– Я останусь здесь скорее всего. Они предложили мне работу в их структуре.

– Какая еще структура! Они бандиты, сволочи! – сорвалась на крик моя ненаглядная девчонка. Мне пришлось обмануть ее, так как сказать правду я не мог и не хотел. Кому приятно говорить любимой женщине, что он загнан в угол и вынужден согласиться работать на мафию?! Правда, есть такие самки, которые гордятся принадлежностью своих кобелей к криминальным и мафиозным группам, но таких я просто не принимаю в расчет. Они вообще не достойны человеческого к ним отношения.

У меня только два пути – смерть или согласие с предложением Персикова, навсегда закрывающим мне дорогу в мир обычных, нормальных и не погрязших в крови людей. На кон поставлены жизни дорогих мне людей, переступить через которых я не могу и не имею морального права. Мораль! Там, куда меня так настойчиво «приглашают», вообще отсутствует такое понятие. Но это – там. А близкие мне люди остаются в обычном мире. Они не должны даже догадываться, какой ценой выкуплены их жизни. Мне действительно лучше умереть публично, официально, у всех на виду. Ибо там, за чертой, нет места бывшему командиру взвода ДШБ, награжденному двумя боевыми наградами – орденами «Красная Звезда»… И для всех, кроме меня самого, в эту минуту я умер.

– Они не бандиты, солнышко, ты ошибаешься.

– А кто? – Рамона растерла катившиеся по горячим щекам слезы.

– Специальная команда КГБ. Больше я ничего не могу тебе рассказать. Ты, кажется, что-то говорила насчет бритвы? – сменил я тему нашего разговора и слегка отстранил от себя Рамону.

– Да… она в ванне. На полочке. Скажи, нам когда-нибудь принесут поесть?

– Думаю, принесут. Ведь я согласился на них работать, – я поцеловал застывшую в нерешительности женщину и направился в ванную. Что действительно мне сейчас необходимо, так это холодный душ…

Насчет ужина я оказался прав. Через полчаса нам принесли вполне прилично приготовленный шашлык и салат из помидоров с огурцами. На третье – яблочный сок. Я набрался наглости и попросил для меня еще двести грамм водки, а для Рамоны – десертное столовое вино, лучше массандровское. Мне доставляло удовольствие наблюдать, как Соловей кривил свою жирную рожу при каждом моем слове. Но совсем скоро он принес все, что я просил, даже шоколадку с орехами для Рамоны. Видно, Персиков действительно очень во мне заинтересован! Только вот для каких целей? Ладно, поживем – увидим, а сейчас нужно пользоваться его «гостеприимством» на полную катушку. Не для меня, так хоть для любимой женщины. Ей и так досталось – выше крыши. Пусть хоть немного расслабится.

– Можешь быть свободен, халдей, – бросил я на прощание уходящему мордовороту, успев, однако, заметить, как сверкнули в темноте коридора его оскалившиеся от злости зубы. Пусть побесится, ему полезно. Может, похудеет, бедолага, от нервов.

Весь оставшийся вечер мы с Рамоной провели в сплошной идиллии. Ели принесеный ужин, пили сок и водку (она – исключительно вино) и даже смотрели телевизор, где в очередной раз повторяли замечательную кинокомедию «Здравствуйте, я ваша тетя!». Я вообще люблю все фильмы с Калягиным, молодец мужик, настоящий профессионал.

– А когда ты вернешься? – с заметной тревогой поинтересовалась Рамона.

– Понимаешь… Примерно год я должен проходить курс подготовки, но зато потом мне разрешат жить совершенно спокойно, как обычному человеку. Будут платить очень хорошие деньги. Но я должен обязательно поменять имя и фамилию.

– Зачем?

– Наверно, так нужно для работы. Все мои знакомые будут знать, что я умер. Кроме тебя. Но ведь ты никому не скажешь?

Она отрицательно покачала головой.

– А потом я заберу тебя к себе.

– Ну, это я уже слышала! – моментально оживилась Рамона, и на ее милом личике наконец-то промелькнула улыбка. – Семь лет назад. И помнишь, что я тебе тогда ответила?

– Помню. Но мы не поедем жить в Россию. Мы купим дом на побережье Средиземного моря, где-нибудь на Кипре, и туда-то ты поедешь обязательно! – Я обнял ее и сразу же повалил на одну из кроватей.

– Ой!.. Там же «глазок» в двери, – прошептала Рамона мне прямо на ухо.

– Ну, разве это проблема. Дай мне помаду…

На наше счастье, ни Соловей, ни Альберт, ни кто-то другой нас уже не беспокоили. Не знаю, почему, но я чувствовал себя заметно лучше, чем до разговора с хозяином особняка. Судьба моя и Рамоны уже более-менее прояснилась. Я старался не думать о предстоящей работе на мафию, тем более что единственной возможностью что-либо изменить была моя, а со мной и еще нескольких людей, смерть. А когда нет возможности что-либо изменить, приходится смиряться. Хотя где-то в глубине души я уже решил, что при первом же удобном случае постараюсь вырваться из когтистых лап Персикова.

Ночью, когда Рамона мирно посапывала, укрыв свое теплое и нежное тело одной-единственной простыней, я подошел к окну и долго наблюдал, как сверкает сквозь зарешеченное пространство отраженная в ряби огромного Чудского озера голубая луна. Я неотрывно смотрел на нее, и вдруг мне захотелось, впервые за многие годы, завыть, подобно волку, и зарыдать, словно только что появившемуся на свет младенцу, моментально осознавшему, в какой жестокий и чудовищный мир, по сравнению с родным материнским организмом, он попал, едва пальцы акушера перерезали соединяющую с мамой тоненькую пуповину.

4

На следующее утро я дал согласие работать на мафию. Рамону отвезли домой, как и обещал Персиков, а меня в этот же вечер доставили вертолетом на базу. Ее точного месторасположения я не узнал, но находилась она где-то в Карпатах, так как летели мы совсем недолго, а оказались в горах. Так или иначе, но самостоятельно выбраться отсюда было совершенно нереально, поэтому я предпочитал не забивать себе голову ненужными мыслями.

Небольшой военный вертолет приземлился на совершенно пустынной взлетной полосе, вокруг были только лес и горы. До сих пор удивляюсь, как в такой глуши смогли отыскать подходящее место и провести столь грандиозное строительство. Судя по внешнему виду, покрытие полосы совсем не напоминало заброшенный армией запасной аэродром, а сооружалось специально несколько лет назад. Видно, «теневая власть» решила обосноваться здесь надолго и всерьез.

От места высадки меня на камуфлированном военном «УАЗе» долго возили по всяким лесным тропам, дорогам и просто по пересеченной местности. Делалось все с одной-единственной целью – чтобы я ни в коем случае не запомнил дорогу. Для обычного человека лес – это просто чаща деревьев, но я точно заметил, что мы несколько раз проезжали по одним и тем же местам. А в конце концов остановились перед основанием высокой, густо поросшей елями горы. Дальше все больше напоминало фантастический фильм.

Водитель джипа нажал одну из расположенных на панели кнопок, и совершенно обычная на вид скала вдруг ожила, превратившись в автоматические ворота, и медленно, словно спящий дракон, начала отползать в сторону. Я ожидал увидеть темноту подземелья и был поражен, когда в чреве туннеля сверкнули яркие белые лампы дневного света. Мы въехали внутрь. Там нас встретили два безликих, облаченных в камуфляж парня, они о чем-то накоротке переговорили с одним из двух моих охранников и пропустили «уазик» дальше. Метров через тридцать были еще одни ворота, но без людей. На нас холодным взглядом смотрел неморгающий глаз камеры видеонаблюдения. Водитель достал и поднял вверх какую-то пластиковую карточку, железные ворота почти бесшумно открылись и пропустили нас на базу.

Мне, в мою бытность командиром взвода ДШБ, не раз приходилось бывать на подземных оборонных заводах, производящих обогащенный уран и лазерное оружие. Один из них располагался в Казахстане, другой – «радиоактивный» – в нескольких десятках километров от Нижнего Тагила. Работали там, вопреки сложившемуся стереотипу, не приговоренные к смертной казни уголовники, а рабочие-контрактники, получающие в месяц от полутора до пяти тысяч тогда еще крепких рублей. Но ни я, да и никто другой им не завидовали. В погоне за большой деньгой рабочие в течение двух-трех месяцев из молодых сильных мужчин превращались в жалких и больных всеми существующими болезнями инвалидов. Наиболее частой из них являлось малокровие, самое серьезное последствие радиоактивного облучения.

Что меня тогда поражало, так это не только сознательное решение людей заработать несколько тысяч в обмен на жизнь, но сами условия труда, по сравнению с которыми даже каторжники могли чувствовать себя отдыхающими престижного курорта.

Здесь, на базе подготовки боевиков мафии, картина была совсем иная. Везде царили идеальная чистота и порядок. Боевики на постах больше походили на восковые фигуры, чем на людей, выполняя возложенные на них функции с автоматизмом, возведенным в степень. Как я потом узнал, на базе за каждым боевиком был закреплен свой участок, а придирчивые инструкторы постоянно спрашивали с них за малейшее нарушение. И наоборот, если вверенная территория содержалась в порядке, вверенный объект четко работал согласно внутреннему распорядку, то боевику полагалась премия, автоматически зачисляемая на личный банковский счет.

Но не только подготовкой головорезов для кровавых операций занимались в чреве гранитного монстра. Здесь же располагались и главный командный пост, компьютерный центр, завод по производству стопроцентно идущего на экспорт в Европу героина и центр психотропного оружия, только недавно организованный высшим руководством.

Как я и предполагал, меня не стали, словно сопляка, таскать на занятия по военной подготовке. С первого же раза я со средним результатом девяносто семь баллов сдал несложный экзамен по стрельбе из пистолета, автомата, снайперской винтовки, зачет по рукопашному бою, вождению автомобилей всех категорий, навыкам диверсионно-тактической подготовки и организации глухой обороны в условиях замкнутого помещения.

Затем меня несколько раз проверили на детекторе лжи, задавая всевозможные взаимоисключающие вопросы, но я уже знал, как нужно себя вести на таком «сеансе». Детектор, гениальное изобретение американцев, основан на изменениях электрических и магнитных полей человека при ответе им на различные вопросы. Его можно легко обмануть, имея крепкие нервы и необходимую подготовку. Ее, к счастью, проходили все бойцы взвода охраны «Золотого ручья». КГБ не мог себе позволить допустить до охраны секретного объекта не вывернутых ранее «наизнанку» людей.

Помимо всего прочего, я прошел полное медицинское освидетельствование, к моему неподдельному удивлению обнаружившее у меня небольшую гипертрофию левого сердечного желудочка. Хотя врач и сказал, что это не более чем последствие сильного перенапряжения в последние дни. Когда я рассказал ему о пытке электротоком, то он сразу заново переписал мою карту и поставил диагноз: «Практически здоров».

Первые полтора месяца пребывания на базе я жил в одной комнате с громадным гуцулом по имени Иванко. Он вообще не разговаривал, как приходил – сразу ложился спать, а утром вставал, умывался и уходил. Только однажды он разговаривал во сне, постоянно повторяя непонятные для меня слова на своем родном языке, весьма отдаленно напоминающем смесь польского и украинского.

Через семь недель приехал Персиков и меня сразу же пригласил к себе. Мы встретились в апартаментах руководства, очень напоминающих бункер, с тяжелыми стальными дверями и полной системой автономного жизнеобеспечения. Он сидел во главе длинного директорского стола, уставший и помятый, чем вызвал мое удивление в первую же секунду. Вероятно, за последний месяц «работа» отняла у одного из заправил «теневой власти» слишком много жизненной энергии.

Заметив мое появление, Владимир Адольфович даже как-то приободрился, нашел в себе силы растянуть тонкие губы в гримасу и молча указал на стул рядом с собой. Когда я, одетый в черную, как «морпех», робу, присел на мягкую бархатную обивку, Персиков достал сигареты, предложил мне, а потом без предисловий сразу перешел к делу.

– Вы показали хорошие результаты, Валерий Николаевич, и мне доложили, что нет смысла дальше продолжать военную подготовку. Впрочем, именно такого исхода я и ожидал…

Я только усмехнулся. Решили поучить отца «трахаться»!

– Как я уже говорил, у меня на ваш счет есть конкретные планы. Думаю, вы не откажетесь от моего предложения в течение трех месяцев… – Персиков жадно затянулся, – перенять из ведения нынешнего начальника функции командира подразделения охраны базы.

Мне показалось, что он что-то перепутал.

– Какого начальника?

– Я хочу предложить вам работу начальника охраны базы. В вашем подчинении будут сорок пять парней, хорошо обученных профессионалов, с которыми, в отличие от армии, не надо будет тратить нервы. В настоящий момент вы – единственный у нас человек необходимого уровня квалификации. Хороших специалистов много, и в охране в том числе, но на должность начальника охраны базы они явно не тянут… Вам будет предоставлен персональный кабинет с компьютерным оборудованием, мониторами, дублирующими операторские, переносная рация для связи с пятью младшими командирами, отдельная комната с телевизором, радио, аудио– и видеомагнитофоном, практически свободное передвижение по всей базе с правом посещения бассейна, теннисных кортов, тренажерного зала, библиотеки – в любое время суток, а также один раз в неделю вы сможете воспользоваться услугами наших девочек… – Заметив, что я нахмурил брови, Персиков уточнил: – Не волнуйтесь, каждый раз будут новые. Со всеми, так сказать, гарантиями! Ваш оклад остается на прежнем уровне – тридцать тысяч долларов – до тех пор, пока окончательно не войдете в курс дела и не отработаете два месяца испытательного срока на месте начальника охраны. Словом, я предлагаю вам все то, чем вы занимались до недавнего времени, только с куда меньшими хлопотами, большим комфортом, несравненно большей материальной заинтересованностью и, если хотите, возможностью не участвовать в акциях, предусмотренных первоначальным планом. Обстоятельства сложились несколько иначе, нынешний начальник охраны очень сильно провинился, и мы решили его уволить, как только он введет вас в курс дела…

– В чем заключается вина? – поинтересовался я, без надежды на ответ со стороны Владимира Адольфовича. Но он с готовностью сообщил:

– Саркисов попросил отпустить его из структуры. В таких случаях мы делаем вид, что согласны, находим человеку замену и тихо, без суеты, увольняем его… Посмертно.

Персиков говорил с такой непринужденностью, будто вел разговор не о человеческой жизни, а о замене износившихся ботинок на новые. Он вяло крутил головой по сторонам и, вероятно, хотел как можно скорее закончить наш разговор. Только очень быстро не получится. Есть у меня к нему еще одно маленькое дельце. Цены не имеющее.

– Когда я смогу жить вне бункера? Или моя работа включает в себя пожизненное заточение в этой земляной норе?

– Нет, вы сможете жить самостоятельно. Как только примете руководство базой, отработаете два месяца, а затем еще два будете готовить себе смену. Дело в том, что мы увольняем обоих начальников охраны, – Персиков поморщился. – Черт знает что! Как только введете в курс обязанностей преемника, вам определят регион проживания либо в России, либо в соседних республиках, что мало вероятно. Жить будете в собственном доме, с охраной из двух человек. Месяц там – месяц здесь. Свободное распоряжение деньгами. Впрочем, до этого еще далеко. У вас есть ко мне вопросы?

– Да. Как дела в «Золотом ручье»? Меня все еще ищут?

– Разумеется! Квартиру давно опечатали, личное дело отправили в Службу безопасности. Но пусть вас это не беспокоит. Скоро вы умрете. Для них, – и Персиков ткнул пальцем куда-то за спину, имея в виду скрывающийся за пределами базы мир простых, не посвященных в дьявольские игры людей.

– Каким образом?

– Авария, обыкновенная автомобильная авария. Похороны, венки, все по полной программе. Когда будете выходить, получите новые документы. Еще вопросы? – Владимир Адольфович уже хотел встать из-за стола, но своими последующими словами я намертво пригвоздил его к креслу.

– Если вас интересует Центр Славгородского, то я вчера вспомнил одну интересную деталь, которая вполне может помочь проникнуть внутрь и быть в курсе всех разработок. Может быть, удастся похитить дискету с программой, – забросил я самую яркую блесну, и поклевка крупного хищника последовала мгновенно.

– Что?! – Персиков снял очки и положил их на стол. – Говорите, я слушаю.

– Но взамен моей информации я хочу получить возможность съездить в Пярну, на недельку.

– Даже разговора быть не может! – вскипел мафиози. – Только через полгода, не раньше. Я не знаю, какой ценной должна оказаться информация, чтобы отпустить вас с базы!..

– Она такая и есть.

– Я могу снова прибегнуть к электрическому току… Но не стану делать этого, потому что хочу иметь начальником охраны базы не озлобленного пса, а преданного сотрудника, с перспективой дальнейшего роста, – как с трибуны, выпалил Персиков. – Говорите, и если я посчитаю, что вы вспомнили действительно ценные сведения, то дам вам трое суток подышать морским воздухом и насладиться общением с дамочкой. Но только в сопровождении охраны.

– Правильней сказать – конвоиров…

– Я слушаю.

– За несколько месяцев до попытки переворота я слышал разговор Славгородского с Крамским, случайно. Славгородский говорил, мол, хочет взять нового сотрудника, некоего ученого Прохорова из «подшефного института». Вам это о чем-нибудь говорит?

– Разумеется! Продолжайте.

Мне показалось, что в следующую секунду Персиков начнет грызть ногти, так он воспрянул духом после моих слов.

– Славгородский планировал заняться этим именно сейчас, ориентировочно в октябре. Если его планы не изменились, что вполне реально, и если Прохоров на месте и удастся его отыскать, то можно попробовать внедрить в Центр своего человека.

– Отлично, Валерий Николаевич, отлично, – мафиози поднялся и хлопнул меня ладонью по плечу. – Сейчас же дам команду «пробивать» Прохорова. Я думаю, Славгородский имел в виду именно те два режимных института в Саратове, где ученые тоже занимаются психотропными делами. Так, на начальном уровне. И если есть на свете этот… Прохоров, то именно там! Жаль, вы не вспомнили про него раньше… Если он уже в «Золотом ручье»… Ну, а если нет, то тогда вы имеете реальный шанс увидеть свою подружку! Я сообщу вам о результате в любом случае. Сегодня можете отдыхать, а завтра – я уже дал команду – переберетесь жить в новые апартаменты и начнете перенимать премудрости несения службы у Саркисова. Его искать не нужно, он сам подойдет сегодня вечером. Все, до свидания, – и Персиков сделал отстраняющий жест кистью.

Я покинул командирский бункер, и два молодца в камуфляже довели меня до «конуры», где предстояло провести последнюю ночь.

Вместо гуцула Иванко на соседней кровати, в высоких шнурованных ботинках, лежал совсем другой парень, в таком же, как я, черном одеянии. Услышав мои шаги, он обернулся.

И я почувствовал, что мускулы мои наливаются силой.

Это был рыжий Альберт.

– Ты?! – удивленно пробурчал он, вставая со скрипучих металлических пружин. – Здесь?! Я думал, тебя уже давно пустили в расход…

– Как видишь, ошибся, идиот. А ты, наверное, плохо себя вел, раз отправили на базу.

– Не твоего ума дело! – вспылил рыжий. – Скажешь еще одно слово, поц, размажу по стенке!

– Ошибаешься, Мойша, это я буду тебя мазать! – И я что есть силы заехал Альберту кулаком в пах. – Проводки, говоришь, сука?! Электричество?! Сейчас ты будешь ползать на коленях и целовать мне подошвы, умоляя о пощаде. Ну! Я не слышу тебя!!!

Рыжий корчился возле моих ботинок и протяжно выл. Для полного счастья я без всякого зазрения совести с размаха саданул его ногой в лицо. Вот теперь порядок.

– И встать, когда с тобой разговаривает начальник охраны!!!

Эти мои слова вообще повергли Альберта в жуткое уныние. Он поднялся с пола, несмело отряхнул форму и затравленно посмотрел на стоящего перед ним разъяренного мужика. На меня.

– Ты – начальник?

– Я – начальник. И не ты, а вы, понял, недоносок?!

Он молчал, не решаясь так конкретно признать свою капитуляцию.

– Оглох, рыжий конь, или онемел? Я спрашиваю – тебе все ясно?

– Все… – Альберт вздохнул и стал внимательно изучать налипшие на своих «шузах» сухие комья грязи.

– Отдыхай пока, – я прошел в умывальник, ополоснул вспотевшее лицо струей холодной воды, а когда вернулся, то заметил появившихся в комнате двух «псов», недавно водивших меня на аудиенцию к Персикову. Один из них легонько тронул меня за плечо.

– Ты действительно теперь будешь заместо Артака?

В каждой комнате стояли камера с микрофоном, и битюги не могли не заметить моей потасовки с рыжим. Видно, их тоже удивила информация о моем неожиданном назначении на должность их командира. Ребята решили проверить ее по горячим следам.

– Завтра начинаю принимать дела. Артак ваш переводится на новое место, – со своими будущими бойцами я сразу решил установить доверительные, насколько было возможно, отношения. – Начиная с шести утра вы подчиняетесь мне точно так же, как и Саркисову. Надеюсь, поладим? – Я пристально посмотрел на двух верзил неморгающим взглядом.

– Какие базары, конечно! – моментально сориентировавшись, что пора начинать «прогибаться» перед новым командиром, один из парней тут же ощерился в золотозубой улыбке: – Я – Павел, а он – Тимур, – и охранник протянул мне волосатую лапу. Я ограничился только кивком и попросил найти Саркисова. Пусть зайдет.

– Он в спортзале. Пошли, сходим, – пожал плечами Павел.

Я не стал спорить и направился вслед за парнями к лифту. Спорткомплекс находился двумя этажами выше, на самом высоком – четвертом уровне базы. Внизу были апартаменты Персикова и иже с ним, а также центр разработки психотропного оружия. На втором этаже размещались жилые помещения, автостоянка, выход из бункера, склады и медчасть. На третьем – учебные классы, системы жизнеобеспечения: электрогенераторы, водяные насосы и фильтры, вспомогательные вентиляторы нагнетания воздуха, кухня, несколько служебных кабинетов, в том числе и начальника охраны, и еще что-то. А на четвертом уровне, помимо бассейна, тренажерного и гимнастического залов, бани и теннисных кортов, имелся запасной выход наверх, на вершину каменистого холма, в чреве которого размещалась база, а также закрытая площадка для вертолета с автоматическим перекрытием вверху, с высоты птичьего полета сливающимся с общим Карпатским ландшафтом. Всего этого я пока не знал. Мы вошли в лифт, поднялись на два этажа и, пройдя по длинному коридору, оказались в гимнастическом зале.

Здесь разминались несколько человек, среди которых я сразу приметил крепкого смуглокожего армянина, отрабатывающего «маваши» по большому брезентовому мешку с песком. На теле его бугрились сильные мышцы, проступали крупные мокрые капли и пульсировали вены. Измятый стокилограммовый мешок сотрясался под хлесткими разящими ударами опытного бойца, и я, с интересом наблюдая за единоборством Саркисова с «грушей», пришел к выводу, что очень хотел бы сейчас оказаться на месте спарринг-партнера начальника охраны. Он был серьезный соперник.

Но гораздо больше я удивился, когда решил внимательно вглядеться в лица двух боксеров, отчаянно молотящих друг друга на расположенном в дальнем конце зала ринге. Их физиономии на две трети скрывались надетыми шлемами, но все-таки я смог в одном из них узнать… Яна Францевича. Того самого, под чьим чутким руководством в Пярну на меня набросились Соловей с Альбертом. А соперником его был не кто иной, как Владимир Адольфович Персиков! И оба вполне прилично работали кулаками. Оказывается, и психиатр-инквизитор, и один из «крестных отцов теневой власти» регулярно практиковались в облагороженном мордобое под названием бокс.

Они тоже заметили меня, как и Саркисов. Стоящий за канатами бугай протянул Персикову сухое полотенце. Тот же зубами распустил веревки на перчатках, скинул их на ринг, снял защитный шлем и кивнул мне, пальцем ткнув в сторону Артака.

– Валерий Николаевич, присоединяйтесь. Составьте компанию начальнику охраны, а то он скоро разорвет на части несчастную «машку»…

– Ничего, я уже выдохся, – отрицательно покачал головой Артак и, напоследок засадив «машке» хороший «лау-кик», подошел ко мне.

– Вы – Бобров? – Саркисов вопросительно взглянул на меня и несколькими жадными глотками допил остатки воды из прозрачной пластмассовой бутылки. Затем жестом приказал убираться вон пришедшим вместе со мной охранникам: – Вы свободны. Ваши «хвосты» больше ему не нужны, он теперь новый командир. Верно говорю, ара?

– Вернее не бывает. Меня зовут Валерий.

– Ну, а мое имя ты знаешь, ара… Пошли в бассейн, поныряем с вышки, – Артак по-приятельски обнял меня за плечи. – А потом попьем пивка холодного у меня в конуре, о делах поговорим. У меня, ара, день рождения сегодня.

Честно признаться, я уже почти два месяца хотел сделать то, что мне сейчас предложил этот компанейский на вид кавказец. Я знал, что старшие командиры пользуются ощутимыми привилегиями, и это еще больше усиливало желание хоть как-то скрасить серость и однообразие последних семи недель заточения в каменном мешке. Поэтому приглашение Саркисова я принял сразу.

– Только у меня вид не пляжный, – намекнул я на отсутствие неких принадлежностей одежды. На что смуглокожий Артак громко рассмеялся и хлопнул меня по плечу, причем так, что я едва устоял на ногах.

– Сразу видно, ара, что ты еще «чайник»! У нас нет женщин сегодня, да даже если бы и были – тебе разве можно стесняться? Ведь ты мужчина! – Последнее слово Саркисов произнес с чувством великой гордости за свою принадлежность к сильной половине человечества. – В бассейне не был еще, да?

Я покачал головой.

– Сейчас будешь! Вперед! – И Артак первым вышел из зала, на прощание лениво кивнул в сторону снова принявшихся за мордобой начальников. А я еще раз удивился, насколько мои представления о заправилах «теневой власти» оказались далеки от реальности.

Мы минули несколько дверей, и наконец мой проводник дернул на себя одну из них.

Бассейн был самый обычный, со спокойно колыхающейся зеленоватой водой, одной-единственной двухметровой вышкой, подвешенным на уровне полутора метров над поверхностью баскетбольным кольцом и чуть ощущаемым запахом хлорки. Он имел метров двадцать в длину и десять в ширину. Кроме трех сидящих за пластиковым белым столиком возле раздевалки боевиков, больше никого не было.

Парни заметили Саркисова и начали приглашать его вместе выпить пива. Артак сказал что-то насчет детского времени и пообещал через десять минут прогнать молодцов по комнатам. Но спустя три минуты они исчезли сами, прихватив уже наполовину опустевшую упаковку баночного пива. Слово начальника охраны было законом даже для таких наглых мордоворотов, как эти.

– Они из первой колонны, только что с задания вернулись, вот и напиваются, – ответил на мой немой вопрос Саркисов, вешая на крючки в раздевалке мокрую после тренировки одежду.

– Я почти ничего здесь не знаю, кроме нескольких комнат на втором этаже и главного кабинета внизу, ты мне подробней рассказывай, – я стянул робу и повесил ее рядом с одеждой Артака. – Что такое первая колонна?

– Убийцы, – Саркисов будто выплюнул это страшное слово и, почесав шерстяную грудь, пошел к вышке. А я ощутил неприятный холодок, волной пробежавший по моей спине. Кавказец еще раз напомнил мне о том, где я сейчас нахожусь и кем мне придется командовать уже в ближайшее время. Безжалостными скотами, для которых жизнь человека стоит меньше, чем пустая банка немецкого пива.

Чтобы как-то отвлечься от нахлынувших эмоций, я пошел следом за Артаком, забрался по ступенькам на вышку, задержал дыхание и прыгнул вниз, сильно оттолкнувшись ногами от холодного кафельного пола.

Бурлящая масса воды в ту же секунду с головы до ног окутала мое тело. Но очень скоро вода вытолкнула меня назад и даже умудрилась самым наглым образом проникнуть в носоглотку, вызвав отвратное чувство горечи на языке.

– Вах, ара, совсем плавать разучился! – Это было первое, что я услышал после того, как смог более-менее откашляться. Артак звонко смеялся, лежа на спине в двух метрах от меня и шевеля торчащими из воды кончиками пальцев ног. Я, как мог, отшутился, сказав что-то про отца-каменщика и маму-шпалоукладчицу, в результате чего Саркисов вообще потерял способность к нормальной речи, поперхнувшись отчаянным приступом смеха…

После бассейна и душа Артак пригласил меня в свою комнату, где я действительно смог по достоинству оценить условия жизни начальника охраны. Здесь было все, что мог пожелать вынужденный жить в изоляции от внешнего мира человек. Даже спутниковое телевидение и холодильник, доверху забитый красочными упаковками с импортным продовольствием и банками с пивом. Гостеприимный хозяин накрыл на стол и разлил ледяное пиво по стеклянным кружкам с изображением белого медведя – символом известного сорта благородного янтарного напитка.

– Я хочу выпить за то, чтобы в нашем мире всегда торжествовала справедливость!

Саркисов произнес какие-то странные для данной ситуации слова и залпом влил в себя содержимое зажатой в руке кружки. Затем рукавом форменной черной куртки не спеша вытер губы и добавил:

– И если человек осознал, пусть даже слишком поздно, что совершил ошибку, чтобы он обязательно ее исправил. Даже ценой собственной жизни…

На следующий день я «переехал» в соседнюю с Саркисовым комнату, получил последние инструкции о моих новых правах и обязанностях от Персикова и принялся за освоение вверенной мне структуры охраны базы. Артак вводил меня в курс дела, показывал схемы помещений, знакомил с распорядком несения караула бойцами, с расположением всех комнат, узлов связи и слежения, вентиляционных шахт, электросетей и даже канализации. Я на память должен был знать всех живущих и приезжающих на смену бойцов и командиров, номера приписанных к базе и посещающих ее автомобилей, систему пропуска по кодовым пластиковым карточкам и – до мельчайших подробностей! – пять километров примыкающей к базе со всех сторон территории. Так как все вышеупомянутое очень напоминало мои обязанности начальника охраны «Золотого ручья», я запоминал нужную информацию гораздо быстрее, чем ранее предполагал Персиков.

Когда я, спустя почти два месяца, спросил у Артака, на каком месте в мафиозной табели о рангах находится Персиков и кто еще входит в клан, то он, всегда веселый и общительный, резко отсек:

– Я бы не советовал тебе, ара, лезть в такие дела. Ты кто такой? Обычный сторожевой пес! Вот и охраняй вверенное имущество, как это от тебя требуют… Одно знаю: здесь, на базе, и там, на свободе, – он твой царь и бог. Любое его приказание – закон, за несоблюдение которого незамедлительно следует смерть. Он страшный человек, ара, страшный! И лучше тебе поменьше с ним встречаться. Работай, зарабатывай деньги и не суйся, куда не положено. Тогда все будет нормально. Я здесь три года и хорошо понял три вещи – не знать, не замечать и не слышать ничего, что тебя не касается. Тогда есть шанс дожить до старости. А иначе…

* * *

Когда я окончательно принял место Саркисова и напоследок намекнул ему о готовящейся в отношении кое-кого ликвидации, за что Артак обнял меня и назвал братом, на базе неожиданно появился Соловей. И тоже, как и рыжий Альберт, попал в охрану. Но не рядовым сотрудником, а командиром отделения, отвечающего за внешнее сообщение, то есть несущего караул у главного въезда на базу. Он оказался менее удивлен моим присутствием здесь и нахождением на месте своего начальника. Но какая-то «жаба» его все же грызла, так как на одной из тренировок по карате он подошел ко мне и предложил спарринг – под пристальным взглядом точащего на меня «зуб» Альберта, у которого, как мне потом сказали бойцы, после моего удара в пах стали наблюдаться явные признаки импотенции…

Когда вокруг стоят не менее десяти боевиков, а Соловей громким голосом предлагает испытать командира на прочность, отказываться просто нельзя. Иначе с таким трудом наработанный авторитет моментально превратится в размазанный по полу плевок.

И уже не важно, что Соловей специально выбрал подходящий момент, когда я устал после часовой тренировки, а он едва разогрелся, и сейчас его мускульная энергия, подогреваемая личными амбициями, ждет стремительной разрядки. По его холодным волчьим глазам я понял, что мне предстоит не легкая прогулка, а жестокий бой до тех пор, пока один из соперников уже не сможет его продолжить, пока не будет окончательно повержен.

И я принял вызов.

Мы забинтовали кисти, туго перетянув их эластичными бинтами, и по сигналу одного из боевиков начался поединок. Соловей, словно стальной таран, бросился на меня, сразу же пробил блок и сильным локтевым ударом сбил мне дыхание. Я едва не потерял сознание, успел отступить на три шага назад и упреждающе выкинуть левую ногу, остановив очередной наскок соперника. Но затем снова пропустил, на этот раз – прямой в голову. Шейные позвонки неприятно заскрипели, и я ощутил, как от ушей до пяток меня прошила острая режущая боль.

Я даже вскрикнул. Но снова не упал. Толпа зрителей одобрительно загудела, и мне показалось, что чей-то, очень похожий на голос Альберта, посоветовал Соловью раскроить мне череп. Это уже слишком! Я вдруг окончательно осознал, какие последствия ожидают меня в случае поражения. И не столько в плане реальной возможности получить физическое увечье, сколько в моральном. Начальник охраны станет для подчиненных ему шакалов посмешищем, пустым местом, только умеющим, что открывать свою пасть и изрыгать оттуда глупые приказы, не подкрепленные реальной силой. А у этого контингента физическое превосходство всегда имеет серьезный вес.

И тогда я «завелся». Отбив очередной штурм – Соловей метил ногой в печень, – я рубящим ударом ближней ноги в голень скосил нападавшего на татами, послав вдогонку левый боковой в челюсть. Мордоворот оказался стойким и почти сразу вскочил, однако боль в ноге – а я знаю, какая это боль! – заставляла его кривить рожу и подпрыгивать. Следующим я провел свой любимый, в ключицу. Одна рука Соловья тут же безвольно повисла вдоль туловища. Вокруг послышалось недовольное бурчание. Но мне уже было все равно, я решил до конца наказать зарвавшегося битюга, публично продемонстрировав, кто есть кто. Тем более здесь не спортивная арена, где есть ограничения в выборе и дозировке ударов.

Я выбил Соловью шесть зубов, сломал три ребра и ключицу, а для окончательной победной точки повалил на татами и ударом пятки сломал четыре пальца на левой руке. Это ему в отместку за трехнедельное лечение после знакомства моей левой кисти с каблуком его ботинка в Пярну. После такого запрещенного, даже по понятием безжалостных боевиков мафии, приема сразу пять или шесть человек навалились на меня со всех сторон и оттащили от тупо закатившего глаза Соловья, едва шевелящего разбитыми в кровь губами. Кто-то из толпы, я не смог увидеть, кто именно, воспользовался моментом и сильно ударил меня в бедро, вероятно, метя в пах. Я не сомневался, что это проделка рыжего Альберта, но не мог конкретно настоять на обвинении в его адрес, поэтому сделал вид, будто ничего не было.

Минуты через две, убедившись, что я пришел в более-менее спокойное состояние, меня отпустили, а наказанного за излишнюю самоуверенность Соловья потащили в медчасть, где док незамедлительно наложил на него несколько швов и с ног до головы упаковал в гипс. На нем все заживало как на собаке, так что спустя два месяца он уже чувствовал себя вполне здоровым, правда, ему трижды пришлось выпрашивать однодневную «экскурсию» в ближайший город для посещения зубопротезного кабинета. Там шепелявому боевику вставили недостающие зубы, и он снова стал похож на обычного ресторанного вышибалу, с толстой красной рожей и звериным оскалом. Зато стал послушным и исполнительным, едва только слышал команду от начальника охраны базы. Меня же за неосторожное поведение на тренировке, повлекшее временную «нетрудоспособность» боевика, оштрафовали на десять тысяч долларов. И все. Чем я остался очень доволен, так как смог наконец-таки воплотить в реальность неотступно преследовавшее меня со времени знакомства со «структурой» желание – сполна рассчитаться со своими мучителями. Правда, потом я вспомнил про еще одного – «извращенца», но он почему-то не удосужился посетить своих товарищей на базе мафии в Карпатских горах. А жаль…

5

В тот вечер старший научный сотрудник режимного закрытого института вышел с работы чуть раньше обычного. Он очень торопился в ясли за дочкой, так как вечером сестра Маши Светлана согласилась посидеть с девочкой, пока супруги Прохоровы впервые после многолетнего перерыва будут наслаждаться театральной постановкой заезжего столичного «Ленкома». Они загодя взяли билеты на «Юнону и Авось» и уже три дня пребывали в трепетном волнении, ожидая семи часов вечера в пятницу. Старший научный сотрудник отпросился с работы на час раньше и неторопливо направлялся в сторону расположенного в двух кварталах от института детского дошкольного учреждения.

Супруги Прохоровы жили заботами о дочке и надеждой, что после нового назначения мужа их жизнь круто переменится в хорошую сторону. И это давало силы.

Вадим Витальевич толкнул металлическую калитку забора и прошел на территорию яслей, сразу же растянув на лице улыбку и пытаясь глазами отыскать в веселой суматохе бегающих детишек свою дочурку. Это у него не получилось, и он подошел к воспитательнице.

– Добрый вечер, Римма Петровна! – Прохоров, обладающий несколько старомодным поведением, учтиво снял шляпу. Всем своим видом он очень походил на сошедшего с обложки журнала двадцатилетней давности интеллигента. Знакомые относились к нему со снисхождением и легкой иронией, хотя и считали умным и притягательным в общении человеком.

– Здравствуйте, Вадим Витальевич, – пухленькая старушка добродушно кивнула. – Сейчас посмотрю Дашеньку… Что-то вы сегодня рано пожаловали.

– Мы с женой в театр идем, – не без гордости похвастался старший научный сотрудник, демонстративно показав лежащие в потертом бумажнике билеты. – На Караченцова и других артистов из Москвы!

– Хорошо, хорошо, – понимающе замотала головой Римма Петровна, поднимаясь со скамейки и оглядываясь по сторонам. – Где там наша Золушка запропастилась?

Воспитательница обошла всю территорию игровой площадки и даже спросила у детишек – не видел ли кто Дашу Прохорову? Нет, отвечали, не видели. В двух-, трехлетнем возрасте детям не очень интересно наблюдать за своими одногруппниками. Гораздо интересней найти в зеленой траве перевернутого на спину жука, упавшего с березы, или осколок прозрачного бутылочного стекла. А еще лучше – проверить, как жук ползает по гладкой стеклянной поверхности и сможет ли он без посторонней помощи перевернуться обратно на ноги. Именно этим и были увлечены два карапуза Саша и Егор, когда настала их очередь сказать, видели они Дашу Прохорову. Егор недовольно оторвался от увлекательного занятия, посмотрел на старушку воспитательницу и сказал:

– Видели. Даска около забола стояла, с дядей каким-то лазговаливала.

– Он ей кафету дал! Соколадную… – прогнусавил в поддержку друга Саша и вдруг крикнул: – Смотли, пелеваливается на ноги!

Ребята снова увлеклись созерцанием благополучно увенчавшихся попыток черного жука принять подобающее для передвижения положение. Наблюдение за насекомым, копошащемся на осколке бутылки, интересовало мальчишек куда более, чем неожиданное исчезновение Даши.

– Господи, Боже мой, что же такое за наваждение! – запричитала моментально побелевшая Римма Петровна, суетливо сцепив морщинистые пальцы рук в замок. – Не могла она сама через железный забор перелезть! Вы, папаша, еще здесь посмотрите, а я пойду к директору, скажу ему… Ой, Господи милостивый…

И пожилая воспитательница походкой переваливающейся по сторонам гусыни засеменила в сторону здания яслей-сада. А Прохоров по второму разу начал обшаривать территорию игровой площадки, заглядывая в каждый темный уголок, в каждый находящийся в беседке деревянный ящик для игрушек, в каждый куст сирени, которой на площадке росло очень много.

«И действительно, не ушла же она сама домой? Наверное, спряталась где-нибудь и ждет, пока ее хватятся и начнут искать… Сейчас отыщется!» – успокаивал себя Вадим Витальевич, нарочно не желая думать о неизвестном мужчине, ни с того ни с сего решившем угостить дочку шоколадной конфетой. Мало ли, кому чего захочется…

Но Дашеньки нигде не было, и Прохоров почувствовал, как все сильнее и сильнее начинает биться его сердце и как все холоднее становится где-то под диафрагмой. Он был готов заплакать от тревоги и безысходности и вдруг почувствовал, как чья-то сильная рука легла ему на плечо. Он резко обернулся, едва не вскрикнув от неожиданности и нервного напряжения. Перед Прохоровым стоял среднего роста мужчина в черных джинсах и такой же джинсовой куртке. Незнакомец секунду внимательно изучал глаза Вадима Витальевича, в которых без труда можно было прочитать страх и смятение, а затем низким спокойным голосом заговорил:

– Вы – Прохоров?

– Я! А вы кто? – Вадим Витальевич попятился назад.

– Я знаю, где ваша дочка. Идите за мной.

Не дожидаясь ответа, незнакомец развернулся и быстро зашагал в сторону калитки. Взволнованный отец тотчас бросился за ним следом. Он норовил зацепиться рукой за куртку мужчины и потребовать от него немедленных объяснений, но тот шел слишком быстро и уже свернул за угол ближайшего дома. Затем, не обращая внимания на причитания суетящегося рядом Прохорова, зашел в подъезд.

Вадим Витальевич ничего ровным счетом не понимал, но, следуя природным инстинктам спасающего потомство отца, старался ни на шаг не отставать от загадочного и молчаливого мужчины, каким-то непонятным образом знающего местонахождение его пропавшей дочери. Больше всего Прохорова раздражало, что незнакомец всеми силами старается увлечь его как можно дальше от яслей, где сейчас, наверное, все воспитательницы и нянечки во главе с директором начинают разыскивать не только потерявшуюся Дашеньку, но и ее отца.

Прохоров едва удержал пристегнутую к тугой пружине входную дверь подъезда, за которой только что скрылся незнакомец, и забежал внутрь. Тут же чьи-то невидимые руки крепко обхватили его сзади и плотно прижали к лицу мокрую и отвратительно пахнущую синюю тряпку. Кажется, это был обычный носовой платок.

Вадим Витальевич попытался вырваться, но неожиданно перед его глазами сумрак изгаженного кошками и алкоголиками подъезда расплылся в яркое белое пятно. К горлу подкрался комок, глаза заволокла неясная дымка, и старший научный сотрудник Прохоров провалился в сладкую и бездонную пропасть. Очнулся Вадим Витальевич на заднем сиденье неизвестного автомобиля, не спеша катящегося по затерявшейся среди городских трущоб второстепенной улочке. С обеих сторон его плотно прижимали незнакомые мужики, спереди, кроме водителя, сидел еще один, лица которого Прохоров не видел – только внимательно следящие за ним карие глаза, отраженные в зеркале заднего вида. Мужчина заметил, что лицо Вадима Витальевича приняло более-менее осмысленный вид, и заговорил.

– Как себя чувствуете, господин Прохоров? Или вы предпочитаете, чтобы вас называли товарищ старший научный сотрудник? – с заметным сарказмом спросил собеседник.

– Кто вы такие?! Где Дашенька?!! – Прохоров попытался дернуться, но две крепкие, как сталь, руки тотчас пресекли эту не имеющую смысла попытку.

– Ваша девочка у нас. И только от дальнейшего благоразумия ее отца зависит, вернется ли она к нему веселой и здоровой.

«Похитили мою Золушку, чтобы требовать с меня, нищего, выкуп! – пронеслась в голове инженера безумная мысль. – Пойду, на все их условия пойду, лишь бы вернули мне Дашеньку живой, как можно скорее!!!»

– Что вы от меня хотите?! – Вадим Витальевич почувствовал, как из глаз его бурным потоком хлынули слезы. Они текли по ресницам, скатывались по пылающим щекам и попадали на губы, оставляя во рту несколько лет как забытый привкус боли и отчаяния. Привкус обрушившейся беды.

– Не волнуйтесь так! – успокоил сидящий впереди человек. – От вас не потребуется никаких материальных и даже физических затрат. Мы просто хотим, чтобы вы помогли нам кое в чем. Причем соответствующим вашим профессиональным интересам.

– И тогда вы отдадите мне обратно Дашеньку?! – с надеждой спросил Прохоров и затих в ожидании.

– Разумеется. Причем если услуга ваша нам потребуется не так скоро, то дочку вы можете забрать уже через два часа.

– Я согласен, говорите свои условия! Все, что в моих силах… – несколько оживился Вадим Витальевич и даже перестал плакать, размазав соленые капли по лицу.

Черная «восьмерка» еще около часа кружила по окраинам Саратова, нарочно выбирая немноголюдные и разбитые улицы. За совершенно непрозрачными снаружи стеклами шел длинный и удивительный разговор, в основном монолог, редко перебиваемый несмелыми вопросами собеседника. Наконец «беседа» подошла к концу, и автомашина остановилась, не выключая двигателя, возле старой полуразвалившейся церквушки, некогда отобранной у прихожан и превращенной в склад заготконторы по сбору старого тряпья.

– Но мы прекрасно понимаем, Вадим Витальевич, что нельзя от человека требовать что-либо, ничего не предлагая взамен. Поэтому наша структура предлагает вам, начиная с сегодняшнего дня и до завершения дела, на что может понадобиться несколько лет, ежемесячное вознаграждение… – Незнакомец на переднем сиденье задумался. – Сколько вы сейчас получаете в своем институте?

Прохоров, слегка сконфузившись, ответил. Сумма и впрямь была до удивления мизерной.

– Как можно жить с женой и ребенком на такие гроши? – ужаснулся мужчина. – Хорошо, начиная с сегодняшнего дня вы не будете ни в чем нуждаться, но я не хочу, чтобы посторонние, в том числе и жена, заметили перемену в вашем поведении. Скажите ей, мол, подняли зарплату в два с половиной раза, как хорошему специалисту. И дождитесь перевода. Потом получите новые инструкции. А реально я предлагаю вам, Вадим Витальевич, до момента вашего перевода на новое место, десять тысяч долларов в месяц. Устраивает?

Прохоров даже зажмурился, настолько неправдоподобно высокой оказалась оценка его труда со стороны неизвестной «структуры». И это при том, что ничего выходящего за рамки его обычной работы даже не придется делать! И Дашеньку отдадут уже через час, а то и раньше!

– Да, спасибо! – не своим голосом выдавил он, даже не веря, что такое вообще возможно.

– Как только узнаете о переводе, сразу же начинайте ходить на работу в галстуке.

– Но я никогда не носил галстуков!.. С тех пор, как закончил институт…

– Ничего страшного, купите, – отмахнулся собеседник. – Вот деньги, – и он протянул, не глядя, через плечо, толстую пачку российских рублей. – Здесь сумма, равная двум тысячам долларов. Остальное через четыре недели. Вы все поняли насчет денег? – строго спросил мужчина.

– Да, спасибо, да! – Дрожащей рукой Прохоров взял деньги, не зная, что с ними делать. Но внимательные карие глаза в зеркале заднего вида нахмурились.

– Спрячьте! Хотите, чтобы ударили по голове в первой же подворотне?

– Извините, извините… – Вадим Витальевич торопливо сунул деньги во внутренний карман видавшего виды серого пиджака. – Где я могу найти Дашеньку?

– А теперь слушайте меня внимательно. Нам, как вы понимаете, нужны гарантии. Поэтому мы дали вашей дочери специальный препарат, который ввели в обычную конфету…

– Ч-ч-что?!! – снова дернулся Прохоров, но сидящие по сторонам «шкафы» во второй раз вдавили его в сиденье.

– Не надо так психовать! – разозлился неизвестный впереди. – Он совершенно безболезнен и безвкусен, к тому же невозможно определить по анализу крови или любому другому. Ваша дочка будет совершенно нормально себя чувствовать, если один раз в неделю ей давать таблетку противоядия. Она будет регулярно появляться у вас в почтовом ящике, в упаковке. Я даю на этот счет абсолютную гарантию!

– А если вдруг…

– В таком случае через десять дней девочка перестанет ходить, через две недели – разговаривать и есть, а через месяц умрет! И никакие врачи не помогут… Препарат неизвестен обычной науке и создан специально для подобных целей нашими фармацевтами. Ему нет аналогов. Зато если мы находим общий язык с интересным нам человеком, то рано или поздно даем ему маленькую ампулу. Один укол – и больше ни препарата, ни еженедельного приема таблеток. Очень удобно, не так ли, Вадим Витальевич? – По растянувшимся в зеркале глазным щелям Прохоров понял, что собеседник его улыбается.

– По-моему, у меня уже нет выбора… – тихо процедил одними губами инженер. – Если все будет нормально, я вам это могу прямо сейчас обещать, то когда вы дадите мне ампулу?

– Как только вы получите приглашение на новое место работы. Ведь не собираемся же мы посвящать вашу жену во всякие там обязательные приемы таблеток! – хмыкнул незнакомец. – Ничего не бойтесь, живите, как жили, тратьте деньги. И не забывайте про галстук… – Собеседник ненадолго замолчал и потом добавил: – А дочка ваша в этом дворе, идите забирайте. До свидания, Вадим Витальевич. Выпустите его!..

– До свидания… – севшим голосом произнес Прохоров. – Пожалуйста, не забывайте вовремя присылать таблетки…

Один из парней, сидящих рядом, вышел сам и пропустил инженера. Вадим Витальевич услышал, как сзади хлопнула дверь, взревел двигатель и провернулись на асфальте резиновые покрышки «восьмерки». Прохоров быстрым шагом, почти бегом, забежал во двор ближайшего дома.

Дашенька сидела на скамейке и причесывала красивую темноволосую куклу. Рядом с ней стоял и молча курил какой-то неприметный парень. Едва заметив появившегося из арки Прохорова, он что-то быстро сказал девочке, развернулся и торопливо скрылся в проходном подъезде. Вадим Витальевич подошел к Дашеньке, опустился на корточки и заплакал, гладя дочку по золотистым кудряшкам и не в силах налюбоваться на ее милое, доверчивое личико.

– Дядя тебя не обижал? – дрожащим голосом спросил отец и поднял девочку на руки.

Даша отрицательно покачала головой и вдруг звонко рассмеялась, вытянув перед лицом папы зажатую в руке дорогущую импортную куклу.

– Дядя подарил, да, доченька?

Она радостно кивнула и сказала:

– А где мама, папуля? Мама дома? Мы поедем домой?

– Конечно, дюймовочка, конечно, – и Прохоров пошел по направлению к соседней с двором оживленной и шумной улице. Там он протянул руку, сел вместе с Дашей в «зеленоглазое» такси и уже спустя десять минут был дома. Жена, нетерпеливо поглядывающая на часы, встретила мужа с затаенной тревогой. Раньше он почти никогда не опаздывал.

– Вадим, до начала спектакля всего четверть часа, а нам ехать на двух транспортах! Что случилось?!

– Ничего, – Прохоров непринужденно пожал плечами. – В институте задержался. Мне ведь сегодня зарплату повысили! В два раза, – и он нежно поцеловал удивленную жену в щеку. – А насчет театра не беспокойся, внизу ждет такси. Сейчас быстро завезем Дашеньку к твоей сестре и успеем как раз к самому началу! – И он снова прижался горячими губами к Машиной щеке. С этого вечера у старшего научного сотрудника закрытого ведомственного института началась совсем другая жизнь.

* * *

Примерно в это же время за две тысячи километров от Саратова – в столице, Москве, тоже происходили интересные события. С платной автостоянки, расположенной недалеко от ВДНХ, была угнана автомашина, принадлежавшая неизвестно куда пропавшему майору Боброву. Он уже длительное время не появлялся, машиной не пользовался и, соответственно, не вносил деньги за ее хранение. К великому неудовольствию администрации стоянки. Его безуспешно пытались найти по телефону и даже посылали одного из сторожей навестить на квартире. Но последний вернулся разочарованный и удивленный и сообщил, что квартира Валерия Николаевича опечатана. Причем в домоуправлении сказали, что за ним также числится долг по квартплате. Следовательно, хозяин проветривающейся возле ВДНХ автомашины сгинул в неизвестном направлении. Тогда хозяева стоянки решили – каждый день начислять на долг Боброва большие штрафные проценты. Таким образом, сумма долга через несколько месяцев имеет шанс почти сравняться со стоимостью «восьмерки», а затем можно через суд отсудить ее у сильно задолжавшего владельца.

Но однажды ночью, когда дежурил племянник хозяина стоянки, автомобиль угнали. Впрочем, слово «дежурил» здесь не очень подходит. Гораздо вернее было бы сказать – спал мертвецки пьяным сном. А когда ненадолго продрал глаза, то различил мутные очертания незнакомца, одетого в форму майора. Лицо бедолага-студент рассмотреть не успел, так как моментально получил удар в голову, после которого отключился как минимум на час. А когда проснулся, то обнаружил, что исчезла «законсервированная» начальством машина Боброва. Позвонить в милицию сразу же не получилось – телефонный шнур предусмотрительно обрезали. И пришлось пьяному «сторожу» на кривых полусогнутых ногах выписывать кренделя по направлению к ближайшему отделению, расположенному в нескольких кварталах от стоянки. Там его внимательно выслушал дежурный, только с пятой попытки уловивший настоящий смысл появления начинающего «алконавта», и сразу же отправил на место дежурный наряд. А самого студента поместил в «сушилку», где тот и пребывал до утра в компании таких же, как сам, любителей «принять для сугрева». А наутро его ждала более страшная новость – приехавший за племянником дядя, владелец стоянки, с досадой сообщил, мол, угнанная машина спустя полчаса после отъезда со стоянки врезалась в семафор, загорелась, и в течение нескольких минут, пока собирали манатки вызванные вскочившими в соседних домах жильцами пожарные, сгорела почти дотла. Коварные планы завладеть автомобилем задолжавшего клиента моментально растаяли как дым.

После этого шумного происшествия в дело включились сразу две группы компетентных органов. Одна занималась самим фактом угона и последовавшей за ним аварии, а вторая – принадлежащая к неким не афишируемым структурам – пыталась щепетильно установить личность погибшего угонщика, втайне надеясь, что им окажется именно разыскиваемый майор Бобров. Результаты экспертизы сильно обгоревшего трупа, найденного в машине, дали практически однозначный ответ – погибшим человеком является хозяин автомобиля, бывший начальник охраны «Золотого ручья» майор Валерий Николаевич Бобров. Помимо того, что мужчина был одет в майорскую форму, помимо того, что у него обнаружена такая же группа крови, помимо того, что по внешним характеристикам – рост, вес и т. д. – погибший полностью соответствовал личности разыскиваемого, положительное заключение дали также и стоматологи. А это самый главный момент идентификации личности почти полностью сгоревшего человека. В данном случае все ранее занесенные в личную карту Боброва пломбы имели место у погибшего. Это вам не хухры-мухры, а самая главная улика! Дело закрыли и труп погибшего офицера передали его близким для захоронения, вместе с цинковым гробом.

На процедуре похорон присутствовали многочисленные родственники покойного, его друзья и сослуживцы. Говорили памятные речи, огласили неизвестно откуда появившийся приказ о посмертном присвоении очередного воинского звания и письмо соболезнования от ведомства, где проходил службу Валерий Николаевич. Больше всех убивалась бывшая жена Боброва Марина, пришедшая на похороны в сопровождении нового мужа, одного из самых богатых людей Москвы. Банкир стойко принял причитания супруги по первому мужу, а затем извинился перед присутствующими, посадил Марину на широкое сиденье пятисотого «Мерседеса» и увез прочь с кладбища.

Только одна женщина из всех, принимавших участие в похоронах трагически погибшего военного, была спокойна и не разделяла всеобщего горя. Она приехала издалека, специально приглашенная одним из его друзей, знающим о случившейся несколько лет назад пылкой любви ветерана войны в Афганистане и молоденькой девушки, встретившихся однажды летом на берегу Балтийского моря. Этим человеком был нынешний начальник охраны «Золотого ручья» капитан Саблин. Без особой надежды на какой-то результат, он отправил по известному адресу сообщение о гибели Валерия Николаевича. А спустя два дня ему принесли телеграмму. Гостья из-за границы прилетала сегодня вечером. Надо было непременно встретить, так как она совершенно не ориентировалась в огромной Москве, а к тому же, как потом выяснилось, очень плохо говорила по-русски.

Эту женщину звали Рамона.

6

Старший научный сотрудник закрытого НИИ Саратова Вадим Витальевич Прохоров спустя пять недель после встречи с некими, в ультимативной форме предложившими сотрудничество господами был неожиданно вызван в кабинет директора института. Когда инженер вошел в просторный кабинет шефа, то сразу же обратил внимание на второго мужчину, одетого в дорогой зеленый костюм и сидевшего возле окна. Его Прохоров никогда раньше не видел. Но едва заглянул ему в глаза, как сразу же догадался о цели визита к директору института. Мужчина пришел за ним. И следующие слова шефа только подтвердили возникшую догадку.

– А-а, Прохоров! Заходи, дорогой, садись… Чаю с булочкой хочешь? – участливо предложил Ледовской.

– Нет, спасибо, Сергей Борисович, не хочется. Мне бы минералки, – взгляд Прохорова наткнулся на стоящую перед директором маленькую стеклянную бутылочку с синей этикеткой.

– Бери, – согласно кивнул Ледовской и молча наблюдал, как надежда всего института свинчивает жестяную пробку и наливает пузырящийся напиток в стакан.

Когда Прохоров оторвал губы от стекла и сделал передышку – газы сильно ударили в нос, – директор сотворил на одутловатом лице серьезную маску и начал:

– Вадим, я по-настоящему рад тебе сообщить, что твоей разработкой заинтересовались очень серьезные люди, – взгляд Сергея Борисовича непроизвольно упал на гостя в зеленом костюме. – Передо мной сейчас официальное письмо о твоем переводе в один из подмосковных центров, специализирующихся на психотропных. Как раз то, о чем ты мечтал… – Ледовской продемонстрировал Вадиму Витальевичу документ с большой гербовой печатью и спрятал его в прозрачную папку. – Но, как ты понимаешь, я не очень хотел бы тебя отпускать. Так что окончательное решение за тобой. Без твоего согласия никто не может тебя насильно перевести на другую работу. Думаю, тебе интересно будет познакомиться с профессором Славгородским, возглавляющим место твоей возможной будущей работы!

Ледовской протянул руку в сторону гостя, до сих пор не сводящего глаз с Прохорова. После представления директора института мужчина в зеленом костюме встал, так же как и Прохоров, они сделали полшага навстречу друг другу и крепко пожали руки.

– Вадим Витальевич, – слегка поклонился инженер. – Радиотехник.

– Профессор Славгородский, – по своему обыкновению, только по степени и фамилии представился гость из «Золотого ручья». – Давайте присядем, думаю, нам есть о чем поговорить, – профессор заискивающе улыбнулся и первым опустился на один из стоящих вдоль стены кабинета мягких стульев. Рядом примостился Прохоров.

– Как вам уже сказал господин директор, мы внимательно изучили ваши разработки и очень заинтересованы в приглашении к нам в Центр. Насколько мне известно, Вадим Витальевич, в настоящее время вы испытываете некоторые затруднения и в плане проживания в коммунальной квартире, и в плане недостаточного для ученого такого уровня поощрения вашего труда.

– Что правда, то правда, – согласился Прохоров, вспомнив о полученных накануне от своих новых «хозяев» трех пухлых пачках ассигнаций, по курсу равных восьми тысячам долларов США. В доме инженера уже месяц не переводились красная рыба, свежие фрукты, мясные деликатесы и хорошие вина. Все вышеназванное покупалось по баснословно высоким ценам на рынке у ставших уже хорошими знакомыми торговцев, расплывающихся в предвкушении заработка только при одном виде официально живущего на скромную зарплату старшего научного сотрудника. Одного никак не могли они взять в толк – почему человек, запросто выкидывающий за одно посещение рынка сто долларов, так безвкусно и старомодно одевается?

– Вот я и хотел бы предложить вам вместе с семьей переехать в ближнее Подмосковье, в отдельную двухкомнатную квартиру улучшенной планировки. Ну а заодно начать на практике осуществлять свои замыслы в компании единомышленников. Уверен, вам понравится работать в моем коллективе! – сверкнул белоснежными искусственными зубами Славгородский. – Что же касается заработной платы, то я обещаю вам ровно в три раза больше, чем получаете здесь, в Саратове, – последнюю фразу профессор произнес с видом раздающего рождественские подарки благодетеля.

А Прохоров только мысленно рассмеялся. Он вкусил всю прелесть обладания большими деньгами, и даже недавнее похищение дочери уже не казалось ему чем-то сверхчудовищным. Он мысленно оправдывал завербовавших его людей, рассуждая примерно так: «По-хорошему я ни за что в жизни не связался бы с такими людьми. Просто я всю свою прошлую жизнь опирался лишь на старые догмы о служении Родине и народу, на поверку оказавшиеся гнилыми и несостоятельными! Этой самой Родине гораздо выгодней задурить голову человека всякими псевдопатриотическими лозунгами, чем платить соизмеримую с его трудом зарплату. Как хорошо, что я вовремя прозрел!..»

– Вы предлагаете очень заманчивую перспективу, – ответил Прохоров внимательно смотрящему за его реакцией на сделанное предложение профессору. – Да, я нуждаюсь в деньгах и нормальных условиях жизни. Но… – он заметил, как мгновенно напряглись мускулы на лице Славгородского, – если честно, у меня нет денег даже на переезд на новое место. Ведь нужно заказывать контейнер, оформлять множество документов о выписке-прописке и всякое такое. А как не раз говорила мне моя жена, у научных работников руки не из того места растут!

Славгородский натянуто рассмеялся, на лице же Ледовского лишь появилась презрительная гримаса: «И когда только недотепа Прохоров смог стать таким практичным и предусмотрительным? Чувствует, что профессор его с потрохами покупает, так старается выжать из него по полной схеме… Вообще, он стал какой-то странный в последнее время. Даже потолстел, чего не припомню за все пятнадцать лет его работы. Что-то здесь не так…»

– Не волнуйтесь, Вадим Витальевич, за такую ерунду! – Профессор достал из нагрудного кармана носовой платок и высморкался, громко свистя бронхами. – Я все организую. Вам только нужно подписать трудовой договор, и все, дальше пусть вашу многоуважаемую жену ничего не беспокоит. В будущем все проблемы подобного рода будут решать специалисты, достаточно только написать письменную заявку.

– Неужели? – Прохоров без разрешения директора института извлек из пачки сигарету и закурил, не обращая внимания на покрасневшее от раздражения лицо властного управителя. Ледовской очень любил, когда все сотрудники института пляшут под его дудочку, а тут такая неслыханная наглость! И ведь прекрасно знает, стервец, что хозяин просторного кабинета даже на дух не переносит табачный дым, так как является астматиком со стажем.

– Все до невозможности просто, – Славгородский поднял стоящий рядом с ним «дипломат» и достал оттуда два белых листа с напечатанным текстом и уже проставленными печатями. – Берите авторучку и подписывайте… – Он протянул Вадиму Витальевичу золотой «паркер».

Прохоров нашел глазами одиноко стоящую на подоконнике тарелочку от недавно выброшенного завядшего цветка в горшке, сделал две глубокие затяжки, раздавил сигарету и взял из рук Славгородского один экземпляр договора. Внимательно прочитал его и вернул хозяину.

– Не подходит.

– Что? Что именно вас не устраивает? – раздраженно буркнул профессор, а директор института аж заерзал на своем кожаном кресле, до такой степени его начали выводить происходящие прямо на глазах перемены в некогда тихом и сереньком сотруднике. Ледовской сцепил пальцы в замок и презрительно растянул один уголок рта: «Сразу же после открытия алгоритма он стал циничным и самолюбивым, как кинозвезда. Противно! Скорей бы его вышвырнуть…»

– Здесь написано, что договор всего на три года. А потом? Квартиру отберут, переведут в какое-нибудь захолустье, так или нет? – Он прекрасно знал, что не так, но Прохорову зачем-то очень захотелось, чтобы заезжий профессор начал его уговаривать и обещать золотые горы. Прохоров очень хотел признания своих бесспорно выдающихся открытий в области психотропных систем. Он вдруг почувствовал, что с недавних пор сам вправе ставить условия, и не мог отказать себе в таком удовольствии.

– Здесь все гораздо проще, – уже несколько натянуто отмахнулся Славгородский. – Квартира записывается на ваше имя, и волнения напрасны. А насчет договора… Если я решу, что специалист мне полезен для дальнейшей работы, то он будет работать в моем Центре и после окончания срока договора.

Профессор сделал особое ударение на словах «я» и «моем», поэтому Прохоров решил более не перегибать палку, а молча взял у Славгородского «паркер» стоимостью две тысячи долларов и поставил свою подпись на обоих экземплярах документа.

Когда он скрипел золотым пером по бумаге, в кабинете директора института повисла полная тишина. Только едва слышно жужжала пробивающаяся сквозь стекло на волю невидимая за массивными красными шторами глупая муха. Несколько дней назад она позарилась на проникающий сквозь открытую форточку запах лежащих на столе Ледовского свежих булочек с сахарной пудрой, успела наесться досыта, но, когда решила улететь обратно, оказалось, что окно плотно заперто и выхода нет. И теперь ее ждали лишь две незавидные участи – или медленно умереть, истратив все силы на попытки пробиться сквозь прозрачное стекло к такой близкой и манящей, но уже недоступной свободе, или принять легкую и быструю смерть и быть в мгновение размазанной по стеклу одним-единственным ударом хозяина еще недавно манящего сладким запахом булочек кабинета.

Старший научный сотрудник закрытого НИИ даже не задумывался, что, начиная со дня похищения маленькой Даши, его собственная жизнь стала зеркальным отображением судьбы попавшей в кабинет Ледовского мухи. В данный момент он только первый раз прикоснулся к заветной кормушке. В дальнейшем, как и муха, он влезет в нее руками и ногами. А потом, когда неожиданно осознает всю глубину затянувшей его бездны, будет уже слишком поздно…

– С этим закончили, – Славгородский аккуратно спрятал в чемоданчик подписанные инженером листы, но тут же достал оттуда еще два. – И такие вот, будьте добры…

– А эти зачем? – недоверчиво покосился Прохоров, быстро пробежал глазами текст и непроизвольно глубоко вздохнул. Перед ним лежала подписка о неразглашении государственной тайны.

– Какие-то проблемы, Вадим Витальевич? Или мне показалось? – прищурился Славгородский, и в глазах его появилась усмешка.

– Или, – Прохоров быстро поставил еще две подписи и вопросительно посмотрел на профессора. – Ну и когда мне начинать сворачиваться?

– А прямо сейчас, – быстро ответил тот, защелкнул замки «дипломата» и торжествующе повернулся к Ледовскому: – Кто оказался прав, Сергей Борисович, я или мыши?

– Не знал, что вызываю у вас такие ассоциации, – насупился директор института.

– Да я так просто, к слову. Не обижайтесь, дорогой, не обижайтесь. Все в порядке. Просто у меня хорошее настроение…

Профессор встал, поправил на груди пиджак, надел спрятанные в боковом кармане очки-»хамелеоны» и положил тяжелую руку на плечо сидящему Прохорову.

– Сегодня скажете своей дорогой супруге, чтобы начала потихоньку собирать вещи и закруглять всякие там делишки, – Славгородский повертел в воздухе растопыренной ладонью. – Пусть особенно не торопится, на все про все я даю вам целых две недели. Да, чуть не забыл, – гость задумчиво поскреб уже успевшую отрасти щетину. – Скажите, Вадим Витальевич, у вас новая мебель дома, или ее уже пора… сами понимаете… заменить?

– Какое это имеет значение?

– Дело в том, что предоставляемая вам новая квартира уже на две трети обставлена всем самым необходимым, включая автоматическую стиральную машину и центрифугу для утилизации мусора. Нет, естественно, таких вещей, как телевизор, пылесос, шторы на окнах и разное чисто личное имущество. Со дня переселения все содержимое квартиры является вашей собственностью, так что если то, что сейчас стоит у вас в комнате, не новее трехлетней эксплуатации, я рекомендовал бы не заниматься лишней транспортировкой. Соберите лишь одежду, личные вещи, бытовую технику, если есть, и прочие семейные мелочи. Чтобы весь скарб спокойно вошел в обычный двухтонный автомобильный контейнер. Он будет около вашего дома ровно через две недели, день в день, в десять часов утра. Вещи повезет грузовик, а сами поедете на микроавтобусе «Латвия». С собой возьмите только деньги и документы, все остальное – в контейнер. Здесь, в институте, ничего улаживать не нужно, все уже обговорено, и необходимые документы о вашем переводе придут в «Золотой ручей» без нашего с вами участия. Так я говорю, господин Ледовской?

Директор согласно кивнул и буркнул что-то нечленораздельное.

– Тогда все, счастливо, – Славгородский по очереди попрощался за руку с Прохоровым и директором института, взглянул на часы и походкой миллионера, вышагивающего перед сотней репортеров, прошествовал через весь огромный кабинет, скрывшись за входной дверью.

В помещении повисла секундная пауза.

– Я не нужен? – первым спросил Прохоров, уже поворачиваясь по направлению к выходу.

– Идите, работайте… Вадим Витальевич, – смотря в давно не мытое окно, равнодушно бросил Ледовской и в задумчивости облокотился на массивный дубовый стол. Директор наблюдал за терзаемыми холодным осенним ветром ветками березы и за одиноким, все еще не сорванным со своего места желто-коричневым листком в форме сердца. Осень заканчивалась… Еще две недели – и, возможно, выпадет первый снег. Нагрянут морозы. А за ними совсем скоро Новый год. Тысяча девятьсот девяносто второй от Рождества Христова.

* * *

На следующий день старший научный сотрудник пришел на работу в совершенно новом твидовом пиджаке, черных брюках, белой рубашке с красным галстуком и сверкающих, вишневого цвета ботинках. Начиная с этого дня он уже почти не работал, а только бесцельно слонялся по институту, несколько раз за день по полчаса просиживал в институтском кафе, не спеша попивая кофе со сливками и не особо желая вступать в пространные беседы с коллегами. На все задаваемые вопросы Прохоров отвечал почти всегда односложно: «Да», «Нет», «Возможно», «Перевожусь», «Две недели» и тому подобное. Сотрудники НИИ сильно ему не докучали, знали – у парня «чемоданное» настроение. Мысленно он уже там, на новом месте, с новой зарплатой и квартирой, и новыми, несоизмеримо большими возможностями продолжать исследования по известной теме. Но в одном мнение коллег было единым – после открытия алгоритма Прохоров зазнался, день за днем превращаясь в горделивого, смотрящего на всех свысока человека. Раньше он таким никогда не был, за все пятнадцать лет работы.

На четвертый день после подписания документов Прохоров возвращался после работы домой, привычно зашел в свой подъезд и вдруг услышал, как сзади кто-то негромко чихнул. Он обернулся и заметил стоящего возле почтовых ящиков мужчину в тех же самых черных джинсах и той же, только теперь уже с белой меховой подкладкой, черной джинсовой куртке.

Мужчина легонько кивнул и тихо спросил:

– Все в порядке? Один?

– Да, – Вадим Витальевич снова ощутил уже почти забытое чувство страха, хотя все вроде бы не предвещало ничего опаснее обычного разговора с представителем «структуры».

– Приезжал профессор? – Мужчина покосился на торчащий сквозь расстегнутую на кожаной куртке Прохорова «молнию» узел галстука. Уже четвертый день он видел этот условный знак.

– Приезжал. Через десять дней, семнадцатого утром, уже отчаливаю в «Золотой ручей». Адрес проживания новый пока не знаю, не говорили. Документы на перевод оформляют, договор и документ о неразглашении я уже подписал.

– Хорошо. Мы тебя сами отыщем, не беспокойся. Возьми деньги и таблетку, – гонец достал из-за пазухи две пухлые пачки денег, перетянутые резинками, и небольшую коробочку. – На следующей неделе, как и договаривались, получишь ампулу с противоядием. Зарплату тебе новую определили в двадцать тысяч в месяц. Доволен? – безапелляционно спросил мужчина.

– Спасибо… Какие дальнейшие инструкции? Что мне делать? – Прохоров поспешно затолкал деньги в куртку, а таблетку положил в карман брюк. – Как связываться будем?

– Много вопросов. Все узнаешь из письма. Его получишь уже на новом месте. За тобой постоянно будут смотреть. Знай это. Работай спокойно, месяц, три, год – сколько нужно. Для связи с нами получишь портативную рацию, настроенную только на одну волну. Сигнал с нее идет кодированный, не прослушивают. Внешне она как карманное радио, с антенной и несколькими местными диапазонами. Никто ничего не заподозрит. Слушай дома, бери его на природу, куда угодно, только не в Центр. Как включить связь, узнаешь из письма. Глупостей, надеюсь, не станешь делать? – взглядом волка окинул Прохорова представитель «структуры».

– Что вы, нет, конечно! Только… как деньги от вас получать буду? – не удержался от мучившего его вопроса Вадим Витальевич и тут же заметил, как в полумраке вечернего подъезда, освещенного лишь одной тусклой и грязной лампочкой под потолком, сверкнули в понимающей ухмылке фиксы собеседника.

– Молодец, правильно мыслишь! – одобрительно закивал мужчина. – Вопрос не сложный, все узнаешь из письма. Только читай его сразу же, как найдешь.

– Почему? – Ничего глупее Прохоров спросить не мог, но вопрос сорвался с языка сам собой.

Гонец мафии только негромко выругался и, не прощаясь, вышел из подъезда, громко хлопнув дверью. Вадим Витальевич еще минуту в задумчивости стоял возле закутка с висящими на обшарпанной стене почтовыми ящиками, а затем медленно поднялся по лестнице на третий этаж и позвонил в дверь, ровно три раза. В коммуналках существует своя система оповещения жильцов, кому именно нужно идти открывать дверь. Схема эта известна всем более-менее часто приходящим в квартиру людям и незыблемо соблюдается каждым из них. У Прохорова же за прожитые здесь полтора десятка лет выработалась устойчивая привычка во все без исключения двери звонить именно три раза.

* * *

Последние перед отъездом дни тянулись ужасно медленно. Вадим Витальевич уже не ходил в институт, притворившись внезапно подхватившим вирус ОРЗ больным, целыми днями бродил по Саратову, мысленно прощался с городом своего детства, который покидал одному Богу известно на какой период. Как минимум на несколько лет, а вполне возможно, что и навсегда. Он зашел к каждому из более-менее знакомых товарищей, сообщил о скором отъезде и обещал приезжать в отпуск. Но мысленно Прохорову нестерпимо хотелось как можно быстрее покинуть периферию и уехать в западном направлении, где, по его твердому мнению, и была настоящая жизнь. В Саратове оставалась только двоюродная сестра Маши, все остальные родственники или проживали в самых разных уголках страны, или уже умерли. В том числе и родители обоих супругов Прохоровых. Так что Вадим Витальевич пребывал в незыблемой уверенности, что возвращаться обратно его уже никогда не потянет. Уехать, скорей уехать!

В назначенный день у подъезда дома по улице Социалистическая прямо на тротуаре примостился военный, выкрашенный традиционным зеленым цветом бортовой грузовик «ГАЗ-66». Рядом с ним стояла светло-коричневая «Латвия» с водителем и двумя дюжими молодцами в свободной гражданской одежде, под которой опытный глаз профессионала смог бы без труда определить спрятанное в кобуре оружие. В реалии это были уже с успехом проверенные в «работе» «стечкины». Правда, никто, кроме их обладателей, двух сотрудников взвода охраны «Золотого ручья», об этом даже не догадывался.

Молодцы в течение сорока пяти минут, при чисто номинальной помощи самого хозяина, загрузили в металлический контейнер все пожитки Прохоровых, еще раз поинтересовались у супруги инженера, все ли взяли, а затем пригласили отъезжающих занять удобные им места в салоне микроавтобуса. Путь предстоял не близкий, так что можно устраиваться любым способом. Хоть на голове, лишь бы удобно.

Водитель грузовика ловко вскочил на край кузова, закрыл контейнер, спрыгнув вниз, поднял и закрепил борт, потом сел в кабину и первым сорвался с места. Сзади пристроилась «Латвия». Затем, уже за городом, микроавтобус обогнал идущий на скорости девяносто километров в час «ГАЗ-66», посигналил и резво умчался вперед после того, как шофер до предела выжал педаль газа.

Огни Москвы засверкали на горизонте уже поздним вечером, когда утомленные ездой Мария и Дашенька мирно спали на широком заднем сиденье. Прохоров же не спал, а прилип щекой к холодному стеклу и как завороженный смотрел вперед. Он представлял, что въезжает на стройном белом коне в золотые ворота, за которыми открывается совсем иная, не похожая на почти четыре десятилетия прожитой ранее жизнь. Обеспеченная, беззаботная, сытая и красивая, с признанием его бесспорных заслуг в создании основополагающих принципов психотропного оружия. Оружия, по скрытой в нем силе на несколько порядков более мощного, чем самая разрушительная межконтинентальная баллистическая ракета, когда-либо ранее изобретенная человеком.

«Наверно, так же чувствовал себя Эйнштейн, когда осознал исключительность своего открытия и то, что на всей Земле он такой ОДИН!» – как вихрь, пронеслось в мозгу у Прохорова, едва «Латвия» пересекла границу города и оставила позади светящийся от света автомобильных фар дорожный указатель с крупными белыми буквами: «Москва».

Квартира, где семье инженера-радиотехника Прохорова предстояло жить все последующие годы, оказалась в действительности такой, как и представлял себе Вадим Витальевич. После тесной коммуналки отдельные двухкомнатные апартаменты казались настоящим дворцом. Особенно рады были жена и дочка. Мария со знанием дела осмотрела в квартире каждую мелочь, а Дашенька принялась звонко смеяться и бегать по комнатам. Сам глава семьи придирчиво оценил обстановку и неожиданно обратился к одному из молодцов, сопровождавших их в дороге:

– Профессор говорил, что квартира новая. Но мне кажется, что кто-то здесь уже жил до нас.

– Да, это правда, – согласился высокий светловолосый парень с аккуратной армейской прической. – Наш бывший начальник охраны, Валерий Николаевич. Он погиб в автомобильной катастрофе месяц назад. Кое-что из вещей, совсем мало, забрала его бывшая жена, прочее осталось здесь. Потом специально для вас провели косметический ремонт и привезли немного мебели. Думаю, остальное сами купите со временем, – парень добродушно улыбнулся, в очередной раз посмотрев на золотоволосую Дашеньку. – Ключи, три комплекта, в дверях, располагайтесь. А нам пора ехать.

– Конечно, конечно, – Прохоров торопливо пожал протянутую руку. – А какой тут номер? – Он покосился на стоящий на полочке в коридоре радиотелефон.

– Не знаю, его меняли. Спросите у профессора. Завтра в восемь тридцать за вами придет машина. До свидания, – охранник открыл входную дверь и вышел. Вадим Витальевич услышал, как быстро сбежали вниз торопливые шаги, и посмотрел на ручные часы. Без четверти три. А спать совершенно не хочется.

– Вы давайте как-нибудь устраивайтесь, поздно уже, – сердито сказал он жене и дочери. – Завтра привезут шмотки, тогда будем думать, что куда, а сейчас пора спать. Я схожу, пройдусь перед сном…

– Вадим, не ходи! – попыталась остановить мужа Мария, но Прохоров не слушал. Он быстро отцепил от вставленной в замок связки один ключ, остальные положил рядом с телефоном, вышел на лестничную клетку и запер снаружи дверь. Ему чертовски захотелось пройтись по ночной Москве, вдохнуть полной грудью чуть более терпкий, по сравнению с Саратовым, холодный воздух, затем сесть в такси и поехать на Красную площадь. «Ночью, – думал Прохоров, – в свете мощных прожекторов Кремль должен быть удивительно красив…»

Он вышел на ближайшую центральную улицу, еще издали заметил зеленый огонек приближающейся «Волги», остановил ее, согласился с названной таксистом баснословно высокой суммой и поехал к Васильевскому спуску. Там попросил шофера заехать за ним на это же место через час, сам же несколько минут постоял на набережной, наблюдая за отраженными в черной воде Москвы-реки сверкающими городскими огнями, а потом не спеша пошел на Красную площадь.

Едва Прохоров поднялся по вымощенной булыжником мостовой, как куранты на Спасской башне Кремля начали бить три часа. Патрульные милиционеры, о чем-то лениво переговаривающиеся по рации, проходя мимо застывшего, как изваяние, мужчины, настороженно покосились в его сторону. «Вроде не пьяный…» И ушли дальше. А Вадим Витальевич за отпущенное ему время сделал «круг почета», дошел до Музея Ленина, до очень красивой церквушки, названия которой не знал, а затем, по противоположной от Мавзолея стороне, медленно вернулся обратно к собору Василия Блаженного и дальше – на набережную.

Спустя десять минут примчался таксист, очень обрадовавшийся, что нашел клиента на оговоренном месте, любезно открыл дверцу, впустил Прохорова и всю дорогу обратно до дома без остановки болтал о чем-то своем. Вадим Витальевич не слушал его. Он снова, как и в «Латвии», прислонившись щекой к дверному стеклу, смотрел на огни ночного города и думал. О Саратове, оставшемся где-то далеко, новом месте работы, где ему предстоит продвигаться дальше к цели создания совершенного оружия, о мафии, так прочно втянувшей его в свои сети, и о неизвестном бывшем начальнике охраны Центра, который всего четыре недели назад погиб в автомобильной катастрофе…

* * *

На следующее утро, в половине девятого, за новым сотрудником Экспериментального исследовательского центра пришла машина. Когда Прохоров спустился вниз и зашел в салон «Латвии», то там заметил еще шестерых мужчин – одним из них был сам Славгородский – и одну молодую девушку. Профессор сразу же предложил место рядом с собой, подождал, пока Вадим Витальевич усядется, и обратился ко всем присутствующим.

– Друзья! Разрешите представить вам моего нового помощника, о котором я уже не раз говорил, первооткрывателя алгоритма, еще до вчерашнего дня ведущего научного сотрудника Саратовского НИИ радиотехники, Прохорова Вадима Витальевича. Сегодня он приступает к работе вместе с нами, – и Славгородский обнял сидящего рядом «новичка» за плечо, публично демонстрируя, как к тому следует относиться.

Сразу же несколько рук потянулись к Прохорову, мужчины наперебой представлялись, так что он все равно никого не запомнил, за исключением чернявого и бородатого Геннадия Ожогина, очень напоминавшего цыгана Будулая из известного фильма.

Прохоров быстро пожал руки и обратил внимание на молча сидящую напротив высокую и стройную девушку, до сих пор не проронившую ни слова и не выказывавшую желания познакомиться с новым коллегой. Она была чем-то опечалена, и это легко читалось на ее бледноватом, но достаточно милом личике. Красивые каштановые волосы, зеленые глаза и тонкая, чуть розоватая кожа вызвали у Прохорова чувство желания, чему он поначалу даже несколько смутился. Он и не припоминал, когда в последний раз испытывал нечто похожее. Жена Вадима Витальевича уже несколько лет подряд довольствовалась двумя-тремя интимными моментами с мужем в месяц, как правило, заканчивающимися сразу после первого акта близости. Секс у старшего научного сотрудника был не на первом, не на втором и даже не на третьем месте в жизни. Весь «пьедестал почета» занимала лишь трудовая деятельность. Далее – дочка Дашенька. На этом приоритеты заканчивались, и начиналась рутина. И вот Прохоров впервые за много лет ощутил сладостное чувство неукротимой тяги к женщине. Она находилась на расстоянии не больше метра, и Вадим Витальевич с огромным трудом подавил в себе неосознанный порыв прикоснуться к ней рукой, ощутить нежность и теплую влажность ее кожи.

«Интересно, как йоги могут регулировать частоту ударов своего сердца?» – подумал инженер, непроизвольно приложив к левой стороне груди руку. В следующую секунду он неожиданно услышал свой собственный голос, но только доносившийся с расстояния в несколько километров.

– А как вас зовут? Меня – Вадим…

Девушка отвлеклась от накатившей на нее волны мрачных мыслей и впервые взглянула на сидящего напротив мужчину. Стройный, среднего роста, аккуратно выбрит, короткая стрижка жестких, как проволока, пепельных волос, на вид лет тридцать семь. Может – сорок. Глаза… На глазах она более внимательно остановила свой взгляд и нашла их весьма привлекательными. Сейчас они были чуть блестящими, сияющими и очень-очень добрыми. Она любила доброту, так как именно ее не хватало Наташе для ощущения гармонии с безжалостным миром, окружающим со всех сторон.

Она нашла в себе силы улыбнуться.

– Наташа. Вы наш новый коллега? – Она как будто только сейчас проснулась и не слышала сказанных ранее Славгородским слов. Впрочем, так оно действительно и было.

– Да, еще вчера утром я был в Саратове. А вечером, когда нас привезли, знаете, что сделал? – И глаза Прохорова засияли еще ярче.

– Что? – Наташа заметно оживилась и даже несколько подалась вперед. Сидящий напротив мужчина ей импонировал. От него шла непонятная, но зато очень хорошо ощущаемая волна положительной энергии. Он весь просто светился ей!

– В три часа ночи я поймал такси, доехал до Васильевского спуска, пошел гулять по Красной площади и в полном одиночестве, если, конечно, не считать патрульных милиционеров, слушал бой курантов на Спасской башне. А потом целый час гулял по ночной столице и смотрел на огни…

Прохоров даже сам удивился, насколько художественное описание своей вчерашней прогулки он смог сделать. Но он уже перестал контролировать себя, а с готовностью самоубийцы упал в глубокий бездонный омут зеленых глаз и мечтал лишь об одном – провалиться как можно глубже.

– Я всю жизнь живу в Москве, но мне и в голову не приходило, что можно ночью поехать на Красную площадь, – на заметно порозовевших щеках девушки появились ямочки от улыбки. – Кто-то, оказывается, даже находит в этом какую-то романтику… Вы впервые в Москве, да?

– Был однажды, еще во время учебы в институте. Но уже все забыл. Теперь есть шанс наверстать. Как вы думаете? – В эту секунду Вадим Витальевич очень напоминал знаменитую роденовскую фигуру мыслителя, облокотившись на поставленную на колено руку. Он не отрываясь смотрел на Наташу и нисколько не смущался, что она делает точно то же самое.

– Если у вас такая склонность к романтическим ночным прогулкам, то наверняка наверстаете. Москва – не Саратов, здесь можно десять лет подряд ходить и ни разу не пройти по одной и той же улице, – заметила девушка. Она открыла лежащую на коленях сумочку, достала оттуда желтую упаковку жевательной резинки «Вригли» и тихо спросила: – Вадим, хотите резиночку? Это фруктовая.

Прохоров даже растерялся: «Господи, она со всеми так себя ведет или… только со мной, сейчас?!» Он осторожно, даже, можно сказать, бережно вытащил одну пластинку, развернул приятно пахнущую фольгу и положил в рот сладкую жвачку. Аромат апельсина тотчас наполнил салон микроавтобуса. Тут же со всех сторон послышались дружеские просьбы, и к Наташе потянулось сразу несколько мужских рук. Она покачала головой, раздала просителям три оставшиеся пластинки и, скомкав в кулачке упаковку, положила ее в сумочку.

– Извините, – виновато насупился Прохоров. – Вот так делать хорошие дела…

– Что вы, Вадим! – Наташа ласково рассмеялась. – Какая ерунда! Все в порядке.

– Если вы согласитесь со мной, что я должен вам точно такую же пачку резинок, то тогда действительно все будет в порядке, – надежда закралась в душу Прохорова. Он вдруг понял, что в настоящий момент сама судьба пишет историю его жизни.

– Ну, если вы так настаиваете… Хорошо, Вадим, вы мне должны одну упаковку «Вригли»! – пожала плечами Наташа. Она тоже подумала о том, что проказница-судьба имеет обыкновение после черных периодов в жизни человека преподносить ему маленькие сюрпризы. Только вчера она наконец-то получила долгожданный развод с мужем, а уже сегодня знакомится с таким замечательным человеком, как Вадим.

«Мне кажется, что я ему нравлюсь, – не без удовлетворения подумала Наташа. – И он мне – тоже… Как интересно!»

– Вот вы только что сказали, что в Москве можно десять лет гулять, и ни разу не…

– Я помню, – кивнула девушка. Ее женская интуиция уже подсказывала, какие следующие слова она сейчас услышит. И она хотела их услышать.

– Так я, вот, подумал, – Прохоров слегка запнулся. – Подумал, что довольно скучно будет все время гулять одному. Может быть… В общем, я приглашаю вас вместе провести время, – ему показалось, что он не сказал, а тяжело выдохнул эти главные слова. – Обещаю любую программу, на выбор.

– Надо же! – как-то неожиданно грустно произнесла Наташа и опустила глаза. – Вы только пятнадцать минут назад сели в автобус, а уже приглашаете меня на свидание.

Если бы Вадим и Наташа могли в этот момент внимательно вглядеться в лица остальных сидящих в «Латвии» пассажиров, то наверняка заметили бы на них крайнюю степень удивления. Такого форсированного развития ситуации не ожидал никто. Тем более что трое из остальных пяти мужчин – в том числе и сам профессор – в разное время уже предпринимали попытки в той или иной форме сблизиться с Наташей Рудаковой. Однако как ни старались и какие золотые горы ни обещали, всегда наталкивались на вежливый, но категорический отказ.

– Хотите честно? – не выдержал Прохоров, внезапно ощутивший, что земля выскальзывает у него из-под ног. – Едва я зашел в автобус, как сразу понял, что если сегодня же не приглашу вас на свидание, то больше не сделаю этого никогда! И буду жалеть о том всю оставшуюся жизнь.

– Все мужчины одинаковые, – улыбка снова появилась на красивом лице девушки. – Клянутся в любви с первого взгляда, а потом думают, как бы поделикатней удрать к другой. Мой бывший муж тоже обещал слишком много, а в результате…

– И все-таки я хочу пригласить вас вместе погулять по ночному городу, – настойчиво вставил Прохоров. – Но, видит Бог, не будет никакой трагедии, если вы скажете «нет».

Наташа ответила не сразу. Она еще раз внимательно прислушалась к своему внутреннему голосу, спрашивая у него разрешения начать все сначала. И, к своему удивлению, он очень отчетливо сказал: «Хорошо, я согласен». Вот так просто и банально. Хотя раньше всегда начинал перечисление как минимум нескольких категоричных доводов против кандидатуры очередного претендента в ухажеры.

– Ладно, – у Наташи как будто упал с груди так долго мешающий спокойно дышать камень. Она глубоко вздохнула, непроизвольно обвела взглядом тщательно скрывающих свое любопытство коллег по работе и приняла окончательное решение: – Мой номер телефона – сто тридцать семь, двадцать два, двадцать пять. Запомните?

– Конечно! Спасибо… Я сегодня вечером позвоню, хорошо?

– Хорошо. Только на сегодня не рассчитывайте. Как-нибудь на днях.

В «Латвии» наступила неожиданная тишина. Очередной рабочий день начинался с сенсации. Впервые за три года работы в Центре Наташа Рудакова согласилась на свидание. Причем сделала это публично, перед всеми коллегами! И этот, новый, тоже оказался парнем не промах. Раз – и в короли. Невероятно. Но больше всех ощущал себя «заведенным» неожиданным происшествием профессор Славгородский. Он самым последним из присутствующих предпринимал попытку пригласить очаровательную сотрудницу на один высокий прием в качестве своей спутницы и буквально покраснел, как разъяренный бык, когда Наташа в безобидной форме назвала его «дедушкой». И это притом, что в свои пятьдесят два он выглядел как минимум на два года моложе прожитых лет!.. С того дня минул месяц, и вдруг какой-то новый сотрудник, им же, профессором, приглашенный, едва появившись в Москве, лишает своего шефа последней надежды устроить личную жизнь? Какое свинство!

И уже не в силах совладать с самим собой, Славгородский перешел в психическую атаку.

– Вадим Витальевич, а что вы скажете супруге, когда попытаетесь улизнуть из дома на ночь глядя? – Профессор хотел представить свои слова как обычную шутку и придал физиономии выражение лица монаха с двадцатилетним стажем.

Прохоров, застигнутый врасплох ловкой подначкой Славгородского, смерил обидчика взглядом загнанного в клетку тигра: «Какого черта старый осел лезет в чужие дела? Ну кто его просил встревать со своими идиотскими рассуждениями? Сейчас Наташа спросит меня, действительно ли я женат, а потом сразу же даст, к всеобщему удовлетворению, полный отворот…»

Но Наташа думала совсем иначе. Она нисколько не удивилась неожиданному нападку профессора, догадываясь о его истинной причине, а только презрительно посмотрела в его прищуренные рыбьи глазки и громко сказала:

– А мне всегда казалось, Григорий Романович, что сотрудники Центра не обязаны посвящать руководство в свою личную жизнь. Оказывается, я ошибалась. Что ж, прошу прощения, господин профессор психиатрии! Следующий раз в конце каждого месяца буду класть на ваш стол отчет о проделанной работе. Вот вчера, например, я наконец-то развелась с мужем, – Наташа смотрела на Славгородского, как на размазанный по асфальту плевок. Хотя даже такое определение не вполне соответствовало всей глубине выражаемых ею по отношению к ревнивцу чувств. Зарвавшийся психиатр вынужден был признать сокрушительное поражение. Он снова решил все списать на неуместную шутку.

– Не надо так волноваться, я совсем не хотел обижать вас, – ретировался ревнивец. – Конечно, ваша и Вадима Витальевича личная жизнь меня совсем не касается. Можете не только встречаться, Наташенька, но даже пожениться… Мне без разницы! – снова взорвался Славгородский. И окончательно понял, какими нелепыми выглядят со стороны его реплики.

Больше он не проронил ни единого слова в отношении личной жизни сотрудников. И не только в данный момент, но и на протяжении последующих месяцев. Профессор умел извлекать уроки из сделанных ошибок и не повторять их в будущем. Все-таки он был асом современной психиатрии, а грош цена психиатру, не могущему совладать даже с самим собой.

– Вы действительно женаты? – не слишком укоризненно поинтересовалась Наташа, почему-то внимательно заинтересовавшаяся состоянием своего маникюра.

– Да, уже четырнадцать лет. И дочка у меня есть, Дашенька. Ей скоро три года. Извините…

– Надеюсь, Вадим, ваше предложение еще в силе?

Брови Прохорова резко взметнулись вверх, глаза округлились, а мускулы на лице замерли.

«Неужели…» – Он не решался подумать, что Наташу, оказывается, совсем не смутила глупая, но явно целенаправленная выходка Славгородского.

– Так вы все еще согласны… – больше себе, чем ей, сказал он и непроизвольно дотронулся до ее пальцев. Но Наташа не отстранилась. А крепко сжала их.

– Все нормально. Не забудьте номер телефона, – девушка одарила собеседника такой очаровательной улыбкой, что у Вадима Витальевича исчезли последние сомнения: «Она понимает, она все понимает!»

Микроавтобус свернул направо с широкого загородного шоссе на узкую асфальтовую ленту, петляющую среди растущих вдоль самой дороги сосен и елей, и через пятнадцать минут впереди появились въездные ворота «Золотого ручья». «Латвия» остановилась перед нанесенной на дорогу широкой белой полосой с надписью: «СТОП». Из расположенного за воротами КПП вышли и направились в сторону автобуса два крепких охранника с короткоствольными автоматами, оба одетые в черную форму с красными погонами. Как успел заметить Прохоров, они были старшинами. Один встал перед воротами, а второй подошел к автобусу, открыл дверцу в пассажирский салон и осмотрел пассажиров.

– Доброе утро, Игорь, – бодро поздоровался Славгородский. – Здесь, как всегда, только свои. Да, познакомься, – профессор повернулся к сидящему рядом Прохорову. – Вадим Витальевич, наш новый сотрудник. Он есть у вас в приказе.

– Выйдите, пожалуйста, – охранник строго посмотрел на незнакомого мужчину в твидовом пиджаке и длинной черной кожаной куртке. – Это необходимо.

Прохоров встретился глазами с Наташей, и она, чуть растянув уголки тонких накрашенных губ, согласно опустила веки. Для Вадима Витальевича в данный момент не могло бы существовать лучшего подтверждения. Инженер встал, одернул куртку и вышел из салона.

«Какой замечательный воздух, – подумал он, полной грудью вдохнув ни с чем не сравнимый запах леса. – И какое великолепное место для работы. Не то что в Саратове».

– За мной, пожалуйста, – охранник пошел по направлению к одноэтажному зданию из красного кирпича. Прохоров направился за ним, с интересом отметив про себя, что вся прилегающая к забору территория, между ним и лесом, была тщательно перепахана. Так же, как нейтральная полоса государственной границы. Они минули металлическую дверь с «глазком» и оказались в помещении КПП.

– Ваши имя, фамилия, отчество? – Сидящий за столом лейтенант цепким взглядом оглядел вошедшего незнакомца с головы до ног.

– Прохоров Вадим Витальевич.

– Откуда прибыли?

– Из Саратовского радиотехнического оборонного НИИ.

– Положите ваши пальцы вот сюда, – лейтенант указал на странный плоский прибор, лежащий перед ним и подключенный к стоящему рядом компьютеру.

Прохоров растопырил пальцы правой руки и, прикоснувшись к теплой, похожей на матовое стекло пластине, перевел взгляд на монитор. На нем тотчас появились отпечатки его пальцев и загорелась синяя надпись: «Идентификация завершена».

– Спасибо, – лейтенант достал из ящика стола небольшую пластиковую карточку и протянул ее новому сотруднику Экспериментального исследовательского центра. – Можете возвращаться в автобус, Вадим Витальевич. Поздравляю с назначением на должность начальника радиотехнического отдела.

7

Мне пришлось изрядно поработать, чтобы на базе мафии установить настоящий, можно даже сказать – армейский порядок. Контингент здесь был подобран хоть и достаточно профессионально, однако вряд ли бойцов взвода охраны набирали по конкурсу в институте благородных девиц. У каждого из сорока парней лежало на душе как минимум по нескольку смертных грехов. Поэтому, даже с учетом того, что лагерную «школу» прошли очень немногие, плохое воспитание в детстве сказывалось на каждом шагу. Мои подчиненные, как и говорил Персиков, оказались более исполнительными, чем солдаты, но зато у них никто не мог отбить характерной для наемника манеры поведения. Кто знает, тот поймет, о чем речь. Этих ребят не спутаешь. Еще в Афганистане я научился на глаз определять охотников за долларами… По манере ведения боя и тем более по лицам. Холодные, расчетливые, хитрые. Безразличные ко всему, что хотя бы немного не имеет запаха денег. Те, кто воюют за идею, за свою землю, так не выглядят. В обращении с боевиками мафии я использовал все свои полномочия – снимал деньги за малейшее нарушение, бил в зубы непокорным, даже натравлял на зарвавшегося всех остальных, и это было самым страшным для него наказанием. Так что по истечении трех месяцев моего нахождения в должности начальника охраны базы порядок стал почти железный.

В один из дней меня снова вызвал к себе Персиков.

– Не скрою, Валерий Николаевич, я доволен вашей работой. Поэтому принимаю решение увеличить вам содержание до сорока пяти тысяч долларов в месяц.

– Замечательно. Но я, понимаете ли, вижу деньги эти только на своем личном файле в компьютере. По мне хоть сорок пять, хоть сто, разница небольшая, – я без приглашения уселся на стул рядом с боссом и довольно нагло взглянул тому в глаза. – Я здесь полгода. И небо вижу только на экране телевизора. За редким исключением.

– Понимаю, к чему клоните, – согласно покачал головой Персиков. – Помните Прохорова?

– Разумеется, – мне понравилась смена темы. Ведь есть же такое понятие, как шестое чувство. Вот именно оно тогда и включилось.

– Все вышло без сучка и задоринки, даже удивительно, как легко! – сообщил мафиози. Похоже, он действительно не ожидал такого благоприятного результата от моей мимолетной информации. – Этот инженер сразу заглотил наживку, нажрался халявными деньгами, задрал нос и в конце концов все же получил приглашение в Центр Славгородского. Сейчас, с самого утра до шести вечера, он под землей, а потом вместе с любовницей едет гулять по московским ресторанам и покупать ей очередную золотую побрякушку. Купец хренов! – огрызнулся босс и почесал ухо. – Правду говорят, что люди от денег дуреют. Этот Прохоров свихнулся напрочь, можешь мне верить. Хотя и о главном – за какие заслуги ему платят – тоже не забывает. Теперь мы полностью в курсе всех разработок Славгородского. А они, после прихода нашего вундеркинда, стали стремительно продвигаться вперед… Вот такие дела, Валерий Николаевич, – Персиков умышленно выдержал паузу, желая испытать мое терпение, встал, прошелся по кабинету, зачем-то подергал ручку запертой двери на запасной ход, сел к компьютеру, пару минут пощелкал там клавиши без определенной цели, но после все-таки вернулся на место и, смотря на меня, развалившегося перед ним, как у тещи на именинах, продекламировал: – Выдержка у вас хорошая. Ладно, не буду больше мучить! Собирайтесь в отпуск, завтра утром прилетит вертолет. Он доставит вас почти до Львова, а дальше сами доберетесь. Куда думаете направить лыжи, дорогой мой? В столицу или…

– Ага, туда и думаю. Или, – я облегченно вздохнул, но продолжал сидеть. Не все вопросы еще улажены. Хитрая лиса никак не хочет оставить свои идиотские проверки на прочность нервов. Экспериментатор, мать твою за ногу!

– Еще что-нибудь хотели узнать? – с невинным лицом бросил Владимир Адольфович, снова начав делать что-то совсем не нужное – рукавом пиджака натирать пуговицы на застежках. А сам ждал, когда я спрошу про свиту Его Величества.

– Думаю, не поменяли ли вы своего мнения обо мне как о не совсем благонадежном элементе в вашей системе безопасности. Я хочу проводить свой отпуск без постоянной оглядки на плетущихся за спиной кретинов. Правда, если вы так хотите испортить мне отдых… – я демонстративно пожал плечами и запустил руки в глубокие карманы на штанах цвета «хаки». Мне все-таки удалось выпросить для себя отличный от черных мундиров боевиков макинтош. Теперь меня узнавали издалека. Очень полезно для поддержания порядка среди подчиненных.

– То есть вы хотите ехать без сопровождения? Нет, дорогой, забудьте об этом. Видите, даже я не могу позволить себе такую роскошь, – Персиков развел руками. – Не забывайте, Валерий Николаевич, мы пока не у власти. Через три года, возможно, настанут более благоприятные времена, но пока лучше не рисковать понапрасну. Как считаете, я прав?

– Пункт первый устава – начальник всегда прав. Пункт второй – если начальник не прав, смотри пункт первый. Все верно, или я перепутал?

Персикову определенно пришлась по душе шутка, и он даже удостоил меня чести ощутить на плече его морщинистую, но достаточно крепкую кисть. Как-никак босс регулярно разминался на боксерском ринге и даже имел успехи. В его возрасте редкое, надо сказать, явление.

– Вы поедете с двумя ребятами из своего взвода. Но, предупреждаю, на время отпуска они не выполняют внутренний распорядок базы и не подчиняются начальнику охраны, – весьма строго и конкретно выразился Персиков, подкрепив свое сообщение легким стуком костяшек кулака о крышку стола. – Учитывая особую полезность переданной информации о Прохорове и прекрасную организацию охраны, я даю вам не краткосрочный уик-энд, а полноценный, в тридцать суток, отпуск. Начиная с сегодняшнего дня ваш испытательный срок закончился. В течение следующего месяца на службе вам будет определен регион проживания, куплен дом на ваше новое имя и определена личная охрана. Я уже дал указания насчет денег, так что завтра вечером и навсегда ваш личный счет в Бельгийском банке целиком в вашем распоряжении. На сегодняшнее утро там находилось двести пятьдесят тысяч долларов, с учетом переведенных на отпуск премиальных. Вы начинаете работать по схеме месяц через месяц. Насколько мне известно, Рысько достаточно подготовлен для самостоятельного руководства охраной?

– Вполне, – согласился я. Донат Рысько – один из командиров отделений охраны, рекомендованный на должность моего заместителя. Сообразительный малый, бывший спортсмен-пятиборец. Один из немногих боевиков, вызывающий у меня положительные эмоции своим тонким чувством юмора и нормальными взглядами на жизнь. Каким образом он попал на базу, я не интересовался, но далек от мысли, что с самого детства он млел от уголовного фольклора и страшных рассказов о рижском маньяке-убийце Роголеве. Ведь про меня тоже нельзя сказать ничего подобного. Но вместе с тем я здесь!

– Очень интересно узнать, – продолжал я, – каким именем меня теперь должна называть в постели моя любимая женщина? Дик? Джек? Джон? Или Иван?

– Не придуривайтесь! – Персиков начал раздражаться. – Вы не в цирке!

– Прошу прощения, босс, я просто рад долгожданному отдыху от погребения заживо в этих очаровательных стенах, – я был действительно рад. Но вытягиваться в струнку перед этим хмырем явно не хотелось. Вероятно, он слишком рано подумал, что майор Бобров уже душой и телом в его распоряжении. Ошибочка, мистер, я просто жду удобного часа!

– Возьмите, – Персиков бросил передо мной большой белый конверт, который извлек из одного из ящиков стола. – Внимательно прочитайте и оставьте у себя.

Я разорвал бумажный прямоугольник, и у меня в руках оказались два паспорта: один – обычный, а второй – паспорт моряка, несколько удостоверений, водительские права и сложенный вчетверо желтый лист машинописного формата. Я развернул его и быстро пробежался глазами. Это была легенда. Согласно ей, я до недавнего времени работал первым помощником капитана на рыболовецком сейнере «Пальмира», приписанном к порту Находка. Сам – из Комсомольска-на-Амуре, воспитывался в детском доме номер три. Затем окончил мореходное училище и Морскую академию. Разведен. Детей нет. Бывшая жена проживает в Петропавловске-Камчатском… Далее шли совсем не существенные на первый взгляд подробности.

– Очень любопытно, – я взглянул на Персикова. – А этот Сергей Сергеевич Полковников действительно существует?

– Существовал, так будет правильней, – он нахмурил брови. – И у него нет ни одного родственника или знакомого западней Урала. Всю жизнь провел в морях, женился почти случайно, во время отпуска, а когда вернулся, то благоверной уже и след простыл. Так и развели без ее присутствия, спустя год. Квартиры своей никогда не имел, жил в общаге, недалеко от рыбного порта. Словом, человек-невидимка. Но зато заработал очень приличные деньги, списался на берег и уехал поближе к цивилизации, начинать новую жизнь. Вот и доездился… Команда сейнера «Пальмира» сейчас со всеми потрохами продалась в рабство филиппинцам, и, судя по всему, судно тоже скоро перейдет в полное владение узкоглазых.

– Что так?

– Перестройка, – я давно не слышал, чтобы человек с таким презрением произносил это заскорузлое словечко из лексикона кремлевского демагога. – Все квоты на вылов рыбы продали китайцам и японцам, а сами с голой жопой!.. Вы, Бобров, молодец!

– Насчет чего? – Мне стало интересно.

– Да насчет всего. Даже у первой колонны авторитет завоевали.

– Я не стремился к симпатиям этих недоделков, – как только я вспоминал, что совсем рядом обитает элитное подразделение мафии по ликвидации, мне становилось противно. Они существовали по особому распорядку даже здесь, на базе. Поступал заказ из определенной точки на территории Союза, исходя из желаемого способа ликвидации и личности (или личностей) потенциальной жертвы, подбирали спеца, готовили и отправляли на задание. А потом – снова на базу. В милицейских сводках есть такое понятие: «наемный убийца-гастролер». Получает заказ, выполняет работу, отчаливает восвояси. Концы в воду. Но невдомек ментам, что девяносто девять наемников из ста приезжают и уезжают из одного и того же места – секретной базы мафии в Карпатских горах. Это теперь даже не в России! Вот и гласит статистика о почти абсолютной нераскрываемости заказных убийств. За исключением абсурдных случаев, когда сами менты «шьют» мокруху совсем неповинному человеку. А так – за шесть месяцев пребывания на базе, с августа по март, первая колонна только дважды пополнялась новыми рекрутами. Как-то раз киллер был убит телохранителями жертвы – успели закинуть гранату в салон проезжавшей машины, из которой стреляли по боссу, а другой раз, по нелепой случайности, ликвидатор нарвался на наряд ОМОНа и был повязан за незаконное ношение оружия. После его нашли мертвым прямо в СИЗО. Здесь всегда перестраховываются. Но внимание первой колонны к моей персоне все-таки удивило. Хотя трудно ожидать нераспространения информации в замкнутом пространстве, пусть даже это была база мафии.

– Знаете, как вас окрестили эти головорезы? – спросил Персиков.

– Не знаю. Интересно.

– Бык, – с какой-то непонятной иронией выплюнул он и рассмеялся. – Так называют бритоголовых базарных бандитов, знаете? На них держится вся пирамида современного рэкета.

– Кто придумал, известно? – нарочито строго поинтересовался я, на что Персиков засмеялся еще веселее.

– Успокойтесь, пусть называют сколько хотят! Радоваться должны, ведь просто так клички не дают. Вас уважают даже отъявленные негодяи, разве не этого же мечтает достигнуть любой командир?.. То-то! – Персиков подошел к встроенному в стену бару, достал оттуда две бутылочки пива «Бавария», тут же откупорил их, сгреб между пальцев пару стаканов и поставил все это на стол. – Угощайтесь. Знаю, любите именно эту марку.

Интересно, откуда он все и про всех знает? Конечно, от личных стукачей. Даже здесь – тем более здесь! – они служили хорошую службу своим боссам.

– Сегодня вам принесут список, там одежда, обувь, одеколоны, бритвы, еще что-то – выберете необходимое в дорогу. Дадут десять тысяч долларов. Не обольщайтесь, они учтены в минусе с личного счета. Вертолет прибудет на полосу в семь сорок пять. Сегодня я вызову Рысько, сообщу ему о заступлении, – Персиков ткнул меня пальцем в грудь. – Если у него будут вопросы к вам, а они обязательно будут, то знаешь, что нужно делать. Пей пиво, а то огорчишь меня! – Он сам вылил содержимое бутылки в объемистый стакан.

Надо же, большой босс по совместительству устроился моим халдеем! Растем, товарищ майор, растем. То ли еще будет… А за отпуск спасибо. И за двести пятьдесят… нет, двести шестьдесят тысяч долларов – тем более…

И тут я почувствовал, что привычный ход моих мыслей начал меняться. Под воздействием времени, обстоятельств, вынудивших меня работать на мафию, из-за полугодового пребывания в компании боевиков, из-за необходимости действовать жесткими методами «убеждения». И еще – от неожиданно свалившихся фантастических сумм в твердой валюте. Я поймал себя на мысли, что нахожу оправдания для продолжения работы на мафию! Если раньше, когда я впервые встретился с этим, внешне вполне нормальным, но по сути жестоким и беспощадным человеком, то согласился на сотрудничество с одной-единственной целью – при первой же возможности открутить ему голову и уйти из «структуры», имея в распоряжении губительную для них информацию. Я думал сразу же связаться с силовыми ведомствами и уже их руками рассчитаться с мафией. А что сейчас? Вполне удовлетворился расправой, чисто формальной, над Альбертом, банальным избиением Соловья, а с Яном Францевичем Коганом, работающим на мафию разработчиком психотропного оружия, имеющим сейчас большой прогресс благодаря моей же информации о Прохорове, элементарно здороваюсь за руку! Притом, что именно эта скотина руководила похищением нас с Рамоной и пыткой меня электротоком.

Сейчас все изменилось. И когда Персиков сообщил о предоставлении отпуска, я первым делом подумал не о том, что наконец-то обрету долгожданную свободу, разорвав в клочья так называемую личную охрану, а о том, как встречусь с Рамоной, как мы вместе будем тратить деньги и как тридцать вечеров подряд я буду засыпать рядом с ней! Мне стало не по себе от осознания радикальных перемен, происшедших в мозгах у бывшего майора десантно-штурмового батальона за истекшие полгода. Я решил для начала вырваться с базы, а уже потом окончательно привести в порядок свои мысли относительно работы на мафию. Тем более времени у меня было достаточно – целый месяц.

* * *

Сигнал, отправленный с наружной, замаскированной под сухую сосну антенны, добрался до спутника за считанные секунды, так же стремительно ворвался в телефонную сеть, пробежал по проводам и достиг радиотелефона, стоящего на туалетном столике возле кровати Рамоны. В этот самый момент она как раз лежала и читала журнал «Космополитен».

Услышав звонок, молодая писательница лениво протянула руку, не глядя, сняла трубку и приложила ее к уху.

– Да?..

– Алло, Кремль? Владимира Ильича будьте добры, – конечно, это был я. Я всегда так начинал разговор.

– Его нет, он в Швейцарии, – Рамона бросила журнал и радостно села на широкой кровати.

– С кем имею честь говорить, сударыня? Уж не Надежда ли Константиновна у аппарата?

– Она самая. Здравствуйте, Феликс Эдмундович! Я уже просто заждалась вас… – вполне серьезно сказала Рамона и одарила меня телефонным поцелуем. – Какие новости?

– Завтра утром я буду свободен словно птица, – мне было очень приятно снова слышать ее голос. Тем более сообщать такую долгожданную для нас обоих новость. – Жди. Скоро буду.

– Правда?! – Мне показалось, я ощутил, как радостно стали булькать волны внутри водяного матраца, на котором, надо полагать, сейчас лежала моя любимая девочка. Матрасик, скажу я, был что надо! Кто хоть раз спал, а уж тем более занимался сексом на таком чуде спального дизайна, тот понимает. Нет лучшей кровати, чем водная.

– Готовься к встрече дорогого гостя, выгоняй из-под одеяла любовников и убирай дом! – отчеканил я. – Приеду – проверю! Приказ ясен?

– Так точно, товарищ подполковник, – отрапортовала Рамона. – Когда ждать?.. – В этот раз она не смогла сдержать наигранный командирский тон и спросила очень нежно и ласково.

– А почему подполковник? – Я впервые услышал о «посмертном» присвоении майору Боброву очередного воинского звания.

– А потому. Мне так больше нравится! – Рамона решила не болтать по телефону о серьезных вещах. – Когда до меня доберешься?

– Дня через два, – я был уверен, что в Пярну буду раньше, но решил пока попридержать свою уверенность. Мне хотелось въехать в город на белом коне. Образно, конечно. – Все, солнышко, заканчиваю. Жди меня, и я вернусь, только очень жди! – Слова из песни пришлись как нельзя кстати. Рамона ответила коротким: «Слушаюсь!», и на этом разговор завершился.

– Красивая? – спросил дежурный узла связи, до этого молча сидевший рядом и прослушивающий разговор через наушники.

– Очень, – совершенно правдиво ответил я и, подмигнув парню, направился к выходу.

Вечером ко мне в комнату пришел Донат Рысько за консультацией для вступления в должность. Мы проговорили минут сорок, потом я выгнал его, принял душ, свистнул ближайшего охранника и сказал, чтобы пригласил ко мне кладовщика вещевого склада. Кладовщик шел долго, наверное, целый час, за что чуть не получил подзатыльник. Мой метод убеждения действовал даже на тех, кто не подчинялся мне согласно правилам внутреннего распорядка. Я выбрал пару десятков предметов из списка, а потом сам лично пошел вместе с кладовщиком в его закрома подбирать приличную одежду. Все-таки в отпуск еду, а не бутылки собирать – там лоск нужен.

Я выбрал самый модный костюм зеленого цвета, три белых рубашки, три разных галстука, остроносые ботинки с утеплителем – все-таки еще не май месяц, а только март – и длинное кашемировое пальто, тоже темно-зеленое, под цвет костюма. Затем набрал всякой мелочи типа расчесок и одеколонов и понес все это в свои апартаменты, кинув на прощание, чтобы мой заказ принесли не позже чем через пятнадцать минут. На что кладовщик только озлобленно оскалился.

Когда я принес утюг и приводил в божеский вид одну из рубашек, дверь комнаты открылась и вошел Персиков. Он осмотрелся, понаблюдал с усмешкой благодетеля за моими приготовлениями и сказал:

– В семь сорок пять.

Хлопнул дверью и пошел дальше по коридору. Проверка на местах. Обычное явление. Спустя какое-то время он вернулся, положил передо мной две банковские упаковки пятидесятидолларовых купюр и добавил:

– С тобой поедут Альберт и Самурай, – внимательно понаблюдал за моей реакцией, которой не последовало, и вышел.

Альберт – это ерунда. Он не доставит лишних заморочек. А вот второй… Самурая совсем недавно перевели во внутреннюю охрану из первой колонны, и я знал его только поверхностно. Но все-таки кое-какая информация о нем у меня имелась. А именно – этот полукореец-полубурят говорил только тогда, когда его о чем-то спрашивали. Стрелял ничуть не хуже, а даже наверняка лучше, чем я или кто-либо еще из охраны базы. В совершенстве владел джиу-джитсу и тайским боксом. Мог три минуты находиться под водой без воздуха. Спал на деревянной доске, без одеяла и подушки. Откуда он, я не знал, но однажды в спортзале слышал разговор его бывших «коллег» по структуре. Один из них почти шепотом говорил, что Самурай – представитель дружественной организации из Сингапура, направленный в нашу мафию вроде бы как для стажировки, а на самом деле для выяснения силы и возможностей контролирующей территорию бывшего Союза теневой власти. Самурай через каждые два месяца менял подразделение, вникая в вопросы их функционирования и взаимодействия с центральной властью мафии. Говорил он с небольшим «узкоглазым» акцентом, но в целом вполне прилично. Ни с кем не общался, никому не звонил. Два раза в неделю – в среду и пятницу – два часа проводил в бункере Персикова. О чем там шла беседа, естественно, никому не было известно.

Вот такая информация была у меня на боевика по прозвищу Самурай. Никто не знал его имени, все называли по кличке. Он не противился и имени своего не сообщал.

Имея такие данные на человека, приставленного ко мне на целый месяц, я решил повнимательней приглядеться к нему. Ясно, что в процессе «охраны» моей драгоценной персоны он будет играть первую скрипку. И, само собой разумеется, регулярно докладывать на базу о моем хорошем или плохом поведении «на воле». В результате чего господин Персиков будет делать выводы. Далеко идущие…

Я привел в порядок костюм, рубашку, галстук, пальто, с которым с непривычки пришлось порядком повозиться, сложил необходимые вещи в сумку и, развалившись на кровати, стал смотреть спутниковое телевидение. Как раз в это самое время транслировали матч за звание чемпиона мира по боксу среди профессионалов – между моим любимцем Джорджем Форменом и еще каким-то негритосом, фамилии которого я не расслышал. Это все равно было не важно, так как нового чемпиона из претендента не вышло ни на грамм. Уже в третьем раунде он решил, что спать на ринге очень даже можно, и уснул так сильно, что ни судья, ни врач не смогли его разбудить как минимум две минуты. Потом бедолага все-таки продрал глаза, непонимающим взглядом оглядел стоящих вокруг людей и, я был в этом совершенно уверен, если бы мог говорить, то наверняка спросил бы у них: «Где я?..» Но дар речи к нему еще не вернулся, так что пришлось бедняге опереться на массивные плечи врача и тренера и, с трудом передвигая ватные ноги, отправиться досыпать в раздевалку. А невозмутимый старина Джордж смотрел на это представление ясными карими глазами и, казалось, скучал. Весь его чемпионский вид выражал только одну мысль: «Ну вот, опять студента какого-то приволокли. Совсем скучно становится на профессиональном ринге без серьезных соперников. Пойти, что ли, выпить пивка?..»

Я от души порадовался за маэстро Формена, пожелал ему новых побед на ринге над лопоухими щенками и, не раздеваясь, улегся спать. Чтобы как можно скорее наступило завтра.

* * *

И оно, естественно, наступило. Слоном на ухо. Проснулся я от того, что один из парней охраны тормошил меня за плечо и что-то громко кричал в ухо. Я лениво потянулся, сел на кровати, солидно зевнул, едва не вывихнув челюсть, и заспанным голосом спросил:

– Какого черта?

– Половина седьмого. Пора собирать манатки, начальник, – парень вел себя не совсем деликатно, но я не обижался. Просто вечером забыл завести свой электрический будильник и проспал уже на целых полчаса. Вертолет должен быть на полосе через час пятнадцать.

– Черт, – я вскочил, словно была объявлена боевая тревога, сказал охраннику, чтобы сообщил – буду через пять минут, а сам, быстро умывшись, начал второпях надевать гражданскую одежду, от которой за шесть с лишним месяцев пребывания в чреве Карпатских гор уже несколько отвык. Спустя шесть минут я появился из-за угла возле входа в гараж. Меня ждали. И Альберт, и Самурай почти не отличались от меня по внешнему виду и при первом взгляде очень могли сойти за «новых русских». Если на рожи не смотреть. В руке у каждого из моих принудительных спутников был чемодан с личными вещами.

– Кто-нибудь знает, на какие деньги будут жить мои дорогие телохранители? – крикнул я, едва появившись из коридора. – Эй, ребята, босс не говорил, кто должен обеспечить вам проживание и питание во время моего отпуска?

– Тебе разве не сказали? – удивился Альберт. – Ты, и никто другой. Но – за наш счет. Мы будем жить в замечательном двухэтажном доме недалеко от моря! – язвительно затянул Альберт, повернувшись к Самураю. Но Самурай только безразлично взглянул на крикливого напарника и усмехнулся. Альберт не унимался: – Я там уже был, правда, начальник?

Я подумал в тот момент, что рыжий явно пришел в экстаз, когда узнал, что не подчиняется мне во время отпуска, а наоборот – должен всячески «пасти» меня и докладывать на базу о имевших место неосторожных высказываниях и, не дай Бог, попытках связаться с силовыми структурами с целью «заложить» всех с потрохами.

– Послушай, Мойша, не пора ли тебе заткнуть клоаку? – Я подошел к нему вплотную, так что почувствовал его тяжелое дыхание. – Или мало я вас, сволочей, учил соблюдать вежливость по отношению к командиру? Мой отпуск ровно тридцать дней, а потом мы вместе снова будем здесь – ты и я. Так что стучи себе спокойно, пока стучится, а злить меня не советую. А то сначала будет больно, а потом… – закончить я не успел. Самурай тихо свистнул, подождал, пока я не повернусь в его сторону, а потом медленно, сверля меня острым холодным взглядом, покачал головой.

– Не трогай его. Он не будет больше так говорить, – Самурай ткнул рыжего в грудь крепким, как стек, указательным пальцем, отчего тот охнул и стал конвульсивно откашливаться, пытаясь восстановить дыхание. – Правда, напарник?

Альберт прошипел, как гадюка, с ненавистью поглядывая то на меня, то на Самурая.

– Правда…

– Тогда пошли в джип, – я кивнул узкоглазому и первым вошел в открытые двери гаража.

До взлетной полосы мы ехали на том же самом камуфлированном «уазике», что когда-то впервые доставил меня на базу. Только на этот раз до пункта назначения машина доехала за двенадцать минут, а не за час, как раньше. Уже не было необходимости пудрить мозги начальнику охраны, которому по перечню обязанностей необходимо было знать каждый куст на пять километров вокруг скалистого холма, в котором размещалась база. До полосы было девять, так что я и так мог спокойно указывать водиле, куда ехать.

Вертолет уже ждал нас. Мы быстро забежали по низкому трапу из трех ступенек, второй пилот закрыл дверь и дал команду на взлет. Тотчас пронзительно взвыли двигатель и редуктор, и лопасти винта стали стремительно набирать обороты. Через пару минут шасси плавно оторвались от гладкого покрытия взлетной полосы, и мы поднялись в воздух. Я сел ближе к иллюминатору и с любопытством смотрел на заснеженный лес, простирающийся до самого горизонта, на скалистые Карпаты, в этот утренний час светящиеся оранжевыми отблесками поднимающегося из-за горизонта солнца, и мне отчетливо вспомнился мой полет на маленькой пластиковой «стрекозе», завершившийся в результате такими переломами в жизни майора Боброва. Такой уж я человек, что мне всегда требуется ощущать себя уверенным в завтрашнем дне. И когда представился шанс перевестись на не особо пыльную и хорошо оплачиваемую службу в «Золотой ручей», я даже не думал. Афганистан сидел в печенках, хотелось покоя, размеренности и осознания железной стены за спиной. Пять лет я наслаждался покоем, но вот в одночасье все встало с ног на голову. И теперь я работаю на людей, одно упоминание о которых когда-то вызывало во мне чувство плохо скрываемого презрения. В моей судьбе наступил период, следом за которым неизменно следовал Апокалипсис. Я чувствовал его. Он уже дышал мне в спину и отчаянно пытался вцепиться в плоть, но что-то ему мешало. Что-то, что еще давало мне силы надеяться на благоприятный исход. И точкой отсчета моего обратного пути должен стать именно день сегодняшний. Но я не хочу уйти просто. Я жажду забрать с собой как можно больше голов этого проклятого чудовища, своими когтистыми лапами охватившего всю страну, все города, всех. Только многие еще наивно верят, будто мафия где-то там, за высокой стеной. Нет, она совсем рядом, она уже давно и незримо управляет нами, как марионетками, она не убивает нас только потому, что своим присутствием на земле мы делаем ее еще богаче, еще могущественней, еще сильнее…

– Я сяду недалеко от Львова, на спортивном аэродроме! – прервал мои мысли громкий оклик пилота, обращавшегося к нам всем. – Там выйдите на трассу и увидите красные «Жигули», номер «а 35–78 ЛИВ». Это наши. Дальше разберетесь сами! – Он полуобернулся и окинул троицу «бизнесменов», облаченных в модные импортные шмотки и с чемоданами, оценивающим взглядом. Затем отвернулся, поправил наушники и стал кого-то вызывать по рации. Понять, кого именно, не представлялось возможным, так как треск в салоне вертолета стоял оглушительный. Я непроизвольно посмотрел на свою охрану и с удовольствием отметил кислые, похожие на выжатый лимон, физиономии. Страдающему же жестоким похмельем Альберту было плохо вдвойне. Замечательно. Если им плохо, значит, мне – хорошо. Хотя оглушающий рев действовал, безусловно, и на меня, но я предпочитал не обращать на него внимания. Мои мысли уже находились далеко отсюда, на побережье Балтийского моря.

Казалось, прошла вечность, прежде чем шасси вертолета коснулись щербатого покрытия старого «досаафовского» аэродрома, отделенного от скоростного шоссе только узкой полоской деревьев и полуразвалившимися строениями бывших авиационных мастерских.

– Орел, – Самурай смерил начинающего приходить в себя Альберта хитрым взглядом. – Вставай, пора освежиться! – Он поднял и вложил в руку рыжего стоящий рядом чемодан и сильно подтолкнул в спину, одновременно открывая дверь вертолета. – Прыгай вниз!

Мы сошли на покрытую слоем тающего снега землю и огляделись по сторонам. Самурай сразу же заметил стоящую на обочине шоссе красную машину и указал на нее.

– Вон они, ждут. Пошли, – и, не прощаясь со стоящими рядом пилотами, первым направился через все поле по направлению к дороге. Следом пошел я. Рыжий замкнул наше шествие по белому заснеженному ковру спортивного аэродрома.

В припаркованной на обочине шоссе машине сидели двое мужчин, совсем не похожих на уголовников или боевиков. Они заметили нас еще тогда, когда мы друг за другом поднимались по узкой протоптанной тропинке вверх по боковому склону дороги. Тот, что сидел за рулем, вышел со своего места и направился нам навстречу. Когда мы поравнялись, он накоротке оглядел всех троих и спросил:

– Кто из вас Валерий?

– Я Валерий, – я вышел вперед. – Вы, надо полагать, от Владимира Адольфовича… – Я достал из кармана пачку сигарет «Лаки Страйк» и закурил. – Какие у вас распоряжения относительно нас?

– До Львова довезем, – пожал плечами мужчина. – Дальше сами. Куда едете-то?

– В Прибалтику, – я подумал, что не стоит подробно рассказывать о своих планах каждой «шестерке». – У вас в городе есть места, где можно быстро купить машину?

– Смотря какую и смотря за сколько. Если подешевле, то надо ждать воскресенья. Ну а если деньги есть, то можно уже через два часа быть при колесах и номерах. Хочешь взять «тачку» прямо сегодня?

– Хочу. Лучше, если «семерку» или «восьмерку». Новую.

– Сколько располагаешь? – с явным интересом спросил мужик. Вероятно, он имел во Львове свои связи по автомобильным делам. А мне не очень хотелось торговаться, благо денег было достаточно и на месяц отпуска, и на покупку «колес».

– Сколько нужно, лучше скажи. Я шесть месяцев не ходил по магазинам. Но, предупреждаю, вздумаешь срубить слишком много, потом узнаю, вернусь и заставлю компенсировать всю стоимость машины в тройном размере.

Вероятно, мой категоричный тон убедил его. Он подумал с минуту и сказал:

– Шесть тысяч зеленых за «восьмерку» устроит?

– Поехали, – я согласно кивнул и сел вперед, нарочно не обратив внимания на второго встречающего. Он сидел сзади и с хмурым видом таращился в окно. В отношении взаимного интереса наши позиции очень совпадали.

В отличие от моей полупустой спортивной сумки, Самурай и Альберт набрали целые чемоданы всяких шмоток и вынуждены были загрузить их в багажник «Жигулей». А потом втиснуть свои задницы рядом со вторым представителем местного «филиала». Водила сел за руль, запустил двигатель, прогрел его с минуту и, включив левый поворот, выехал на шоссе. Через каких-то пятьсот метров мы уже неслись на скорости сто тридцать по направлению к столице Западной Украины. Львов встретил нас мокрым снегопадом и слякотью. Автомобильные щетки не успевали очищать лобовое стекло от налипающих хлопьев весеннего сырого снега, сразу после падения превращающегося в мерзкое серое месиво, медленно стекающее вниз на кузов. Видимость была аховая, машины еле тащились, включив для безопасности ближний свет фар. Кто-то уже успел воспользоваться подарком природы и помять задний бампер впереди идущего автомобиля. Образовалась пробка. Все стоящие сзади машины стали нетерпеливо сигналить, превратив привычный шум улицы в пронзительную какофонию гудков и моргающих оранжево-белых огней фар и поворотников.

Я посмотрел на часы. Ровно десять.

– Сколько нужно на оформление документов? – Я повернулся к сидящему слева от меня водиле.

– Час, – самодовольно выпалил он и ощерился в улыбке. – Все «схвачено», не беспокойся!

Мы свернули на небольшую, почти пустынную улицу, и водила добавил газу. Мотор радостно заурчал, и старенькие «Жигули» без всякого труда разогнались до ста километров за каких-то двадцать секунд. Я удивленно вскинул брови и спросил:

– У тебя случайно не танковый движок под капотом?

Мужик снова разухабился в улыбке.

– Будем знакомы. Меня зовут Колесник, я самый первый человек в этом городе по части автомобилей! – гордо представился он. – Правда, старый?

– Правда, – лениво отозвался его дружок с заднего сиденья, придавленный к левой дверце толстой задницей рыжего и худой Самурая.

– «Темняк» крутишь? – Я затушил в пепельнице окурок сигареты, опустил стекло и чуть высунулся наружу. Снегопад незаметно стих. Мне в лицо ударил сильный, уже по-весеннему теплый ветер. В этот самый момент мы как раз проезжали пост ГАИ.

– И «темняк», – согласился Колесник. – И новье. Я все кручу. Рынок, магазины…

Прямо перед нами взлетела вверх полосатая палочка милиционера. Мой сосед тихо выругался, включил правый поворот и подъехал к тротуару.

– Сержант Радченко, – козырнул мокрый от налипшего снега сотрудник ГАИ в серо-синей ментовской плащ-палатке. – Почему нарушаем, товарищ водитель?

– Неужели? – скривил губы Колесник, и уже сама невинность смотрела на наклонившегося к опущенному стеклу матерого усатого мента. – А что именно, товарищ старшина?

– Ехали со скоростью девяносто с лишним километров и не знаете, что нарушали! Вот отберу сейчас права, поедете за ними в управление. Там разберутся, как вас наказывать, – начал традиционный монолог мент. – Так будем штраф платить, или как? – Даже с двух метров, разделяющих меня с сержантом, я заметил хищный блеск его бегающих глаз: «Попался, голубчик, теперь не уйдешь!..»

– Какие разговоры, старшина, конечно, штраф! – Колесник достал бумажник, привычно отсчитал три ассигнации и протянул в окно. – Возьмите.

Сержант опытным взглядом оценил предлагаемую сумму, счел ее достаточной, затолкал куда-то под плащ-палатку и для полной уверенности спросил: – Квитанцию нужно? Подождите десять минут, выпишу.

– Оставь, старшина, мне некогда, – отмахнулся Колесник и повернул в замке зажигания ключ. Мент равнодушно пожал плечами, отошел на два шага от дверцы и глухо кинул:

– Ну ладно… Счастливого пути, – он вновь махнул своей «волшебной палочкой» перед носом очередного проезжавшего рядом «жигуленка», и на его усатой роже опять появилось знакомое выражение поймавшего добычу мохнатого жирного паука.

Колесник проводил его насмешливым взглядом, включил первую передачу, и наша машина резво сорвалась с места. Лишним будет говорить, что следующий равносторонний перекресток мы снова проехали на скорости девяносто девять километров в час.

* * *

Когда я уже собрался спросить местного автомобильного заправилу, куда мы, собственно говоря, направляемся, так как состоящий исключительно из деревянных старых строений ландшафт меня особо не воодушевлял, он резко крутанул руль вправо, и машина въехала в глухой двор с грязно-желтыми обшарпанными стенами и высоким каменным забором с трех сторон. Единственной достопримечательностью данного архитектурного чуда были массивные стальные ворота, расположенные сейчас в пяти метрах перед капотом машины. Колесник вышел, достал из куртки длинный ключ с рифленой бородкой, вставил его в замочную скважину и четыре раза повернул против часовой стрелки. Затем надавил на ручку, приоткрыл дверь и зашел внутрь.

– Мы что, приехали? – спросил я у сидящего сзади мужика, на что тот отрицательно покачал головой.

– Это склад. Колесник за доками зашел. Машина здесь рядом, на стоянке. Две минуты ехать.

Действительно, спустя каких-то тридцать секунд Колесник вышел, снова запер дверь. На этот раз я заметил, как шевельнулась его рука в кармане брюк. Вроде бы мелочь, но не для меня. Он только что с пульта включил сигнализацию. Предусмотрительный мужик, без сомнения. Прекрасно знает, что в таком захолустном дворике ни одна собака не услышит, как будут выламывать вместе с металлическим косяком стальную его дверку. Гораздо дешевле поставить сигнализацию с выходом на ментовский пульт и ревуном, способным привести в состояние шока даже видавших виды подвальных котов, привыкших за свою горемычную жизнь ко всевозможным превратностям судьбы.

Мы быстро покинули это навевающее нерадужные мысли местечко среди городских трущоб и скоро выехали на вполне приличную улицу, где, проехав не больше километра, остановились возле обтянутого стальной сеткой квадрата, размером почти с футбольное поле. Это была платная стоянка.

– Вы можете оставаться здесь, – полуобернулся Колесник к сидящим сзади. – Мы быстро. Тачку посмотрим, и обратно.

Но он еще не знал всех тонкостей моего отпуска, поэтому наивно предполагал, что кто-нибудь из двух моих сопровождающих не увяжется за нами следом. Но ошибся. Самурай что-то тихо сказал Альберту, получил утвердительный кивок в ответ и вышел из машины.

Колесник посмотрел на меня. Весь его вид выражал полную палитру мыслей относительно узкоглазого спутника: «Он что, по-русски не понимает? Этот… чурка».

– Охрана, – без выражения сообщил я, на что Колесник только покачал головой и направился в сторону въездных ворот. Мы миновали будку, из которой на нас, одобрительно расплывшись в почтительной – надо полагать, к персоне местного автомобильного воротилы – гримасе, неотрывно смотрели четыре мужских глаза и два припухших от сна и алкоголя лица. Они даже не удосужились выйти на улицу. Доверие абсолютное.

Колесник несколько оторвался от нас с Самураем и уже остановился возле стоящей рядом с ржавым-прержавым «Запорожцем» белой «восьмерки». Я подошел ближе, сразу отметив наличие полиэтиленовой пленки на сиденьях – первый признак нового автомобиля, – и попросил хозяина открыть дверцу. Он не заставил просить себя дважды, ловко ткнул миниатюрным ключиком в замок, потянул за ручку и сказал:

– Вообще-то я для себя брал. Но раз такое дело, – пожал плечами, – уступлю недорого. Владимир Адольфович много хорошего для меня сделал, я это всегда помню и всегда благодарить буду. Вы – от него, а значит, делая что-либо для вас, я делаю и для него, – Колесник закончил монолог, протянул мне ключи от машины и демонстративно вздохнул, показывая, с каким камнем на душе он отдает сию технику в руки представителей дорогого ему человека.

Я бегло осмотрел салон, остался весьма доволен и попробовал запустить двигатель. Несмотря на слякотную мерзкую погоду, в которую большинство автомобилей или вообще отказываются заводиться или делают это весьма неохотно, мотор «восьмерки» загудел после первого же поворота ключа и продолжал работать как часы, не выказывая ни малейших попыток сбросить обороты и зачахнуть. И здесь со своими пояснениями встрял сам хозяин.

– Движок – один и семь, инжектор. По спецзаказу. Магнитофон – цифровик «Блаупункт». Электроподогрев сидений. Машина – зверь! – сделал он заключение.

Я открыл капот и багажник, бегло осмотрел и захлопнул. Как раз то, что мне нужно. Отдал ключи Колеснику и сказал:

– Я даю тебе свои документы. Через какое время машина будет стоять на транзитных номерах?

– Я же сказал, через час максимум, – он посмотрел на часы. – Со мной поедешь, или вас отвезти куда-нибудь, пока я буду оформлять ее на твое имя?

– Куда-нибудь. Например, в хороший ресторан. Есть такие?

Он только усмехнулся.

– Ладно, давай паспорт. Я сразу отсюда поеду в ГАИ, к начальнику, а он, – Колесник кивнул в сторону своей машины, имея в виду напарника, – отвезет вас в «Асторию». Там только иностранцы да валютчицы обитаются, «шелухи» не бывает. В самый раз. Только с тебя предоплата. Сам понимаешь, Адольфыч – Адольфычем, а дела – делами… Так-то, брат!

Я вынул из кармана пиджака доллары, отсчитал шесть тысяч и отдал Колеснику.

– Надеюсь…

– Заметано! Будьте в «Астории», – он сел в машину и захлопнул за собой дверцу, а я и следом за мной Самурай пошли обратно. Я быстро объяснил «коллеге» местного автомагната ситуацию, он без лишнего трепа сел за руль и поехал по направлению к центральной части Львова.

8

В дневное время ресторан был практически пуст, если не считать трех накрашенных как матрешки девиц за барной стойкой, компании одетых в цивильные костюмы немцев и группы разухабистых поляков, только на моих глазах загонявших беднягу официанта до боли в ногах. Я не знаю польского, но все же понял, что ребята отмечают удачную сделку с местными бизнесменами по продаже им какого-то барахла из Европы. На безграничных просторах бывшей Страны Советов тогда только начиналась великая вакханалия ограбления, с успехом развернутая в последующие годы.

Почти год я не был в ресторанах. А в таком – вообще никогда. Поэтому, ощущая приятно оттягивающую карман валюту, набросился на меню с тройным энтузиазмом первопроходца. Примерно то же самое проделал и рыжий Альберт. Самурай и Михаил – так звали дружка Колесника – оказались более скромными и ограничились порцией шурпы, жаренным на решете беконом и салатом из креветок с майонезом. На третье все мы, кроме Михаила, который был за рулем, заказали предложенный официантом фирменный коктейль «Карпатский сон», который действительно стабильно забурлил в голове, вызывая у морально неустойчивого Альберта фантазии насчет дальнейшего вечернего разврата. Мне же просто стало приятно и легко. А кореец вообще не выказывал никакой реакции. Правильно дали ему кличку, правильно. От себя я бы впереди добавил еще одно слово – «отмороженный». Отмороженный Самурай. Теперь – как с листа… Когда официант в очередной раз подошел к нашему столику и спросил, хотели ли мы еще чего-нибудь, я сразу клюнул подбородком.

– Хотели. Четыре отдельных счета.

Он даже застыл на секунду.

– Простите? Вы сказали… каждый платит за себя?

– Совершенно верно. Каждый – за себя.

Официант грустно опустил голову, пробормотал что-то вроде «конечно, конечно» и побрел к своему рабочему столику у стенки, где плотно уселся за калькулятор. Можно было понять его заметно потухший взгляд. Если бы ему пришлось выписывать счет сразу четверым, то вполне реально «снять гешефт» гораздо посолидней.

То, что произошло потом, больше всего напоминало сюжет из первоклассного голливудского боевика. Я только успел положить в карман перетянутую резинкой пачку новеньких долларовых купюр, как на какое-то мгновение в зале наступила гробовая, абсолютная тишина, вдруг разорванная в клочья сразу несколькими яростными выкриками.

– Всем оставаться на местах!!! Руки на стол и не шевелиться!!! С-и-и-де-е-ть, су-у-у-ка!!!

Попытавшаяся незаметно ускользнуть за стойку бара проститутка замерла возле стеллажа с разноцветными бутылками. Поляки и немцы замерли, превратившись в восковые фигуры с ничего не выражающими серыми лицами. Только кто-то из пьяных поляков попытался высказать возмущение, крикнув на ломаном русском:

– Ты… совок! Я твою маму… – И тут же отчаянные крики боли разнеслись по огромному залу ресторана.

Вокруг плотной стеной рассредоточились рослые парни в черных масках и классически подогнанном камуфляже. На плече у каждого из них висел короткоствольный израильский автомат «узи». На ногах – высокие шнурованные ботинки на мягкой подошве. На рукавах – черная нашивка с изображением оскалившейся пятнистой рыси. Омоновцы…

В ответ на слова поляка один из бойцов сделал молниеносное движение ногой, и наглец тотчас сполз под стол, хрюкая и выплевывая изо рта зубы вместе с кровавой пеной. Этого было вполне достаточно для предотвращения последующих возможных попыток сопротивления со стороны собравшегося в «Астории» контингента. По крайней мере, так считали они.

Краем глаза я заметил, как напрягся Самурай. Рыжий Альберт хоть и не принадлежал к сливкам интеллектуального мира, но тоже довольно скоро сообразил, что дело – дрянь. Омоновцев было человек восемь-десять, не считая еще как минимум стольких же, наверняка находившихся где-нибудь неподалеку и готовых в случае чего прийти на помощь. Шансов уйти из ресторана у нас не было.

Я заметил, как из-за спин «черных масок» вышел крепкий, чуть лысоватый мужчина с каменным лицом и ледяными глазами. Он был одет в штатское – черный костюм, белую рубашку с галстуком и темные ботинки. Остановившись ненадолго возле входных дверей, он встретился со мной глазами, окаменел еще сильнее и сделал несколько шагов к нашему столу.

– Гражданин Бобров, Валерий Николаевич? – Он, как монолит, застыл в метре от меня. – Я полковник федеральной Службы безопасности Жаров. Вы арестованы. Сдайте оружие.

И в этот момент я все понял. Но не стал играть в собственные ворота, а принял навязанную мне игру.

– Вы ошиблись. Моя фамилия Полковников. Я моряк рыболовецкого флота, первый помощник капитана сейнера «Пальмира».

«Каменный» поморщился, как от зубной боли.

– Если судить по фальшивому паспорту, то может быть. Но это отмазка для домоуправления или участкового милиционера. Я не намерен вступать с вами в полемику и предлагаю добровольно сдать оружие и следовать за мной, – он оторвался от меня и окинул взглядом Самурая и Альберта. – Вас, Ли Май, и вас, Эйхман, это тоже касается. Оружие на стол, – и мужчина в гражданском жестом подозвал к себе двух омоновцев, через три секунды вставших спереди и сзади от нашей троицы. – Как видите, я хорошо осведомлен о вас и ваших героических делах. Так что попрошу без фокусов! Наденьте на них наручники!..

В этот момент я заметил еще одну деталь, подтверждающую мое предположение. Нужно было немедленно действовать, не позволяя этим ребятам застегнуть на моих запястьях блестящие стальные «браслеты».

– Послушайте, полковник, вы действительно ошиблись, – я намеренно скрестил руки на груди. – Может быть, устраним это вопиющее недоразумение прямо на месте, без лишних эксцессов. Вот мой паспорт… – Я полез во внутренний карман пиджака, но тотчас услышал громкий выкрик над самым ухом, от которого отвратительно зазвенели барабанные перепонки.

– Не двигаться!!! Руки!!! – Прямо передо мной стоял здоровенный, метра два, омоновец, с красным лицом и едва заметными под черной маской с глазницами пепельными бровями.

В следующую секунду я что есть силы ударил его головой в живот, специально взяв чуть правее, чтобы не задеть «узи», правой рукой провел кистевой удар в пах, каким-то кошачьим движением вцепился ему в форму, развернул загибающееся вперед тело лицом наружу и, успев в долю секунды встретиться глазами с Самураем, что есть силы рванул громилу влево, в сторону стеклянной витрины ресторана, до которой было около полутора метров.

Откуда-то издалека я успел еще различить отчаянные крики, лязг приводящегося в боевое положение оружия, сдавленный стон и выдох чьего-то падающего на пол тела, грохот опрокидываемого стола и, наконец, треск автоматных очередей. Все это промелькнуло за мгновение, за которым отчетливо послышался звон разбитого стекла, как лавина обрушившегося на меня сверху. Я ощутил тупой удар всей тяжести тела о мокрый и скользкий асфальт, услышал вырвавшийся из моей сдавленной груди крик боли, почувствовал почти механическое скольжение правой руки за отворот пиджака и ее соприкосновение с холодной сталью плотно влитого в кобуру «стечкина». Я с огромным трудом продрал глаза, перед которыми тотчас всеми цветами радуги заплясали звезды, как что-то омерзительное оттолкнул от себя распростертое в рассыпанных по тротуару осколках витрины тело омоновца, испытывая сильное головокружение и ноющую боль в поврежденном плече, поднялся сначала на одно колено, затем на другое, после – на не очень твердо соприкасающиеся с землей ноги, и сразу же прижался спиной к холодной стене ресторана, пытаясь удержать в груди вырывающееся наружу сердце.

На все это я потратил не более четырех секунд.

В ресторане шла отчаянная борьба. Как я мог предположить, ни Самурай, ни Альберт не горели желанием завести близкое знакомство со спецподразделением милиции, это я заметил по их вспыхнувшим и тотчас угасшим глазам после того, как Жаров вслух произнес их фамилии. Ли Май и Эйхман. Для них такой поворот событий означал только одно – смертный приговор. По крайней мере для Самурая, успевшего навести страха даже на первую колонну, – наверняка. После моего поступка у них просто не оставалось другого выхода, кроме как оказать яростное, отчаянное сопротивление загнанного в клетку хищника. Если сзади только глубокая яма с воткнутым в нее частоколом, а впереди – плотная стена вооруженных до зубов охотников, то зверь всегда бросается вперед. Таков природный инстинкт, ибо только в этом случае у него есть потенциальный шанс спастись, очень часто практически равный нулю. Но все же…

Скорее почувствовав, чем услышав опасное для меня передвижение внутри ресторана, я вскинул перед собой руку с крепко зажатым пистолетом и спустя мгновение всадил две пули в неосторожно выпрыгнувших из зияющей дыры выбитой витрины омоновцев. Они как подкошенные взмахнули в воздухе руками, скользнули замечательными подошвами своих шнурованных «хагенов» по мокрому от падающего снега асфальту, последний раз в жизни глотнули свежий весенний ветер, ударивший им в лицо, и тяжело упали на тротуар. Со всех сторон слышались пронзительные крики прохожих, спешно удаляющийся стук каблуков, рев набирающих скорость автомобилей, чьи водители стали невольными свидетелями кровавой бойни в самом центре Львова. Они спешили как можно быстрее покинуть страшное место, каждую секунду рискуя закончить свою ни в чем не повинную жизнь от шальной пули. Обидно умирать ни за что.

Я успел заметить, как из припаркованных прямо напротив входа в «Асторию» двух микроавтобусов и одной черной «Волги», хлопнув дверцами, вывалились наружу сразу несколько ребят в черных масках, которые сами по себе уже наводили необъяснимый ужас на неискушенных в крутых разборках обывателей. Зато каждый из них четко усвоил: это – свои! И я не удивился, когда, стремительно свернув за угол, вдогонку услышал пронзительный крик обезумевшей от увиденного тетушки:

– Он там, там!.. За углом!.. У него пистолет!..

Но матерые профессионалы уже давно просчитали все возможные варианты развития ситуации. Я пробежал не более пятнадцати метров вперед по улице, уже собрал все оставшиеся силы для финального броска в длинный проходной двор, так соблазнительно манящий темным провалом подворотни совсем рядом, в пяти-семи метрах, как сзади пронзительно взвизгнули тормоза, раздался скрежет пошедшей юзом по мокрому асфальту резины, и с точностью до секунды в мою сжимающую «стечкин» руку и в левую ногу одновременно вошли, влетели, вгрызлись две пули. Пистолет беспомощно выпал, сразу провалившись в решетку канализационного коллектора, а скошенная на бегу нога неловко подвернулась, отчего я сначала завис в свободном полете, а спустя мгновение грузно обрушился всеми своими семьюдесятью восемью килограммами на холодный и мокрый тротуар. От удара головой и в поребрик у меня в мозгах снова взметнулись разноцветные искры, и опять пронзительно завыло в барабанных перепонках. Но не успел я посочувствовать самому себе насчет простреленных конечностей, как мою и без того вывихнутую шею крепко придавило чье-то, вероятно, сделанное из легированной стали, колено.

– Не двигайся, падла!!! Леж-а-а-т-ть… Давайте «браслеты»… – И моя несчастная рука вместе со здоровой была резко заломлена назад. Лязгнули замкнувшиеся в кольца наручники. Тяжесть колена пропала, но тотчас в самый позвоночник больно уперся ствол автомата. Вот и все. Первое отделение концерта по заявкам глухонемых радиослушателей прошу считать закрытым… Занавес.

– Вставай! – властно скомандовал кто-то у меня за спиной. – Не на пляже.

Я осторожно перевернулся на бок и посмотрел вверх. Перед носом у меня были три пары шнурованных «хагенов», шесть ног и три автомата «узи».

– Да как же я…

– Быстро! – рявкнул омоновец и больно пнул меня в грудь. Дыхание сбило, и я, как выброшенный на берег карась, начал беспомощно хлопать ртом и шевелить губами, пытаясь насытить свой организм таким нужным кислородом. Получалось, прямо скажем, с дьявольским трудом. Через раз. Но зато, случайно скользнув взглядом по лодыжке, я, к удивлению, не обнаружил на ней мокрого следа от крови, которая, если следовать логике, уже должна была вовсю сочиться из простреленной ноги. Очень интересно! Рук, заломленных назад и крепко скованных наручниками, я видеть не мог, поэтому просто вслепую попробовал пошевелить пальцами. Шевелились! Правда, причиняя невыносимую боль, но и этого уже было достаточно, чтобы понять – кости целы.

Стоящий рядом омоновец сразу обратил внимание на мою возню, глаза его, торчащие сквозь вырезанную щель в черной облегающей маске, слегка прищурились. Не иначе как улыбается?!

– Не бойся, резиновые, – хмыкнул он. – Пули, говорю, резиновые!.. Повезло тебе, ур-р-род. А вот дружкам твоим… Жопа!

– Встать, падла!!! – Стоящий рядом с ним битюг, по-моему, не очень разделял мнение товарища вступить со мной в какие-либо объяснения. Он резко нагнулся, схватил меня за шиворот, как облезлого кота, и рванул вверх. Спустя секунду я стоял вертикально, но все еще не в силах полностью опереться на правую ногу. Хотя в любом случае – сильный ушиб от резиновой пули гораздо предпочтительней, нежели пуля настоящая. До свадьбы заживет. Но вот доживу ли я сам до этой самой свадьбы – вопрос… Поживем – увидим.

В спину снова уперся ствол автомата, чья-то сильная рука подхватила меня с одной стороны и потащила обратно за угол, ко входу в ресторан. Там уже собралась небольшая толпа, плотно обступившая место, где я вместе с громилой вывалился через витрину «Астории». Осколки на тротуаре были, но вот ни выпавшего вместе со мной парня, ни тех двоих, что я подстрелил из безвременно сгинувшего в канализации «стечкина», не было. Наверное, уже успели загрузить в микроавтобус и увезти восвояси – из двух «рафиков» на месте находился только один. «Волга» по-прежнему была здесь. Рядом с ней стоял полковник Жаров и внимательно наблюдал за мной, повязанным его орлами по рукам и ногам, с разбитым в кровь лицом, застегнутыми в «браслеты» руками, одна из которых почти не работала, и вдобавок еще сильно хромающего на одну ногу. Действительно, было бы по меньшей мере странно, если б я смог в одиночку смыться от десятка бойцов ОМОНа. Хотя, надо реально смотреть на вещи, шанс у меня все-таки был! Но сплыл.

– В машину его, – буркнул Жаров, кивнув на микроавтобус. – Вы, – он ткнул волосатой лапой в стоящих рядом с ним бойцов, – дождетесь ментов и все им объясните. Никаких протоколов и никаких вызовов, если возникнут вопросы – пусть звонят мне… Поехали, – полковник запрыгнул на переднее кожаное сиденье рядом с водилой, тоже одетым в штатское, и громко хлопнул дверью. Вряд ли он ожидал такого сопротивления со стороны застигнутых врасплох во время обеда трех «сотрудников теневой власти».

Меня затолкали в автобус, в котором сиденья располагались не поперек кузова, а вдоль затемненных окон, очень грубо кинули задницей на потертый кожзаменитель, прижали с двух сторон автоматами и, вероятно для порядка, пару раз съездили кулаком в челюсть. К стекающим из разодранной щеки и лба темным струйкам крови добавилась еще одна, появившаяся из уголка рта. Я умудрился неосторожно прикусить язык. Но зубы уцелели. Опять повезло.

Сидящий за «баранкой» боец завел двигатель, воткнул передачу, и «рафик» бодро сорвался с места. В это самое время я вдруг вспомнил про Колесника, шесть тысяч долларов и белую «восьмерку». Да, неувязочка вышла. Если он уже приезжал к ресторану, то сам все видел. Ну а если нет – все равно разберется что к чему. Не так часто ОМОН проводит задержания прямо в центре города, на глазах у одуревших от испуга граждан. Хотя сильно сомневаюсь, что хоть одно информационное агентство, газета или телевидение смогут докопаться до правды, что же на самом деле случилось в «Астории». «Что, ресторан?.. Какой ресторан, ничего мы не знаем… Мы вообще не отсюда!..» Вот так.

Как я и предполагал, мы довольно быстро выбрались из Львова и скоренько навострили лыжи по какой-то очень прямой и не особенно ухабистой дороге. Все правильно, сматываемся. Интересно, как там себя чувствуют Самурай и рыжий? Вряд ли они сейчас могут похвастаться гораздо лучшим, чем я, самочувствием. О том, каких дров они успели наломать в ресторане, можно только догадываться. Но понятно, что немалых. Один кореец чего стоит! А если ему дать время выхватить оружие? А если позволить достать рукой или ногой кого-нибудь из ближайших парней? Да…

Микроавтобус остановился. Где-то впереди долго звенел звонок, потом простучали железные колеса товарняка. Переезд. Звонок пропал, и мы снова тронулись с места. Убивать меня они не собирались, это очевидно. Насчет двух других – не знаю. Все может быть. Хотя сам захват выглядел по меньшей мере странно, если не сказать больше. Взять хотя бы…

– Эй, жмурик! – Ствол автомата больно надавил на ребра. – Ты чего такой резвый? Пистолетиком, тварь, балуешься, да?!

Я промолчал. Что-то говорить мне с вами, ребята, не особенно интересно.

– Оглох, что ли?! Падла… – И мне в бровь снова влетел крепкий, зажатый до белизны в костяшках кулак.

Ну конечно, давайте теперь поразвлекаемся! Вы здесь хозяева, а я кто? Так, пустое место. Был человек – нет человека. Одним больше – одним меньше, какая разница? Только ничего вы со мной не сделаете, псы поганые, потому что нужен я вам! Не вам самим, а начальству вашему, которое только и ждет, чтобы предстал я пред их светлые очи, замученный, покалеченный и сломленный. А значит – готовый ради спасения шкуры долго и ласково трепать языком своим, благо без костей он, язычок. Только вот что я вам скажу, камуфляжные вы мои, – ни хрена вы от меня не услышите! Хоть бейте меня, хоть режьте. Так как правила игры, в которую вы меня так настойчиво пригласили, мне уже на девяносто девять с половиной процентов известны и тщательнейшим образом заучены. Следовательно, проиграете с «сухим» счетом! Без малейшей надежды хотя бы на одно очко в свою пользу. Правда, убить меня все-таки можете, не получив в итоге искомого, но здесь уже не мое дело, так как от меня совершенно не зависит. А говорить с вами все равно не стану.

Я уже начал уставать от езды, когда сидящий за рулем боец все-таки свернул куда-то в сторону с ровного, как лента, почти идеально прямого шоссе. Сразу же начало потряхивать на ухабах, натруженно загудели рессоры, обиженные, что их ни с того, ни с сего вдруг заставили поработать на износ, и вскоре «рафик», описав одному ему ведомый круг почета, заглох.

Меня подняли и вытолкали вон из салона. Шевелился я, наверно, недостаточно быстро, потому что кто-то сзади пнул меня ногой в… сами понимаете. Как в школе на перемене. Вокруг был высокий забор с натянутой поверх него колючей проволокой, массивные трехметровые ворота, контрольно-пропускной пункт – серая деревянная будка с растянутой пружиной на дверях, аккуратно прибранная территория с тающими на солнце серыми кучами собранного за зиму снега, окружающая четырехэтажное желтое здание, очень похожее на воинскую часть, закрытые гаражные боксы, почти полные мусорные контейнеры в дальнем углу, две собаки, лениво развалившиеся возле своих перекосившихся будок и посаженные на цепь, уныло растущая прямо посередине плаца высокая береза, чуть склонившаяся вниз и потенциально образовавшая под собой спасительный в жаркие дни островок прохладной тени. Типичная «ВЧ» со своим, установленным Генеральным штабом номером. Только покинутая военными и отданная под расположение моих нынешних радушных хозяев, так почтительно и деликатно обращавшихся со мной на протяжении всей дороги сюда.

– Вперед! – До моих ушей долетела очередная команда, и я, уже кое-как справляясь без посторонней помощи, поковылял ко входу в здание. Конвоировали меня только два омоновца, остальные четверо, ехавшие в нашем микроавтобусе, стояли возле будки у ворот и курили. Уехавший от «Астории» раньше «рафик» уже стоял здесь, так же как и «Волга» полковника Жарова. Вся веселая компания снова в сборе.

Один из парней в черной лицевой маске предусмотрительно прошел вперед и открыл двери, пропустив в здание скованного наручниками «мафиози» и держащего его под прицелом коллегу по оружию. Едва я очутился в полумраке внутреннего помещения, как в лицо мне сразу пахнуло сыростью и навечно устоявшимся в этих стенах запахом солдатской казармы. Одна лестница шла вверх, вторая вниз, в подвал. Именно туда меня и повели.

Мы спустились на восемнадцать ступенек. За моей спиной с лязгом и скрипом давно не смазанных петель захлопнулась металлическая дверь. Впереди, перпендикулярно ко входу, маленький трехметровый проход от двери упирался в коридор, тускло освещенный висящей в черном пластмассовом патроне потолочной лампочкой.

– Налево! – И в позвоночник снова уперся холодный ствол «узи».

Мы очутились в типичном армейском карцере, куда сажают провинившихся солдат в отдаленных от центральных населенных пунктов, где имеется благоустроенная «губа», частях. Здесь было четыре камеры с вмонтированными в стальные двери круглыми стеклянными «глазками», выходящие друг против друга по обе стороны коридора. В самую дальнюю завели меня. Один из конвоиров встал в дверях с направленным прямо мне в затылок автоматом, а второй развернул меня лицом к сырой, облупившейся от старости стене, снял наручники и грубо – а как же иначе! – толкнул вперед, вмазав лбом в отслоившуюся синюю краску на стене. Затем оба вышли и захлопнули за собой дверь. В замке глухо заскрежетал ключ.

Я оказался заточенным в четыре каменные стены. Чудом пробившийся сквозь неимоверно грязное зарешеченное окошко под потолком луч солнца несмело упал на мое окровавленное лицо. В камере не было ничего, кроме окна, – ни деревянных нар, ни раковины, ни даже параши. Только закопченный потолок с паутиной и шелушащиеся от сырости стены со стекающими по ним холодными каплями конденсата. Я тяжело повалился на грязный цементный пол, прислонился спиной к стенке и вытянул ноги. Сдавленные узкими «браслетами» руки, разбитое лицо и разорванная изнутри щека, опухшие и покрасневшие от поражения резиновой пулей кисть и щиколотка – все это нестерпимо ныло. Мой дорогой импортный костюм превратился в половую тряпку, белая рубашка и галстук обильно пропитались потом, грязью и стекающей с лица кровью, новые «командирские» часы разбились и сильно поцарапали кожу. А потом сверху еще надели наручники.

Аккуратно, стараясь не причинять боль, я потер красные рубцы на запястьях. Под ними уже начинали проступать темные рубиновые капли, набухающие прямо на глазах. Я облизал их языком, ощутив во рту соленый привкус крови, как мог, – протер слипающиеся от саднящего лба веки и, подтянув ближе колени и опустив на них подбородок, закрыл глаза. Передо мной была абсолютная чернота.

Совершенно непроизвольно я прислушался к доносящимся со всех сторон звукам и смог различить в них едва уловимый ухом человеческий стон. Он доносился не из соседней камеры, а откуда-то издалека. Затем я отчетливо услышал голоса двух переговаривающихся друг с другом мужчин. Разобрать слова было невозможно, но один из них что-то отчаянно пытался доказать второму. Тот не соглашался, постоянно перебивая его резкими, категоричными репликами. Так продолжалось минут пять, потом снова все стихло. И опять появились стоны. На этот раз стонали гораздо громче. Время от времени стоны переходили в заунывный вой и даже в слабый, обессиленный крик.

У меня по коже ледяной волной пробежали мурашки.

По сравнению с этим несчастным я был просто как огурчик. Мои мысли лихорадочно крутились, завязывались в клубок, в узел, но не смогли привести меня ни к какому логическому решению. Неужели тогда, в ресторане, когда этот лысый мужик в костюме представился и приказал сдать оружие… неужели я… ошибся? Сейчас я уже не уверен в правоте своего тогдашнего решения, вынудившего предпринять незамедлительные действия. А еще я убил двух спецназовцев… Убил ли? Ведь не было крови на асфальте, ничего там не было! Но, с другой стороны, с такого близкого расстояния «стечкин» пробивает даже бронежилет. Хотя и здесь возможны варианты. Новые, кевларовые, могут и выдержать… Но все равно, без сломанных ребер и серьезных ушибов… куда более серьезных, чем оставили на моем теле резиновые пули – здесь не обойтись. Значит, двоих я все-таки из строя вывел. Не считая громилу, которого использовал как таран для витрины. Еще неизвестно, как он там упал. Мог и шею себе свернуть…

Неожиданно я услышал шаги. Несколько человек шли по коридору, остановились перед камерой, где находился я. Раздался щелчок открываемого замка. Но не моего, а в двери напротив. Потом очень непонятный шуршащий звук, как будто кого-то за ноги тащили по полу. После – глухой стук тяжело падающего на бетон тела, и снова щелчок, на этот раз троекратный, закрываемого замка. Дверь захлопнулась, но люди не уходили. Они тихо о чем-то шептались. Потом раздался громкий басистый возглас:

– Да пусть он хоть сгниет там заживо, какое мне дело! Пидор порхатый…

И два мужика потрясли своды карцера своим отвратительным, как карканье вороны, смехом. В стеклянном «глазке» двери появилась чья-то противная рожа, внимательно похлопала прижатым к стеклу «окуляром» и исчезла.

– Мочить, падлу, мочить… – донеслось до моего уха. Шаги направились прочь, и спустя десять секунд где-то далеко с лязгом закрылась ведущая в подвал стальная дверь.

Это они про меня? Если да, то я себе не завидую. Замечательный у меня отпуск получился. Просто Канарские острова! И пальмы, и бананы, и папуасы. И двести шестьдесят тысяч долларов на счете в Бельгийском банке. Все сразу, и выше крыши.

Хотя вполне может быть, что мое недавнее предположение все же подтвердится. В этом случае видимое поражение обернется большой победой. Сейчас остается только ждать.

Я подвинулся в дальний угол камеры, как расплавленный свинец в фигурную форму, влился в это узкое пространство, прислонился головой к стене и закрыл глаза. Сон – вот лучший способ успокоить нервы и хоть как-то скрасить тягостное ожидание грядущих событий.

И мне действительно удалось уснуть. Хотя трудно в полной мере назвать сном ту неглубокую дрему, едва окутавшую сознание, но все же из мер предосторожности оставившую совершенно бодрыми уши, в которую я спустя несколько десятков минут провалился. Любой шум, доносящийся из помещений карцера или с трудом пробивавшийся сквозь толстые стены с улицы, я слышал, подсознательно анализировал и, в очередной раз придя к заключению, что он не несет в себе потенциальной опасности для меня, продолжал спать. Сколько времени я пребывал в таком состоянии – одному Богу известно, но когда все-таки открыл глаза, то уже не обнаружил пробивающегося сквозь окошко под потолком тонкого светового луча и понял, что наступила ночь. И как оказалось, сигналом к пробуждению снова стала моя чуткая, работающая на манер «третьего глаза» интуиция.

Спустя несколько секунд я услышал, как загрохотала дверь, соединяющая помещения карцера с внешним миром, как гулко отозвался каменный пол коридора на прикосновение нескольких пар ног в тяжелых ботинках, как пока неведомая для меня процессия молча направилась к камере, где находился я, и как с противным лязгом открылась стальная дверь, пропустившая во мрак сырого помещения поток тусклого света. В камеру вошел уже знакомый мне мужчина в штатском, представившийся еще в «Астории» как полковник Жаров. Вместе с ним, с «узи» наперевес, омоновец, уже без черной маски. Второй стоял чуть позади входной двери и тоже смотрел на меня, пытающегося подняться на ноги и привести в рабочее состояние затекшие от сидения на холодном камне конечности. Полковник подошел ко мне, бегло оценил состояние пленника и, думая, вероятно, о чем-то своем, ехидно улыбнулся.

– Как себя чувствуете, гражданин Бобров?

Я поднялся на ноги, придерживаясь о мокрую стену, и натруженно скривил губы.

– Моя фамилия Полковников, Сергей Сергеевич…

– Ну… хорошо, поедемте, побеседуем… гражданин м-м… Полковников! – Мужчина в штатском посмотрел на омоновца, тот сразу же схватил меня за плечо и поволок к выходу.

Правда, далеко «ехать» нам все-таки не пришлось, ибо конечной целью путешествия стала одна из соседних камер. Когда меня втолкнули туда два мордоворота, то я сразу же отметил про себя ее разительное сходство с кабинетом для допросов. Старый, видавший еще нашествие Тамерлана дубовый стол, два стула вдоль стены, два – по обе стороны стола. Как я и предполагал, на один из них посадили меня, на второй сел Жаров. Омоновцы встали у меня за спиной.

– Итак, Валерий Николаевич, я вижу, что вы не очень желаете идти с нами на диалог. А зря! – Мой собеседник перегнулся через стол, и его потное лицо нависло в двадцати сантиметрах от меня. – Честно признаться, вы совершили о-о-чень большую ошибку, когда согласились на предложение этого предателя Крамского и полетели с ним для передачи дискеты мафии. Липовой, замечу, дискеты! – Жаров оживился. – Профессор предполагал, что генерал играет в чужие ворота, и заранее приготовил ему самую обыкновенную «куклу». А вы со своим дружком попались на такую нехитрую приманку, как ставрида на голый крючок. Но, в чем ваша самая главная ошибка, не пошли с нами на контакт сразу же после падения вертолета и гибели Крамского, а предпочли вместо генерала предложить свои услуги мафиозным организациям, желающим захватить власть в стране! К счастью, мы достаточно хорошо информированы и в более широких масштабах, чем ваши нынешние хозяева, владеем ситуацией.

Я сделал отстраняющий жест рукой и покачал головой из стороны в сторону.

– Вы, конечно, извините, гражданин полковник, но я до сих пор считаю, что меня перепутали с кем-то другим. Я моряк, до недавнего времени первый помощник капитана на сейнере «Пальмира», нашем сейнере, хотя и приписанном к зарубежному порту, исходя из элементарной экономической выгоды. Но неделю назад или чуть более того, точно не помню, – я щелкнул себя по горлу, давая понять, что некоторое время находился в состоянии «штопора», – списался на берег, забрал с собой все заработанные за двадцать лет в морях деньги и отправился поближе к цивилизации, устраивать свою жизнь. Мне ведь, гражданин полковник, уже сорок в этом году, а еще, как говорится, ни кола, ни двора. Пора жениться и все прочее… А тут вы, со своими глупыми шуточками…

– А почему решили бежать? А пистолет? А в конце-то концов, где ваши документы?! Что вы мне голову морочите, Бобров?! – рассвирепел полковник. – Хорошо, я подожду, пока вы ответите на заданные вопросы, а потом… Отвечайте! – рявкнул Жаров так сильно, что мне на лицо упали капельки вылетевшей из его рта слюны.

– Пожалуйста, – я пожал плечами. – Бежал, потому что у меня был пистолет. Сами понимаете, ничего хорошего за ношение оружия без разрешения ожидать не мог. Купил я его двадцать минут назад у тех ребят, что сидели рядом, за столиком в ресторане. Один из них, по-моему, работает где-то в охране, вот и решил задвинуть «ствол». А мне не помешает! Полные карманы денег, а сами знаете, время сейчас какое… А документы я незадолго до посещения ресторана отдал одному дельцу, чтобы тот оформил на мое имя транзитные номера и документы на машину. Я утром «восьмерку» у него купил, белую, спецкомплектации, и собирался вечером уже ехать дальше, куда-нибудь к морю… Даже денег ему дал! А из-за вашей выходки сейчас потерял и машину, и шесть тысяч долларов! Кто мне теперь их вернет?!

– В ресторане, значит, купили… Ну-ну! – Жаров отодвинул единственный ящик стола и достал оттуда завернутый в носовой платок «стечкин». Мой «стечкин», который после попадания в руку резиновой пули я уронил в решетку канализационного коллектора. Он положил его передо мной, отвратительно осклабился и сделал некий жест, очень напоминающий начальническое «пусть войдет». Один из охранников вышел и вернулся спустя пять-семь минут. Но не один…

Когда я услышал стук открываемой металлической двери, то невольно поднял глаза и… застыл, словно гранитный памятник на своей собственной могиле. Передо мной стояло нечто, с разбитым в лохмотья лицом, в дьявольски изорванной одежде, не способное что-либо соображать и самостоятельно, без помощи охранника, держаться на ногах. С ужасом я заметил, что вместо левого глаза у него была лишь покрытая грязной коростой слезящаяся щель. Глаз был выбит…

Этим несчастным оказался рыжий Альберт. Каким-то невероятным усилием воли ему удалось наконец понять, где он находится, и даже узнать меня. Едва его единственный уцелевший глаз, беспомощно шарящий по комнате, остановился на мне, как он на мгновение принял осмысленное выражение. И этим фактом незамедлительно воспользовался Жаров.

– Ты его знаешь?! – проорал он, встав из-за стола и вплотную приблизившись к едва не теряющему сознание Альберту. Калека что-то тихо промычал и едва заметно кивнул. – Кто это?! – еще громче и резче спросил полковник. В этот миг он сильно напоминал эсэсовского палача, с закатанными по локти рукавами и звериным лицом.

– Бо… бо… бров… Нач… аль… ник охраны… базы…

– Какой базы?! – Лицо Жарова стало краснеть прямо на глазах.

– Ма… фии… В Кар… па… тах…

Альберт прикрыл веко, из его рта потекла струйка крови, и он безвольно свесил голову, потеряв, вероятно, в который уже раз за последние часы, сознание. Полковник вздохнул, выдохнул, словно выпустил тугую струю воздуха из кузнечных мехов, снова сел за стол и выжидательно посмотрел на меня. Я молчал.

– Еще вопросы будут, Валерий Николаевич, или перейдем к делу? – наконец заговорил он.

– Вы считаете слова этого несчастного парня, избитого и покалеченного вами только за то, что он продал мне пистолет, правдой?! Да он сейчас маму родную не узнает, не то чтобы соображать нормально!..

На роже Жарова проступила не просто злость – ярость. Он резко вскочил из-за стола, едва его не опрокинув, и заорал, брызгая во все стороны слюной:

– Возьмите этого… этого… ублюдка и бейте до тех пор, пока не сдохнет! А после того как сдохнет, бейте еще два часа! У меня, су-у-у-ки, даже мертвые говорят правду, а не только такие упертые скользкие гниды, как это говно! – Но, вопреки моим предположениям, он имел в виду совсем не меня, а Альберта, так как короткий и толстый, как сарделька, палец, слегка зависнув возле моего носа, вдруг уставился именно на него, с трудом удерживаемого в вертикальном положении мощным двухметровым омоновцем.

Но не успела еще охрана уволочь впавшего в забытье рыжего, более напоминающего непрожаренный стейк, чем человека, как полковник поменял свое решение.

– Стойте! Борис, давай прямо здесь. Пусть гражданин Бобров-Полковников посмотрит, какая его ожидает участь, если он не захочет говорить правду о последних семи месяцах своей жизни на карпатской базе. Помнишь, как вы работали китайца? Вот, давай в таком же духе. Только помедленней, чтобы развлечение не закончилось слишком быстро.

Судя по виду, Жаров был доволен своей выдумкой. Верзила Борис отреагировал на слова командира только тем, что поднял взор к потолку, где возле болтающейся прямо на электропроводе лампочки был прочно вцементирован металлический крюк, потенциально служивший для крепежа более приличного осветительного прибора, чем простой пластмассовый патрон. Второй охранник взгляд Бориса понял без лишних слов, вышел и вернулся уже с мотком тонкой стальной проволоки. Далее они действовали с уверенностью безмозглых мешков, состоящих исключительно из груды мускулов, кучи костей и одного-единственного условного рефлекса – беспрекословно исполнять любые приказы командира.

Альберт только начал приходить в себя, как ему тут же крепко стянули за спиной запястья, протянули проволоку через крюк в потолке так, чтобы поднять руки как можно выше, но чтобы ноги жертвы все еще касались пола. Он никак на это не отреагировал, потому что вообще «потерялся» и уже не мог реально воспринимать происходящее вокруг, хотя совсем скоро его лишенные доступа крови кисти стали сначала красными, потом – синими. Еще полчаса в таком состоянии, и они превратятся, подобно изуродованному ранее глазу, в отработанный материал. Только вот в чем вопрос: проживет ли сам хозяин эти тридцать минут?

– Начинайте, – небрежно приказал Жаров, и четыре массивных кулака с набитыми до нечувствительности «кентусами» тотчас вгрызлись в и без того истерзанное донельзя тело.

Я напрягся так сильно, что любой клеткой своего организма стал ощущать ускоряющийся с каждой секундой пульс. Мне было глубоко плевать на Альберта как на личность, но своими глазами наблюдать пытку не хотелось. Едва я попробовал опустить взгляд, как это сразу заметил полковник. Он, до сих пор стоящий прямо напротив меня у двери и с плохо скрываемым удовольствием наблюдающий за выбиванием остатков жизни из пленника, сразу посуровел, подбежал и схватил меня за подбородок.

– Смотреть, смотреть я сказал! Пока не будешь говорить…

– Я согласен, – мне показалось, что моим голосом воспользовался кто-то другой. Но теперь уже неважно. Главное – сказано.

– Прекратите, – остановил «мясников» Жаров и внимательно заглянул мне в глаза, выдохнув прямо в лицо. Я даже ощутил, как противно пахнет у него изо рта. Мразь! – Рассказывай все, что знаешь, про базу в Карпатах, – полковник снова сел за стол, а одетые в камуфляж ироды заняли свое место у меня за спиной. Альберт, истекая кровью из вновь открывшихся ран, с которых пудовые кулаки содрали едва образовавшуюся корочку, продолжал висеть. Он был еще жив, но одной ногой уже прочно стоял в могиле.

– Что вы хотите знать? – Я умышленно тянул время.

– Все! – отсек Жаров. – Начиная с момента твоего первого контакта с мафией. Имена, адреса, планы, местонахождение базы на карте, количество боевиков, вооружения и прочих материальных ценностей, там сосредоточенных. А еще… – Он на секунду задумался.

«Ну и кретин, этот липовый полковник, – подумал я, – всерьез рассчитывает, что сейчас услышит и без того ему прекрасно знакомые факты из жизни «теневой власти», на службе у которой сам состоит со всеми потрохами. Я, мудило ты конское, «расколол» твоих ублюдков еще в ресторане, когда заметил не снятые с предохранителей автоматы и топорную организацию захвата. ОМОН никогда так не работает! И резиновые пули не применяет. Боже, какой придурок все это придумал?! Конечно, я был на сто процентов уверен в обязательной провокации со стороны Персикова с целью еще раз удостовериться в моей «благонадежности». Но он сильно прокололся, когда рассчитывал взять меня на испуг. Думал, не станет Бобров стрелять в бойцов спецподразделения милиции. И правильно думал – в настоящих не стал бы. А в тупорылых мордоворотов – с удовольствием! Надо же, своего собственного пса Альбертика не пожалели, чтобы уличить меня в желании сдать его конуру официальным властям. Ладно, сыграем в «дурочку»… Сам напросился».

– Понял, – я согласно кивнул. – Только вот помочь не могу ничем, потому что не знаю ни имен, ни фамилий, ни базы, ни того, что там прячет мафия. Я – Полковников Сергей Сергеевич, мне сорок лет, еду… ехал с Дальнего Востока в Ригу. И хоть бейте меня, хоть режьте, хоть наркотики вкладывайте – просто потенциально ничего вам сказать не могу! А этого, – я показал на вздыбленного боевика, – можете «мочить», согласен. Из-за его поганого пистолета я вынужден теперь сидеть тут с вами и доказывать, что не ишак! И еще, знаете что? – Я специально выдержал эффектную двухсекундную паузу. – Пошли вы все в жопу!!!

Лже-Жаров аж вытянулся от такой наглости. И настолько разозлился, что схватил лежащий в столе «стечкин», молниеносно снял с предохранителя и разрядил всю обойму, за исключением патронов, уже истраченных мной на двух «спецназовцев», в подвешенного на стальной проволоке к потолку Альберта. Хотя… нет. Я знаю, сколько их там было – сам заряжал. И если не ошибаюсь, то один «желудь» он все-таки оставил. Для меня. Теперь совсем интересно… Он решился на последний ход!

– Так, падла, да?!! – в ярости взревел он, обрызгав слюнями все ближайшие окрестности. – Ну все, жмурик, доигрался! – Он с трудом перевел дыхание. – Тащите его к стенке!

Уже готовые к последующему приказанию шефа, «мясники» очень бесцеремонно сорвали меня со стула, с гулким стуком упавшего на холодный и сырой каменный пол, двумя большими рывками дотащили до ближайшей стены и воткнули в нее лицом. Да так сильно, что хрустнул носовой хрящ. Целый поток крови пробежал по моим губам, скатился по подбородку и впитался в некогда имевшую замечательный белый цвет дорогую импортную рубашку.

– Нет, лицом сюда! – завизжал командир, проверяя наличие в обойме еще одного патрона. – Пусть обмочится от страха, паскуда!..

Меня схватили за шиворот и дернули. А потом один из гадов не удержался и коротким кистевым ударом заставил меня влипнуть в штукатурку и оглохнуть на правое ухо. Какая непростительная наглость с его стороны…

– Слушай сюда, скотина! – Прямо мне в лоб, с расстояния в два метра, смотрел зияющий ствол одного из самых смертоносных пистолетов мира. – У тебя есть только три секунды…

– Хорошо, я согласен. Но при одном условии. Трахни себя в задницу!!! – И я пронзительно, демонстративно громко рассмеялся. Вероятно, любой смотрящий на меня в тот «решающий для жизни» момент подумал бы, что парень окончательно рехнулся. Или просто полный псих, так как даже перед лицом «неминуемой» смерти не намерен раскрывать спрятанные в самых дальних уголках мозга-самоубийцы ценные знания.

Я же просто и цинично блефовал, уверенный в своей победе. И, как выяснилось уже через мгновение, не ошибся.

«Полковник Жаров» нажал спусковой крючок «стечкина», и во внезапно установившейся тишине комнаты раздался звонкий звук вхолостую ударившего бойка. В обойме пистолета больше не было ни одного патрона. Он догадывался, что я, как настоящий профессионал, буду автоматически считать выстрелы. И поэтому предусмотрительно, если не сказать – умышленно, вытащил из обоймы всего один «желудь», вполне способный своим потенциальным присутствием в самый последний момент развязать язык несговорчивого майора. Признаюсь, на это я не рассчитывал. Я просто думал, что он выстрелит мимо. Старые стены подвала, отсыревшие за долгие годы, не позволили бы пуле срикошетить. Она бы неминуемо застряла в нескольких сантиметрах вглубь от входного отверстия.

– Хватит… – «Полковник» опустил пистолет, сел, небрежно бросил «стечкин» на стол.

Я по-прежнему стоял у стены, подпираемый двумя автоматами боевиков. Но командир поднял кисть руки и сделал отстраняющий жест, будто прогнал назойливую муху.

Боевики молча переглянулись, а потом один из них осторожно спросил:

– Не понял, хозяин…

– Вон! – крикнул «Жаров», лицо его исказила презрительная гримаса: «Боже, какие идиоты…»

Когда облаченные в камуфляж «псы» покинули помещение, он посмотрел на меня, глубоко вздохнул, достал из кармана чистый носовой платок и вытер им крупные капли пота на основательно просвечивающих залысинах.

– Садитесь, Валерий Николаевич…

Я, изображая на побелевшем (хочется верить, что старый театральный прием у меня тогда получился) лице крайнюю степень удивления, несмело двинулся прочь от стены, поднял с пола опрокинутый стул и сел, выжидая начало диалога со стороны собеседника.

– Приношу вам свои извинения за столь циничную подставку, но руководство дало мне распоряжение любой ценой проверить благонадежность начальника охраны самой крупной базы. Не скрою, такой процедуре в том или ином виде подвергаются все вновь принимаемые в структуру сотрудники, если им предлагаются серьезные и ответственные места в иерархии. В вашем ведении серьезная информация и очень крупные материальные ценности. Соответственно, и проверка должна была проводиться на самом высоком уровне достоверности, – его слова звучали более чем убедительно, если учесть, что всего в полутора метрах от стола висел мертвый и истекающий кровью Альберт. – Я очень рад, что вы проявили себя исключительно с лучшей стороны, хотя, что здесь греха таить, три организма все-таки вывели из строя. Если бы не бронежилеты…

Я по-прежнему не менял выражение лица, решив сыграть свою роль до самого опускания занавеса, пока не получу абсолютные доказательства имевшей место провокации против меня. До тех пор я – Сергей Сергеевич Полковников.

– Вы снова говорите загадками, гражданин начальник, – я покачал головой. – По-моему, один из нас срочно нуждается в серьезной помощи психиатра.

– Оставьте! – С конкретной печатью усталости на одутловатом лице «Жаров» снова махнул рукой, потом немного подумал, достал из кармана своего пиджака сотовый телефон и быстро набрал несколько кнопок. В комнате было так тихо, что я отчетливо слышал не только протяжные гудки вызова абонента, но и щелчок соединения с линией.

– Алло? Владимира Адольфовича. С четырнадцатой базы.

Было заметно, как он нервничает.

– Это Олег, – наконец заговорил «полковник» после недолгой паузы. – Мы закончили… Нет… В высшей степени бесцеремонно… Трех, одному просто разбил «копилку», а двое других едва не зажмурились… Здесь… Да, рыжего… Рядом со мной болтается! – Толстяк, словно стервятник, осклабился и не без удовольствия оценил проделанную над телом Альберта «работу». – Хорошо, так и сделаю. Даю его, – он протянул мне телефон.

– Да.

– Приветствую, Валерий Николаевич! – Я услышал голос Персикова. – Рад сообщить, что вы с достоинством прошли проверку на вшивость. Теперь я нисколько в вас не сомневаюсь. Новую одежду, медицинскую помощь и машину получите немедленно. Вас отвезут в гостиницу, там отдохнете, выспитесь, а завтра можете спокойно ехать в Пярну и целый месяц наслаждаться обществом очаровательной дамочки. Дата возвращения остается прежней – в назначенное время вас будут ждать во Львове. Да, за свою новенькую «восьмерку» не волнуйтесь, она уже во дворе базы, в десяти метрах от вас! – Персиков хмыкнул. – Поедете без охраны. Альберт получил то, что ему давно полагалось, а кореец… уже несколько часов на базе. Отдыхайте. И – передайте трубочку Олегу.

Они перекинулись парой слов, затем «полковник» спрятал телефон в карман пиджака и сказал:

– Пойдемте наверх. Примите душ, поедите, вас посмотрит врач… Хотя, по-моему, кроме дезинфицирующего раствора и йода, ничего не понадобится!

Он улыбнулся отвратительной улыбкой и первым покинул помещение. А я остановился в проходе, обернулся и на миг задержал свой взгляд на трупе боевика. Мне вдруг показалось, что губы его слегка вздрогнули, будто он начинал приходить в себя после сильного болевого шока… вызванного многочасовым избиением и девятью смертоносными, застрявшими в теле пулями.

– Бред, – я не смог удержаться, чтобы не произнести это слово вслух. – Девять выстрелов, – добавил, а после развернулся и, насколько позволяло самочувствие, быстро пошел по направлению к выходу из старого армейского карцера.

* * *

Мы поднялись по ступенькам, миновали тяжелую стальную дверь, дошли до второго этажа, где очутились в просторной светлой комнате, судя по оборудованию – медпункте. Тотчас из соседней двери показалась красивая брюнетка с зелеными глазами и одарила меня прелестной улыбкой.

Я осмотрелся по сторонам. «Полковник Жаров» уже смотался, оставив меня наедине с женщиной в белом халате.

– Вам, несомненно, нужно сходить в душ, – выдала она свое компетентное заключение. – Потом аккуратно, чтобы не повредить ранки, оботритесь полотенцем и, не одеваясь, подходите ко мне.

– Прямо так сразу? – Впервые за последние сутки я заставил себя улыбнуться. – А потом так и ходить голым? Мне нужна одежда.

– Вы пока идите в душ, – брюнетка указала на дверь, из которой только что появилась. – А я приготовлю одежду, – она осмотрела висящий на мне, словно половая тряпка, зеленый костюм и ободранные донельзя ботинки. – Все на свалку! Какой размер одежды и обуви?

– Костюм – пятьдесят два, обувь – сорок три, – я напряг память и вспомнил еще кое-что. – Мне так же жизненно необходимы две банки холодного немецкого пива. Можно обойтись без врачебной помощи, но без пива!.. – Я скривил губы и развел руками.

– Когда будете завтракать, там спросите. А у меня медпункт, – она еще раз ткнула пальцем в сторону второй двери, где надлежало искать душ, и вышла, оставив меня совершенно одного…

Под бьющие сверху тоненькие струйки теплой воды я забрался с огромным удовольствием. Правда, тут же ноющей болью напомнили о себе и руки, и ноги, и лицо, но по сравнению с процедурой очищения от засохшей крови и прочей налипшей на тело дряни – песка, грязи и пота – это было сущей мелочью. Рядом с краном, на пластмассовой подставочке, предусмотрительно находились травяной шампунь, жидкое розовое мыло и поролоновая губка. Вряд ли этой уютной душевой кабинкой пользуются боевики. Ну, может быть, не считая любимого жеребца зеленоглазой брюнетки. Или – жеребцов. Откуда я могу знать такие интимные подробности?

Я не смог отказать себе в удовольствии простоять под тугими струями воды целых пятнадцать минут. До тех пор, пока штора не отдернулась и не показалось милое личико брюнетки. Она, бьюсь об заклад, не только с врачебным интересом осмотрела мое мокрое тело, несколько раз провела по нему рукой в требующих дезинфекции, йода и пластыря местах, а потом сказала:

– Вытирайтесь и ложитесь, – а сама подошла к стеклянному шкафчику со всевозможными пузырьками, открыла его и задумалась, какой бы такой штуковиной намазать этого здорового мужика?

Я тем временем обтерся, обмотал широкое полотенце вокруг бедер и, покинув душ, улегся спиной вверх на обтянутую полиэтиленом белую кушетку. Начинающие подсыхать ссадины стали отвратительно чесаться…

Спустя полчаса, весь с головы до ног обмазанный и обклеенный бактерицидным пластырем, одетый в новые, но ужасно «лоховские» рубашку, костюм и ботинки, которые следовало заменить в первом же приличном магазине, я сидел за столиком в некоем подобии кафе, где, как я понял, набивали свою утробу местные «омоновцы». Мне принесли горячий борщ, чуть подогретый люля-кебаб с рисом и красным соусом, и две банки холодного пива «Бавария». Совсем неплохо, если учесть пятнадцать часов без еды и отдыха. Я не спеша поел, выпил пиво, сразу почувствовав блаженную негу во всем организме, затем накоротке переговорил с Олегом – «полковником», который напомнил, что моя белая «восьмерка» со старым другом Колесником за баранкой ждут за высоким металлическим забором его опорной базы номер четырнадцать, чтобы незамедлительно отвезти в гостиницу.

– Не напрягайся, – отказался я от гостиничных апартаментов. – Как только доберусь до машины – сразу уеду из этой гребаной Западной Украины. Не понравилось мне ваше национальное гостеприимство.

– Как хочешь, – пожал плечами Олег. – Приказание Персикова. Номер в гостинице «Турист» на твое имя уже оплачен. Хочешь – едь, хочешь – нет. Мне до фени. Пойдем, провожу до ворот…

Мы вышли из здания и направились к въездным воротам. Я в последний раз окинул взглядом территорию, так замечательно меня приютившую в последние сутки, и, с превеликим удовольствием толкнув плечом одного из стоящих в узком проходе КПП боевиков, вышел наружу.

И сразу увидел Колесника. Он вмялся в водительское сиденье «Жигулей» и дремал, даже не шелохнувшись, когда я очень тихо открыл соседнюю дверцу и сел. У этого гуцула был замечательный сон. По крайней мере последние двое суток я не мог похвастать тем же. Пришлось сильно шлепнуть его ладонью по плечу. Колесник вздрогнул, широко, как пучеглазая жаба, открыл глаза, подпрыгнул и достал головой до крыши. Потом все-таки сообразил посмотреть направо.

– У-у, черт, напугал… – сказал он таким тоном, которым обычно поминают нечистого и сразу же крестятся. – Так и заикой можно остаться.

– Документы, – я протянул руку.

Колесник непонимающе поморгал, вероятно, еще не до конца проснувшись, затем сообразил, что от него требуется, и полез в карман.

Когда техпаспорт на «восьмерку» и мой собственный – «серпасто-молоткастый» – перекочевали в мой карман, я коротко бросил: «Вылезай!», и первым вышел из машины. Мы поменялись местами, я повернул в замке зажигания ключ и завел мотор.

– Довезу тебя до города, если скажешь, как туда ехать.

– Э-э, да тебя что, в спальном мешке сюда везли, друг?! – рассмеялся он, но, заметив на моем лице маску крайнего презрения к своей драгоценной персоне, быстро замолчал.

– Сто тридцать километров до Львова, – он пожал плечами. – Прямо и налево. Долго налево. Там кругом указатели!

Когда мы уже мчались по шоссе, я попросил у него сигарету.

– Персиков снял на мое имя номер в «Туристе».

– Ну и что?

– Мне он не нужен, – я надавил на кнопку прикуривателя. До Колесника дошло через двадцать секунд.

– Слушай, так я могу?! Если тебе не надо, а все равно оплачено! Возьму девочек, водки, всего-чего, – он заискивающе посмотрел на меня. – Давай заедем, скажешь администратору, что я за тебя, а?

– Две минуты. Мне некогда.

– Конечно, конечно! – Он явно воспрянул духом. – Слушай, а может, и ты с нами?! Такой сейшен организуем – мама родная!

– У меня в этом городе уже был сейшен. Век не забуду…

Как и обещал, я предупредил администратора гостиницы, что Колесник вместо меня будет пьянствовать «в номерах» в течение ближайших суток, а сам, сделав только небольшой перерыв на посещение междугородного телефонного узла, развернул машину строго на север и помчал к границе с Белоруссией. Впрочем, Рамоны все равно не было дома. Придется нагрянуть сюрпризом. Мое будто сошедшее с полотна обдолбанного художника лицо произведет на нее неизгладимое впечатление.

За прошедшие с момента переворота чуть более семи месяцев жизнь успела наломать дров. По дороге до маленького провинциального эстонского городка Пярну мне пришлось пересекать четыре, теперь уже государственные, границы, на каждой из которых неизменно перегарные пограничники по полчаса сличали мою собственную физиономию с той фотографией, что была прилеплена рядом с фамилией Полковников, а бравые таможенники, у которых жажда взятки была написана жирными буквами прямо на лбу, готовы были разобрать автомобиль до последнего винтика, лишь бы в очередной раз предотвратить попытку нелегального вывоза с их исторической Родины двухсот граммов соленого прибалтийского сыра. Но с автотуристом из Западной Украины их ждал конкретный облом. Не повезло, бывает.

В Пярну я въехал уже поздно вечером. В отличие от Львова, здесь снег еще даже не начинал таять. Высокие сугробы были повсюду. Но даже они не могли скрыть под своей толщей всего очарования тихого, уснувшего до очередного пляжного сезона курорта. В тот день я впервые отметил про себя, что все прошедшее время мне не хватало этого города с его уютными кафе, маленькими, почти игрушечными, магазинчиками, никуда не спешащими прохожими и, конечно, морем, скованным сейчас метровым слоем ледяных торосов.

В доме Рамоны горел свет. Если я еще не забыл расположение комнат, то вполне может быть, что она сидела у компьютера и писала свой очередной бестселлер. Я припарковал машину прямо возле ворот, привычным движением открыл калитку, жалобно скрипнувшую на легком морозце, и направился через укрытый пушистыми шапками снега сад к заветным трем ступенькам. Снег, отраженный голубым сиянием появившейся на чистом небе луны, тихо хрустнул под тяжестью моих кожаных подошв. Проезжая через Ригу, я все-таки сменил свою одежду и купил новые туфли. Сейчас я был очень похож на банкира. Только вот физиономия явно не вписывалась в общую картину. Ладно, до свадьбы заживет.

Я поднялся по ступенькам под изящный черепичный козырек у входа и надавил кнопку звонка. Спустя минуту послышались мягкие торопливые шаги. И… собачий лай. Какой-то удивительный – я раньше не слышал ничего подобного. Шаги остановились у двери.

– Кто там? – настороженно, но достаточно дерзко спросила Рамона. Я набрал полную грудь холодного морозного воздуха и почти по слогам произнес тщательно заучиваемую на протяжении последних двух часов фразу.

– Хозяйка, не сдадите комнату бездомному майору Советской Армии? – Эти семь с половиной слов я произнес на «чистом» эстонском, едва не сломав свой несчастный язык. Господи, кто только придумал такое ужасное, словно к зубам прилипла искорка, тягучее произношение? Несчастные эстонцы!

Через пять секунд две горячие, нежные ручки обвили мою шею, а чуть влажные мягкие губы намертво прилипли к моим, истерзанным и побитым.

– Я тебя люблю, – шепотом произнесла Рамона мне в самое ухо и тихо, как будто боясь потревожить сон спящих в соседних коттеджах соседей, засмеялась. Затем слегка отстранилась, осмотрела мой смазанный портрет и укоризненно покачала головой: «Что мне с тобой делать, негодный мальчишка! Опять подрался». И все?! Я, понимаете, ожидал бури эмоций, а тут… Что ни говори, а холодный северный менталитет берет свое. Ну ничего, сейчас мы тебя разогреем!

Я снова услышал этот странный лай и вдруг ощутил, как что-то мягкое и гладкое трется мне о ноги и тихо попискивает.

– Познакомься, это Гарик, – Рамона наклонилась, и у нее на руках оказался щенок мраморного дога. Он был как две капли воды похож на того… погибшего. Только в пять раз меньше. И в десять раз – смешнее. – А это, Гарик, тот самый дядя, которого, начиная с сегодняшнего дня, ты будешь регулярно цапать за ноги, а утром стаскивать с него одеяло! – Рамона неожиданно протянула его мне. Едва оказавшись у меня на руках, Гарик со знанием дела обнюхал доселе незнакомое, вдоль и поперек обклеенное лейкопластырем лицо, чихнул и вдруг быстро и точно лизнул меня в нос.

– Это значит, что можно войти, – перевела с собачьего Рамона, схватила меня за рукав и быстро втянула в дом вместе с огромным клубом морозного зимнего пара.

9

Ровно год и триста миллионов долларов были потрачены на решение ключевого вопроса схемы. Оставалось самое главное – механизм восприятия мозгом «куклы» кодированного сигнала, поступающего с излучателя передвижной станции. И, как нередко бывает в научных разработках, самый последний шаг на пути к вершине оказался практически невозможным. Можно было при помощи сложнейшей и дорогостоящей аппаратуры преобразовать импульсы, поступающие от оператора, в единый сигнал, но человеческий мозг не мог самостоятельно их расшифровать, использовав как сигнал к действию. Единственное, что чувствовали подопытные, в качестве которых использовали приговоренных к смертной казни заключенных и психически больных – это невыносимую головную боль, рвоту, ощущение неосознанного страха, заставляющего даже самых отъявленных головорезов забиваться в угол, словно тараканы, и утробно выть, а также, при длительном воздействии излучателя, наступал неминуемый паралич центральной нервной системы, после которого в первую очередь переставали работать сердце и легкие. Наступала смерть…

Все это заставляло Прохорова и его коллег трудиться как одержимые, нередко опуская от бессилия руки, но затем с утра снова продолжая поиски заветной разгадки, спрятанной в недрах гигантского черного ящика под названием человеческий мозг. Так продолжалось еще год, после которого не менее половины сотрудников Центра, в прошлом – неисправимые оптимисты, то и дело сходились во мнении, что разработки зашли в тупик. С подопытным можно делать все что угодно, даже заставить его покончить жизнь самоубийством, применив программу кодировки, но превратить в послушного робота с двухсторонней зрительно-слуховой связью, увы, нереально.

Наступил глубокий кризис. Люди перестали ощущать полезность работы, более напоминающей мышиную возню. И именно в этот момент в голову Прохорова пришла до умопомрачительности неожиданная и на первый взгляд совершенно абсурдная идея. Виной тому послужили… дельфины!

И Вадим Витальевич понял, что не зря копнул эту интересную тему. Он постарался хоть как-то обосновать некоторые из своих предложений по продолжению разработок и, когда кризис в Центре достиг апогея, преподнес их Славгородскому, к великому удивлению последнего.

Около четырех часов провели за закрытыми дверями директор Экспериментального исследовательского центра и Прохоров. Вадим Витальевич медленно и доходчиво объяснял Славгородскому, чего именно он от него хочет. А хотел инженер-радиотехник совсем немного – снаряжения специальной морской экспедиции, месяца этак на три-четыре, которой предстояло бы бороздить просторы той самой части мирового океана, где, по преданию, затонула великая цивилизация Атлантида. Легенды древности и вполне реальные факты о регулярной пропаже в районе Бермудского треугольника транспортных и прочих судов, военных и пассажирских самолетов, менее всего интересовали целеустремленного ученого. Ему нужны были только дельфины.

– Так вы хотите, если я правильно понял, провести исследования механизма телепатической связи, при помощи которого дельфины общаются, даже находясь в десятках километров друг от друга? – не без интереса спросил профессор, поудобней устраиваясь в кресле. С каждой последующей минутой разговора предложение Прохорова становилось ему более и более интересным. Как вообще в его голову пришла такая нестандартная идея?

– Не совсем так. Помимо телепатической связи они обладают способностью переговариваться при помощи специальных звуковых сигналов, где в двух секундах умещается поразительное количество информации. Их мозг способен сначала закодировать и сжать весь этот объем, а потом без всякого труда разложить его на составляющие. Не это ли то самое, к чему мы стремимся в своих разработках?

– Так-то оно так, – Славгородский поскреб подбородок и вопросительно посмотрел на Прохорова. – Но где гарантия, что доступное им может быть доступно и человеку?

– А не может быть такой гарантии, – с готовностью отозвался Вадим. – Но очевидно одно – это последний шанс найти брешь в биологической защите природы от проникновения в ее сокровенные тайны. Я очень много информации перелопатил за последние восемь недель, Григорий Романович. В строении мозга дельфина и человека действительно гораздо больше сходства, чем у человека с обезьяной. А известно, что мозг – и только мозг – отвечает за телепатию и прочие сложнейшие психологические отношения живых существ между собой. Однажды я даже наткнулся на научную работу двадцатилетней давности, где открыто утверждалась возможность бессловесного контакта между человеком и дельфином, когда во время войны один английский минный тральщик при помощи способностей своего боцмана разговаривать с дельфинами творил просто-таки чудеса!

– Мало ли чего напишут, – отмахнулся Славгородский, хотя на его лице отчетливо читалась заинтересованность. – Здесь, Вадим Витальевич, вопрос стоит таким образом, нам могут выделить очень большие средства, скажем даже – любые, если заказчик будет иметь гарантию на получение положительного результата.

Прохоров только ухмыльнулся и покачал головой. Непробиваемая логика странного симбиоза военных с бизнесменами.

– Вот именно, – согласно скривил губы профессор. – А результат мы им гарантировать не можем…

– Но ведь до сих пор нас финансировали едва ли не лучше, чем космические разработки! А сейчас что? Закрома прохудились, или система уже не заинтересована в получении оружия двадцать первого века? – Вадим даже встал со стула и начал прохаживаться взад-вперед по просторному кабинету Славгородского.

– Если хотите мое мнение, то мне действительно кажется весьма любопытной ваша теория о дельфинах, – утвердительно произнес профессор. – Но не я решаю финансовую сторону дела. Здесь ведь нужно вкладывать несколько миллионов долларов, фрахтовать подходящее судно, приглашать специалистов по дельфинам, оснащать судно очень дорогостоящей аппаратурой, – Славгородский последовательно загибал пальцы. – А потом… Кого из сотрудников вы хотите взять с собой? – неожиданно спросил он.

– Биолога, еще одного радиотехника, компьютерщика, – было похоже, что Прохоров успел проштудировать этот момент, так как отвечал без малейших раздумий. – Вот список пофамильно.

Вадим достал из кармана чуть помятый листок бумаги, сложенный вчетверо, и положил перед профессором. Тот внимательно пробежал его глазами и спросил:

– Но если я дам всех перечисленных людей, в том числе и Будулая, то кто все это время, пока вы будете шляться по морям и загорать, будет продолжать работать здесь, в Центре?

– Не знаю, – с вполне реальным безразличием повертел головой Прохоров. – Это не моя компетенция. К тому же мало шансов, что в ближайший год здесь вообще разработают что-нибудь более стоящее, чем уже сделано. Мы выжали максимум из имевшегося в распоряжении материала. Нужна свежая струя, иначе… Впрочем, зачем я все это говорю, вы и так прекрасно понимаете, – Вадим достал сигарету и закурил. – Когда можно ждать ответ?..

* * *

В течение месяца после получения Центром необходимой суммы в несколько миллионов долларов была полностью подготовлена экспедиция в район Бермудского треугольника, для которой выбрали военное научное судно «Пеликан», принадлежащее Северному флоту. На территории Мурманской в/ч 20368 оно было загнано в сухой док, быстро и аккуратно оборудовано всем необходимым, включая батискаф для глубоководного погружения, совершенно новую систему навигации, специальные приспособления для отлова дельфинов, палубный бассейн и многое другое. Обычно на подобное мероприятие уходит не менее полугода. В данном случае все работы завершились за семь недель. А затем «Пеликан» отправился в Балтийск, где ему надлежало принять на борт команду исследователей из одиннадцати человек. Шестеро из них были специально откомандированы из Москвы. Остальные – сотрудники гражданских научных ведомств – незадолго до экспедиции вдруг получили выгодные коммерческие предложения от некоей немецкой фирмы и сочли абсурдом от них отказываться. Тем более что непосредственное начальство приглашенных вдруг проявило завидное понимание, которого так недоставало в повседневной работе…

Тем временем на военном научном судне «Пеликан» совсем недавно пришлось заменить двух, внезапно сильно заболевших членов команды – радиста и одного из мотористов машинного отделения – на двух других, тотчас рекомендованных командиром Мурманской военной базы контр-адмиралом Шпарковым. Причем произошло все так быстро и внешне незаметно, что даже главный «куратор» проекта ничего об этом не знал, так как не получил своевременного оповещения об изменениях в ранее утвержденном списке команды.

Уговорить бравого «кэпа» в необходимости маленькой рокировки не составило никакого труда. Всю работу Шпарков проделал совершенно бесплатно, только ради благополучия кое-кого из близких родственников и из страха, что его недавние махинации с продажей пятидесяти тонн мельхиора норвежцам вдруг станут известны Главкому ВМФ России.

10

Балтийск встретил участников экспедиции порывистым ветром и проливным дождем. Тяжелые свинцовые тучи висели прямо над головой, изредка прорываемые белыми стрелами молний и каким-то чудом проскользнувшими сквозь плотную серую мглу потоками света. Прохожих на улицах почти не было, а те редкие, кого текущие дела заставили все же покинуть уютную теплоту жилища, старались как можно быстрее туда вернуться, отчего передвигались почти бегом, обходя все увеличивающиеся в размерах и покрывающиеся дождевой пеной лужи. Проезжающие машины оставляли на асфальте четкий отпечаток протектора, который через секунду уже размывался падающей на город с неба многотонной массой холодной воды.

После вынужденного ухода Балтийского флота из стратегически выгодных портов трех прибалтийских государств часть кораблей и подводных лодок перебазировались на север – в Санкт-Петербург, а другая – на юг, в Балтийск. Для пятимиллионного Питера пополнение из нескольких сот боевых единиц прошло почти незамеченным, ну а Балтийск с его населением в тридцать тысяч человек ощутил прибавление весьма отчетливо. И на плавучих, и на бетонных пирсах крупнейшей военно-морской базы России на Балтике все места для швартовки были заняты. Многочисленным СКР, МПК, МРК со звонкими, сразу запоминающимися названиями нередко приходилось швартоваться даже в несколько рядов – одно судно стояло непосредственно бортом к пирсу, а далее борт к борту еще два или три соизмеримых по водоизмещению кораблей. Когда Прохоров впервые взглянул на всю сосредоточенную на небольшом куске береговой линии военную мощь, то нашел, что Балтийск очень напоминает железного, ощетинившегося мачтами и стволами орудий морского ежа. Ядовитого морского ежа, перед которым отступили бы даже такие океанские флибустьеры, как мурены, акулы и осьминоги. Если бы смогли выжить в холодных, грязных и пропахших насквозь нефтью водах Балтийского моря, по сравнению со Средиземным собратом, по глубине и обитающему там животному миру более похожего на застарелую мутную лужу.

«Пеликан» стоял на самом конце длинного, уходящего далеко в море понтонного причала. Он не был похож на основную армаду «расквартированных» вокруг кораблей хотя бы тем, что корпус его и палубные надстройки были свежеокрашены в белый, а не традиционный для военных судов серый цвет. Вообще, складывалось впечатление, что это небольшое по размерам, но очень привлекательное на взгляд судно, только неделю назад было спущено со стапелей Николаевского или Североморского судостроительного завода. Каждая хромированная деталь блестела даже в такую скверную пасмурную погоду, каждый канат, который можно было заметить при беглом осмотре, был совершенно новым, и даже тяжелый толстый брезент, прикрывающий укрепленный на юте батискаф, тоже ни разу не пользованным. Курирующее экспедицию ведомство решило не мелочиться, готовя корабль, в течение пятнадцати лет уже интенсивно бороздивший соленые воды, к очередному походу в Атлантический океан. «Пеликан» выглядел как новый.

Шестерка москвичей вышла из широкой боковой двери микроавтобуса и быстро, чтобы окончательно не промокнуть под холодным небесным водопадом, друг за другом поднялась на палубу судна по спущенному на пристань трапу. Там, под навесом возле ближайшей надстройки, их уже встречали несколько человек из команды «Пеликана». Здесь были капитан корабля в звании капитана второго ранга, штурман, боцман, радист и непринужденно покуривавший неподалеку машинист машинного отделения в промасленной синей робе и традиционной для военных моряков тельняшке под ней. Он, казалось, не обращал на гостей никакого внимания, а внимательно наблюдал за сидящей на леере чайкой, занятой чисткой своих совершенно мокрых перьев.

– Ну и погодка тут у вас! – Шедший впереди всех Славгородский быстро заскочил под крышу, отряхнулся и протянул влажную ладонь «кэпу». – Наконец-то добрались… У-ф-ф!

– Здесь это бывает, – как-то слишком по-отцовски, утвердительно ответил капитан, подождал, пока остальные члены экспедиции окажутся рядом, а затем сказал: – Сейчас я покажу вам каюты, определитесь там что к чему, – его взгляд непроизвольно упал на Наташу, и капитан едва заметно улыбнулся: – А девушке нужно отдельную, я так полагаю?

– Совсем даже необязательно, – Наташа взяла под руку Прохорова и демонстративно приклонила голову ему на плечо.

– Раз так, совсем другое дело, – «кэп» еще раз улыбнулся, кивнул стоящему рядом боцману и указал рукой на металлическую, овальной формы дверь, расположенную в нескольких метрах от их убежища от дождя, возле мощной лебедки. – Проходите вниз, боцман покажет свободные каюты. Они совершенно одинаковы, так что нет особой разницы, какую занимать. Впрочем, смотрите сами, – он развел руками. – Хозяин – барин. Я над вами не командую. Так, Григорий Романович? – Он дружески посмотрел на Славгородского.

– Точно так, командую здесь я. По крайней мере, этими пятью господами.

– Значит, профессор, мы с вами не конкуренты! Тем лучше, будем заниматься каждый своим делом. А сейчас идите за боцманом, только очень аккуратно, лестницы здесь крутые, не упадите, – и капитан снова посмотрел на Наташу.

Взгляд этот не остался для Прохорова незамеченным. Он что-то тихо пробубнил себе под нос, покачал головой, обнял Наташу за плечи и пошел в сторону двери. Правда, там пришлось убрать руку, так как на военных кораблях вряд ли можно найти хоть одну дверь, через которую можно было бы пройти вдвоем. Почти все они, за исключением нескольких внутренних, были одного типа и в случае необходимости герметично задраивались при помощи специальной системы рычагов и механизмов. Даже во время сильного шторма попадание морской воды внутрь практически исключалось.

Боцман быстро скатился по узкой железной лестнице на один уровень вниз и ждал, пока неуклюже и медленно гражданские интеллигенты преодолеют полтора десятка за многие годы отполированных ботинками матросов ступеней. Когда, кряхтя и чертыхаясь, последним сошел непревзойденный компьютерщик Ожогин по кличке Бодулай, боцман прошел вперед по длинному коридору и остановился в его дальнем конце. По обе стороны находились выкрашенные синей краской двери кают.

– Располагайтесь, господа ученые, будьте как дома, – он открыл ближайшую дверь и протянул руку в образовавшийся проем. – Душ и туалет в каждом номере, еще один есть на нижней палубе. Но он вряд ли вам понадобится, это для матросов и механиков. Постельное белье меняем раз в неделю, буду предупреждать заранее. В каютах есть селектор и общая связь по кораблю, в экстренных случаях можно ей воспользоваться. Все общие команды – как-то: прием пищи и прочее – сообщаются по всем помещениям судна, поэтому морской закон гласит, что не следует отключать общую связь, даже если она вам спать мешает. Что еще?.. Согласно плану экспедиции мы будем болтаться по морям довольно долго, так что устраивайтесь поудобнее, с комфортом, – боцман улыбнулся. – Распределитесь по каютам, потом подойдите ко мне, скажите номер, я выдам ключ. Зовут меня Евгений Гаврилко, я боцман. Если кто еще не запомнил. Мои хоромы в том конце палубы, что понадобится или не ясно – подходите, спрашивайте, не стесняйтесь. Матросы вас беспокоить не будут, работайте спокойно. По-моему, все пока… Я буду у себя, приходите за ключами, – еще раз напомнил боцман, тридцатилетний мужчина с обветрившимся лицом и светлыми волосами, включая брови и ресницы. Он очень походил на скандинава, только вот ростом был всего метр семьдесят, а так – вылитый представитель северных европейских народов. Он еще раз кивнул в сторону открытой двери и направился к себе.

Дождь барабанил по стальному корпусу и палубным надстройкам «Пеликана» все сильнее и сильнее. Маленькое окошко иллюминатора в каюте, где расположились Наташа и Вадим, стало совершенно непрозрачным от обилия разбивающихся о стекло холодных капель. Где-то совсем близко вдруг громыхнул раскат грома, гулко отозвавшись вибрацией всего корпуса «Пеликана». Военная база Балтийского флота находилась в самом центре бушующего циклона. Согласно прогнозу погоды прояснение должно было наступить не раньше следующего утра, на которое как раз и было назначено отплытие научного судна в длительную экспедицию в район Бермудского треугольника в Атлантическом океане.

* * *

Вернувшись обратно в каюту после трехчасового совещания команды в кают-компании, Прохоров долго не мог заснуть, несмотря на то что постоянно барабанящие по корпусу надстройки и металлической палубе капли дождя очень способствовали приятным сновидениям. Он уже знал, что радист и один из мотористов – тот, который находился на палубе в момент их приезда, – являются людьми мафии. И он должен время от времени сообщать им специфические детали происходящих на борту «Пеликана» исследований по интересующей теме, чтобы они были немедленно отправлены хозяевам.

Но не это сейчас волновало Вадима Витальевича, а нечто параллельно существующее.

Трудно поверить, что в такое длительное автономное плавание Служба безопасности не послала как минимум несколько своих людей, как это уже сделала мафия. Они тоже находятся среди членов команды или… среди контрактников, что менее вероятно. И там, в далекой от Бермудов Москве, будут пристально следить за каждым его шагом, каждым словом…

Вадим снова посмотрел на мирно спящую Наташу, нежно, чтобы не разбудить, поцеловал ее в горячую и чуть влажную щеку, поднял повыше свою подушку, повернулся на другой бок, закрыл глаза и почти сразу же провалился в сон. Ему снилось, как он разговаривает с дельфинами на равных, причем совершенно не открывая рта. Примерно так же, как боцман с одного из английских минных тральщиков во время второй мировой войны.

* * *

Утром тучи над Балтийском стали понемногу расступаться, и появились первые проблески восходящего на востоке солнца. Дождь полностью прекратился, более того – стих и ветер. Над военной базой и городом повисла необычная, если принять во внимание вчерашнее буйство стихии, тишина. В какие-то мгновения казалось, что все вокруг вымерло, и только редкие машины, с шумом проносящиеся по еще мокрому асфальту, нарушали покой раннего воскресного утра… Проснулся Прохоров оттого, что нос его неожиданно ощутил ворвавшийся в каюту свежий морской воздух. Он полуоткрыл глаза, все еще пребывая в состоянии легкой дремы, и сразу заметил стоящую в одной ночной сорочке возле открытого иллюминатора Наташу. Она молча всматривалась вдаль, наблюдая, как где-то на линии горизонта едва заметно двигается маленький, как точка, силуэт рыболовного сейнера.

Утро действительно было великолепным. Совершенно пустынное море, с разорванным над ним оранжево-серым небом, легкие волны, блики на кажущейся почти черной воде, оставляемые пробивающимися сквозь мглу лучами встающего солнца, и одинокий корабль, больше похожий на мираж, в том самом месте, где, как говорили древние индусы, небо сходится с водой. На краю мира. Наташа услышала шевеление и обернулась. На ее лице, каком-то спокойном и задумчивом, появилась милая улыбка.

– Ты уже проснулся? – Она спросила так тихо, что Прохоров не услышал произнесенные женщиной слова, а скорее прочитал их по губам.

– М-м, – он приподнялся на кровати, хотел было встать, но тут же вспомнил, что на нем нет совершенно ничего, если не считать густой растительности на груди и ногах. И начал оглядывать каюту в поисках поспешно закинутой куда-то вчерашним вечером одежды. Наташа правильно поняла его рассеянный взгляд, снова улыбнулась, на этот раз продемонстрировав одну из имеющихся в арсенале каждой дамы самых обворожительных улыбок, на которые можно ловить мужчин, как щуку на карася, и подошла к кровати.

– Ты просто как ребенок, – она нагнулась, обхватила шею Вадима руками и прижалась к его груди, не такой широкой, какой она могла бы быть при регулярных занятиях спортом. Прохоров не любил спорт. Последний раз он посещал гимнастический зал в седьмом классе средней школы, где свалился с каната на жесткий борцовский мат и чуть не свернул себе шею. На этом все занятия физкультурой были окончены.

– С чего ты взяла? – Он недоуменно пожал плечами и скривил физиономию. – Может, ты сомневаешься в моих мужских качествах? – Вадим с подначкой посмотрел на Наташу.

И снова встретился с неотразимой улыбкой из арсенала обольстительниц. Только на этот раз она ясно выражала мысли и желания хозяйки. Такую улыбку просто нельзя воспринять по-другому. Особенно если замечаешь, как тонкий кончик розового язычка медленно облизывает нежные, чуть припухлые губки…

Неизвестно, слышали в то утро что-нибудь необычное размеренно посапывающие за тонкой перегородкой Гончаров и Славгородский, но вот стоящий в одиночестве на палубе капитан «Пеликана» сразу же определил расположение помещения, откуда доносились очень знакомые ему по личному интимному опыту звуки. А так как «кэп» в данный момент находился в вынужденной разлуке с семьей и особенно дорогой супругой, то он, глубоко вздохнув, предпочел докурить традиционную утреннюю сигарету на противоположном борту судна, где палубная надстройка наглухо перекрывала вылетающие из открытого иллюминатора стоны, всхлипы и скрипы…

К десяти часам утра, когда согласно расписанию «Пеликан» должен был покинуть Балтийск и направиться на запад, в сторону пролива Ла-Манш, на палубе собралась почти вся команда, за исключением капитана, штурмана, мотористов и кока, занятых на выполнении своих основных обязанностей. Кок домывал посуду после завтрака, мотористы запускали и прогревали дизель, а капитан вместе со штурманом находились в штурманской рубке. Наконец двое матросов отдали швартовы, за кормой судна глухо вскипел бурун зелено-коричневой, с обильными пятнами мазута воды, и научно-исследовательский корабль «Пеликан» под радостные и возбужденные голоса пассажиров отошел от плавучей пристани самой крупной военной базы Балтийского флота.

«Пеликан» являлся достаточно быстроходным кораблем, что и доказал, едва скрылась за линией горизонта узкая береговая полоса. Мотористы «поддали газку», и мощная дизельная машина раскрутила кормовой винт почти до максимальных оборотов. Ветер, порывами дующий с северо-востока, был весьма умеренный, небо продолжало проясняться, а впереди, так же как и со всех прочих сторон, расстилалась безбрежная морская даль – волны, отливающие всеми цветами радуги и уже не казавшиеся мутными, как чернила; летающие прямо над палубной надстройкой крикливые чайки, изредка «бомбардирующие» плечи зазевавшегося на палубе пассажира, и далеко выступающая за носовые ограждения стрела для поднятия грузов. Оранжевый батискаф, укрытый до поры до времени чехлом из толстого, изрядно выгоревшего за много лет серого брезента, словно стальной осьминог, возвышался на кормовой части «Пеликана» и терпеливо ждал своего часа.

Спустя трое суток военный научно-исследовательский корабль грациозно окунул свое тяжелое металлическое тело в холодные воды Атлантического океана…

11

Как и было намечено планом, «Пеликан» бросил якорь в южной части Бермудского треугольника, в месте, где, по преданию, затонула несколько миллионов лет назад великая цивилизация Атлантида. Якорь уткнулся в песчаное дно на глубине около пятидесяти пяти метров, и это было самое мелководное место в радиусе многих десятков миль. Проведенная эхограмма показала, что прямо под кораблем, на дне, находится какой-то предмет весьма внушительных размеров. Это вполне мог быть просто скалистый риф, но, что так же не менее вероятно, предмет мог являться и затонувшим много лет назад кораблем.

«Пеликан» прибыл на место лишь в половине одиннадцатого вечера, когда кругом была полная темнота, если не считать зависшей над головой белой луны и миллионов мерцающих далеким голубоватым светом звезд.

Прохоров и Наташа молча стояли на самой верхней точке судна и, прижавшись друг к другу, смотрели на серебряную звездную россыпь у них над головами. Легкий ночной ветер с запахом водорослей Саргассова моря трепал их волосы, прикасался к лицу, проникал в легкие, а колышущийся на ребристой поверхности океана свет полной луны вызывал удивительные фантазии и грезы. В этот момент Прохорову вдруг захотелось рассказать Наташе все, чем он так долго не мог поделиться ни с одним человеком в мире. Он неожиданно почувствовал, как бетонная плотина, возведенная им внутри себя два года назад, в день похищения Дашеньки, дала течь и со стремительной скоростью начала крошиться и рушиться! Он не мог больше сдерживать себя, он должен был выговориться, вывернуть наизнанку душу, ослабить тот тугой узел, что так долго душил его каждый день, каждый час, каждую минуту.

– Наташа, я должен тебе кое-что рассказать… – начал Прохоров, но слова вдруг застряли у него в глотке, как будто прилипли к густо вымазанному черным дегтем языку. Вадим только беспомощно открывал рот, не в силах произнести больше ни слова и чувствуя невидимую, плотно перекрывающую ему трахею пробку в горле.

Каким-то шестым чувством Прохоров ощутил близкое присутствие опасности. В глубине его души вдруг проснулся холодный и липкий страх. Чисто машинально он быстро перегнулся через предохранительное заграждение, вглядываясь в почти непроглядную черноту расположенной в восьми метрах внизу палубы. Прямо под ними, облокотившись на металлический борт корабля, стоял и курил радист. Несомненно, он слышал каждое их слово. И услышал бы гораздо больше, если бы не внезапный, животный страх, охвативший Вадима на уровне подсознания. В это мгновение Прохоров почувствовал себя так, будто на полной скорости мчавшийся товарный состав, под завязку груженный тротилом, вдруг прямо перед ним, прикованным к бетонной стене, круто свернул и помчался дальше по другой, параллельно проложенной колее.

– Ты что-то сказал? – Наташа отвлеклась от созерцания ночного океана и взглянула на Прохорова. Он только покачал головой.

– Если я еще раз скажу, что люблю тебя больше всех на свете, ты поверишь? – Вадим снова прижал к себе не сопротивляющуюся женщину и нежно поцеловал в лоб, с трудом переводя дыхание и с ужасом думая о возможных последствиях его едва не вырвавшейся наружу исповеди. Он знал, что больше никогда уже не сможет решиться на нечто подобное. Никогда.

– Может, пойдем в каюту, а то что-то прохладно? – Наташа слегка прищурилась, и в ее смотрящих на Прохорова глазах отразились две большие белые луны. Вряд ли она замерзла. Температура стояла выше двадцати градусов. Вероятно, у нее были несколько другие мысли насчет ухода в уединенное место. Впрочем, Вадим уже успел достаточно хорошо изучить Наташин характер, чтобы безошибочно разбираться в ее желаниях. Сегодня ночью они, безусловно, совпадали с его собственными. Главное – это поплотнее закрыть иллюминатор…

* * *

На следующее утро было назначено первое погружение батискафа, ставящее целью установку на разных глубинах в радиусе ста метров звуковых приемопередатчиков для записи переговоров дельфинов.

К моменту спуска «кита», как назвали выкрашенный ярко-оранжевой краской батискаф члены команды, на палубе судна собрались все. Мощная грузовая стрела сняла аппарат с места его крепления на корме корабля и медленно, стараясь не раскачивать из стороны в сторону, перенесла за борт судна. Лебедка, сантиметр за сантиметром, стравливала пятидесятимиллиметровый стальной трос, опуская аппарат к колыхающимся на поверхности океана полуметровым волнам. Наконец он коснулся воды, погрузился в нее на треть, на какое-то время замер, а затем, когда включился направленный вертикально вверх прожектор, а вместе с ним и еще два – спереди и сзади, – начал со скоростью шесть метров в минуту погружаться на дно.

Прохоров включил первую видеокамеру, передающую изображение на корабль, где оно автоматически записывалось на кассету, оценил внутреннее освещение батискафа в виде одинокой желтой лампочки возле расположенного вверху люка, а потом, так же как Славгородский, прильнул к толстому прозрачному плексигласу, вместо обычного стекла перекрывающему отверстие иллюминатора.

Маленькие пузырьки воздуха поднимались вверх, к месту, откуда только что начал свое погружение «кит». Спустя пару минут появились рыбы, очень смахивающие на стаю мелких пресноводных окуней – такие же полосатые и колючие, только несколько другой цветовой окраски. Наружный микрофон уловил далекий крик дельфина…

– Вы не спускались раньше под воду? – неожиданно спросил Сергей, переключив аппарат поглощения углекислого газа на максимальную мощность. – Хотя бы с аквалангом? – Неизвестно, к кому из ученых он обращался. Наверное, к обоим сразу.

– Я – нет, – сразу ответил профессор, не отрываясь от круглого иллюминатора. – Никогда. Но мне нравится, – он повернулся к штурману и как-то заговорщицки улыбнулся.

– А мне приходилось плавать с аквалангом и даже заниматься подводной охотой. На Волге, возле Саратова. Могу даже сказать, что получал от этого удовольствие. Кстати, «мокрый» комбинезон и кислородные баллоны у меня дома в целости и сохранности. Может, слетаем по-быстрому? – Прохоров чувствовал себя просто великолепно.

– Как-нибудь в другой раз, – усмехнулся шутке Вадима штурман и перевел свет переднего прожектора на несколько градусов ниже.

Тотчас в его фокусе появилась отвратительная, вытянутая, как у угря, и зубастая, как у щуки, рыбья морда. Ее маленькие злые глаза-пуговицы без какого-либо страха смотрели на незнакомый предмет, неожиданно спустившийся откуда-то сверху, да еще ослепляющий обитательницу черных сумрачных глубин ярким светом прожектора. Тварь, ни капли не стесняясь, вынырнула из темноты и вплотную приблизилась к иллюминатору, с плохо скрываемым любопытством заглядывая внутрь. Цвет ее бесчешуйчатой шкуры был темно-коричневым, с редкими желтыми точками в районе живота. Змеевидное тело – значительно длинней и подвижней, а пасть, с острыми, как загнутые отточенные гвозди, зубами – вдвое больше. Такая «гадюка» могла запросто оторвать руку, если кто-нибудь решился погладить ее против шерсти. Но ни одному из находящихся в батискафе мужчин эта идея как-то не пришла в голову.

– Мурена. – Сергей легонько щелкнул указательным пальцем по плексигласу, на что змеевидная тварь сразу же ответила судорожным броском и смыканием открытой пасти. Она явно не имела ничего против, чтобы позавтракать пальцем штурмана. Но, сильно ударившись мордой о прозрачное органическое стекло иллюминатора, вынуждена была сконфуженно ретироваться. Какой-то зазевавшейся атлантической селедке сегодня не слишком повезет. Ведь мурена вряд ли знает, что где-то в мире существует вегетарианская диета…

«Кит» продолжал медленно опускаться, слегка покачиваясь и ощетинившись тремя яркими белыми лучами. Красная стрелка на приборе глубины заблудилась где-то в районе между цифрами тридцать и сорок. Солнечный свет, такой яркий над зеленой поверхностью океана, почти не проникал в эти мрачные глубины. То и дело мимо иллюминаторов проплывали диковинные рыбы, раскрашенные преимущественно в темные тона, похожие на сгусток плазмы полупрозрачные медузы и целые мутные колонии океанического планктона – любимого и единственного лакомства огромных, но совершенно безобидных для остальных водных обитателей китов. Прохоров всегда удивлялся, как такое гигантское животное весом в несколько тонн может питаться почти невесомыми простейшими организмами, не способными даже самостоятельно передвигаться.

– Скоро будем на месте, – сообщил штурман и в очередной раз посмотрел на вращающийся экран РЛС. Очертания лежащего на дне океана предмета напоминали что-то до удивления знакомое. Славгородский присоединился к Сергею и тоже внимательно наблюдал, как после прохождения лучом правого верхнего края экрана на нем оставалась очень примечательная, с четко очерченными границами отметина.

– Неужели это… – Профессор вдруг замолчал, чуть заметно покачав головой. – Даже не верится, честное слово!

– Сейчас посмотрим. Уже приехали, – пробормотал одними губами штурман, и спустя секунду направленный почти вертикально вниз луч переднего прожектора достиг идеально гладкого песчаного дна.

– По-моему, оно где-то здесь, – Сергей со знанием дела повернул похожую на компьютерный джойстик ручку перемещения прожектора и направил ее градусов на двадцать пять вправо.

В момент, когда нижняя часть батискафа мягко коснулась океанского дна, взметнув вверх клубы мелкого серого песка, луч прожектора вырвал из темноты силуэт наполовину погруженного в песок, лежащего совершенно ровно и сверкающего своими металлическими боками в мощном свете галогеновой лампы самолета. Он был почти как новый. Только расчерченное паутиной мелких трещин стекло кабины пилотов не позволяло заглянуть внутрь. Но зато отчетливо были видны обломанный руль высоты и нарисованный на фюзеляже опознавательный знак французской военной авиации. Самолет, несомненно, был сбит, летя на небольшой высоте над уровнем океана, и нашел свое последнее пристанище на ровном песчаном дне Атлантики в годы второй мировой войны.

– Мама моя! – Славгородский как завороженный прилип к иллюминатору и смотрел на открывшуюся его изумленному взгляду глубоководную могилу.

Прохоров и Сергей тоже молча всматривались в лежащий в двадцати метрах от батискафа французский бомбардировщик. Камера подводной съемки передавала изображение на «Пеликан». Несомненно, там тоже стояла гробовая тишина. Фантастическое, но вместе с тем совершенно реальное зрелище потрясало.

Первым заговорил штурман. Он включил связь с радиорубкой корабля и вызвал капитана.

– Все в порядке, – через десять секунд раздалось в динамике. – Мы видим его, хорошо видим, – после паузы продолжил «кэп». – Попробуйте подплыть ближе. Главное – это номер борта и наличие вооружения. Если сможете, загляните в кабину.

– В таком случае, не обойтись без механической руки. Надо выбивать стекло, так ничего не видно, – сказал Славгородский, пригнувшись почти вплотную к микрофону, вмонтированному в приборную панель.

– Ничего страшного, – отозвался капитан. – Вернемся, сообщим французам о находке, пусть сами поднимают. Но раз уж мы оказались рядом, надо выяснить самое основное. Возможно, там сохранились останки пилотов… В любом случае, стоит попробовать. Подойдите ближе и выдавите стекло, – капитан отключился.

– Вот вам и дельфины, – пробормотал штурман и, активизировав электромоторы, направил батискаф к самолету.

– Одно другому не мешает, – непринужденно пожал плечами Прохоров и посмотрел на профессора. – Правда, шеф?

– Закончим с «летуном», займемся делом, – согласно кивнул Славгородский. – Время есть. Подумаешь, лишние двадцать минут просидим в этой скорлупе, – он легонько хлопнул Вадима по плечу и даже подмигнул. Происходящее, несомненно, занимало его.

Батискаф приблизился к бомбардировщику на расстояние не менее трех метров и сейчас находился прямо перед изрешеченной пулями кабиной. Плотные, как морщины, нити трещин не позволяли разглядеть, что скрывалось за стеклом.

Сергей зафиксировал нужное положение прожектора и переключил рычаг управления на приведение в действие механической руки глубоководного аппарата. Она медленно вытянулась с верхней части батискафа, достигла кабины бомбардировщика и очень аккуратно надавила на стекло. Серьезной нагрузки не потребовалось – стекло рассыпалось от малейшего прикосновения. И трое находящихся в темно-синем стальном «ките» мужчин увидели пристегнутые ремнями к истлевшим от соленой воды и времени креслам скелеты. Их было двое. На белых, начисто отшлифованных океаном костях угадывались остатки форменной одежды и даже наручные часы. На шее у одного из мертвецов висела витая серебряная цепочка с католическим крестом. Один скелет завалился на переборку, второй, натянув ремень, приник к приборной доске. Когда штурман при помощи механической руки выдавил стекло кабины, череп одного из летчиков отделился от позвоночника и плавно, будто погруженный в масло, упал на серое дно океана, рядом с торчащим из песка бесформенным куском вулканической породы.

– Твою мать, – тихо выругался Сергей и включил связь с кораблем. – Капитан, я вижу бортовой номер. На задней переборке кабины, трафарет.

В динамике что-то щелкнуло, и раздался голос Дорофеева.

– Я тоже вижу. Давай для уверенности продиктую… – «Кэп» назвал семизначный номер бомбардировщика, на что штурман ответил утвердительно.

Самолет идентифицирован, остальное – проблема французского правительства. Этот «борт» наверняка считается пропавшим без вести. Теперь есть возможность поднять самолет и захоронить останки погибших пилотов. И здесь совершенно ни при чем Бермудский треугольник с его тайнами. Просто была война, которая закончилась уже пятьдесят лет назад…

Батискаф еще раз проплыл вокруг фюзеляжа, после чего штурман дал окончательное заключение в отсутствии на борту самолета неиспользованного боезапаса. Несмотря на полувековое пребывание в соленых водах Атлантики, бомбардировщик сохранился вполне прилично и при использовании специальной техники без особенных проблем мог быть поднят на поверхность и переправлен во Францию.

Покончив с внеплановой задержкой, экипаж батискафа приступил к своей основной задаче – установке шести приемопередатчиков для записи звуковых сигналов, издаваемых дельфинами. Аппаратура позволяла различить их в радиусе двух километров от места установки прибора. Спустя два часа батискаф завершил работу, и его подняли на «Пеликан».

12

Эксперимент с треском провалился. Едва был включен прибор обратной кодировки, как все находящиеся в радиусе действия подводных приемопередатчиков дельфины просто сошли с ума. Они вели себя так, будто их мозги живьем засунули в микроволновую печку и включили ее на максимальное излучение. Они не понимали тот ужасный вопль на неизвестном языке, в который превратил их мысли созданный Прохоровым прибор.

Все наблюдающие за экспериментом члены экспедиции недоумевали, не зная, где кроется ошибка. И только Вадим знал, в чем дело. Не разработанный для человеческой психики алгоритм стал виновником творящегося в океане кошмара, а его еще пока неизвестный, но глобальный просчет. В чем он заключается, придется вычислять как можно скорее, пока не лопнуло терпение Славгородского и он не отдал распоряжение о сворачивании работ.

Но Прохоров был далек от мысли об ошибочности теории, возлагающей основные функции эксперимента на ретранслятор. Он, несомненно, нужен. Но – он должен быть правильно подключен!

Славгородский дал приказ отключить аппаратуру, уничтожающе взглянул на Прохорова, зло прошипел слова негодования и скрылся у себя в каюте. Он уже жалел, что уговорил себя снарядить дорогостоящую и совершенно бестолковую экспедицию. За без малого два месяца работы не продвинулись ни на шаг!

После отключения передатчиков дельфины спешно ретировались из опасной зоны, где их едва не сделали законченными психами. Микрофоны бесстрастно свидетельствовали о полном отсутствии в радиусе двух километров от «Пеликана» млекопитающих обитателей Атлантики.

Вадим же спокойно извлек из общей схемы небольшую, размером с пачку сигарет, коробочку и снова отправился с ней в радиотехническую мастерскую. На этот раз он взял с собой Наташу. Ее знания в биологии могли дать такую необходимую сейчас информацию к размышлению…

Было около трех часов ночи, когда в дверь каюты, где жили Лещинский и Ожогин, тихо постучали. Будулай неохотно слез с койки, включил свет и, подойдя в одних трусах к двери, спросил:

– Кто там еще? Не спится вам…

– Гена, это Вадим, – раздался с той стороны голос Прохорова. – Ты очень нужен. Прямо сейчас.

Будулай повернул ключ в замке и открыл дверь. И тут же спрятался за нее, оставив в проеме только бородатое лицо с черными кучерявыми волосами. Он действительно как две капли воды смахивал на цыгана из популярной мелодрамы.

– Извини нас, что разбудили, – Наташа стояла рядом с Прохоровым и смущенно отводила глаза. – Гена, мы, кажется, обнаружили что-то очень важное. Надо срочно прогнать это через компьютерную программу, которую ты сделал на основе алгоритма Вадима. И если все сойдется…

По взгляду Наташи Ожогин окончательно убедился в действительной неотложности дела. Он тоже был азартным человеком и не заставил себя просить дважды. Спустя минуту они уже шли по освещенному дежурным светом коридору в направлении к сверху донизу напичканному компьютерами рабочему помещению Будулая.

Надо заметить, что по профессиональным навыкам программиста, мастера по сборке и ремонту, а также опытного пользователя Будулаю просто не было равных. Он мог выжимать из процессоров и периферийных систем все, до последней капли. Причем – с закрытыми глазами.

Когда Гена читал статьи криминальной хроники о злоумышленниках-хакерах, при помощи домашнего компьютера проникающих в компьютерные сети крупнейших международных банков, взламывающих систему защиты и переводящих на свои счета миллионы долларов, он просто улыбался. Ожогин мог обчистить до нуля все банки мира, потратив на каждый не более трех дней и запутав следы так, чтобы не ждать неизбежной в этом случае встречи с Интерполом. Но, как и множество увлеченных своим делом до самозабвения профессионалов, он никогда бы этого не сделал. Ему вполне хватало осознания факта, что он может это сделать в любое удобное время. Гордость за самого себя с лихвой заменяла Ожогину все деньги мира.

– А где дядя Леша? – спросил Прохоров, когда они поднимались по крутой металлической лестнице на палубу, чтобы затем пройти в рабочие помещения, расположенные на первом этаже надстройки. – Его не было в каюте.

– Видео смотрит в кают-компании, – и Будулай проделал хорошо всем понятный и без слов жест, щелкнув указательным пальцем по горлу. Константин Константинович третий день праздновал недавно случившийся день рождения. Славгородский просто сходил с ума, не понимая, откуда у старика появляются одна за другой полные бутылки армянского коньяка «Арарат». – Не знаешь, что ли? Шеф опять грозился его уволить, – Гена усмехнулся и покачал головой. – Деятель…

Когда Прохоров, Наташа и Ожогин наконец добрались до компьютерного центра, зашли внутрь и включили основной, базовый компьютер, Вадим протянул Будулаю написанные на бумаге формулы, под которыми был от руки набросан рисунок схемы обратной кодировки радиосигнала. Геннадий с минуту внимательно изучал его, а потом расплылся в улыбке, вероятно, уже просчитав все в своем аналитическом гениальном уме.

– Слушай, ты хоть сам представляешь, что натворил?! Ты… замкнул цепь! Ты сделал это, мать твою так! Ну, Прохоров, ну голова… – Будулай нашел нужный файл, загнал туда всю информацию с листка, словно пианист, управляясь с клавиатурой, начертил схему рекодировки, а потом пропустил полученные данные через специальную программу.

Даже одному из самых совершенных компьютеров мира понадобилось около минуты, чтобы выдать окончательный результат. Он оказался стопроцентным.

– Вот и все, – Прохоров достал из кармана брюк чистый носовой платок, вытер им крупные капли пота, проступившие на лбу и над верхней губой, сунул платок обратно и мешковато опустился на вращающееся кресло. – Вот и все, дорогие мои. Не слышу оваций и поздравлений.

Будулай, все еще не веря своим глазам, молча и сильно стиснул своей могучей клешней руку Прохорова и снова неморгающим взглядом уставился на монитор. Результат был слишком очевидным, чтобы вызывать сомнения в его правдивости. Машина не могла ошибиться. Она с холодным расчетом безапелляционно констатировала факт. Прохоров сумел замкнуть схему передачи мозгового импульса на расстоянии при помощи спецоборудования, декодера, радиосигнала и вшитого в объект ретранслятора. Теперь оставалось только провести эксперимент на стационарном стенде, с участием «куклы» и оператора. А стенд имелся лишь в Экспериментальном исследовательском центре, в «Золотом ручье» и нигде больше. По крайней мере, именно так считал компьютерный гений Ожогин.

– Вадим, ты самый замечательный человек, которого я когда-либо встречала за свою жизнь, – тоном школьной учительницы прощебетала Наташа, подошла сзади и обвила шею Прохорова тонкими загорелыми руками. – Я люблю тебя.

– Я тоже, – Прохоров вдруг моментально посерьезнел, его благодушная маска сменилась на гранитное изваяние бездушной скульптуры, он резко встал, достал из стоящей на столе прозрачной пластмассовой коробки форматированную дискету, вставил ее в дисковод главного компьютера и вызвал операцию переноса файла.

– Что ты делаешь, эй! – со скоростью процессора отреагировал Ожогин. Он положил ладонь на манипулирующую «мышью» руку Прохорова. – Инструкции не знаешь?

Но когда Будулай столкнулся взглядом с дьявольски сверкающими глазами Вадима, то рука его непроизвольно ослабла. Он впервые видел на лице коллеги звериную злость. Если бы Ожогин продолжал настаивать на своем, то, вполне вероятно, Прохоров, который был на голову ниже, разорвал бы его на молекулы. Это казалось полной неожиданностью.

– Вадим, ты с ума сошел? – испуганно спросила Наташа, наблюдая за движением индикатора на мониторе. Он уже показывал шестьдесят процентов заполнения. Еще минута, и секретный файл перекочует с жесткого диска памяти на флопи-дискету. В отличие от операции копирования, оставляющей информацию на ее источнике, перенос файла автоматически стирал его из основной базы данных, переводя на портативный носитель. А это было категорически запрещено секретной инструкцией, под которой стояли подписи всех без исключения членов экспедиции, в том числе и Прохорова. Неповиновение грозило обернуться наисерьезнейшими неприятностями с курирующей разработки Службой безопасности.

– Ну и что? – Прохоров снова улыбался и как ни в чем не бывало пожал плечами. – И куда я, по-вашему, денусь с корабля вместе с этой дискетой? Поплыву на надувном матрасе обратно в Балтийск? Сейчас вы оба очень напоминаете мне прапорщика, которому приказали заглушить танк, а он начал его перекрикивать. Я просто хочу сделать сюрприз нашему шефу, слишком разочаровавшемуся в проекте в последние две недели, и своему коллеге, Мишке. Пусть учится, пока я жив! – И Прохоров громко рассмеялся. Сейчас он снова был самим собой. И был очень счастлив.

Ожогин расслабился, сел на кресло, молча наблюдая, как завершилась операция переноса файла, как Прохоров вытащил из дисковода маленький черный квадратик и спрятал его в нагрудный карман рубашки. Действительно, что Вадим может сделать с информацией, кроме как удивить ею коллег по работе? Ничего.

Будулай очень серьезно ошибался…

– Ты собрался куда-то? – настороженно спросила Наташа, заметив, как Прохоров подошел к входной двери, ведущей в коридор.

– Да. Пойду подышать свежим воздухом. Я чувствую, что извилины мои вот-вот спляшут ламбаду, – Вадим и впрямь выглядел измученным. За последние двое суток он очень много работал и всего два часа спал.

– Я с тобой, – Наташа сделала шаг навстречу Прохорову, но тот отрицательно покачал головой.

– Не волнуйся, через десять минут я буду в нашей каюте, – он подмигнул ей весело и непринужденно. – Мне просто нужно побыть одному. Только что я сделал самую важную работу в своей жизни, понимаешь? – Вадим ласково посмотрел на любимую женщину и, прижавшись к ее щеке губами, нежно поцеловал. – Не знаю, может, на обратном пути разбужу шефа. А может… и нет. Тогда после завтрака соберемся здесь, и я продемонстрирую ему новый компьютерный мультик! Старик будет доволен. – Прохоров уже собрался выходить, как вдруг обернулся и добавил: – Кстати, работа закончена. Заберем передатчики из воды и – по коням, в матушку-столицу. Так что собирайте манатки!

Дверь плавно прикрылась, и неторопливые шаги, несколько смягченные тонкой ковровой дорожкой, направились в сторону выхода на палубу.

* * *

Вадим незаметно, как ночная тень, проскользнул овальную металлическую дверь, отделяющую коридор от палубы, и оказался снаружи… В лицо сразу ударил ночной океанский воздух. Прохоров секунду постоял, полной грудью вздохнул, ощутив ни с чем не сравнимый аромат соленой океанской воды, водорослей и, видимо, прилетевший сюда с расположенных в нескольких десятках миль Бермудских островов пьянящий дух диковинных тропических цветов. Затем так же, стараясь не попасться на глаза возможному шальному романтику, решившему постоять ночью на темной палубе «Пеликана», вдоль надстройки прошел несколько метров и поднялся по наружной узкой металлической лестнице, ведущей в радиорубку и – соседняя дверь на площадке – на капитанский мостик. И там, и там горел свет. Вадим подкрался на корточках к мостику, вжался в переборку и аккуратно заглянул внутрь ярко освещенного помещения. Кроме самого штурмана, там никого не было. Штурман же сидел за расположенным в центре помещения столом и лениво раскладывал на нем потертые и замусоленные карты. Он, оказывается, был любителем пасьянса.

Прохоров быстро развернулся, тремя шагами преодолел расстояние, отделяющее его от радиорубки, и тихо постучал в дверь. Два длинных удара, один короткий. Это был условный знак. Радист Игорь, находившийся внутри тесного, напичканного радиотехникой с пола до потолка квадрата два на три метра, уже понял, что пришел Прохоров. Дверь бесшумно открылась, и Вадим проскользнул внутрь.

– Надо связаться с базой, – он с трудом перевел дыхание и вопросительно посмотрел на радиста. – У тебя ведь скоро сеанс связи с шефом?

– Через… две минуты, – окинув взглядом висящие на стене электронные часы, Игорь заметно насторожился. – А что произошло, что-то серьезное?

– Думаю, да. Я только что замкнул цепь! – Глаза Вадима сияли, как две глубоко посаженные в бесцветные глазные яблоки голубые жемчужины. – Я окончил эксперимент! Понимаешь?! – Прохоров пододвинул ближе к себе стоящее недалеко от него мягкое рабочее кресло на колесиках и быстро опустился на сиденье, положив руки на пластмассовые подлокотники. Сейчас он торжествующе наблюдал, как по лбу радиста начали ползти одна за другой три глубокие морщины. До Игоря дошел истинный смысл слов.

– То есть ты хочешь сказать, что создал оружие? Окончательно?

– Если в общих чертах, то да. Скажем, я уже отремонтировал машину, но еще не успел ее покрасить. Сколько на это потребуется времени?.. Вот ровно через столько и начнет работать психотропный излучатель. Думаю, шеф останется доволен моей работой. Надо будет попросить у него премию! – Прохоров откровенно «тащился», демонстративно нацепив на себя выражение лица, которое говорило бы Игорю о величии сидящего перед ним ученого мужа, удостоившего мафию великой чести трудиться на ее благо.

– Ладно, дам тебе возможность лично передать радостное известие, – небрежно бросил радист, где-то в глубине радующийся скорому завершению экспедиции. Дома были свобода, рестораны, девочки, раскатывание на роскошных автомобилях, а здесь… Скукотища!

Близилось время связи с базой. Игорь встал со своего места, пересек тесную рубку, открыл дверь и на всякий случай оглядел пустынную палубу судна. Никого. Он вернулся к столу, надел наушники и начал вызывать базу. Через минуту получил разрешение говорить со спутниковой связи и, кивнув Прохорову, включил телефонную станцию.

– Привет, шеф! У нас все в порядке… Нет, я лучше дам трубку гению, он сам все расскажет, – Игорь усмехнулся и протянул телефон Прохорову. Сам же подключился к линии и мог слышать содержание разговора через наушники. Прикрепленный же к ним микрофон давал возможность разговаривать.

– Здравствуйте. Хочу сообщить хорошие новости. Я двадцать минут назад закончил создание прибора… Да, практически полностью. Спасибо… Нет, все в порядке… Еще не знает… Думаю сообщить ему утром. Дискета у меня в кармане, – Прохоров похлопал себя по плоской груди. – Думаю, через неделю максимум. Плюс одиннадцать дней… Хорошо, сделаю… До свидания, – Вадим Витальевич положил телефон обратно на рычаг, так как Игорь мог разговаривать по линии без помощи трубки, и довольно развалился в кресле, вытянув ноги едва ли не через все помещение.

– Шеф, на борту все спокойно, – продолжил разговор радист. – Даже удивительно. Пока ни один из людей СБ себя не обнаружил. Может, их вообще здесь нет? Два месяца прошло, а тихо, как в колодце… Борис? Порядок, куда он денется. Пашет в машинном отделении вместе со своим напарником, как электровеник…

Радист хотел было рассмеяться, но вовремя подавил в себе это безрассудное желание. Поначалу, связываясь по ночам с человеком мафии, он говорил исключительно тихо, чуть ли не шепотом, но по мере того как время шло, а ситуация на «Пеликане» продолжала напоминать мышиную возню, Игорь окончательно уверовал в отсутствие на корабле «завуалированных» сотрудников Службы безопасности. Единственным человеком, с кем он по-прежнему держался настороже, был сам «кэп» Дорофеев. Штатный радист «Пеликана» приходился Дорофееву племянником и вдруг неожиданно заболел, так же как и второй механик, за день до отплытия, а на его место приказом контр-адмирала Шпаркова назначили Игоря. Возможно, что именно этим и определялось отношение капитана к радисту. Хотя, может быть, и иначе.

Прохоров достал из кармана рубашки, того самого, где лежала дискета, пачку сигарет «Кэмел», протянул продолжающему разговор радисту, но тот только отрицательно замотал головой. Вадим пожал плечами, щелкнул по дну пачки указательным пальцем, выбив несколько сигарет, зажал одну из них губами, вытащил и поднес к ее концу дорогую американскую зажигалку «Зиппо», подарок Наташи на день рождения. Нажал на золотую кнопку… и от удивления выронил сигарету на пол. Радист поспешно прервал разговор и рывком повернулся в сторону двери.

В проеме стояла Наташа. Она как-то странно взглянула сначала на Прохорова, затем на радиста, потом перевела взгляд на лежащую возле ножки кресла сигарету и все еще горящее желто-синим цветом пламя бензиновой зажигалки. Затем зачем-то машинально провела ладонью по волосам, будто приглаживая растрепавшуюся на ветру челку, и тихо спросила:

– Вадик, что ты здесь делаешь?

– Я… так, зашел… поболтать.

Прохоров плохо соображал, что говорит, рассеянно озирался на Наташу, стоящую в зияющем чернотой тропической ночи дверном проеме, на радиста, будто заживо замороженного. Хотя нет, глаза Игоря были живыми, даже чересчур живыми. Они уничтожающе испепеляли незваную гостью и готовы были выпрыгнуть из орбит, лишь бы только вернуть все обратно, на десять секунд назад. Наконец Игорь недвусмысленно взглянул на Прохорова, тот сразу пришел в себя, сотворил на испуганной физиономии жалкое подобие радостной улыбки, подошел к Наташе и обнял ее за плечи.

– Пойдем в каюту, девочка моя, пойдем…

Он едва ли не силой развернул ее на сто восемьдесят градусов, ухватил за руку и потянул вниз по лестнице. Дверь радиорубки тут же захлопнулась, и в замке дважды повернулся ключ.

– Ты что, следишь за мной? – Прохоров быстро шел впереди, не оборачиваясь и не наблюдая за реакцией Наташи на его слова. – Я же сказал тебе, что хочу немного отдохнуть. А тут заметил, что в рубке свет горит, вот и зашел. Штурмана я плохо знаю, да к тому же он слишком увлекся своим пасьянсом… – Вадим Витальевич распахнул тяжелую, ведущую к жилым каютам членов экспедиции дверь, расположенную в носовой части палубной надстройки, и прошел внутрь, увлекая за собой Наташу. Десять ступенек вниз, несколько шагов по коридору, и они уже стояли перед дверью каюты номер пять. Прохоров торопливо достал ключ, открыл и вошел, включив свет. Взгляд его непроизвольно упал на иллюминатор, сразу же превратившийся в зеркало. Наташа, немного поколебавшись, перешагнула порог и закрыла за собой дверь.

– Налей мне выпить, – попросила она Вадима, слегка дотронувшись до его спины. Позавчера вечером они открыли, чуть пригубив перед сном, бутылку сухого вина, которая сейчас стояла в антенном шкафчике, рядом с Наташиной косметикой и электробритвой Прохорова.

Вадим Витальевич сразу же почувствовал облегчение, кивнул, не оборачиваясь, и повернулся чуть вправо, открывая створки встроенного в стену шкафа. Он достал бутылку «Рислинга», два высоких бокала на витых ножках, разломанную на стеклянном дымчатом блюдце плитку шоколада с орехами и поставил все это на стол.

– В конце концов, сегодня мне совершенно расхотелось спать, – заключил он, разливая вино в бокалы. – И мы обязательно должны отпраздновать наш успех. Это же надо, – он постарался выглядеть как можно более бодрым, поднял, взяв за ножки, бокалы и повернулся, намереваясь своей непосредственной улыбкой окончательно успокоить Наташу, в глазах которой, когда он последний раз в них заглядывал, застыла печать недоверия.

Но, обернувшись, Прохоров едва не выронил, как это уже случилось с сигаретой, наполненные сухим «Рислингом» бокалы из французского стекла. Его натянутые нервы зазвенели, как струны на гитаре сумасшедшего музыканта.

Прямо ему в лицо смотрел своей черной смертоносной дырой зажатый в дрожащей руке Наташи пистолет. Это был довольно редкий для России «браунинг» самой последней модели, калибра сорок пять миллиметров. Одного выстрела из этой игрушки было вполне достаточно, чтобы сквозь дыру в корпусе «Пеликана» тотчас засвистел ночной океанский ветер. При стрельбе из такого оружия с расстояния двух метров шансы Прохорова остаться живым равнялись одному против миллиона.

– Что это значит? – Вадим Витальевич с трудом шевелил моментально пересохшими и слипающимися губами. Взгляд его был полон страха и отчаяния. – Наташа, я…

– Лучше бы тебе помолчать, Вадим. Я все слышала. Какое же ты ничтожество! Надеюсь, теперь тебе будет интересно узнать, что я являюсь сотрудником Службы безопасности. Ты удивлен, милый? Я бы на твоем месте тоже была удивлена.

– Наташа… – Вадим Витальевич, застывший посредине каюты с поднятыми перед собой бокалами с вином, внезапно почувствовал, как у него из-под ног с огромной скоростью вырвалась и стремительно полетела вниз твердая опора. Он не верил тому, что видел, тому, что только что услышал. И все происшедшее в последние три минуты казалось ему каким-то чудовищным, кошмарным сном. Вот сейчас он откроет глаза, обернется и увидит, как обычно, сладко спящую рядом Наташу – близкого, любимого человека. Но секунды проходили, а он все не просыпался. Господи, неужели все это происходит на самом деле?!

– Тебе страшно, Вадим? – Ледяной голос доносился откуда-то с расстояния в несколько километров, причем сопровождался пронзительным, намертво засевшим в барабанных перепонках свистом, словно с неба падала сброшенная с тяжелого бомбардировщика бомба-убийца. К горлу Прохорова медленно поднялся пылающий тошнотворный ком. – Тебе есть чего бояться… Ты – предатель! – Глаза Наташи превратились в яркие раскаленные угли. – Стой на месте и даже не пытайся пошевелиться. Надеюсь, ты понимаешь своим гениальным умом, что оружие не доверяют тому, кому запрещено его применять.

Прохоров уже несколько отошел от первоначального оцепенения и начинал лихорадочно искать выход из создавшейся ситуации. Он ожидал чего угодно, но что Наташа, его любимая Наташа окажется подсадной уткой, специально подстеленной под него предусмотрительными спецами из СБ! Как же ловко она изображала из себя миленького ангелочка, пряча от посторонних глаз смертоносный ствол сорок пятого калибра… А он, лопух, недооценил своих официальных хозяев и теперь вынужден расплачиваться за ротозейство. Хотя… Ведь не станет же она стрелять в него прямо сейчас, здесь, среди ночи!

Но тут взгляд Вадима Витальевича снова упал на пистолет. И он опять ощутил подкативший к горлу спазм, вот-вот готовый прорваться наружу вместе с содержимым сжавшегося, как заживо содранная и разложенная на палящем тропическом солнце человеческая кожа, желудка.

Только сейчас Прохоров разглядел накрученный на ствол «браунинга» глушитель. Однако она все предусмотрела заранее! Звук выстрела не услышат даже в соседней каюте, за тонкой переборкой из двух листов алюминия и сантиметровой прокладки из пенопласта… Что же делать? Вот так стоять и молча ждать, пока не подоспеет подмога? Вряд ли она одна на корабле, кто-то неотлучно «пасет» кое-кого из членов команды и группы исследователей. Есть еще как минимум один «коллега», и он тоже с оружием… Надо срочно искать выход, иначе – смерть. Не сейчас, так потом. Не на «Пеликане», так в подвале одного из тайных казематов СБ. Не от спецов, так от мафии. Результат один. Сырая и мокрая земляная яма где-нибудь на окраине кладбища… Навсегда. Венки, речи, траурные ленты… Прохоров на секунду представил себе мрачную картину, как гроб с его мертвым телом опускают в могилу четыре дюжих молодца из Службы безопасности с притворными рожами, полными скорби и соболезнований вдове трагически погибшего ученого. Вдруг один из ремней, удерживающих гроб, обрывается, и он глухо, с высоты полутора метров, летит на дно свежевырытой ямы с торчащими по обе ее стороны, похожими на руки самого дьявола, обрывками корней деревьев…

– Наташа, не надо так шутить, – тихо попросил Прохоров и сделал один совсем маленький шаг вперед, но сразу заметил, как напрягся тонкий женский пальчик с накрашенным ярким фиолетовым лаком ногтем, надавливающий на спусковой крючок «браунинга».

Вадим Витальевич тотчас вернул ногу на прежнее место, лицо его стало серым и жалобным.

– Что ты от меня хочешь, сука? – прошипел он сквозь зубы, что как-то не очень вязалось с надетой на физиономию маской оскорбленной невинности. – Ты два года раздвигала передо мной ноги и делала минет только за то, что тебе платили жалкие, ничтожные гроши в кассе твоей секретной конторы! Ты, мерзкая дрянь, говорила мне слова любви, а сама думала о спрятанном под подушкой пистолете! Дешевая ментовская шлюха! – Прохоров уже не сдерживал себя. Он с совершенно нескрываемой неприязнью смотрел на Наташу, а затем смачно и наигранно сплюнул прямо на мохнатый ворсистый ковер на полу каюты.

И тут совершенно неожиданно он краем глаза вдруг заметил одинокую, торопливо сбегающую по ее белой как мел щеке слезу. Что это? Тонкий трюк профессиональной «подстилки» или реальность, вызванная душевной болью оскорбленной женщины?

Ответ дала сама Наташа. Она крепко, до синевы, сжала чуть припухлые губы, глубоко вздохнула и выдавила, словно под прессом:

– Какое же ты, Вадим, все-таки ничтожество. Ты даже не способен отличить актерскую игру от настоящего чувства, – палец с фиолетовым ногтем, и без того сильно нажимающий на спусковой крючок, напрягся еще больше. – И пусть ты оказался работающим на мафию подонком, пусть ты нелюдь, согласный передать страшное орудие в руки жаждущих власти ублюдков, я все же хочу, чтобы ты знал… Я действительно любила тебя, но ты, продажный, ничтожный, жадный мерзавец, все испортил!..

Наташа готова была разрыдаться, слезы одна за другой сбегали из ее больших глаз, оставляя на бледных щеках, с которых незаметно пропал красивый шоколадный загар, темные следы размазанной туши для ресниц. Ее тонкая, изящная ручка, словно в судороге крепко сжимающая тяжелый «браунинг», дрожала все сильнее и сильнее. Она прямо на глазах впадала в глубокую, словно океанская впадина, истерику.

И Прохоров понял, что у него появился шанс.

Он не нашел ничего лучшего, чем резко выплеснуть вино из обоих бокалов в лицо Наташе. Этим ему удалось выиграть ровно секунду. На какое-то время Наташа растерялась, а Прохоров стремительно бросился вперед, буквально на лету хватая женщину за запястье сжимающей пистолет руки, уводя ее в сторону и вверх, а другой сильно толкнул Наташу в грудь. Она вскрикнула, потеряла равновесие, в падении попыталась схватиться свободной рукой за край стоящего рядом стула, как будто он мог помешать ей упасть на пол, а затем сильно ударилась затылком о металлический дверной косяк и сползла вниз. В ту же секунду ее палец чисто машинально нажал на спусковой крючок «браунинга».

Раздался глухой хлопок, чем-то отдаленно напоминающий вырвавшиеся из бутылки с шампанским газы. Пуля ушла в переборку, отделяющую каюту номер пять от каюты номер семь, где жили Славгородский и помощник Вадима, Михаил Гончаров. Входное отверстие чернело на десять сантиметров выше привинченной к полу койки, примерно на уровне груди, если представить себе спящего на ней, как обычно – лицом к борту, человека. Расположение пятой и седьмой кают было абсолютно симметричным, а это означало только одно – одна из двух коек в соседней каюте находилась точно там же, где та стояла в каюте Вадима и Наташи. Часы показывали около половины четвертого ночи. Трудно себе представить, чтобы в такое время или профессор, или Михаил решили прогуляться по кораблю.

От внезапного предположения у Прохорова похолодело внутри. Кто спал на ближней к простреленной переборке кровати, он не знал…

Вадим Витальевич притих, напряженно вслушиваясь в звенящую в ушах тишину, нарушаемую лишь едва уловимым шумом океанских волн, и ничего не услышал. Он взглянул на лежащую с полуприкрытыми закатившимися глазами Наташу, освободил из ее обмякшей руки тяжелый «браунинг», засунул его за ремень на брюках и прикрыл сверху надетой навыпуск рубашкой. Осторожно просунул руки у нее под мышками, постарался приподнять и прислонить к стене. Проверил пульс и место, которым Наташа ударилась об острый угол дверного косяка. Пульс был устойчивый, рана не слишком глубокая. Возможно, здесь даже не понадобится вмешательство врача.

Прохоров огляделся, ища в каюте подходящий вместо веревки материал, затем быстро достал объемистый дорожный чемодан с Наташиными вещами, взял из него две пары капроновых чулок и крепко стянул ими руки, заломленные за спину, и ноги все еще пребывающей в беспамятстве женщины. Потом с огромным трудом поднял ее на руки и перенес на кровать, подложив под голову чистое полотенце. Этого было вполне достаточно, чтобы вытекающая из раны кровь успела свернуться, не запачкав предварительно все постельное белье. Возможно, этот факт сможет пригодиться в самое ближайшее время.

Прохоров еще раз внимательно оглядел каюту, поднял с ковра чудом не разбившиеся бокалы, поставил их на стол рядом с бутылкой «Рислинга», причесался перед висящим у входа зеркалом, открыл дверь каюты, выглянул. Убедившись в отсутствии в коридоре кого бы то ни было, быстро вышел и запер за собой дверь, положив ключ в карман.

Спустя минуту он уже стучал условным сигналом в дверь радиорубки. И как только Игорь впустил его, Вадим Витальевич начал торопливо, но обстоятельно рассказывать об инциденте в каюте. Не забыл и про дыру, оставленную в переборке пулей сорок пятого калибра. Радист побледнел, сел на стул и, пристально глядя на Прохорова, дрожащими руками прикуривавшего сигарету, закусил губу.

– Значит, тому и быть, – после секундного молчания выдавил он и стал быстро отбивать одному ему знакомый позывной. Ответили почти сразу и дали разрешение говорить по спутниковой связи. Игорь надел наушники, жестом показав Прохорову, чтобы тот взял трубку. На связи был сам шеф.

– Мастер, у нас ЧП, – ледяным голосом произнес радист. – Нас «раскололи». Пока об этом знает только сучка нашего друга, оказавшаяся сотрудницей СБ, но она надежно изолирована в каюте.

– Что?!! Так…

Персиков быстро взял себя в руки, примерно десять-пятнадцать секунд молчал, обдумывая ситуацию, в которой оказались агенты его структуры на «Пеликане», а потом задал еще несколько уточняющих вопросов, получив на каждый из них быстрые и исчерпывающие ответы. Не узнал он только о выстреле из «браунинга», о котором Игорь и Вадим Витальевич решили до поры до времени не рассказывать. Тем более еще неизвестно, какие он имел последствия… Прохоров даже не хотел думать, что на той кровати спал профессор Славгородский. Это была бы невосполнимая потеря в плане безвозвратно потерянной информации, известной только директору Экспериментального исследовательского центра и, что тоже вероятно, не более чем паре человек из Службы безопасности. Но до Москвы далеко, а профессор был совсем рядом. Со всеми его тайнами. Сейчас, когда наступила патовая ситуация, это имело слишком большое значение.

– Слушайте меня внимательно! У вас в распоряжении не более двадцати-тридцати минут, чтобы полностью захватить корабль, – снова заговорил шеф. На сей раз он почти смог избежать вполне объяснимого чувства паники, охватившего бы любого другого, узнай он о провале секретных агентов. Возможно, что осознание всей огромной ответственности за происходящие на «Пеликане» события помогли ему не потерять драгоценные минуты, в течение которых необходимо было принять серьезное решение. – Поднимайте моториста. На нем захват машины и изолирование «стармеха». Прохоров, слышишь меня?

– Слышу, – Вадим Витальевич ощутил, как конвульсивно затрепыхалось его сердце, словно пойманная опытным птицеловом куропатка.

– Пора размять мускулы. Ты должен любой ценой, не поднимая большого шума, добраться до второй рации, находящейся в каюте капитана, и превратить ее в бесполезный хлам. Если для этого понадобится ликвидировать десять человек, то сделай это. Но помни, что у Дорофеева есть табельный пистолет.

– У меня он тоже есть. Правда, трофейный, – кисло усмехнулся Прохоров и провел рукой по спрятанному за поясом «браунингу».

– Далее. Капсула, надеюсь, в полном порядке?.. Хорошо. Славгородский должен сказать все… Все, инженер, означает все. Все, что знает! Особенно меня интересует… – И Персиков сообщил самые важные детали, которые он хотел бы узнать и которые предстояло вытянуть из не слишком разговорчивого профессора. – Потом, когда закончишь с ним, необходимо взять контроль над штурманской рубкой. Вахтенному предстоит поработать на нас. Ровно через час к вам пришвартуется океанская яхта, которая стоит у ближайшего из островов Бермудского архипелага. К тому времени все члены команды и ученые должны быть созваны в кают-компанию под любым предлогом и надежно там изолированы, а само судно идти полным ходом курсом на северо-восток, навстречу яхте. Радист остается в рубке и никуда оттуда не выходит, даже если в двери будут въезжать на танке. Оружие держать снятым с предохранителя и не слишком долго думать, когда настанет время стрелять по живым мишеням… Если что, помните – меня интересуют только дискета кодировки, которая наверняка находится где-то у профессора в похожем на портсигар контейнере, новейшая информация, которая сейчас у Прохорова, и та, что пока находится в голове Славгородского, но скоро должна будет ее покинуть, – даже через телефон было слышно, как Персиков усмехнулся. – Все, что касается лично вас… Когда подойдет яхта, ни во что не вмешивайтесь, все втроем переходите на ее борт. Об остальном позаботятся.

– А как быть с оборудованием? – спросил Прохоров. – Здесь его на пару миллионов. Кое-что обязательно пригодится.

– Хорошо, десять минут на демонтаж самого ценного. Я предупрежу капитана яхты, даст двух человек в помощь. А сейчас начинайте. Я буду выходить на связь каждые пять минут. Все, удачи, – на том конце линии спутниковой связи положили трубку.

Радист сразу же вызвал по внутреннему селектору механика, в трех предложениях обрисовал сложившуюся обстановку и передал приказ шефа. Борис не стал переспрашивать дважды, сказал лишь, что «стармех» – это не проблема вообще, «на все про все две минуты», и что после его изоляции он сразу идет в штурманскую рубку «обсудить насущные проблемы с вахтенным» и все последующее время будет находиться там, в трех шагах от радиста. Если что, то он вполне способен управлять кораблем самостоятельно.

Говоря об этом, моторист презрительно фыркнул. А Прохоров сразу подумал, что не завидует находящемуся сейчас на капитанском мостике штурману. Борис не станет проявлять к нему жалость, если тот откажется безоговорочно выполнить его требования…

Вадим Витальевич спешно покинул рубку радиста и направился вниз, в коридор на первом этаже надстройки, где в компьютерном центре вполне еще мог находиться Гена Ожогин. Будулай не входил в сферу интересов шефа. А значит, жить ему оставалось недолго. Прохоров же не испытывал никаких угрызений совести, готовясь совершить первое в своей жизни хладнокровное убийство.

13

Между тем Будулая уже давно не было в том помещении, куда так стремительно направлялся Вадим. Буквально спустя три минуты после того, как вслед за Прохоровым ушла Наташа, он покинул компьютерный центр «Пеликана» и решил, вопреки непонятной авантюре Прохорова, немедленно разбудить профессора и рассказать ему о неожиданном завершении работ по созданию рабочей схемы психотропного излучателя. Тем более после слишком странного поступка Вадима, в котором Геннадий усмотрел нехороший смысл.

Ожогин вышел на палубу, осмотрелся, обошел корабль по кругу и, к своему удивлению, не обнаружил ни Прохорова, еще пять минут назад так сильно рвавшегося на свежий воздух, ни ушедшую вслед за ним Рудакову. Следуя логике, в данный момент они могли находиться либо здесь, либо в своей каюте, либо в каюте Славгородского, если Наташе удалось убедить своего друга в мальчишестве его поступка.

И бородатый компьютерный спец по прозвищу Будулай направился к жилому отсеку. Но случайно наткнулся на совершенно незаметный в темноте, торчащий из палубы прямо возле носовой части надстройки красный пожарный кран. Впрочем, если принять во внимание практически полностью сгустившиеся сумерки, еще не тронутые заревом рассвета на востоке, а также отсутствие на небе луны и звезд ввиду сильной облачности, то не имело особого значения, каким именно цветом выкрасили любую из множества находящихся на палубе научно-исследовательского судна деталей и механизмов, будь то пожарный кран или лебедка для намотки каната.

Ожогин заработал сильный ушиб голени, упал, затем поднялся, сел, прислонившись спиной к надстройке возле входной двери на камбуз, и несколько минут растирал последствия непредвиденного столкновения. Когда же он все-таки смог подняться на ноги и, ковыляя, направиться к лестнице, ведущей вниз, драма в каюте номер пять уже завершилась, а агент мафии Прохоров разговаривал со своим шефом по спутниковому телефону из радиорубки и получал указания о немедленном захвате корабля.

Но Будулай не знал этого. Он с огромным трудом спустился вниз, на секунду задумался, стоя перед каютой Славгородского и Гончарова, а потом несколько раз настойчиво постучал в дверь. Изнутри послышалось недовольное бурчание, шевеление постельного белья, как будто кто-то вставал с кровати, потом в замке повернулся ключ, и на пороге появился Славгородский. Его глаза еще не привыкли к свету, вдруг ворвавшемуся в погруженную во мрак каюту из коридора, и профессор прикрывался от него прижатой ко лбу ладонью. На нем были белая майка и смешные, почти до колен, широкие цветные трусы. Совсем случайно взгляд Ожогина упал на ноги стоящего перед ним полусонного мужчины, и он с ужасом заметил на них множество розовых, отвратительных шрамов. Вот почему профессор не загорал вместе со всеми по дороге до Бермудов, а постоянно носил белые хлопчатобумажные брюки. «Интересно, что повлекло за собой столь отвратительные для постороннего глаза последствия?!» – машинально подумал Будулай. Но резкий вопрос Славгородского оборвал эти кощунственные мысли компьютерщика.

– Какого черта вам понадобилось среди ночи?! – рявкнул профессор достаточно громко, чтобы разбудить полкорабля. – Вы, Ожогин, выглядите как фарш, дважды пропущенный через мясорубку! Почему морщитесь?

– Ударился ногой, на палубе. Григорий Романович, здесь такое дело…

Будулай торопливо рассказал профессору о неожиданном завершении работ благодаря Прохорову, но и о очень странном его поведении. Едва Славгородский услышал о факте копирования секретного файла, якобы с целью сделать утром сюрприз, лицо его сразу же приобрело землистый оттенок, а губы крепко сжались в идеально ровную линию.

– Так, значит. Пошутить решил, идиот! Где он?!

– Не знаю, – растерянно развел руками Геннадий. – На палубе его нет. Наверно, в каюте.

Славгородский, не мешкая, подошел к соседней двери, облицованной, как и все прочие, «под дерево» красивым коричневым шпоном, и постучал. Ответа не последовало. Профессор нахмурился, вопросительно взглянул на Ожогина. И тут из-за двери послышался тихий, но все-таки уловимый стон. Мужчины непонимающе переглянулись, а затем Григорий Романович еще раз сильно дернул за ручку. Дверь загудела, но не поддалась. Профессор прислонился к ней ухом и поднял вверх руку.

– Тихо! Там, по-моему… кто-то стонет… Женщина… Боже, это же Наташа!

Славгородский резко повернулся к Ожогину.

– Иди к боцману, пусть даст запасной ключ! Скорее… Черт, опять начинается старая история, – руководитель экспедиции проводил взглядом хромающего на бегу Геннадия и непроизвольно вспомнил о покойном генерале Крамском, сбитом вертолете и пропавшем начальнике охраны «Золотого ручья» майоре Боброве, которого несколько месяцев спустя опознали в состоянии истлевшей головешки. Славгородский был чересчур реалистичным человеком и слишком долго работал в секретном ведомстве, чтобы верить в случайности. Как же, сюрприз он решил сделать, поганец!.. А ведь даже не подумал бы на него никогда в жизни… Бедная Наташа, она, наверно, вычислила Прохорова, а этот… Сволочь. Интересно, где он может находиться сейчас?.. Михаил, надо разбудить Михаила!..

Профессор бросился в свою каюту, лихорадочно нащупал на стене выключатель, зажег свет и, подойдя к кровати, на которой, укрывшись с головой, спал Гончаров, сильно тряхнул того за плечо.

– Миша, вставай! Скорее! На борту корабля ЧП!

И тут произошло непредвиденное, страшное, отчего глаза Славгородского вылезли из орбит, как у больного базедовой болезнью, во рту пересохло, а в груди что-то резко сжалось до размеров выжатого лимона.

Григорий Романович судорожно схватился за место, где находится сердце, и, охнув, повалился в мягкое кресло, чудом оказавшееся как раз сзади него. Он продолжал находиться в сознании, только сильно морщился, с огромным трудом хватая воздух посиневшими губами, и неотрывно, словно завороженный смотрел на кровать, где по-прежнему лежал Михаил Гончаров.

Даже мертвый, он был слишком похож на мирно спящего человека. На его лице навечно застыла радостная улыбка. Видимо, в момент смерти двадцатидевятилетний Миша, у которого дома оставались жена и четырехлетний сын, видел во сне что-то очень хорошее, что заставило его улыбнуться. Навсегда… Сейчас же он лежал на спине, невольно перевернутый в это положение сидящим рядом профессором, и точно посередине его груди зияла дыра с развороченными наизнанку краями и запекшейся вокруг кровью, оставленная застрявшей где-то внутри тела пулей сорок пятого калибра. У Гончарова оказалась на редкость крепкая кость. Она-то и стала последней преградой, погасившей убойную силу пули. Славгородский почти сразу, как только осознал, что Михаил мертв, обнаружил едва заметную дырочку на висящем на стене ковре. Стрелять могли только из каюты, откуда сейчас доносились сдавленные стоны Наташи Рудаковой. И только один человек… Прохоров!

Профессор услышал, как к открытой двери его каюты быстро приблизились торопливые, чуть приглушенные тонкой ковровой дорожкой шаги. В проеме появился боцман.

– Мертв? – резко и не вдаваясь в лишние подробности спросил он, глядя на застывшую на лице Гончарова улыбку. Скорее боцман спросил это чисто машинально, так как факт был очевиден и не подлежал уточнению со стороны мэтра психиатрии. Но Славгородский кивнул, взгляд его несколько оживился, он протер глаза, будто прогоняя остатки внезапно навалившегося кошмара, и направился к выходу.

– Там Наташа, ее заперли, – пробурчал Григорий Романович, уже заметив в руке Евгения запасной ключ от пятой каюты. – Она стонет. Гад какой, что он с ней сделал?!

– Прохоров? Где он? – спросил боцман, уже поворачивая ключ в замке.

– Во всяком случае внутри мы его вряд ли найдем, – покачал головой Славгородский. – Где-то…

Дверь каюты распахнулась, кряжистая рука боцмана нащупала выключатель, и под потолком вспыхнул белым светом светильник. Наташа лежала на кровати со связанными руками и ногами и заклеенным толстой полоской клейкой ленты ртом. Глаза были широко открыты, в них появилась надежда. Профессор обратил внимание на испачканное кровью полотенце, лежащее у женщины под головой. Очевидно, она была ранена.

– Наташенька, девочка моя! – Славгородский бросился к ней, принялся лихорадочно развязывать тугие капроновые узлы, но боцман только покачал головой и отстранил профессора.

– Так вы, Григорий Романович, будете до завтрашнего вечера ковыряться. Не проще ли… – И Евгений тремя движениями острого выкидного ножа перерезал связывающие Наташу коричневые чулки.

Она попробовала встать, но тут же застонала и снова опустилась на подушку. Славгородский очень аккуратно, чтобы не повредить кожу, отклеил с ее побелевших губ пластырь. Женщина с трудом открыла глаза, обвела взглядом стоящего рядом с кроватью боцмана и склонившегося над ней профессора, а потом, едва шевеля отказывающимися слушаться губами, прошептала:

– Вадим… Он… шпион, – она снова сморщилась от пронизывающей насквозь боли, и из ее глаз покатились слезы. – Радист тоже… У него дискета… И пистолет… Скорее! – Наташа громко застонала и потеряла сознание.

Лицо профессора налилось кровью.

– Гад, мразь!.. – Славгородский лихорадочно искал, какое бы еще слово бросить в адрес Прохорова, но мысли его спутались и изо рта вырвалось только змеиное шипение. Кулаки сжались, и он тяжелым взглядом посмотрел сначала на боцмана, потом на стоящего позади него Ожогина. – Надо найти его и раздавить, как таракана, как гниду ползучую!

– Григорий Романович, быстро идите к капитану и сообщите ему о Прохорове. Пусть свяжется со Службой безопасности. У него есть рация и оружие. Закройтесь в каюте и никуда из нее не выходите, что бы ни случилось, – Евгений обернулся к Будулаю. – Ты останешься здесь с Наташей. Дверь закрыть изнутри. Я иду в радиорубку. Быстрее, профессор! – Боцман неожиданно сунул руку за пояс и вытащил пистолет. Поймав на себе удивленные взгляды Славгородского и Ожогина, пояснил: – Я работаю на наших друзей, профессор. Теперь вы знаете…

Он снял с предохранителя «стечкин» и быстро вышел из каюты. Славгородский сразу же последовал за ним. Будулай проводил их каким-то испуганным взглядом, запер дверь и уселся на кровать рядом с Наташей, которая начинала понемногу приходить в сознание. И совсем неожиданно для самого себя высокий бородатый мужчина зарыдал, словно ребенок. Слезы градом лились из его больших карих глаз, он неуклюже растирал их по лицу и тщетно пытался вспомнить, когда последний раз в жизни ему приходилось плакать.

* * *

Поднявшись по лестнице, выходящей на палубу со стороны левого борта, Славгородский сразу пошел в каюту капитана, а боцман, оглядываясь по сторонам и прижимаясь к переборке, направился в носовую часть судна, откуда начиналась лестница, ведущая на третий уровень надстройки, туда, где рядом друг с другом находились капитанский мостик и радиорубка.

Евгений посмотрел вверх – в обоих помещениях, как и следовало ожидать, горел свет. Он на секунду остановился, перевел дыхание, провел ладонью левой руки по гладкой вороненой стали пистолета и тут краем глаза уловил едва заметное шевеление у надстройки, как будто кто-то вышел со стороны правого борта и тоже направился к ведущей наверх лестнице. Так оно и оказалось. В четырех шагах от боцмана стоял Борис, моторист из машинного отделения. Он оцепенело смотрел то на Евгения, то на направленный ему точно в переносицу пистолет и молчал. Первым заговорил боцман. Он узнал моториста, опустил «стечкин» и тихо сказал:

– Не бойся, я просто принял тебя за другого.

– За кого другого? – настороженно спросил Борис, наконец справившись с оцепенением и подойдя почти вплотную к Евгению. – За куропатку? Или медведя? Ты что, решил поохотиться здесь, на палубе, в половине четвертого ночи? – Борис покачал головой и демонстративно покрутил указательным пальцем у виска. – Псих…

– Помолчи! – резко отсек боцман. – Только что Прохоров избил и связал в пятой каюте Наташу, застрелил своего помощника Гончарова, спящего, а сам пропал. Ты его не видел?

– Чего он сделал?! – Брови моториста удивленно взметнулись. – Убил?

– Да, убил. Он шпион, и радист, – Евгений кивнул в сторону светящегося над головой окна радиорубки, – с ним заодно. Теперь ты понял? Быстро иди к своему старшему и предупреди его. Машина на вашей шее, все должно быть очень оперативно. Не исключено, что у них есть сообщники на каком-нибудь судне, которое тащится за нами на расстоянии десяти миль с самого начала экспедиции. Ты меня хорошо понял?.. Тогда бегом в машинное отделение, – и, не дожидаясь ответа, боцман стал подниматься по круто идущей вверх железной лестнице.

Он уже сделал не менее восьми шагов, когда его уши вдруг уловили странный звук, как будто кто-то тихо чихнул, прикрываясь ладонью. В следующую секунду что-то тяжелое сильно ударило Евгения под левую лопатку, раскаленная молния пронзила все тело от головы до ног, в ушах с неимоверной скоростью стал нарастать пронзительный свист, руки отчаянно вцепились в еще теплые от палящего целый день солнца металлические поручни лестницы, а потом все внезапно исчезло, словно киномеханик нажал на кнопку и остановил фильм. Какое-то время Евгений еще стоял, глядя невидящими глазами в бездну спустившейся на Атлантический океан ночи, а потом плавно, словно в замедленной съемке, повалился назад. Ноги его отделились от ступеней, руки неестественно поднялись вверх и вывернулись назад, пальцы правой руки разжались, выпуская оружие, и боцман тяжело обрушился на палубу «Пеликана» рядом с молча стоящим Борисом.

Моторист подошел, направил ствол своего пистолета в голову распластавшегося мужчины и еще раз нажал спуск. Затем поднял выроненный Евгением «стечкин», засунул за пояс, второй пистолет положил в карман, схватил боцмана за ноги, отволок к борту, одной рукой взял за воротник рубашки, второй за ремень, без видимого труда приподнял восьмидесятикилограммовый труп и перекинул через борт. Несмотря на то что на эту сторону выходили окна трех кают, никто не придал значения глухому, словно накатившаяся на борт волна, всплеску. Боцман же уже целую минуту стремительно несся по длинному черному туннелю, вдали которого отчетливо маячил яркий, ослепляющий свет…

Покинув рубку радиста, Прохоров сразу же направился в компьютерный центр, но Ожогина там не было. Вадим Витальевич быстро развернулся и побежал в сторону носовой части судна, где размещались каюты, не заметив стоящего около борта и провожающего его взглядом Бориса. Там он тихо подкрался по коридору, остановился перед каютой номер семь и медленно надавил на ручку.

Дверь открылась, и Прохоров увидел лежащего на спине Гончарова с дыркой посередине груди, оставленной «браунингом» сорок пятого калибра. Значит, все-таки Михаил, а не профессор!.. Это было просто подарком судьбы.

Прохоров быстро вышел, закрыв за собой дверь, хотел было сразу же зайти в соседнюю каюту и проверить, как там Наташа, но счел это лишним и со всех ног побежал в каюту капитана Дорофеева. По расчету Вадима, именно там и должны были находиться сейчас Ожогин и Славгородский.

Дверь в каюту «кэпа» оказалась запертой, но за ней Прохоров отчетливо различил тихий голос профессора. Медлить было нельзя. Вадим Витальевич направил пистолет на замок, отошел за дверной косяк и выстрелил. Путь был свободен. Он рывком распахнул дверь и увидел застывшего посередине просторной каюты Славгородского и сидящего перед рацией «кэпа». Тот еще не успел связаться с людьми из СБ, это было очевидно даже при беглом взгляде. Не часто приходилось капитану второго ранга Дорофееву прибегать к помощи стоящей в его каюте запасной рации, предназначенной для экстренной связи…

– Ты?!! – увидев ворвавшегося Прохорова, прорычал Славгородский. Он уже ни о чем ни думал – крепко сжал кулаки и бросился на так ненавистного ему человека. Перед глазами у профессора все еще стояло лицо Наташи и окровавленное полотенце под ее головой. К тому же он был уверен, что именно Прохоров убил Мишу Гончарова. Капитан тоже не мешкал, а схватил лежащий перед ним на столе табельный пистолет.

Но Вадим Витальевич, с некоторых пор вообще потерявший чувство опасности, опередил и того, и другого. Он молниеносно вскинул руку с «браунингом» и всадил пулю прямо между глаз капитану, а потом быстро повернулся к бросившемуся на него профессору и изо всех сил ударил его рукояткой пистолета по голове. Удар получился не совсем точный, рука соскользнула, оставив на щеке Славгородского рваную рану, прямо на глазах наливающуюся кровью. Профессор по инерции подался вперед, вскрикнув и обезумевшим взглядом посмотрев на Прохорова, как будто ожидал, что тот просто улыбнется и приветственно протянет ему ладонь для приятельского рукопожатия. Вадим Витальевич сделал шаг вправо, примерился, в доли секунды успел сообразить, что не стоит бить по голове человека, которому еще предстоит поработать мозгами, быстро переложил пистолет в левую руку и ударил Славгородского кулаком в живот. Тот охнул, глаза его закатились, ноги подогнулись, и профессор грузно повалился на колени, содрогаясь в конвульсиях и пытаясь схватить посиневшими губами хоть один глоток воздуха. Пока все его попытки напоминали лишь бесполезное хлопание рта только что выловленного из пруда карпа. Он стоял на четвереньках на мохнатом коричневом ковре, покрывающем три четверти пола в каюте капитана, утробно хрипел и, раскачиваясь, словно читающий вечернюю молитву мусульманин, бился лбом о порог, прямо возле белых теннисных ботинок Прохорова.

– Замечательно, очень замечательно, – с сарказмом прошипел Вадим Витальевич, подошел к лежащему навзничь Дорофееву, посмотрел в его стеклянные глаза, в которых навсегда застыло выражение отчаяния и злости, поднял с ковра пистолет, засунул в карман, взял со стола тонкий электрический провод-удлинитель, оторвал вилку на одной и розетку на другой стороне, вернулся к Славгородскому, пинком под зад опрокинул его на пол, сел сверху и принялся связывать сначала руки, а потом – ноги.

После окончания второй за последний час процедуры связывания Прохоров порылся в карманах висящего на стуле форменного кителя капитана, нашел там носовой платок, но тот оказался слишком маленьким, чтобы пригодиться на роль кляпа. Пришлось прибегнуть к помощи небольшого махрового полотенца, которое обнаружилось возле умывальника. Затем Прохоров оглядел лежащего Славгородского и пришел к выводу, что Григорий Романович очень смешно выглядит с торчащим из приоткрытого рта оранжевым уголком полотенца длиной в пятнадцать сантиметров.

– Просто красавец! – Вадим ухмыльнулся и ткнул профессора ногой в живот. – Видел бы ты сейчас свою рожу, господин директор, наверняка бы захотел смеяться… Что? Не слышу!

Славгородский громко выл, насколько позволял затолканный до самой глотки кляп, и вертелся, насколько давали крепко связанные за спиной руки и привязанные к ним загнутые назад ноги.

– Понимаю, тебе не до смеха. Но ты сильно не расстраивайся, я еще навещу тебя в самое ближайшее время, и тогда ты мне расскажешь интересную сказку. А сейчас, извини, некогда, у меня дама одна, в запертой каюте. Ты ведь не хочешь, чтобы с ней что-нибудь случилось? Кстати, а может быть, вы уже навещали ее? Говори!

Жестокий удар носком ботинка в почку заставил профессора взвыть, а затем лихорадочно кивать головой. Да, навещали.

– А где Ожогин? В каюте, с Наташей?

Славгородский снова кивнул. Ему, наверно, не очень нравилось, когда его бьют ногами.

Прохоров не ответил, вышел в коридор, через минуту вернулся, схватил профессора за шиворот и потащил к находящейся в нескольких метрах от каюты боцманской подсобке. Там затолкал его в кучу всякого хлама, приказал сидеть тихо, «иначе драгоценная жизнь оборвется так быстро, так стремительно», пообещал скоро вернуться, на всякий случай повесил на дверь ржавый висячий замок, который нашел здесь же, в подсобке, на одном из стеллажей вместе со связкой ключей, и, не теряя времени, направился к каюте номер пять. По дороге Вадим Витальевич поймал себя на мысли, что, испугавшись поначалу, когда Наташа направила на него пистолет, сейчас он вполне освоился с ролью боевика и даже начал получать от этого определенное удовольствие. Хватило лишь тридцати минут, двух трупов и трех выстрелов из «браунинга» сорок пятого калибра….

Ожогин и Наташа находились в каюте. Дверь была заперта, запасной ключ, принесенный боцманом, торчал в замке с той стороны. Открыть ее снаружи не представлялось возможным. Но угроза незамедлительно применить оружие, если дверь не откроется через пять секунд, заставила Будулая впустить самого нежеланного гостя, какого он только мог себе представить, внутрь. Вероятно, окажись на месте Прохорова сам рогатый дьявол, Гена воспринял бы его визит гораздо более дружелюбно. Сейчас он стоял возле кровати, на которой лежала Наташа, и таращил свои карие глаза на ехидно ухмыляющегося Вадима, прикуривающего сигарету и не сводящего взгляд с еще не так давно горячо обожаемой женщины.

– Как себя чувствуешь, дорогая? – Прохоров сразу обратил внимание на сильно потускневшие глаза Наташи и изрядно испачканное кровью полотенце. Видимо, он оказался не совсем прав, когда считал ее рану не опасной и не требующей вмешательства хирурга с иголкой. У Наташи, несомненно, сильное сотрясение мозга. К тому же кровь все еще продолжала идти и никак не хотела сворачиваться. – Ты сама виновата во всем. Я знаю, что ты сейчас обо мне думаешь, но это уже неважно. Ты имела шанс не наводить на меня сразу этот дурацкий пистолет, а сесть и обстоятельно поговорить на, не скрою, очень важную для нас обоих тему. И когда я рассказал бы несколько существенных деталей из моей жизни, ты, уверен, восприняла все совсем иначе. Но ты предпочла псевдопатриотизм своему личному, такому близкому и такому реальному счастью…

– Да замолчи же, придурок! – Ожогин поморщился, словно съел живую жабу, и сплюнул прямо на ковер. – Противно даже слушать тебя. Что ты еще хочешь от нее?! Не видишь, человеку нужен врач!

– Если кое-кто в эту же секунду не замолчит, то, боюсь, придется незамедлительно устроить сквозняк в его большой, бородатой и очень умной голове. Достаточно умной, чтобы в ней еще остался врожденный инстинкт самосохранения.

Вадим Витальевич бросил в лицо Будулаю сгоревшую спичку и вдруг неожиданно опустил пистолет вниз и нажал на курок. Еще один глухой хлопок, похожий на звук открывающейся бутылки с шампанским, и Ожогин словно подкошенный повалился на пол, хватаясь за простреленную голень. Это было совсем не обязательным применением оружия, но Прохоров уже вошел во вкус и не хотел так скоро выходить из образа грозного вершителя человеческих судеб – судьи, прокурора, адвоката и палача в одном лице. Когда пришвартуется яхта с боевиками, тогда он снова станет обычным ученым, тихим и несколько «тормознутым», каким его и представляют себе большинство обычных граждан. Но до тех пор еще есть время и патроны. Ему ведь теперь очень, очень нравится стрелять!

– И не вздумай орать, людей разбудишь, – совершенно безразличным тоном предупредил Вадим Витальевич Будулая, у которого глаза уже вылетели из орбит, а рот открылся на всю ширину в беззвучном пока еще вопле.

Прохоров еще раз похвалил себя за какое-то дьявольское предвидение, заставившее его еще в Москве положить в свой чемодан с вещами несколько упаковок широкого бактерицидного пластыря. Одну он использовал по назначению, когда натер пятку, вторая пригодилась для «обеззвучивания» Наташи, последнюю он намеревался использовать точно таким же образом, но уже для Гены Ожогина. И делать это нужно как можно быстрее, пока Будулай не вышел из состояния первоначального шока и не завопил на весь корабль.

– Покорнейше прошу меня извинить, но это очень необходимо, – с этими словами Прохоров ударил ногой в живот и без того скрючившегося на полу каюты Ожогина, отчего компьютерщик вообще потерял человеческий облик, стал гнусаво шипеть, прямо на глазах покрываясь пурпурными пятнами, затем уже привычным движением разорвал упаковку и налепил ему на рот здоровенный кусок широкого пластыря. Будулай все еще плохо соображал, раздираемый двумя сильными болями в разных частях тела и практически полной невозможностью дышать.

Этого вполне хватило Вадиму, чтобы вытащить у него из брюк кожаный ремень, связать за спиной руки, а потом проделать точно такую же процедуру с Наташей, но уже при помощи еще одной пары извлеченных из ее чемодана капроновых чулок. Ожогин ходить не мог, потому что не мог, а Наташа – потому что при малейшей попытке приподнять голову с подушки у нее сразу темнело в глазах и она могла в очередной раз потерять сознание. Но стонать и говорить она могла, хоть и тихо, поэтому Вадиму Витальевичу пришлось скомкать два чистых носовых платка и использовать их вместо кляпа.

– Вот и славненько, – Прохоров оценил проделанную работу, повернулся к входной двери, достал из замка ключ, вышел в коридор и запер ее за собой. Теперь оба ключа находились у него в кармане.

На палубе он встретил моториста Бориса. Судя по его виду, тот уже сделал все возможное, чтобы далекий шеф не смог придраться ни к единой мелочи. Почти тем же мог похвастать и Прохоров. Совместными усилиями они ликвидировали обоих сотрудников СБ, боцмана и капитана, изолировали Ожогина, Славгородского и Рудакову, единственных, кто знал о существовании на «Пеликане» агентов мафии, а также был взят полный контроль над машиной, выразившийся в ликвидации оказавшегося чересчур прытким стармеха, которого моторист поначалу хотел только изолировать, но потом, едва не оказавшись сам на предполагаемом для начальника месте – в металлическом шкафу для такелажных цепей, вынужден был прибегнуть к помощи оказавшейся в радиусе вытянутой руки стальной монтировки. Теперь на небесах находились уже трое из команды «Пеликана» – капитан, боцман и стармех. Остальные члены команды и ученые либо спали, либо, как Константин Константинович Лещинский, пьянствовали в одиночестве в кают-компании. Сейчас оставалось лишь завершить захват судна, взяв под контроль стоящего на капитанском мостике вахтенного и созвав всех остальных по внутренней общей связи в кают-компанию, якобы для срочного сообщения, а затем просто-напросто задраить снаружи единственный выход.

Прохоров и Борис поднялись наверх, на третий ярус надстройки, где спустя тридцать секунд моторист при помощи «стечкина» без проблем смог убедить вахтенного матроса в целесообразности исполнения приказов «нового капитана», а Вадим Витальевич направился в радиорубку, где сообщил радисту хорошие новости насчет успешной изоляции и ликвидации неугодных и любопытных, а потом попросил объявить на корабле общий сбор через три минуты. Сам направился вниз, в кают-компанию, встречать выползающих среди ночи изо всех щелей мужиков.

Дядя Костя сидел на мягком кресле и стеклянными глазами наблюдал за развратом, творящимся на экране телевизора. На столе перед ним стояли пустая бутылка «Арарата», тарелка с измятыми фантиками из-под конфет и пятидесятиграммовая стопка, где еще покоились остатки благородного напитка. Лещинский сфокусировал зрение на появившемся в проходе Прохорове, кисло скривился, пробурчав себе под нос что-то нечленораздельное, и снова уставился в телевизор, держа в левой руке пульт дистанционного управления видеомагнитофоном. Старому мастеру показалась слишком пресноватой картина театрально выполняемого перед видеокамерой секса, и он решил «добавить перчика», включив ускоренное воспроизведение… Оказалось гораздо смешнее. Актеры занимались сексом со скоростью сто двадцать толчков в минуту.

На лице Лещинского медленно расползлась ехидная усмешка.

– Как кролики, мать их так… – хмыкнул он и закрыл глаза, явно намереваясь отойти ко сну прямо в кресле. Но это у него не получилось, так как почти сразу же в динамиках общей связи по кораблю загремел голос радиста, трижды подряд повторивший приказание капитана всем без исключения, кроме мотористов и вахтенного, срочно собраться в кают-компании. И первые полусонные «лунатики» появились на лестнице, спускающейся в каюту, уже через две минуты. Продирая слипающиеся глаза, они спрашивали друг у друга о причине внезапного ночного аврала, но, услышав такой же невнятный ответ, недовольно ругались. Прохоров вежливо кивал каждому вновь приходящему, сообщая, что после сбора всей команды и ученых должен доложить капитану. Причина ночного «сейшена» ему, как и всем, пока еще не известна.

Когда через шесть минут приполз последний сонный «пассажир», старший группы ихтиологов, Прохоров поднялся по ступенькам железной лестницы, сел возле единственного выхода из кают-компании и сказал:

– Внимание, слушайте меня и не задавайте лишних вопросов! Сейчас все вы останетесь здесь, я вас закрою и уйду!..

– Да ты что, охренел, дружок?! – вдруг громогласно рявкнул самый здоровый мужик на корабле, кок Володя, и рывком вскочил с дивана. – В чем дело, почему капитан собрал людей здесь, а сам где-то шастает?! Что за шуточки..

– Может быть, помолчишь, а? – поморщился Прохоров, резким движением вытаскивая засунутый за пояс пистолет. – Ко всем остальным тоже относится!

В кают-компании мгновенно повисла гробовая тишина. Все без исключения присутствовавшие, не моргая, уставились на крепко зажатый и направленный точно вперед «браунинг». Аргумент, неожиданно появившийся в руке у Прохорова, был достаточно веским, чтобы не принимать его во внимание.

– Вот так-то гораздо лучше, – пробурчал Вадим Витальевич, чуть скривив уголки губ. – Ставлю всех в известность, что корабль захвачен. Капитан, боцман и стармех оказались чересчур прыткими, даже сопротивлялись. И где они сейчас?.. – с ядовитой усмешкой спросил Прохоров, несколько секунд внимательно разглядывая испуганные лица, а затем сам же и ответил: – Гуляют по райскому саду вместе с покойными родственничками. Если кто желает последовать их примеру, милости просим. Немедленное исполнение гарантирую! Нет желающих? Как хотите… – Вадим резко развернулся, вышел из кают-компании и закрыл за собой дверь. Несколько раз гулко скрипнула наружная задрайка, а потом раздался громкий, юродивый смех, больше напоминающий карканье вороны. Кому именно он принадлежал, было нетрудно догадаться… Он обозначал, что в процедуре захвата «Пеликана» поставлена большая жирная точка.

* * *

Покончив с этим, Прохоров быстро забежал на третий ярус надстройки, сообщил Борису и Игорю об успешном завершении операции, а потом спустился обратно на палубу и не спеша пошел в боцманскую подсобку, на ходу обдумывая во всех деталях предстоящую ему роль римского инквизитора. Настоящему религиозному фанатику было гораздо легче – он требовал ответа на один-единственный вопрос. Славгородскому же предстояло вывернуть наизнанку всю свою профессорскую душу. К тому же сделать это надо всего за шесть минут, так как по истечении именно такого срока введенный внутримышечно скополамин, который гораздо чаще называют «сывороткой правды», у девяносто семи человек из ста вызывает необратимые изменения психики, делая их, по сути, полными идиотами до конца жизни. О таком прискорбном факте Прохорова предупредили еще в Москве, когда в одном из частных зубоврачебных кабинетов вместо правого верхнего резца вставили ничем не отличающуюся от него по виду капсулу с дозой концентрированного препарата. Верховные деятели решили, что добиться всей полноты информации от одиозного профессора, что предполагалось сделать в будущем, когда настанет соответствующий момент, будет весьма проблематично или, по крайней мере, достаточно трудно, если на все про все отпущено только несколько минут. И с тех самых пор Вадим Витальевич Прохоров постоянно имел при себе один из самых совершенных контейнеров стоимостью в несколько тысяч долларов. А перед самым «круизом» он специально прихватил с собой одноразовый шприц. Конечно, такой ерунды вполне хватало и в корабельном медпункте, но отнюдь не всегда могла предоставиться благоприятная возможность воспользоваться его услугами.

Славгородский лежал там же, где и пятнадцать минут назад. Едва появился Прохоров, Григорий Романович отчаянно замычал, испепеляя своего мучителя раскаленным взглядом сверкающих глаз. В руке у Вадима профессор обнаружил пластмассовый шприц с небольшим количеством мутной жидкости, отдаленно напоминающей алмагель, но, несомненно, не имеющей к препарату для диабетиков никакого отношения. Славгородскому не потребовалось слишком много времени, чтобы чисто интуитивно догадаться о цели очередного визита «доктора Прохорова». Он, подобно призраку ада Люциферу, пришел за его душой.

Осознав сей прискорбный факт, а также полную невозможность изменить что-либо в свою пользу, профессор сразу осунулся, лицо его приобрело мертвенно-бледный оттенок, глаза безвольно опустились, уставившись в грязный пол, а где-то в недрах смирившегося со смертью мозга начал отчетливо наигрывать похоронный траурный марш.

– Что-то вы неважно выглядите, больной! – прогнусавил облизывающийся и возбужденный Вадим Витальевич. – Надо сделать вам маленький укольчик, для бодрости.

Прохоров наклонился, разорвал одну из брючин Славгородского в районе бедра, на мгновение задержал в воздухе готовую к внедрению в плоть иглу, с интересом свихнувшегося патологоанатома посмотрел в затуманенные зрачки Григория Романовича и тихо спросил:

– А почему не интересуетесь, какое именно лекарство прописал вам доктор? Вам все равно? И правильно, голубчик, очень правильно! Пациент должен быть послушным, ведь доктор всегда желает ему только добра! – И с этими словами шприц резко впился в исполосованную отвратительными шрамами ногу профессора.

Прохоров медленно, с наслаждением, надавил на поршень, выдернул иглу и забросил, как ее часто называют наркоманы, «машину» в кучу сваленного в углу боцманской подсобки хлама. Не отрывая взгляда, наблюдал, как через три секунды глаза Славгородского увлажнились, заблестели, приобрели осмысленное выражение, а потом осторожно, чтобы не вырвать скомканный в глотке язык, вытащил изо рта оранжевое махровое полотенце. Профессор надрывно откашлялся, пустил обильную слюну, затем вдруг зарычал, словно в него вселился дух бенгальского тигра, и взглядом преданного животного посмотрел на сидящего напротив, на мотке капронового каната, Прохорова.

– Как себя чувствуете, Григорий Романович? – спросил Прохоров, доставая из кармана небольшой блокнот в кожаном переплете и шариковую авторучку. – Можете говорить?

– Да, могу, – покорно кивнул Славгородский. Его безумные зрачки, как привязанные, уставились прямо перед собой. Они смотрели на Прохорова, но не видели его.

– Хорошо. Для начала ответьте – где сейчас находится дискета с программой кодировки на самоликвидацию?

– Она… Она… в сейфе, – едва пошевелил губами Славгородский. Он говорил настолько тихо, что Вадиму приходилось прислушиваться к его словам.

– Конкретней, пожалуйста. В каком сейфе? Где? – Прохоров открыл блокнот и приготовился записывать.

– В каюте капитана. Здесь.

– Шифр знаете?

– GWS, поворот ручки направо до щелчка, SXM, поворот налево до щелчка, затем цифры – 997034. Ключ не нужен.

– Хорошо, очень хорошо. Дальше. Как активизировать самоликвидатор бункера в «Золотом ручье» и есть ли он там вообще?

– Есть. Работает от пейджингового сигнала. Нужно позвонить на станцию, сказать номер абонента и комбинацию из восемнадцати цифр и букв. Через пять минут после активации взрывного устройства оно срабатывает. Отключить его можно сигналом-блокиратором, тоже от пейджинговой связи.

– Вы знаете обе комбинации? Кто еще их знает?

– Знают двое, я и начальник четвертого отдела СБ. Абонент 47033. Комбинация на активацию следующая – DD 455 001 WJ 832 FG 999. На блокировку – то же самое, но в обратном порядке.

– Отлично! – Прохоров торопливо записывал в блокнот строку за строкой. – Едем дальше… Кодовые сигналы, которые должны получить ваши бывшие пациенты, чтобы покончить жизнь самоубийством. Пофамильно. Начнем с Горбатого…

И Вадим Витальевич снова взялся за ручку. Ровные ряды строчек медленно, но фундаментально покрывали одну за другой чистые страницы блокнота. Прохоров то и дело поглядывал на наручные электронные часы, на которых включил секундомер сразу же после извлечения иглы из бедра Славгородского. До отметки критического времени оставалось три с половиной минуты…

Вадим закончил писать, когда импровизированная стрелка из жидких кристаллов завершала шестой круг по циферблату. Профессор заметно сдал, речь его становилась все медлительнее, слова – бессвязнее, глаза – тусклее. Прохоров положил блокнот обратно в карман, облокотился о колено, подперев щеку ладонью, и наблюдал за превращением разумного человеческого существа в глупое, бестолковое создание, способное только есть, спать и нести всякую околесицу. По крайней мере, именно о таких последствиях применения скополамина его предупреждал связник.

Неожиданно взгляд новоявленного инкивизитора снова упал на исчерченную шрамами ногу Славгородского.

– Профессор, что у вас с ногами? Откуда такие отвратительные рубцы?

Григорий Романович медленно, словно спящий коала, поднял взгляд на Прохорова, несколько долгих секунд вникал в смысл вопроса, а потом противным гортанным голосом ответил, с трудом соединяя слова в логическую цепочку.

– Ноги… Они все еще болят… Дети… мертвые дети…

– Что вы такое несете, какие мертвые?! – скорчился Вадим Витальевич, как если бы увидел больную стригущим лишаем жабу. – Говорите яснее! Что у вас с ногами?

– Это авария… автомобиль… Тридцать лет назад… Я был пьян… Мертвые дети… Я убил их… Они стояли у стены дома, в которую я врезался… Ужас…

– Вы их раздавили?! – Прохоров выпучил глаза и сорвался на крик. Его уши только что услышали нечто совершенно невероятное. – Да как же вас не расстреляли сразу после этого?! В те-то годы!..

Но Славгородский уже не слышал Вадима Витальевича. Изо рта у него снова хлынула слюна, тело задрожало, связанные руки несколько раз дернулись, а потом ослабли. Григорий Романович потерял сознание. Когда он очнется, то уже никогда, даже если ему вколоть пять кубиков «сыворотки правды», не сможет вспомнить, кто он, как его зовут и что он здесь делает. Если, конечно, очнется.

Прохоров так не думал. Он переложил пистолет в правую руку и направил прямо в затылок лежащему на полу Славгородскому, связанному обрывком электрического удлинителя и сжавшемуся в позе зародыша.

– Так ты, голубчик, убийца! – прошипел он сквозь зубы. – Удивил меня, честное слово! Интересно было бы узнать, кто тебя от «вышки» отмазал. Да, видно, не судьба… И хоть ты не заслужил… я помогу тебе. Пусть твоя душа скажет мне спасибо, что освобождаю ее из мерзкого тела психически больного старика…

Глухого звука выстрела из сорокапятимиллиметрового «браунинга» никто не услышал. Серое вещество, брызнувшее во все стороны, медленно стекало по грязным стенкам боцманской подсобки, оставляя на них мокрый водянистый след. Прохоров смачно выругался, отряхнул с одежды куски профессорских мозгов и, хлопнув дверью, быстро пошел по коридору к ведущей на палубу металлической двери.

Когда он поднялся на капитанский мостик, на горизонте уже показался силуэт роскошной океанской яхты, словно белая лебедь выплывшей из океанской пучины. Захваченный тремя бандитами «Пеликан» со скоростью пятнадцать узлов шел ей навстречу. Спустя тридцать минут судна пришвартовались друг к другу, перекинули через борта трап, и восемь вооруженных боевиков тотчас оказались на палубе военного научно-исследовательского корабля. Но, кроме установки взрывчатки в трюме и спешного демонтажа дорогостоящего оборудования, работы у них не нашлось. Через четверть часа боевики вернулись на яхту вместе с тремя людьми из команды «Пеликана», отдали концы, убрали трап и отчалили от мины замедленного действия, в которую сейчас превратилось соседнее судно.

Яхта носила гордое и экстравагантное имя «Орион», и двигатель был под стать ему. За считанные минуты набрав максимальные обороты, он стремительно увеличивал расстояние от болтающегося на рейде военного корабля, доживавшего вместе с запертыми в кают-компании и каюте номер пять пассажирами и членами экипажа свои последние минуты.

Прохоров стоял у кормовых лееров «Ориона», нервно курил, стряхивая в воду пепел, и ежесекундно поглядывал на отдаляющийся «Пеликан». Там оставалась не только некогда любимая им Наташа, но и все его тридцать с лишним лет, прожитые на грешной земле. Старый Вадим Витальевич Прохоров остался где-то далеко, куда уже сожжены все мосты. Новый, с неясной судьбой и тягостными душевными терзаниями, стоял сейчас, оперевшись на борт дорогой белоснежной яхты, стремительно летящей по голубой поверхности океана, и не знал, радоваться ему или плакать.

Из такого состояния полузабытья Прохорова вырвал лишь последовавший через несколько минут взрыв, адским пламенем взметнувшийся около самой линии горизонта, а потом, когда звуковая волна преодолела отделяющие яхту от «Пеликана» две с половиной мили, вероломно ворвавшийся в барабанные перепонки грохот. Вадиму даже показалось, что он отчетливо услышал донесшийся до него сквозь рев десятков пластиковых мин последний предсмертный крик Наташи…

У Прохорова помутилось в глазах, какой-то неосознанный порыв дернул его вперед, туда, где падала обратно в океан многотонная масса воды, но Вадим Витальевич пошатнулся, выронил из правой руки сигарету, другой крепко схватился за левую сторону груди, взвывшую от внезапной боли, на какое-то время застыл, все еще продолжая глядеть на место гибели «Пеликана», а потом медленно и мешковато опустился на до блеска вымытую палубу новой океанской яхты… Тридцатисемилетний ученый Прохоров умер от обширного инфаркта всего на несколько секунд позже погибшей при взрыве «Пеликана» Наташи. Бермудский же треугольник в этот роковой день пополнил свой черный список еще двадцатью пятью человеческими жизнями и одним кораблем. Как знать, может, и все прочие смерти не имели никакого отношения к сверхъестественным силам, находящимся за чертой здравого смысла и установившегося за века привычного порядка вещей… По крайней мере, про лежащий на дне океана бомбардировщик французских ВВС это можно сказать с полной уверенностью.

14

Я чувствовал себя словно персидский шах. Окончательно выкинул из головы всякие мысли насчет побега из структуры, с самого начала показавшейся мне исчадием ада. Теперь я поменял свое мнение. Закончились всевозможные проверки и испытательные сроки, и Персиков, вызвав меня в очередной раз в свой бункер, сообщил, что отныне я наделен полномочиями самому разрабатывать систему защиты и внутренний режим базы, а не только исполнять написанные кем-то до меня постулаты. В течение очередного месячного отпуска я должен разработать и представить ему на утверждение полный план модернизации всей системы безопасности базы, а также список необходимого дополнительно оборудования и необходимых работ, для выполнения которых незамедлительно предоставят людей. А еще Владимир Адольфович сообщил об очередном повышении мне денежного вознаграждения до шестидесяти тысяч долларов в месяц и моем грядущем вхождении в совет «структуры» по обороне и разработке стратегически военных операций. Но в конце разговора Персиков выдал самую главную новость – на мое имя куплен шикарный особняк в Юрмале.

На следующий день я уже летел самолетом в Таллин, а набросанный мной буквально за одну ночь план модернизации структуры охраны базы уже лежал на столе Персикова. С некоторыми, совершенно не имеющими отношения к безопасности деталями, о которых большой босс даже не догадается. Я просто решил немного поразвлечься. Еще не зная, что такая мелочь, как дополнительно установленная в одном из помещений скрытая камера, явится виновницей сокрушительного удара по глобальным планам структуры. Когда я вносил ее в схему модернизации, то моим единственным желанием было хоть как-то добавить себе развлечений, которые в замкнутом пространстве базы отнюдь не радовали большим разнообразием.

Согласно плану, который Персиков – я это знал – подпишет не глядя, скрытая камера с выводом прямо на стоящие в комнате начальника охраны видеомагнитофон и телевизор (неслыханная наглость с моей стороны!) монтировалась в вентиляционном отверстии одного из кабинетов бункера, где, по-моему предположению, время от времени Владимир Адольфович встречался со своими «стукачами», о существовании которых доподлинно знал только я, он да сами соглядатаи, регулярно доносящие боссу о мелких нарушениях дисциплины, особенно имевших место неосторожных высказываниях боевиков и сотрудников лаборатории психотропных разработок.

Самым главным для меня было другое – кто-то из «стукачей» работает против меня. Но я всегда был азартным человеком, а в этой ситуации просто горел желанием поскорее припереть мудака к стенке. Помочь в получении неоспоримого компромата против «стукача» могла только камера. Я, нисколько не сомневаясь, что к моменту моего возвращения она уже будет установлена, внес ее в список потребованных от меня «модернизаций» и сразу же забыл о ней. Сейчас меня гораздо больше волновало очередное рандеву с любимой женщиной на берегу Рижского залива, в прохладе вековых сосен и под ярким солнцем пляжа. Лето в этом году выдалось шикарное, курортный сезон в самом разгаре, к тому же теперь у меня был свой собственный дом в трех минутах ходьбы от побережья. Плюс – полный комфорт во всем. Что еще нужно человеку для полноценного отпуска в тридцать суток? Свобода!

И я считал минуты до посадки самолета в таллинском аэропорту, где меня уже ждала Рамона. Накануне вечером позвонил ей с базы, сказав, чтобы собирала чемодан, садилась на мою «восьмерку», постоянно обитающую в ее гараже, и ехала встречать долгожданного гостя. И чтобы ни о чем не спрашивала. Во время моего последнего отпуска я купил ей портативный компьютер – книжку «ноутбук», так что детективы она теперь может сочинять не только дома. Если честно, то мне действительно нравилось ее профессиональное увлечение литературой. Что-что, а писать она умела. Манера Рамоны, не обремененной «совковым» воспитанием, очень походила на американца Картера Брауна, которого я сам считал самым занимательным автором триллеров. И молил Бога, чтобы когда-нибудь Рамона смогла достичь хоть половины успеха этого всемирно признанного монстра печатной машинки.

Едва я спустился по трапу самолета, как увидел ее. Она стояла возле здания аэропорта и пристально вглядывалась в трудно различимые с расстояния двухсот метров лица прилетевших последним рейсом пассажиров. И тоже сразу заметила меня. А потом, совершенно неожиданно, не дождавшись, пока пассажиров подвезет до здания аэровокзала специальный автобус, бросилась бежать через все взлетное поле ко мне навстречу. Показалось даже, что я вижу ее глаза – голубые, сверкающие, любящие.

Пока я раздумывал, не броситься ли к ней бегом, с тяжелым дорожным чемоданом в руках, который я по привычке не стал сдавать в багаж, чтобы потом не торчать лишний час в аэропорту, она уже пересекла взлетное поле и метнулась мне на шею, обвив ее своими нежными коричневыми руками и беспрерывно осыпая мое лицо сотнями горячих поцелуев. Я тоже по ней соскучился, но даже не мог себе представить, что у нее это чувство было на два порядка сильнее! Она, черт побери, могла уже никогда в жизни не говорить, что любит меня.

– Здравствуй, солнышко, – я аккуратно пригладил ее растрепавшиеся светлые волосы, крепко поцеловал и посмотрел в бездонные глазки. – Соскучилась?

Она молча кивнула, шмыгнув носом. Того и гляди расплачется. Невероятно! Может, что-то случилось?

– Что-то случилось, малышка? Ты вся такая странная…

– Нет, ничего. Я просто очень рада тебя видеть.

– А-а-а… – Я сжал в ладони толстую ручку дорожного чемодана, обнял ее за плечи, и мы медленно пошли в сторону здания аэропорта.

Мимо нас, в противоположном направлении, чинно проследовала пожилая эстонская пара в белых шортах. Вероятно, они тоже кого-то встречали. Посмотрев на нас с улыбкой, старушка что-то вполголоса сказала своему мужу. Он улыбнулся ей в ответ и молча кивнул в знак согласия. Старички говорили на своем родном языке, из которого я наизусть знал только одну фразу, несмотря на настойчивые попытки Рамоны хоть как-то поправить положение. А поэтому попросил ее перевести. Она как-то странно смутилась, но потом все же сказала:

– Женщина назвала нас замечательной парой и сказала, что мы очень подходим друг другу. И что очень ей напомнили их с мужем молодость. Она подумала, что мы с тобой муж и жена.

– А что, разве не так? – высоко подняв брови, с подначкой спросил я.

– Нет, не так. К сожалению, – быстро ответила Рамона и сразу же сменила тему разговора. – Твоя машина на стоянке. Я сделала все, что ты просил.

Мы миновали здание аэровокзала и вышли через главный вход к расположенной рядом платной стоянке, где я сразу заметил «восьмерку». Она, как всегда, была идеально вымыта и сверкала на солнце.

– Ты поведешь? – Рамона протянула ключи.

Я помотал головой.

– Нет, что-то не хочется. Если тебе не трудно… – Я улыбнулся, получил улыбку в ответ и через минуту уже сидел на правом сиденье автомобиля рядом с Рамоной, а мой вместительный чемодан лежал в багажнике.

– Может, ты все-таки скажешь, куда мы едем? – Красавица почти обиженно надула свои замечательные губки-бантики. Как я мог не ответить? Да и не входило в мои планы все тридцать дней отпуска провести рядом с таллинским аэропортом.

– Сначала в Ригу, потом – в Юрмалу.

– Куда?! – Она, вероятно, подумала, что я спятил. Или перепутал местные названия. Такое случается с россиянами. Но я еще раз повторил то же самое.

– А что мы там будем делать?

– За хорошие успехи в боевой и политической подготовке фирма презентовала мне дом на берегу моря с двумя автомобилями, четырьмя охранниками и полным комплектом прислуги. Без-во-мезд-но!

– То есть как… На время отпуска?

– Нет, я же сказал – презентовала. Насовсем. Дом, который раньше принадлежал коммунистам республиканского уровня, теперь моя частная собственность. И машины – тоже. Правда, вот собственностью на людей пока похвастать не могу. Все-таки двадцатый век на дворе. Но обязательно что-нибудь придумаю. Хочешь, завтра на воротах будет стоять негр, а еду готовить китаец?

– Ты с ума сошел, – Рамона удивленно покачала головой, а вдобавок повертела у виска указательным пальцем. Прямо как ребенок.

– Совсем даже нет, дорогая. Я просто очень хорошо работаю.

– Ты уже там был, в доме? – осторожно и с любопытством спросила она, заводя двигатель «восьмерки».

– Нет, но у меня есть адрес. И еще, очень прошу тебя, при посторонних называй меня Виктор. Виктор Михайлович Иванов. Запомнила?

– А что же мне еще остается? – покачала головой моя прелесть. – Только и делаю, что выполняю твои указания. Господин мафиози…

Я понимаю, что она это сказала в шутку, так, между прочим. Но от последнего слова в мой адрес я едва не схватил Рамону за плечо. Внутри все словно оборвалось. Даже на какое-то мгновение появилась шальная мысль, что она уже давно, еще в том громадном доме на берегу Чудского озера, когда я впервые встретился с Персиковым, обо всем догадалась. Но потом я отбросил эту абсурдную идею. Просто уже слишком хорошо знал характер любимой женщины. Если Рамона что-то хочет спросить, она не откладывает это до завтра, а уж тем более «до лучших времен». Она, конечно, до сих пор считала, что я работаю сотрудником российской секретной службы. В ее глазах я был кем-то вроде агента Купера из «Твин Пикса».

– Не надо меня так называть. Никогда, – по-моему, я сказал это даже чересчур строго.

– Хорошо, господин резидент, больше не буду! – Она виновато наклонилась и поцеловала меня в щеку. – Так мы действительно едем в Юрмалу, на целый месяц? Но с кем я оставлю Гарика?

– Черт… Делать нечего, придется заехать к тебе в городишко и взять его с собой. Тем более что ты наверняка вспомнишь, что забыла взять из гардероба кое-какие о-о-очень нужные вещи, – с сарказмом продекламировал некто по имени Виктор Иванов.

– Но я ведь не думала, что уеду из дома на четыре недели! – Как я и предполагал, она почти ничего не взяла, кроме небольшой спортивной сумки. – И попросила соседку покормить собаку только два дня. Я думала, мы останемся ненадолго здесь, в Таллине, снимем номер в гостинице…

– Не продолжай. Дорогу до Пярну знаешь?

– Знаю, – Рамона снова надула губки, включила первую передачу и выехала со стоянки, оставив на асфальте черные следы от покрышек. Но я знал, что больше минуты она не выдержит этого театра одного актера. И оказался прав.

– А где твои четверо охранников? – спросила она, когда машина выехала на оживленную трассу. – В чемодане?

– Зачем? В Юрмале, охраняют мой… наш дом…

Рамона удивленно вскинула брови: «Неужели?»

– … Два наших автомобиля и четверых слуг, включая повара.

– Ну, тогда ладно, – и моя красавица еще сильней надавила на педаль «газа». Через минуту стрелка спидометра переползла за отметку сто пятьдесят километров в час.

Я тихо присвистнул.

– Однако!

* * *

До вечера мы успели съездить в Пярну, забрать собаку, которая, увидев меня, чуть не сошла с ума от счастья, исхлестав мне ноги жестким, словно хлыст Чингисхана, хвостом, собрали не менее большой, чем уже стоял в багажнике «восьмерки», чемодан Рамониных вещей, на что ушло всего два часа времени и пара слезинок, полтора часа провалялись в спальне, доказывая друг другу, как мы соскучились, а также умудрились проколоть заднее колесо, причем прямо возле ворот дома. Мне выпала уникальная возможность попробовать себя в роли автослесаря-баллонщика.

До Юрмалы, находящейся в соседнем государстве, было всего несколько часов езды по хорошей дороге. Она плавной извилистой лентой бежала вдоль живописного берега Балтийского моря, сворачивала на Рижский залив, пересекала границу с Латвией и, так же равномерно петляя то в одну, то в другую сторону, вела через Ригу прямо в курортную Юрмалу, где мне впервые в жизни предстояло вживаться в образ так называемого «нового русского» со всеми его запросами, привычками и причудами.

Что я с успехом и делал весь следующий месяц.

Когда моя «восьмерка» подкатила к высокой белой стене, окружающей дом по указанному адресу и увитой причудливыми узорами австралийского декоративного винограда, сначала я подумал, что ошибся. То, что находилось за стеной, ни в коей мере не походило на мои самые смелые предположения. Я решил, что не стоит впадать в экстаз, а сразу же повел машину к воротам и, подъехав, нажал на сигнал. Рамона открыла глаза, прикрываясь ладошкой, зевнула, посмотрела на величественное строение, перед которым мы остановились, и изумленно округлила глаза.

– Ты не ошибся? – каким-то странным голосом спросила она, протирая веки.

Я обернулся. На заднем сиденье молча сидел пес Гарик и тоже, будто удивленный, смотрел на массивные металлические ворота, окрашенные идеально белым цветом. Даже в машине он почувствовал пробивающийся из-за стены запах жаренного на барбекю мяса.

– Сейчас проверим.

Ворота, имеющие автоматический привод, медленно открылись, я включил первую передачу и въехал на утопающую в зелени и цветах территорию. Проезжая, заметил установленную над воротами, под солнцезащитным козырьком, видеокамеру. Вот почему в створках не было ни дверцы, ни дежурившего рядом с ней негра в ливрее, вымуштрованного при чьем-либо появлении у входа незамедлительно спрашивать: «Кто там?» Из этого дома никто пешком не выходил, и уж тем более – не входил. Оттого и нет двери, только двух с половиной метровые кованые ворота, очень напоминающие своих собратьев в замках баварских принцев.

– По-моему, мы приехали, дорогая! – сказал я, направляя машину по ровной асфальтированной дорожке к подземному гаражу, вслед идущему впереди нас охраннику и призывно показывающему, что следовать нужно за ним.

Гараж был открыт, внутри ярко горели лампы дневного света. И мы с Рамоной сразу же увидели две роскошные немецкие машины, явно ожидающие нашего появления, чтобы наглядно продемонстрировать хозяевам все свои неоспоримые преимущества по сравнению с «тазиком» производства Тольятти.

Одна машина – «Мерседес-300» черного цвета, с тонированными стеклами и низкопрофильной резиной – была в очень хорошем состоянии, но ей уже пришлось покатать по дорогам Европы несколько лет. Зато второй автомобиль – «Фольксваген-Пассат» цвета спелой вишни – был совершенно новым и приковал мой взгляд не менее сильно, чем впервые увиденные несколько лет назад ноги красавицы Рамоны на «диком» пляже в Пярну. Честное слово, и на то, и на другое вполне можно было полюбоваться. А я всю свою жизнь неровно дышал к красивым женщинам и роскошным автомобилям.

– Мне нравится! – прощебетала моя любовь и, нагнувшись, поцеловала меня в щеку.

Я заглушил двигатель, не доставая из замка зажигания ключи, вышел, хлопнув дверцей, подождал, пока Рамона не выпустит из машины Гарика, а потом повернулся к охраннику, сзади которого уже приближался второй, в точно таком же костюме, и тоном большого босса сказал:

– Чемоданы в багажнике. Куда идти?

– Доброе утро, – кивнул он. – Меня зовут Костя, а это, – он показал на второго здоровяка, – Илмар. Проходите к главному входу, там вас ждут. А мы отнесем наверх чемоданы.

– Пошли, дорогая, – я положил кисть на пояс, Рамона взяла меня под руку, в другой руке держа поводок с догом, и мы размеренно, словно всю жизнь прожили в этом доме, направились в сторону главного входа.

Его трудно было не заметить. Широкая, метров восемь, лестница с двумя гранитными колоннами по бокам и красной черепичной крышей, ведущая к стеклянным дверям, казавшимся на первый взгляд хрупкими – толкни и рассыплются, – а на самом деле сделанным из тридцатимиллиметрового небьющегося стекла. Там уже стояли два оставшихся охранника, две домработницы, повар-кавказец лет пятидесяти и мастер. Все заискивающе улыбались.

– Здравствуйте, господа! – Я слабо кивнул. – Будем знакомиться? Меня зовут Виктор Михайлович, это – моя супруга, Рамона. Отчества не говорю, потому что вы все равно его не выговорите. А это наш малыш Гарик, – я потрепал пса по шее, – очень замечательный и дружелюбный. Если не злить…

В следующую минуту я узнал, что мастера зовут Георгий, повара – Резо, домработниц – Мария и Ева, а охранников – Виллис и Валерий. Моим тезкой был темноглазый блондин небольшого роста, но по его бугристым плечам и торсу без труда угадывалась брутальная сила, заключенная в этом двадцатипятилетнем парне. К тому же на его лице легко читался ум, что вообще большая редкость у сотрудников частной охраны. Он приглянулся мне с первого взгляда, и я решил, что сделаю его номером первым. Вторым я бы поставил Константина. А двое других, с «отмороженными» лицами и стрижеными головами, были в моем понимании не более чем халдеями, могущими пригодиться только в критической ситуации в качестве зубастых цепных собак. Но я очень надеялся, что такого случая им не представится.

– Ну что же, показывайте апартаменты, – я слегка подтолкнул в плечо одну из домработниц, которая сразу же закивала и побежала вверх по ступенькам, услужливо открывая большие стеклянные двери в алюминиевом каркасе. Рамона выглядела настоящей графиней, с чуть вздернутым носиком и неизменной снисходительной улыбкой на губах. И только голубые глаза сияли неописуемой радостью.

По сравнению с ее пярнуским двухэтажным коттеджем, которому позавидовала бы добрая половина «новых русских», мой юрмальский дом казался сказочным дворцом. Мы не спеша поднялись по лестнице и прошли внутрь, следуя за суетящейся под ногами расторопной домработницей Евой, симпатичной высокой латышкой лет тридцати пяти. Сейчас она очень напоминала профессионального экскурсовода с его плавными жестами рукой то в одну, то в другую сторону. Посмотрите налево – это спальня, посмотрите направо – это каминный зал…

На всю экскурсию по дому ушло почти тридцать минут. Как оказалось, он имел общую площадь более чем пятьсот квадратных метров, одиннадцать комнат, включая три спальни и детскую, каминный зал, сауну, четырехметровый бассейн, бильярдную и комнату для занятий спортом, напичканную немыслимым количеством тренажеров и инвентаря. Здесь вполне можно было взрастить нового чемпиона мира по культуризму и новую Мисс Вселенная.

Затем мы покинули дом и направились осматривать территорию. Там я обнаружил небольшой домик для охраны, состоящий из рабочего помещения с пультом сигнализации и мониторами слежения, двух спален, душа и общей комнаты, а также теннисный корт с замечательным пропускающим влагу покрытием, становящимся пригодным для игры уже через десять минут после окатывания водой из шланга.

Если ко всему названному прибавить шикарную мебель и обстановку в доме, плюс – дивный ухоженный сад вокруг, то станет понятно нахлынувшее на нас с Рамоной чувство эйфории. Я все никак не мог поверить, что дом принадлежит мне. Мне казалось, будто я случайно оказался во владениях шейха местного значения и через минуту буду взашей выпровожен отсюда на грязную улицу здоровенными бритыми орангутангами в костюмах. И мне понадобилось целых несколько дней, чтобы полностью ощутить себя хозяином.

Вживаться в образ преуспевающего предпринимателя я стал в первый же день. Посадил Рамону в «Мерседес», вместе с Валерием и Константином – я уже дал им прозвища «Номер один» и «Номер два», – а затем поехал на знаменитый юрмальский Бродвей – улицу Йомас, где в ювелирном магазине приобрел серьги и кольцо с бриллиантами, общим весом в десять карат, прикупил кое-чего из дорогих спиртных напитков на вечер, потом мы с Рамоной основательно проредили коллекцию одного из дорогих ателье мод, а в довершение всего я, незаметно для «супруги», договорился с хозяйкой магазина цветов о том, что нарядно одетый в латышскую национальную одежду мальчик ровно в девять вечера будет стоять возле ворот моего дома с огромной, почти в его рост, корзиной цветов. Вероятно, в этот день пожилая госпожа отработала только на одном моем заказе всю месячную прибыль своего маленького магазина.

Потом мы заехали домой, выбросили все покупки, распорядились насчет вечернего мероприятия на двоих, должного быть организованным в каминном зале к девяти часам, а после Рамона уговорила меня прокатиться к самой крайней точке Латвии – мысу Колка, до которого от Юрмалы было около ста пятидесяти километров.

Мы взяли с собой охрану, прихватили пляжные принадлежности, засунули на заднее сиденье Гарика, посадили первого и второго номера на «Фольксваген-Пассат», на котором я сам намеревался вдоволь поездить завтра, и отправились в дорогу. Правда, отделяющие Юрмалу от Колки сто пятьдесят километров мы пролетели всего за час с небольшим, включив на обоих автомобилях дальний свет фар и не останавливаясь на попадающихся по дороге многочисленных постах дорожной полиции. Дело в том, что еще сразу после моего приезда в свои шикарные владения охранник Валерий, а он был единственным среди всех остальных, кто знал, что я – человек «структуры», предупредил меня, что и на «Мерседесе», и на «Фольсквагене» стоят номера юрмальской мэрии. Я имею полное право не обращать ни малейшего внимания на дорожную полицию и даже, если перед машиной взметнется полосатый жезл какого-то наглеца-недоумка, показать ему из тонированного окна проносящегося мимо автомобиля фигуру под названием «фак ю». Что я с успехом и исполнил во время поездки в Колку.

В назначенный час мальчик в национальной одежде принес Рамоне корзину с цветами. Как я и предполагал, моя замечательная красавица расцеловала меня, а потом, прямо на глазах изумленной Евы, утащила за собой в спальню на втором этаже. Потом мы вернулись в каминный зал, где уже был накрыт стол на двоих, и я стал на все лады поздравлять милую и любимую женщину с какой-то там годовщиной восемнадцатилетия. А потом, набравшись смелости, решил приступить к обсуждению главного вопроса, о котором непрерывно думал весь последний месяц.

– Скажи, ты не слишком удивилась, когда я представил тебя как свою супругу?

– Нет, наверно, – Рамона слегка пожала плечами. – Все-таки это звучит лучше, чем если бы ты назвал меня своей любовницей. А что? – Она хитро прищурилась, глаза ее внимательно наблюдали за моей реакцией.

– Ничего, – отозвался я с непринужденностью. – Просто хотел узнать, хочешь ли ты за меня замуж?

Она рассмеялась.

– Если это предложение, то оно самое примитивное изо всех, что я получала за всю свою жизнь, – Рамона посчитала сказанную фразу слишком обидной и постаралась незамедлительно исправить ситуацию: – Вам, товарищ майор Бобров, еще долго придется отвыкать от солдатского прямолинейного решения всех важных проблем. Даже не знаю, как меня угораздило влюбиться в такого ужасного солдафона?

– Не называй меня майором. Я – Иванов, Виктор Михайлович. Просил же!

– Извини… Я просто забыла… Ведь для меня ты всегда был, есть и останешься…

– Ладно, ничего страшного, – перебил я и, протянув через стол руку, сжал в ней слегка влажную ладонь Рамоны. – Я ведь могу и по-другому сказать, смысл от этого не меняется.

– Ты о чем?

– О свадьбе. Выходи за меня замуж. Мы будем жить в этом замечательном каменном замке, любить друг друга до самой смерти и нарожаем целую кучу очаровательных и послушных эстонско-русских детей. Ты всегда будешь одеваться как кинозвезда и писать самые популярные в мире детективы. А еще будешь гордиться своим умным, в меру упитанным и в меру богатым старичком супругом. Что скажешь? Правда, заманчивая перспектива?

– Правда. Но ты забыл самое главное.

– Что именно?

– Хочу ли я выходить за тебя замуж.

Вы знаете, что означает выражение «ледяной волной пробежали мурашки»? В тот момент я был готов поклясться на Библии, что прочувствовал его до самой последней буквы.

– Что?!

– Спроси меня, – Рамона смотрела мне в глаза с удивительно серьезным выражением, от которого я даже растерялся. Господи, что у нее на уме?

– Ну, если ты так хочешь… Ты выйдешь за меня замуж?

– Нет. И хочешь знать – почему? Я отвечу. Я не смогу стать хорошей женой сотрудника секретной российской спецслужбы, месяцами пропадающего неизвестно где, зарабатывающего сумасшедшие деньги за неизвестную мне работу и трижды в год меняющего имена и фамилии. Какую из них прикажешь взять мне после нашей свадьбы? Боброва, Полковникова, а может быть, Иванова? Валера, пойми, ты просишь меня о невозможном!

– Но почему, черт побери?!! Что тебе мешает обвенчаться со мной в церкви, где я спокойно могу назваться своим настоящим именем? Ты будешь моей женой перед Богом, разве этого мало?

– У нас даже религии с тобой разные… – тихо произнесла Рамона и улыбнулась. Что творится с миром, а? Несколько лет назад люди женились, даже не думая о таких вещах, как католицизм или христианство.

– Да уж, действительно, – мое хорошее настроение пропало так же быстро, как тепло зажженной на Северном полюсе маленькой деревянной спички. – Спасибо за согласие. Я тебя тоже очень люблю.

– Не обижайся, прошу тебя, – Рамона встала из-за стола, подошла ко мне сзади, наклонилась и нежно обняла, прижавшись щекой к моему уху. – Ты ведь знаешь, как сильно я люблю тебя. Но я, несмотря ни на что, просто обычная женщина, и мне тоже хочется банального семейного счастья. Я просто не вынесу, если каждый день буду знать, что с тобой в любой момент может случиться что-то нехорошее. И не пытайся меня разубедить, что мне не нужно бояться. Такие деньги, как ты получаешь, и такие дома, как этот правительственный дворец, просто так не дают. Неужели ты, сильный мужчина, не можешь хотя бы раз признать, что я, твоя слабая женщина, права?!

– Могу. Ты права, солнце мое. Моя работа действительно сопряжена с некоторыми опасностями. Чуть-чуть.

– Я же говорила! А ты мне – нет, нет! Теперь-то понимаешь, почему я хочу, но просто не могу выйти за тебя замуж?

– А при каких условиях ты согласилась бы это сделать? – осторожно спросил я.

Рамона удивленно вскинула брови. Такое выражение я видел на лице своей учительницы, когда в очередной раз обещал ей выучить домашнее задание.

– Ты ни-ког-да этого не сделаешь, – с грустью сказала она. И, оторвавшись от моего плеча, снова села за стол напротив.

– И все же. Может, ты плохо меня знаешь…

– Ну ладно! – Она поставила правую руку на стол, а левой принялась планомерно загибать растопыренные на ней пальцы, не отрывая обжигающего прокурорского взгляда от моих глаз. – Во-первых, ты должен уволиться со службы и никогда больше не надевать военную и прочую подобную форму. Во-вторых, ты не должен пропадать месяцами, а всегда быть рядом, вместе со мной и детьми. И в-третьих, все это ты должен сделать не позднее чем через полгода. Я долго думала о нас с тобой, Валера, и пришла к однозначному решению, что так больше жить невозможно. И я как раз хотела сказать тебе об этом. Очень хорошо, что ты не заставил меня начинать разговор первой. И если действительно хочешь быть со мной, то сделаешь, о чем я прошу. Если же нет… Как ни трудно мне будет, но я все-таки найду в себе силы уйти от тебя и никогда, слышишь – никогда уже – с тобой не встречаться, даже если в конце концов на тебя все-таки найдет запоздалое прозрение!

– Ладно, пусть будет по-твоему, – я пожал плечами, натыкая на вилку кусочек розового лососевого филе. – В конце концов, ты сама дала мне шесть месяцев. И я обещаю, что сделаю все возможное, чтобы выполнить два из выдвинутых трех условий. Я говорю о том, чтобы постоянно быть вместе с семьей и уже через полгода. Но насчет увольнения из «структуры»… – Я несколько замялся. – Все гораздо сложнее, чем тебе кажется. Даже если я завтра же сообщу о своем решении уйти в «гражданку», то сильно сомневаюсь, отпустят ли меня вообще, и уж тем более в течение каких-то шести месяцев. Наверно, ты просто не понимаешь, в какой серьезной организации я служу.

– Наверно, не понимаю. Но я и не хочу ничего понимать. Шесть месяцев, дорогой, а на большее у меня уже элементарно не хватит нервов и терпения. При всем том, что я все еще люблю тебя ничуть не меньше, чем много лет назад, – Рамона внимательно посмотрела, как я с нескрываемым удовольствием начинаю поглощать ужин, и покачала головой. – Ты меня не слышишь…

– Ошибаешься, солнышко! – промычал я, шаря глазами по соблазнительным яствам, расставленным по столу, и не зная, чем бы еще полакомиться. – Просто чертовски голоден.

Больше мы не касались этой темы. Ни в этот вечер, ни на протяжении всего моего отпуска. Мы просто отдыхали, купались в заливе, загорали на пустынном пляже, до которого приходилось ехать на машине, ходили по магазинам, несколько раз ездили в Ригу просто так, погулять по Старому городу, и по вечерам растягивались в подвешенном в саду гамаке и наслаждались созерцанием ночного неба, густо усеянного серебряной звездной пылью. Я откровенно «тащился» от того, что был богат, счастлив и почти на все сто доволен жизнью.

– Хочешь, сядем в машину и прокатимся? – Я нежно поцеловал Рамону в щеку. – Тебе обязательно нужно вдохнуть свежего морского воздуха.

Она молча кивнула и, подойдя ко мне вплотную, сильно прижалась к моему плечу.

Черный «Мерседес-300» со скоростью сто десять километров в час мчался по пустынному прибрежному пляжу, то и дело задевая правыми колесами и превращая в кучу брызг накатывающиеся на песок волны. Яркие галогеновые фары разрывали далеко впереди уже опустившиеся на Рижский залив сумерки, время от времени выхватывая из темноты стремительно взлетающие в небо силуэты чаек и альбатросов. Машина быстро уносилась вдоль побережья на северо-запад, вслед опускающемуся за верхушки сосен ярко-оранжевому солнечному диску. Все четыре стекла в «Мерседесе» были опущены, и в салоне машины пронзительно свистел ветер, тугими струями врываясь со всех сторон, окатывая лицо, руки и разметав во все стороны волосы.

Когда мы проехали по берегу моря не менее тридцати километров, Рамона наклонилась ко мне, провела маленькой ладошкой по моей груди и, прижавшись губами к самому уху, тихо сказала:

– Останови, пожалуйста…

«Мерседес» пролетел не менее двухсот метров по мокрому, утрамбованному волнами песку, оставив на нем два глубоких тормозных следа, и остановился. Двигатель продолжал тихо, почти неслышно урчать под широким капотом, а фары освещали добрый километр совершенно пустого пляжа. Юрмала уже кончилась. Кончились и вытянувшиеся вдоль побережья курортные строения. Слева от нас, там, где заканчивался песок, круто поднимался вверх обрыв с вековыми соснами, шумящими от ветра кронами, а справа глухо накатывались на берег черные, с белыми хлопьями пены высокие волны. Теплый от нагретого за день солнечными лучами песка и моря воздух был наполнен ни с чем не сравнимым ароматом сосновой смолы и вымытых на берег водорослей. Казалось, что во всем огромном мире мы сейчас остались только вдвоем – я и Рамона. «Фольксваген» с охраной предусмотрительно остановился на расстоянии трехсот метров сзади и погасил фары. Для нас его просто не существовало.

Она почти незаметно нажала кнопку автоматического опускания передних сидений, обвила мне шею тонкими горячими руками и крепко прильнула к моим обветрившимся от сквозняка губам.

– Я хочу тебя!.. Ну, иди же ко мне, ты… зверь!..

15

Отпуск закончился. За два дня до его окончания, когда я старался напоследок «оттянуться» на полную, неожиданно позвонил с базы Персиков и сообщил, что мне надлежит явиться в условное место, где меня заберет вертолет, уже послезавтра, то есть на сутки раньше.

На следующее утро я загрузил в «восьмерку» три чемодана. Один – мой, второй и третий – Рамоны. В первом она везла то, что месяц назад брала из дома, во втором – то, что я ей купил за прошедшие четыре недели. В основном, вполне естественно, это была всевозможная одежда, обувь, косметика и прочая ерунда, весом всего десять-двенадцать килограммов и обошедшаяся мне, весьма приблизительно, в пятнадцать тысяч долларов. Для кого-то такие деньги были целью всей жизни. Для меня – зарплатой одной недели.

Я выдал обслуге по двести долларов премиальных, предупредил, чтобы ровно через месяц, к моему следующему приезду, все было в лучшем виде, помахал ручкой и выехал за ворота…

Я видел этих восьмерых людей последний раз в жизни. Не потому, что все они разом вдруг скончались от степной лихорадки, нет. Просто в ближайшие десять-пятнадцать лет посещение Юрмалы не входило в круг моих новых служебных обязанностей. Тогда я этого еще не знал. Моя голова на протяжении всей дороги до Пярну была занята несколько другими мыслями. Это заметила и Рамона. Когда мы миновали латвийско-эстонскую границу, она спросила:

– Ты почти не разговариваешь последние три часа. О чем-то думаешь?

– Думаю, – согласно кивнул я, включая сигнал левого поворота и выворачивая на встречную полосу, имея вполне конкретное намерение обогнать еле тащившийся туристский автобус «Неоплан» с немецкими номерами. Когда «восьмерка» снова вернулась на правую сторону дороги, я пояснил: – Думаю над твоим ультиматумом. Трудную ты мне выставила задачу. Я бы даже сказал – почти не выполнимую…

– Вот видишь – почти! Значит, ты все-таки допускаешь возможность ухода со службы? – обрадованно воскликнула Рамона, одновременно хитро прищурив глазки.

– Теоретически – да. Но вот практически… – Я несколько раз цокнул языком и нахмурился. – К тому же, где еще мне будут платить такие деньги? Я уже слишком привык к жизни без оглядки на завтрашний день.

– Но ты же мужчина! – Я так и не понял, что именно подразумевала Рамона под этим определением. Наверно, то, что я должен уметь заработать при любой ситуации. Что ж, если так, то я с ней полностью согласен.

Самым любимым в моем арсенале юмора был анекдот про грузинского экскурсовода. Когда одна светленькая русская женщина, впервые приехавшая на Кавказ, во время посещения зоопарка спросила экскурсовода – видного, хорошо одетого мужчину, – кем является очень смешной дикий кабанчик, мужчиной или женщиной, то кавказец цокнул языком, покачал головой и сказал: «Запомни, дэвушка, мужчина – это тот, у кого есть деньги! А это, – он высокомерно показал на кабанчика, – самэц…»

В этот момент я вдруг вспомнил про два миллиона долларов, которые спокойно лежали на моем счету в Бельгийском банке.

Всю оставшуюся дорогу до Пярну мы с Рамоной говорили много, но ни о чем конкретно. Так, дорожная болтовня. Когда я подруливал к утопающему в зелени дому, Гарик, еще не имевший возможности его видеть, но уже, несомненно, почувствовавший приближение родных стен, радостно залаял, толкая огромной мраморной мордой сидящую впереди Рамону. Она обернулась и потрепала его по уху.

– Все, малыш, приехали. Мы снова дома…

Ничего себе «малыш», килограммов тридцать пять! Я весь отпуск старался не показывать, как до чертиков надоела мне эта псина. Боялся обидеть Рамону. Этот, второй, хоть и походил на того, первого, Гарика как две капли воды, все же отличался весьма мерзким характером. Больше всего мне не нравилась его дурная привычка постоянно ревновать свою хозяйку к ее двуногому кавалеру, а также каждое утро хватать в спальне одеяло и стаскивать его на пол. Если когда-нибудь в будущем Рамона захочет, чтобы у нас была собака, я обязательно настою на девочке.

– Карета подана, сударыня!

– Благодарю вас, любезный. А теперь не поможете ли вы достать из багажника и отнести в дом два совсем маленьких, почти невесомых чемоданчика?

– Ну разумеется!..

Тягостный миг прощания не затянулся более чем на две минуты. Я отдал Рамоне ключи и документы от «тазика» девятой модели, с тоской вспомнив об оставленном в Юрмале «Мерседесе», сказал, что позвоню с работы, как только доберусь до места, и, пока она не надумала сесть за руль и подкинуть меня до аэропорта, остановил такси, забросил на заднее сиденье чемодан, отправил любимой женщине и ее мерзопакостному псу воздушный поцелуй и сорвался с места вместе с облаком дорожной пыли.

В назначенный час я уже подлетал на вертолете к известной мне посадочной площадке в дебрях Карпатских гор. Когда шасси коснулись гладкого серого покрытия, к вертолету подъехал камуфлированный джип. В нем сидели двое. Одного боевика я не знал, вероятно, он прибыл с последним пополнением, а вторым был мой старый знакомый Соловей. Выглядел он сумрачным и настороженным. Когда я тяжело обрушился на заднее сиденье, он полуобернулся ко мне и сказал:

– У нас здесь сплошные ЧП, командир.

– Что еще? – Мне было глубоко наплевать на всю базу, вместе с боевиками, оружием и материальными ценностями, но неприятный холодок волной пробежал у меня по спине и ушел куда-то в пятки. Когда говорят «ЧП», я все время вспоминаю, как в горах Афганистана моджахеды перерезали четверых ребят всего лишь из-за того, что одному из них захотелось нести караул с закрытыми глазами.

– Вчера ночью был пожар, в одном из помещений первой колонны… – Все ясно, пьяные убийцы перепились и уснули, забыв затушить сигарету.

– По пьянке?

– Вроде того. Они вернулись с задания, «положили» какого-то очень важного дядю в Москве, а босс как раз находился в отлучке. Словом, напились, подрались и подпалили примерно пятьдесят метров помещений в общей сложности, – Соловей махнул рукой. – Один обгорел так, что просто труба. Док говорит – пятьдесят процентов поверхности кожи как корова языком слизала. А то и больше. В любом другом случае этого парня уже давно спустили бы в утилизатор вместе с мусором, но здесь совсем другое дело. Знаешь Короля?.. Он и есть тот бедолага. Босс сказал, что оторвет доку яйца, если тот не поставит инструктора на ноги. Вот так.

– Понятно, – я кивнул головой и полез в карман за сигаретами.

Мне знакомо это имя – Король. Он был главным инструктором по ликвидации, учил наемных киллеров поражать мишень из всех возможных в природе позиций с первого выстрела. Раньше, как и я, Король служил в армии, в звании подполковника. До попадания на базу я однажды встречался с ним, в одной из воинских частей недалеко от Ташкента. Тогда он был инструктором у снайперов спецназа. Мы были незнакомы лично, я просто знал его в лицо и знал, что он за человек. Он был настоящий профессиональный убийца, безжалостный и жестокий. Не знаю почему, но, узнав о том, что он внезапно превратился в увеличенный в размерах вариант цыпленка табака, я испытал удовольствие.

– А вторая проблема?

– Разве я говорил, что есть вторая? – удивленно поднял брови Соловей.

– Что, не правда?

– Да, правда… Поэтому-то босс и вызвал тебя раньше времени. Дело в том, что сегодня вечером на базе будет большой сходняк «бугров» со всей России, и, как я предполагаю, не только. Толковище! – помпезно протянул боевик, как будто говорил не о съезде мафиозных авторитетов, а о длинных и загорелых женских ногах. – Поговаривают, будем менять место дислокации поближе в матушке-столице!

– Кто поговаривает? – Я вдруг снова вспомнил о стукачах и внесенной мной в схему модернизации базы скрытой камере для их «отлова». – Конкретно!

– Да так, слышал… – замялся Соловей, напряженно пожимая плечами. – А ты? Босс ничего не говорил?

– О таких вещах сообщают только в последнюю секунду. Не говорил. Кстати, не знаешь, он подписал мою схему модернизации?

Соловей наморщил лоб, будто пытаясь вспомнить что-то, не очень для него существенное.

– Ползали там какие-то умельцы с проводами и всякой ерундой. Целую неделю. А что, новую сигнализацию устанавливали?

– Ага. Пожарную, – усмехнулся я, выпуская изо рта густую струю сигаретного дыма.

– Странно… – скривил рожу боевик, словно его насильно накормили лимоном. – Что же она тогда не сработала?

– А ее не было в помещениях первой колонны, – безразлично отозвался я. Меня сейчас больше интересовала установленная в одном из рабочих кабинетов бункера скрытая камера. Если все прошло нормально, она еще сослужит хорошую службу. Как я и предполагал, Персиков вряд ли стал читать положенную ему на стол схему, а подписал ее, не глядя.

Джип миновал последний поворот, выскочил из леса к подножию скалистого холма и остановился возле въезда в туннель. Невидимая камера внимательно позыркала на машину и сидящих в ней людей, а затем на приборной доске джипа загорелась красная лампочка. Въезд разрешен.

Мы тронулись с места и скрылись в чреве неосвещенного туннеля. Вторые ворота пропустили нас столь же быстро. И только за ними я почувствовал едва уловимый запах дыма. Учитывая отдаленность от главного выезда с базы помещений первой колонны, можно было предположить, какой хипеш стоял здесь прошедшей ночью. Но я снова вспомнил о поверженном Короле, и на моем лице появилось выражение полного удовлетворения ситуацией. Хорошо, что во время пожара здесь не было меня.

Джип въехал в помещение стоянки автотранспорта и остановился на отведенном ему месте в правом крыле. Я взял чемодан и направился в сторону лифта. Но неожиданно натолкнулся на самого Владимира Адольфовича. Вероятно, «большой босс» решил встретиться со мной незамедлительно. Он молча кивнул в сторону длинного, освещенного яркими лампами дневного света прохода, подождал, пока я не поравняюсь с ним, а потом спокойно, как индеец, спросил:

– О пожаре, конечно, знаешь? Черт бы его побрал! – Я впервые за все время, пока знаком с этим человеком, вдруг услышал вырвавшиеся из его рта потоки сквернословия. Когда же Персиков наконец закончил ругаться, то сообщил еще одну новость – с сегодняшнего дня запрещено употребление алкоголя и разврат с девчонками. В последний раз одна сука принесла к нам на базу гонорею…

Еженедельные посещения базы проститутками, которых специально привозили из львовского борделя для скрашивания серых подземных будней, ставшие уже традицией и одним из основных стимулов для вынужденных прозябать в замкнутом пространстве боевиков, всегда доставляли хлопоты. Начать хотя бы с того, что ни одна девчонка не должна была знать, что ее везут на случку с голодными головорезами мафии. Они были твердо уверены, что армейское начальство просто регулярно устраивает расслабуху для работающих на некой секретной территории солдат-контрактников. Этим вполне объяснялось несоответствие небритых рож боевиков гладко обскобленным лицам настоящих военных и та степень секретности, с которой девиц доставляли на базу. За свои вояжи они не получали денег, а для владельцев интим-клуба это был своего рода бартер взамен на рэкетирскую «крышу». К тому же всех проституток предупредили самым серьезным образом – не стоит рассказывать никому о поездках «в армейский гарнизон». До сих пор все проходило вполне гладко, не считая попыток некоторых бандитов склонить «девочек» к прямо-таки ненормальным извращениям. Но случай, о котором сообщил Персиков, был первым за все несколько лет, пока «организмы», как их презрительно называли боевики, навещали базу.

Лично я так ни разу и не принял участия в случаях с дешевками, хотя, как любой нормальный мужик, тоже испытывал вполне естественную потребность в сексе. Одна мысль, что где-то далеко, у самого моря, меня ждет любимая женщина с бездонными голубыми глазами, нежной загорелой кожей и пахнущими фиалками волосами, заставляла меня смотреть на приезжающих «мочалок» совсем другими глазами. Поэтому сообщение о запрете на «кувыркание» я воспринял совершенно равнодушно. Но зато незамедлительно поинтересовался другим, куда более важным событием.

– Говорят, будем переезжать поближе к Москве?

– Неизвестно еще, – буркнул на ходу босс. – Может быть. Сейчас этот вопрос прорабатывается, – мы приблизились к лифту, и Персиков нажал кнопку. – Вечером, в девятнадцать часов, должен быть обеспечен режим особой охраны. Я, конечно, доверяю твоему… м-м… заму, – не найдя более-менее подходящего определения для Рысько, Владимир Адольфович усмехнулся. – Но тебе, Валерий Николаевич, все-таки больше. Я обещал тебе тридцать суток отпуска? Так?

– Вроде… – Я зашел в кабину вслед за боссом и включил подъемный механизм. Лифт плавно, почти неощутимо дернулся, двери сомкнулись и через три секунды открылись снова. Кабина находилась уже на другом, более высоком уровне.

– Остались еще сутки. Сегодня давайте, чтоб все было в лучшем виде, а завтра наверстаешь. До шести часов вечера тебя никто беспокоить не будет. Сходи в спортзал, в бассейн, – Персиков развел руками. – В общем, свободное распоряжение временем. Сейчас переоденься, найди Дреевского, и поставьте человек пятнадцать снаружи. Только не очень далеко, так как специально на сегодня я отозвал всех свободных людей из первой колонны, и они уже с самого утра находятся на местах. Вся дорога от вертолетной площадки до базы поделена на сектора и простреливается. Это на случай крайней необходимости. Но не помешает усилить охрану еще несколькими боевиками. Дело предстоит очень серьезное, ждем больших людей, – Персиков мог не говорить об этом, в глазах без труда читался весь калейдоскоп проносящихся в его голове мыслей, а лицо напоминало мину философа во время трудных родов очередной гениальной идеи.

– Сколько их будет и как они будут прибывать? – машинально спросил я, но потом поправился: – Вернее, как – понятно, но вот по скольку и с каким интервалом, мне нужно знать, чтобы контролировать ситуацию.

– Ты не кипятись. Вряд ли кому-то захочется, кроме меня, конечно, встретить их в этих девственных местах. Но я, ты понимаешь, просто обязан предпринять необходимые превентивные меры безопасности. Слишком высокие будут гости. Можно сказать – вся элита «структуры» и еще несколько человек, кто совсем скоро займет в ней место, а также пара-тройка посторонних, чье присутствие на встрече обязательно ввиду важности обсуждающихся вопросов. Они будут прибывать в четыре захода, на четырех разных вертолетах, с четырех разных направлений. Вертолеты привезут автомобили с тонированными стеклами, где будут находиться участники встречи. Вертолет приземляется, машина тут же покидает его и самостоятельно двигается к базе. В этот момент осуществляется свободный въезд без какой бы то ни было остановки перед всеми воротами туннеля. В то же самое время первый вертолет поднимается и улетает, а на площадку, ориентировочно через пятнадцать минут, садится следующий. После окончания встречи я лично отдам соответствующую команду, и все будет так же, но с точностью до наоборот… Как видите, Валерий Николаевич, ничего сложного. Все продумано задолго до сегодняшнего дня на самом высоком уровне и одобрено всеми участниками встречи. Твоя группа будет контролировать движение автомобилей на прилегающих к базе трехстах метрах дороги, на всей площади склона и вдоль всей протяженности туннеля.

– Пока понятно. Если что, разберусь на месте, – мы остановились возле двери в мои «апартаменты».

Персиков кивнул, хотел было уже двинуться дальше по коридору, но я остановил его простым, внешне ничего не решающим вопросом. О смысле заключенной в ответе на него информации доподлинно знал только один человек в мире – я.

– Кстати, Владимир Адольфович…

– Да? – Босс полуобернулся и внимательно посмотрел на меня.

– Тот план, что я составил перед отпуском, с ним все в порядке?

– Что?.. А-а, да, все нормально. Я давал команду установить новое оборудование. По-моему, позавчера закончили. Несколько камер наблюдения, новые датчики на передвижение и прочие причиндалы, влетевшие в копеечку. Сходите на центральный пульт, проверьте их работу. Затем обязательно сходите и посмотрите на Короля и пожарище… Только недолго, пора готовить встречу гостей.

– Понял, выполняю, – я кивнул, проводил Персикова взглядом, быстро отпер ключом входную дверь и прошел в свою комнату, одновременно обнаружив сорванную нитку в правом верхнем углу двери. У меня, несомненно, побывали гости.

Только те ли это гости, которых я ждал? Для осуществления контроля над комнатой начальника охраны, тем более пустой, не обязательно входить внутрь. Вполне достаточно дежурному оператору на центральном пульте слежения включить изображение на мониторе, передаваемое встроенной над дверью с внутренней стороны вращающейся камерой, как можно, не сходя с места, подсматривать за кем угодно, кто в данный момент находился на базе. Исключение составлял лишь бункер. В остальном же девяносто четыре процента помещений контролировались таким же образом, и мои «владения» не были исключением. Но на практике возможность слежения за комнатами руководящего состава практически не использовалась. По крайней мере, открыто.

Но я, безусловно, ждал гостей. Ими должны были быть техники, подключающие к моему видеомагнитофону троекратно запутанный в схеме кабель, ведущий от камеры в одной из комнат бункера непосредственно к моему портативному, с восьмимиллиметровой пленкой аппарату, и никуда больше, в том числе и на центральный пульт. И если все так, как я задумал, то он должен быть на месте… Ну, «стукачи», берегитесь!

Я нагнулся, внимательно осмотрел заднюю сторону телевизора, но не нашел там ничего нового. Та же картина предстала моему взгляду и при осмотре видеомагнитофона. И, только «пройдя по кабелю», я обнаружил подсоединенные к нему возле самой двери, под плинтусами, ярко-красные проводки. Техники не стали городить огород, безусловно, зная о наличии в каждом приличном телевизоре – а у меня в комнате стоял четырнадцатидюймовый «Сони» – тюнера входящих программ. Через один кабель можно без проблем смотреть несколько сотен программ. Главное – правильно подключить. Но в мастерстве работавших на базе техников я не сомневался. Тем более у них никогда не вызовет подозрений прямой кабель, ведущий в комнату начальника охраны, а не к центральному пульту, как делалось обычно. Как раз то, что мне и нужно!

Я быстро переоделся в черную робу и сразу же направился в помещение центрального пульта видеонаблюдения. Там дежурил хорошо мне знакомый боевик Валентин, в пору своей молодости успевший получить радиотехническое образование. Когда рядом появился я, он с плохо скрываемым удовольствием смотрел голливудский боевик по одному из главных мониторов. Остальные, тоже подключенные, показывали привычную картину нескольких, самых важных и требующих, согласно инструкции внутренней службы охраны, постоянного контроля помещений. Здесь были две «картинки» туннеля, оружейный склад, склад «особых грузов», сразу три помещения лаборатории психотропных разработок, несколько основных коридоров и запасной, расположенный на самом верхнем уровне базы выход из этого подземного монстра. Остальные несколько десятков камер тоже работали двадцать четыре часа в сутки, но не были постоянно подключены к мониторам на центральном пульте, а по мере либо необходимости, либо согласно графику планового включения выбирались самим дежурным. К таким камерам относилась и та, что была установлена в моей комнате. Но не она сейчас интересовала меня.

– Привет, мужик, – безэмоционально буркнул я и подошел к Валентину.

Он сразу же торопливо выключил американский боевик и обратно вернул на экран монитора изображение одного из помещений, должное быть постоянно воспроизведенным. Он знал, что нарушил распорядок несения службы и сейчас, глядя на появившегося рядом и изловившего его «с поличным» начальника охраны, ждал неминуемого наказания. Я же специально выдержал пятисекундную паузу, посмотрел на дежурного, затем перевел взгляд на монитор, затем – снова взглянул на Валентина и неодобрительно скривил губы.

На лице боевика без труда читалось смятение. Дело в том, что в зависимости от тяжести проступка любой из боевиков, за исключением лишь меня, мог быть наказан либо денежным штрафом, либо – карцером. А так как дежурство на пульте видеонаблюдения считалось одним из самых ответственных, то Валентину, вздумай я на него «капнуть», грозило и то, и другое. Он с надеждой смотрел на меня, и глаза его совсем не сочетались с небритой рожей одного из самых отъявленных головорезов во всем подразделении охраны. Он, несомненно, в душе уже смирился с неминуемой потерей двадцати пяти процентов месячного содержания и двумя сутками в сыром и темном карцере на одной воде. Но я решил, что еще один, в будущем смотрящий волком на «злого» командира охранник мне совершенно не нужен.

– Ладно, расслабься, – я небрежно махнул рукой и, услышав сдавленный вздох облегчения, сел рядом на свободный стул. – Из того, что я предложил боссу перед отпуском, все установили?

– До последнего винтика, – с готовностью кивнул боевик и сразу же пробежался пальцами под клавиатуре рабочего компьютера.

Он нашел нужный файл, и через несколько секунд на экране нарисовалась вся схема, с точностью совпадающая с набросанной мной на бумаге тридцать дней назад. Камера в одной из комнат нижнего уровня была подключена, а кабель от нее вел прямо в комнату начальника охраны. Это была первая и единственная камера во всех помещениях бункера. Я сильно рисковал, внося ее в план модернизации, но, как и думал, Персиков утвердил его, даже не глядя. Он просто отдал техникам мое «произведение» и дал приказ выполнить все работы в точном соответствии с ним. А на следующий день после моего отъезда – я именно на это и ставил – на несколько дней покинул базу. Когда же Владимир Адольфович вернулся, мой сменщик, в тандеме с главным техником, уже доложили об исполнении. Установить камеру даже в одном из помещений бункера сложности не представляло, так как согласно имеющемуся распоряжению самого Персикова должно оказываться повсеместное содействие со стороны всех, находящихся на базе, скорейшему и точнейшему выполнению его приказов. Главному технику было достаточно предъявить в секретный отдел, ведающий электронными кодами всех дверей на базе, подписанный боссом план, как секретчик незамедлительно впустил техников в запрещенное для доступа посторонних помещение и разрешил проводить там установку дополнительного оборудования. Точно так же он впустил их и в мою комнату. Все произошло в точности до запятой.

Я не стал надолго задерживаться у центрального пункта наблюдения, решил посетить место недавнего пожара и медицинский пункт, где сейчас пребывал на грани жизни и смерти отъявленный убийца-инструктор Король. Как я выяснил уже через пять минут, от огня были приведены в полную негодность две жилые и одна учебная комнаты, где киллеры из первой колонны проходили курс теоретического обучения премудростям ликвидации. Там на месте я застал двух мастеров-строителей, уже принявшихся приводить в порядок выгоревшие до черноты помещения. Оба они были мне знакомы, так как являлись штатными строительными работниками базы, осуществляя текущий ремонт и поддержание в надлежащем внешнем виде множество помещений. Они-то и поведали истинную причину происшедшего.

Вчера после обеда двое наемных убийц – основной и дублер – вернулись из Москвы, где «без сучка и задоринки» отправили на тот свет одного крупного чиновника Министерства обороны, никак не желавшего быть сговорчивым мужиком и дружить со «структурой». Фотографию «мишени» ликвидаторы получили непосредственно перед выполнением задания, и один из киллеров с удивлением узнал в предъявленной ему фотографии отца своего лучшего друга. Оказалось, они были знакомы с детства, и киллер очень хорошо относился к нему несмотря на то, что последние несколько лет они не встречались – сын военного, друг киллера, погиб во время межнациональной резни в Карабахе.

Отец друга через некоторое время получил очередное офицерское звание, скорое повышение по службе и пропал из поля видимости, а приятель сына тоже исчез, но уже по другой причине. Потому что из спортсмена-стрелка, призера мировых соревнований по стендовой стрельбе, превратился в одного из двадцати пяти «профессионалов смерти», постоянно дислоцирующихся на базе и совершающих вояжи по разным городам не только России и ближайших республик, но и в более далекие экзотические страны. Например – в Таиланд, где совсем недавно пришлось проводить ликвидацию некоего иностранного посла, каким-то образом мешающего осуществлению крупных коммерческих проектов «структуры» в восточно-азиатском регионе.

Киллер блестяще выполнил задание, вернулся на базу и тут-то его и охватила жесточайшая психологическая депрессия. И все нервное напряжение последних дней, когда он сначала узнал, что ему предстоит хладнокровно убить почти близкого человека, а потом – убил его с первого же выстрела из снайперской винтовки Драгунова, в результате вылилось в жуткую пьянку, где помимо самого киллера участвовали его дублер, тоже принимавший косвенное участие в выполнении задания, а также монстр-инструктор Король, ни с того ни с сего решивший «наступить на пробку», хотя ранее он крайне редко прикасался к алкоголю.

В конце концов двое первых сначала подрались, потом – помирились, после, едва шевеля ногами, все-таки добрались до своих постелей, а сам инструктор решил продолжить вливание в помещении учебного класса, где и уснул с зажатой между пальцев сигаретой. По крайней мере, именно такая версия рассматривается боссом базы в качестве основной. В дальнейшем начался пожар, замкнуло электропроводку, и пламя вспыхнуло в соседних помещениях.

Самым интересным во всей этой истории оказался факт, что по иронии судьбы именно эти три выгоревших помещения оказались единственными на базе, где не была установлена противопожарная сигнализация. Две соседние с классом комнаты оказались пусты, так как оба их обитателя – тоже профессиональные киллеры – в данный момент находились вне базы, в «командировке». Тревога была объявлена автоматически только тогда, когда дым добрался до ближайшего датчика пожарной безопасности, и в каждом коридоре базы истошно взвыла сирена.

Почти насмерть угоревшего Короля немедленно поместили в медчасть. Но док не в силах гарантировать ему жизнь, тем более в условиях небольшого медпункта – слишком обширные ожоги получил инструктор, а поэтому сегодня, после окончания совещания «больших боссов», на одном из вертолетов Короля отправят в госпиталь, где уже все договорено, и прямо с машины он попадет на операционный стол. Об этом я узнал уже у самого дока, когда после посещения места пожара зашел в медчасть. Док, молодой двадцативосьмилетний парень, выглядел растерянным. И это понятно – с таким серьезным случаем поражения огнем ему пришлось столкнуться впервые с момента окончания Военно-медицинской академии.

Сам же инструктор по убийству представлял из себя, деликатно выражаясь, не совсем радующее глаз зрелище. Достаточно только представить обмотанную с головы до ног бинтами и стерильными простынями мумию, всю в кроваво-коричневых пятнах от крови и антисептического препарата против ожога, и распространяющую по всей палате до жути неприятный запах паленой кожи, сгоревшего волоса и отвратительный, очень напоминающий сургучовый, «аромат» мази, которой Король был обмазан ото лба и до пяток, как сразу можно понять, что нормальному человеку находиться в одной палате с этим потенциальным «жмуриком» более минуты было совершенно невозможно. Это мог проделывать только трудяга док, сам когда-то выбравший себе такую специальность, как военврач. Он сидел рядом с инструктором почти неотлучно и молил Бога, чтоб тот не «завернул копыта» еще до того, как его перегрузят на вертолет и поднимут в небо. В глубине души док уже считал Короля трупом. Но он также знал и о рьяном желании Персикова вернуть своего любимца обратно в строй любыми силами и не считаясь ни с какими затратами, так что до поры до времени предпочитал не огорчать босса мрачными прогнозами. Чем черт не шутит… Может, еще и выкарабкается. Шанс – не более чем один из ста.

– Не переживай, все будет нормально! – Я шлепнул парня по спине и направился обратно в свою комнату, на ходу поглядывая на развешанные в каждом коридоре электронные часы с неприятными зелеными цифрами. В моем распоряжении есть еще минут пятнадцать, а потом я должен объявлять сбор и направляться наружу, устанавливать посты охранения на склоне холма и в прилегающем к въезду в туннель леске.

Я убедился, что в настоящий момент дежурный на пульте наблюдения не просматривает мою комнату, удостоверился, что предложенная мной схема реализована полностью и портативная камера не имеет выхода на главный пульт, выяснил ситуацию с пожаром и «навестил» головешку-Короля. Теперь было самое время запереть дверь изнутри, включить мой «Сони» и самому удостовериться в исправной работе «левой» камеры.

Так и сделал. А потом еще развернул телевизионную подставку на сорок пять градусов по направлению к глазу телекамеры, предательски моргающему красным огоньком круглые сутки, благодаря чему дежурный не смог бы с полной уверенностью сказать, что именно в данный момент смотрит начальник внутренней охраны.

Потом я с непринужденным видом развалился на кровати прямо в высоких шнурованных ботинках с «танковым» протектором, взял в руку пульт дистанционного управления и, включив автоматическую настройку, стал ждать появления на экране нужного мне изображения одной из комнат бункера.

И оно, как всегда, появилось совсем неожиданно. Но более всего меня удивило не это. Благодаря какой-то непонятной оплошности техники установили скрытую камеры не в том помещении, которое я внес в схему, а в соседнем! Вероятно, я недостаточно четко обозначил место установки.

Перед моими глазами сейчас был господин Персиков собственной персоной, который сидел в комнате для совещаний один за продолговатым, янтарного цвета столом из карельской березы, вокруг которого стояли двенадцать обитых коричневым бархатом стульев с резными спинками, и молча изучал какие-то документы, веером разложенные вокруг него на столе. Рядом, на соседнем стуле, покоился хорошо знакомый мне несгораемый «дипломат», иногда виденный мной в руке у босса и всякий раз – пристегнутым к запястью стальными наручниками. На столе, сгруппированные по четыре, стояли пузатые бутылочки с немецкой минералкой, небольшие пластмассовые стаканчики, перед каждым из стульев лежали чистый лист бумаги, авторучка и хрустальная пепельница. Сомнений не было – именно в этом помещении и будет проходить совещание самых больших людей «структуры».

Трудно передать словами, какое странное чувство вдруг овладело мной, едва я вдруг понял, что благодаря нелепой случайности смогу стать единственным, кроме самих участников, человеком, которому представится возможность окунуться в святая святых мафиозного монстра, в его Тайный Совет! Более того – я смогу узнать внешность и имена истинных руководителей, лица которых не увидит больше никто, так как от вертолета и до автомобильного въезда в сам бункер они ни разу не покинут бронированные лимузины с тонированными до черноты стеклами. Интересно, удивлюсь ли я, узнав в ком-то из будущих гостей хорошо известных в том, официальном мире людей?

Но тут я вспомнил о некоем моменте, напрочь лишающем меня возможности воспользоваться неожиданным подарком судьбы. Дело в том, что ровно через пять минут мне необходимо покинуть свою комнату, базу, прихватить полтора десятка отборных боевиков и в течение нескольких часов самым тщательным образом обеспечивать безопасность мафиозной элиты, контролируя каждый квадратный метр прилегающей к «подземному городу», иначе и не назовешь, территории. Необходимо, если только… не прибегнуть к хитрости. А видит Бог, я уже не хотел лишать себя возможности на несколько десятков минут самому стать невидимым и практически неуловимым соглядатаем. В какой-то момент я вспомнил и о видеомагнитофоне с портативными, словно аудио, кассетами с восьмимиллиметровой пленкой. Но согласно планируемому времени встречи боссов структуры, если я включу запись непосредственно перед своим уходом, то кассета как раз закончится к началу совещания. Что же делать?..

Я искал ответ где-то в непролазных дебрях, а, оказывается, он находился на самой поверхности, прямо у меня перед носом!

Таймер, конечно, таймер! Я просто запрограммирую видеомагнитофон на планируемое время прибытия гостей, и он начнет осуществлять запись в строго обозначенное время. До смешного просто, об этом мог бы догадаться любой пятиклассник, имеющий дома видео. Только вот… компактная видеокассета не рассчитана на три часа, как формат VHS, а лишь на полтора. Хотя и это уже немало.

Неожиданно я вздрогнул, услышав громкий стук в дверь. Но сразу же расслабился, когда до моих ушей донесся хрипловатый баритон Соловья, командира одного из отделений.

– Шеф, пора выступать! Время! – И он еще раз сильно грохнул кулаком по металлической облицовке двери.

– Собирай команду. Ровно через пять минут я буду у первых ворот. Экипировка по схеме два, с полным боекомплектом и приборами оптического наблюдения. А теперь иди и не мешай мне «пугать медведя»!..

Я услышал, как Соловей коротко рассмеялся и как гулкие в пустынном пространстве коридора шаги стихли где-то в районе дальнего лифта. Пронесло.

Я торопливо нашел видеокассету с самой дерьмовой записью, вставил ее в видеомагнитофон, установил на таймере ориентировочное время, на пятнадцать минут позже планового прибытия последнего вертолета, выключил изображение размышляющего за пустынным столом Персикова, достал из холодильника банку холодного пива, выпил ее в один заход, зашвырнул в корзину для мусора и, закрыв за собой дверь, направился в оружейную комнату.

Спустя четыре с половиной минуты я уже находился около первых, внутренних ворот туннеля и внешне ничем не отличался от наемника-одиночки, приготовившегося занять недельную круговую оборону против целой армии «воинов ислама». Разве что базуки у меня с собой не было, а все остальное я не поленился захватить. Неожиданно появился Персиков. Он оценил экипировку бойцов, одобрительно улыбнулся, сказал что-то вроде «ничего страшного, просто необходимые меры предосторожности» и отправился восвояси. А мы, небольшая, но вполне готовая к захвату какого-нибудь «карманного» африканского государства армия, выступили на задание.

Спустя тридцать минут все боевики подразделения внутренней охраны уже заняли определенные мной точки на местности, рассредоточившись в радиусе трехсот пятидесяти метров, и постоянно находились в контакте со мной через портативные рации малого радиуса действия. А я расположился в самом верху холма, недалеко от запасного выхода с базы и еще ближе от закрытого камуфлированной решеткой отверстия вентиляционного коллектора. Лежал, думал и время от времени бросал оценивающие взгляды на прикрепленную к поясу черную бухту капронового шнура длиной двадцать пять метров.

16

Первый вертолет приземлился на площадку строго по графику, минута в минуту. Это был тяжелый грузовой армейский вертолет, он сразу же опустил заднюю платформу, одновременно служащую трапом для въезда и выезда автомашин, спустя минуту изрыгнул из своего металлического чрева черный бронированный «ЗИЛ» – лимузин, который сразу же набрал скорость и помчался по дороге в сторону въездного туннеля на базу. «Вертушка» постояла с минуту, а затем взмыла в небо и скоро пропала за ближайшим высоким зеленым холмом, опустившись куда-то за вершины деревьев, причудливо освещенные оранжевым отблеском садящегося за горизонт солнца.

Ровно через десять минут с совсем противоположной стороны послышался сначала треск лопастей, рассекающих воздух, а потом появилась в поле зрения вторая «стрекоза», несколько меньше предыдущей, но тоже спокойно вмещавшая в своем брюхе автомашину с очередным мафиозным авторитетом. Это оказалась сверкающая на солнце «БМВ-730» темно-зеленого цвета, с неизменными тонированными стеклами. Она, окутанная облаком пыли, долетела до туннеля и пропала в нем еще быстрее, чем правительственный «членовоз» несколькими минутами раньше. А привезший ее вертолет исчез так же незаметно, как и появился.

В течение следующих двадцати минут еще два вертолета привезли и выпустили из зеленой металлической скорлупы серебристый «Мерседес-600» и вишневого цвета «Ягуар», вслед за своими предшественниками умчавшиеся в чрево подземной базы.

Ни одним из более чем полусотни боевиков, держащих под контролем все четыре стороны света на радиусе полутора километров, не было замечено ничего подозрительного. Да и вряд ли что-то, не имевшее отношения к базе, могло появиться в этом забытом Богом месте, куда не вела ни одна сухопутная дорога, а до ближайшего населенного пункта было едва ли не сто километров. Во все стороны от «подземного города» простирались лишь густо поросшие деревьями и изрезанные оврагами Карпаты, радующие глаз при первом приезде и заседающие в печенках своим девственным однообразием уже через несколько недель их непрерывного созерцания. Хотя примерно для половины людей, обитающих на базе и не имеющих права выхода наружу до определенного боссом срока, даже десять минут на свежем воздухе – бесценный подарок.

Я к их числу совершенно не относился! Более того – был авантюристом по натуре и всегда старался наполнить свою жизнь новыми, доселе неиспробованными ощущениями, или же знакомыми, но основательно забытыми и чертовски манящими. А регулярное длительное пребывание в замкнутом подземном пространстве только усилило мою жажду приключений. И больше всего на свете я любил играть в «кошки-мышки» с серьезным соперником. Последний раз это было в Афганистане, с его засадами в ущельях, вертолетными «пируэтами» и дуэлями один на один со снайперами моджахедов…

Я проводил взглядом последнюю скрывшуюся в туннеле автомашину – вишневый «Ягуар» – и дал по рации команду своим боевикам:

– Внимания не снижать, по-прежнему готовность номер один.

Но мои мысли были уже прочно заняты до высшей степени авантюрной идеей.

Я горел желанием незаметно для всех проникнуть в свою комнату, включить воспроизведение передаваемого скрытой видеокамерой изображения, и не по прошествии нескольких часов – в записи – а в режиме «живого», реального времени стать тайным свидетелем сверхсекретного совещания главных заправил мафии.

Примерно двадцать минут я колебался, взвешивая свои шансы на успех и возможные последствия неслыханной наглости со стороны начальника охраны, вздумавшего вдруг до крови искусать кормящую его «волосатую» руку; прикидывал возможные способы проникновения на базу, которых насчитал ровно два, возможные варианты отхода, просчитать которые заранее было просто нереально, и, уже не в силах подавить в себе некую титаническую силу, влекущую на рискованное мероприятие, наконец принял решение, положившись не на естественный для каждого живого существа инстинкт самосохранения, а на отшлифованную и вымуштрованную с годами интуицию профессионального бойца спецназа…

Это было больше, чем просто жажда приключений. Это был неосознанный, неконтролируемый миг предвидения, который спустя ровно двадцать четыре часа помог мне снова вернуться в мир, пять лет назад с такой бесцеремонностью отторгнувший попавшего в крутой водоворот событий майора войск специального назначения Валерия Боброва… Но тогда я этого не знал, тогда я просто действовал, положившись на удачу.

Система безопасности базы была известна мне едва ли не так же хорошо, как собственная комната. Несколько хуже я знал канализационные и вентиляционные коммуникации и емкости утилизатора. Но точно знал главное – в вентиляционном коллекторе, выходившем на верхнюю часть скалистого холма, как раз рядом с тем местом, где сейчас под кустом лежал я, не было сигнализации. Путь вниз, если кому-нибудь вдруг пришла бы в голову совершенно безумная идея его преодолеть, наглухо перекрывал массивный, диаметром два с половиной метра, металлический вентилятор, который непрерывно вращался. Скорость его была настолько высока, что попади в этот смертоносный жернов кусок камня, он был бы немедленно перемолот в порошок. В ста пятидесяти метрах от первого коллектора, ближе к дальней от туннеля стороне холма, находился его брат-близнец, осуществляющий прямо противоположную функцию – вытягивания пробежавшего по системе вентиляции базы воздуха. Там тоже был вентилятор, и тоже вращался со скоростью авиационного пропеллера. Сверху оба коллектора прикрывались закамуфлированной решеткой, которая не давала возможности определить с высоты птичьего полета наличие выходных отверстий вентиляционной системы, что сразу недвусмысленно указало бы на наличие в недрах холма подземных спецпомещений.

Другой возможностью проникнуть на базу не через «главные ворота» был запасной аварийный выход, находящийся в пятидесяти метрах левее от моего нынешнего местонахождения. Он был тщательнейшим образом замаскирован под огромный, размером не меньше пятитонного автомобильного контейнера, гранитный валун. На самом же деле камень был не так уж тяжел, как казалось с первого взгляда, он крепился на подвижных полозьях и при необходимости отодвигался в сторону, обнажая четырехметровую стальную плиту, в свою очередь отодвигавшуюся в противоположную сторону и открывающую под собой две раздельных вертикальных шахты. Одна из них вела с самого первого, нижнего уровня базы, и была оборудована примитивными скобами. Двадцатиметровый «обезьяний марафон» предстоял всякому, кто рискнул бы покинуть базу таким способом.

Вторая шахта была оборудована лифтом с боковым цепным приводом и предназначалась для срочной эвакуации командного состава и, естественно, «драгоценных» боссов. Она вела прямиком в бункер и на всем маршруте подъема имела только одну остановку – как раз неподалеку от моей комнаты, чтобы в случае необходимости улепетывающие «бугры» могли прихватить с собой кое-кого из своих любимцев. Согласно инструкции лифт сейчас должен был располагаться в нижней точке шахты.

Ко всему прочему следует добавить, что возможность воспользоваться запасным аварийным выходом была не только изнутри, но и снаружи. В пятнадцати метрах от гранитного валуна находился скрытый пульт управления, замаскированный под поваленное дерево. В нем, стоило лишь повернуть против часовой стрелки один из сучков, открывалась герметичная стальная дверца, под которой находилась панель с кнопками и индикатором. Сразу же загоралась красная лампочка, а на похожем на электронные часы индикаторе начинался отсчет времени – от двадцати секунд в обратном направлении. Если за это время не был введен нейтрализующий код, то при появлении на индикаторе нулевого обозначения на всей базе незамедлительно включалась тревога, а система аварийного выхода моментально блокировалась. Код был известен лишь трем людям на всей базе – Персикову, шефу лаборатории психотропных разработок Когану и мне. У каждого он был индивидуальный. Камеры же слежения за обеими шахтами – в той, что была предназначена для подъема по скобам, их было две, вверху и внизу, а во второй камера стояла в самой кабине лифта, – согласно внутреннему режиму безопасности, работали непрерывно, и дежурный на центральном пульте видеонаблюдения мог сразу же заметить, если кто-то попытается подняться или спуститься по запасному выходу.

Учитывая все это, сама мысль незаметно проникнуть и тем более покинуть базу представлялась совершенно невозможной. Но – только не для меня. Потому что я знал несколько моментов, о которых, вероятно, не догадывались даже Персиков и Коган. В свое время, едва мне в руки впервые попали план коммуникаций и схема расположения «узлов безопасности» – видеокамер, датчиков на передвижение, механических блокирующих средств, – я мгновенно обратил внимание на следующий интересный парадокс.

Сами по себе воздушные коллекторы с их вращающимися вентиляторами, не пропускающими внутрь даже дождевые капли, и – вот где действительно предусмотрительность военных специалистов! – электрошоковыми механизмами, установленными тремя метрами ниже вентиляторов, моментально уничтожившими бы любой одушевленный предмет, случись ему каким-то невероятным образом просочиться сквозь вращающиеся лопасти стального винта; шахты аварийного выхода – с камерами видеонаблюдения в кабине лифта и еще двумя; в шахте со скобами, плюс призрачной возможностью для постороннего вообще попасть в одну из шахт – все они по отдельности казались неприступными. Но стоило повнимательней присмотреться к некоторым деталям, как неприступность моментально превращалась в пустой звук.

Согласно элементарным инженерным нормам подземных помещений, коими, безусловно, являлись обе шахты аварийного выхода, лифтовая и подъемная, они нуждались в принудительной вентиляции, чтобы в них не образовывались сырость и прочие разрушительные явления. И вполне естественно, что вентиляция там была. Вдувающий коллектор имел отверстие в нижней части шахты со скобами, чуть выше нижней камеры, расположенной непосредственно у входа в помещения базы, а втягивающий открывался в верхней части шахты лифта. Между двумя же шахтами, разделенными только тонкой переборкой, было еще одно отверстие, призванное объединить воздушные пространства обеих шахт. Таким образом вдуваемый в одну из шахт воздух проходил через смежное отверстие и втягивался уже из помещения соседней шахты. Согласно инженерным нормам все выглядело вполне логично. Но если думать о безопасности – полнейший «прокол»! Именно его я заметил, внимательно изучая схему внутренних коммуникаций базы еще несколько лет назад. Но предпочел оставить этот секрет у себя в голове, а не предавать гласности. Почему я так сделал, до сих пор не понимаю. Но теперь это пригодилось.

С момента въезда в ведущий на базу туннель вишневого «Ягуара» прошло уже двадцать две минуты. Я включил рацию и передал Соловью:

– Если что, командуй. Я буду рядом, на связи.

Через десять секунд он ответил:

– Командир, что ты ел сегодня за завтраком? Кислую капусту?

Но потом, когда я пообещал свернуть ему башку, стал более покладистым и сказал, что я могу не волноваться, все будет в лучшем виде. Если что, то свяжется со мной по рации.

Спустя три минуты я уже вводил в компьютер, блокирующий включение общей тревоги, код. Когда на индикаторе ноль сменил единицу, мне показалось, что на долю секунды на небе наступило солнечное затмение. Но красная лампочка сменилась на зеленую, и оно сразу исчезло. Огромный гранитный валун, скрытый от постороннего глаза пышным зеленым кустом, плавно откатился в сторону. Следом за ним в противоположном направлении отошла пятидесятимиллиметровая стальная плита, открывая зияющую чернотой шахту лифта с боковым цепным приводом, который сейчас находился где-то внизу, а также прикрытую сверху люком шахту для обычного ползания людей вверх-вниз по железным скобам. Пока ей пользовались лишь раз в три месяца, когда на базе объявлялась очередная учебная тревога и наступал настоящий сумасшедший дом. Если открыть люк, то в шахте непременно зажжется свет. Поэтому я не стал этого делать.

Я положил на землю не нужный сейчас «узи», снял с пояса бухту капронового шнура, привязал один его конец к проушине вверху шахты лифта и сбросил вниз весь моток. Затем достал из кармана специальную альпинистскую застежку, пристегнул ее к шнуру, крепко обхватил обеими руками и плавно сполз вниз, повиснув над отвесным двадцатиметровым колодцем. Тут же мне в голову пришла совершенно нелепая мысль, что будет со мной, если я сейчас сорвусь и, пролетев короткие три секунды, рухну на крышу спокойно стоящего где-то внизу лифта? Мокрое место, вот что будет! Лучше об этом не думать…

Я медленно начал стравливать веревку, опускаясь все ниже и ниже к тому месту, где, если я еще не забыл, находилось перекрытое решеткой отверстие между двумя шахтами. Я постоянно прислушивался к гудению вентиляции и наконец ощутил, находясь в полной темноте, как мне в лицо ударил теплый воздушный поток, наполненный запахом пыли, сырости и многочисленных жилых помещений. Еще во время последней учебной тревоги я успел заметить, что решетка, перекрывающая вентиляционное отверстие между двумя шахтами, не прикручена, что весьма усложнило бы дело, а подвешена в верхней части на петлях и свободно открывается.

Я подтянулся, толкнул ее ногами, зацепился задней частью ботинок за край отверстия и стал, извиваясь всем телом словно змея, вползать внутрь соседней шахты, одновременно пытаясь нащупать там ближайшую ко мне скобу. Наконец, носок одного из ботинок уперся в железный прут. Я почти окончательно втиснулся в гораздо более узкую, чем соседняя, лифтовая, шахту. Продолжая обеими руками держаться за спусковой карабин на веревке, быстро освободил одну руку, пытаясь переместить тяжесть тела вперед, но тут моя нога соскочила со скобы, и я повис, изогнувшись буквой «S». Это продолжалось какую-то секунду, не больше, но и ее вполне хватило, чтобы по моей спине штормовой волной пробежал арктический холод. И все-таки мне удалось выкарабкаться из этой ситуации, благополучно перелезть в узкую – не более полутора метров в диаметре – трубу и спуститься вниз, словно верхолаз или пожарник, перебирая руками и ногами. Наконец я снова ощутил поток пробивающегося сквозь отверстие в стене воздуха и понял, что достиг промежуточной цели.

Передо мной находился вход в замкнутую систему вентиляции базы, по которому можно было добраться практически до любого из ее помещений. Ширина воздушного коллектора вполне позволяла передвигаться по нему на четвереньках или, в особенно узких местах, по-пластунски. Здесь можно было не опасаться сигнализации или видеокамер. В одном из многочисленных карманов у меня лежал фонарик-карандаш, я достал его и осветил пространство перед собой. Оставалось верить, что моя память не страдает склерозом и еще способна воспроизвести необходимый маршрут по извилистым воздушным коридорам, чтобы правильно и точно вывести к решетке на потолке моей комнаты.

Я поднял решетку, пролез в освещаемую фонарем горизонтальную нишу и вдруг резко вздрогнул всем телом оттого, что в подвешенной на груди рации неожиданно раздался знакомый и такой громкий в узком замкнутом пространстве коллектора голос Соловья.

– Командир, ты еще живой? Или послать за доктором? – Не прошло и пяти минут, как я последний раз говорил с этим наглым типом, а ему уже стало скучно! Наверно, забыл, несмышленыш, как нужно вести себя с начальником охраны. Пора напомнить.

– Слушай сюда, мужик. Если еще хоть раз вякнешь без веской на то причины, то по возвращении с задания тебя ждет внеплановая тренировка в спортзале. Хочешь повторить урок?

– Ладно, командир, у меня все в порядке. Просто…

– Если еще раз вызовешь меня просто так – получишь в «табло»! Всем находиться на установленных мной точках и смотреть в оба. Все!..

По моим предположениям, совещание «больших боссов» в бункере уже началось. Я взглянул на часы. Ровно десять минут назад видеомагнитофон начал записывать передаваемое скрытой камерой изображение, вместе со звуком. Пока они раскачаются и перейдут к серьезным делам, я скорее всего уже буду на месте.

Оказалось, что память моя еще вполне способна справляться с такими ерундовыми задачами, как нахождение нужных поворотов, подъемов и спусков в причудливо изогнутом чреве алюминиевой трубы. Пару раз приходилось туго, однажды я даже прополз на целый коридор дальше, чем нужно, но как бы там ни было – через пятнадцать минут бодрого змеевидного шевеления и ползания на коленках уже откручивал последний из двух винтов, мешающих мне снять тонкую жестяную крышку и, повиснув на руках, спрыгнул прямо на стол в собственной комнате.

Я не стал включать свет, а сразу приступил к делу. Спустя несколько секунд на цветном экране «Сони» вспыхнуло четкое изображение уже известной мне комнаты. И одного-единственного взгляда на собравшихся там, за длинным, янтарного цвета столом из карельской березы, людей в строгих деловых костюмах, было достаточно, чтобы возбужденный до крайности организм немедленно выбросил в кровь увесистую дозу адреналина.

Я был готов поклясться жизнью, что из десяти присутствующих на секретном совещании мафиозных авторитетов я прекрасно знал семерых. Да еще как! Персиков – само собой. Далее, двое из собравшихся были депутатами Думы, и их лоснящиеся физиономии не сходили с экранов телевизоров. Еще один – президентом крупного московского банка. Другой – председателем одного из фондов. Следующий – известным предпринимателем из «ближнего зарубежья». Ну и, наконец, присутствие среди собравшихся этого, хорошо знакомого мне человека явилось для меня просто ошеломляющей неожиданностью!

– Здравствуйте, товарищ генерал… – процедил я сквозь зубы, чуть не раздавив в машинально сжавшейся ладони пульт дистанционного управления телевизором. – Вот и свиделись…

Остальных трех я не знал. Но их лица говорили сами за себя. У меня сложилось впечатление, что передо мной сидят все три части популярного голливудского фильма «Крестный отец».

Я нажал на одну из кнопок пульта и включил минимальную громкость динамиков. Но в полной тишине, в которую незаметно погрузилась подземная база с приездом влиятельных гостей, даже эти несколько децибел звучали как пронзительный гудок проносящегося мимо электровоза…

Совет мафиозных авторитетов как раз заканчивал обсуждение вопроса о покупке «структурой» контрольных пакетов акций шести немецких и трех латвийских банков. Было также принято решение «опустить» кое-кого из крупных, но, к сожалению, несговорчивых бизнесменов на все имеющиеся в их распоряжении активы. Это выгодное предложение, внесенное одним из «крестных отцов», поддержали практически единогласно.

Ну а дальше я понял, что успел как раз вовремя. Встал председатель фонда – детского, сволочь! – и начал рассказывать совершенно немыслимые вещи, мол, на какие «сладкие» суммы обогатился его фонд, благодаря провернутым за последнее время махинациям. Мафиозный «папа» все говорил и говорил… Про оружие, наркотики, горючее, деньги, товары, нефть и многое-многое другое. Я ощутил, как глухо, надрывно начинает стучать сердце. Наконец он стал сообщать о традиционных «упаковках» для провоза наркоты и награбленного золота. Председатель детского фонда говорил о «грузе 200». О гробах. Его использовали американские солдаты во Вьетнаме, его – я знал об этом совершенно точно – применяли и советские военные чины в Афганистане, его используют и сейчас во всех без исключения «горячих точках». Все, кому не лень. И «наши», и не «наши»… Господи!!!

Я смотрел на маленький экран «Сони» пылающими от злости глазами и вспоминал, вспоминал… мой недавний отпуск.

Я слушал и не слышал тех страшных слов, которые с совершенно спокойным лицом выговаривал этот лощеный, очень довольный жизнью человек. Наконец он закончил, но его доклад опять не вызвал ни у кого из присутствующих никаких дополнительных вопросов. Все и так было предельно ясно – структура продолжает фундаментально и уверенно обогащаться.

Но мне вдруг показалось, что все эти люди, вальяжно рассевшиеся вокруг овального стола, находятся в состоянии ожидания. Они ждали чего-то особенного, ради чего всех их сорвали с мест и затащили в эту крысиную нору.

И вот поднялся мой старый знакомый… Он спокойно пригладил начинающие редеть, черные как смоль волосы, медленно обвел взглядом всех присутствующих. В какой-то момент его зоркие и холодные, как у ястреба, глаза остановились как раз на том месте комнаты, где находился внимательно наблюдавший за всеми ними стеклянный зрачок скрытой видеокамеры, и я впервые ощутил на себе всю силу и тяжесть этого дьявольского взгляда. Казалось, губы генерала чуть скривились в надменной усмешке, глаза едва заметно прищурились, а каменное лицо-маска приобрело выражение властного торжествования. Вот, мол, ты и попался, дружок! Как же больно теперь тебе будет, как же больно!..

Но, естественно, все это оказалось просто игрой моего до крайности возбужденного воображения. Генерал отвернулся от камеры, тихо прокашлялся и не спеша начал докладывать об окончании всех подготовительных работ для начала грандиозной и – в сложившейся обстановке такое определение даже не казалось чем-то особенным – фантастической операции под кодовым названием «Кукла». Операции полного и окончательного захвата власти в стране.

Он рассказал обо всем, начиная с момента перехода контроля над секретными психотропными разработками под его негласную юрисдикцию экспедиции к Бермудскому треугольнику научного судна «Пеликан» и заканчивая его осознанным решением сотрудничать в этой области со структурой, в которой он видит реальную силу и власть будущего.

Затем к генералу присоединился Персиков и рассказал о ходе работ над созданием психотропного оружия индивидуального действия со стороны структуры, не забыв при этом упомянуть блестящую вербовку агента Прохорова, так не вовремя скончавшегося от сердечного приступа, его гениальную разработку ретранслятора-декодера, окончательное завершение создания первого рабочего аппарата ученым Коганом и, наконец, успешное завершение промежуточной операции «Сеть», в результате которой пятеро очень больших и влиятельных людей теперь носили под сердцем сложнейший микроретранслятор.

После этого снова заговорил генерал и рассказал всем присутствующим о рабочих испытаниях первого в мире психотропного оружия индивидуального воздействия. В завершение всего он достал из своего черного «дипломата» видеокассету, вставил ее в находящуюся в дальнем углу комнаты широкоэкранную видеодвойку и в течение десяти минут демонстрировал собравшимся на совет мафиозным авторитетам кадры предварительных испытаний. Каждый эпизод генерал обстоятельно комментировал, объясняя, где в данный момент находилась установка с «кукловодом» и как обеспечивалась ее работа и охрана.

Наконец он выключил телевизор, убрал видеокассету обратно в «дипломат», снова обвел тяжелым взглядом сидящих вокруг стола мужчин и сказал, медленно и отчетливо произнося каждое слово:

– Ровно через пятьдесят восемь часов начнется новое время. С этого момента мы, согласно ранее разработанному плану, приступаем к началу нового этапа в осуществлении операции «Кукла». Отныне операторами будет контролироваться каждый шаг, каждый взгляд, каждое слово тех людей, которых вы только что видели на кассете…По предварительным расчетам и согласно плановым мероприятиям, структуре потребуется не более трех месяцев, чтобы иметь контроль над девяноста процентами национального достояния!..

Один из «крестных отцов» так внимательно слушал доклад генерала, что даже начал теребить собственный галстук. Когда тот закончил, мафиози поднялся и, наконец справившись с нахлынувшим на него чувством ликования, осторожно, но вместе с тем очень конкретно спросил:

– Все это очень хорошо. И мы все, – он обвел рукой собравшихся в комнате, – действительно счастливы, что в свое время не прогадали, решив выделять из общей суммы дохода немалую часть средств на работы по созданию психотропного оружия. Теперь совсем близок тот час, когда нам уже не понадобится прибегать к подкупу, уговорам и прочим методам убеждения, при желании взять контроль над какой-либо областью деятельности бизнеса или государственных структур. Но, как любил поговаривать один мой знакомый адвокат, ныне покойный, все это слишком хорошо и красиво, чтобы быть правдой! Скажите, какие не зависящие от нас обстоятельства могут, хотя бы чисто теоретически, помешать осуществлению операции?

В комнате сразу повисла напряженная тишина. Все, в том числе и сам Персиков, с плохо скрываемым нетерпением ждали ответа генерала. Но тот не заставил их долго ждать. Впервые с момента начала обсуждения главной проблемы встречи он позволил себе улыбнуться и, категорически покачав головой, развести руками.

– Ну, разве что кто-нибудь из здесь присутствующих самолично сообщит в Совет безопасности или ФСБ о существовании невероятного по своей сути плана «Кукла»! Думаю, такой поворот событий исключается? – Генерал посмотрел поочередно в лицо каждого из авторитетов и нашел там полное понимание заключенной в сказанных им словах иронии. – Ну а раз так, значит, уже ничто не сможет помешать нам начать осуществление самого тихого в мировой истории плана захвата власти через… – он взглянул на висящие на стене помещения электронные часы, – пятьдесят семь часов и сорок пять минут. С чем всех и поздравляю!

В этот самый момент я услышал тихий щелчок. На видеокассете закончилась пленка. А значит, закончилась и запись. Уже не было смысла вставлять новую кассету и начинать все сначала. Теперь я знал самое главное, ради чего на подземной базе в обстановке строжайшей секретности собрались десять самых влиятельных людей «структуры».

17

Если рассуждать логикой любого из находящихся на базе боевиков, то мне надлежало спокойно забыть об увиденном, стереть от греха подальше запись на видеокассете и спокойно продолжать трудиться на благо мафии, готовой вот-вот прибрать к рукам всю полноту власти в России. Меня, безусловно, ожидали радужные перспективы скорого назначения на должность координатора структуры по Латвии, о чем уже упоминал Персиков и о чем недвусмысленно говорил факт передачи в мое полное распоряжение дорогих автомобилей и бывшего правительственного особняка в самом центре Юрмалы.

Я уже имел на банковском счету более двух миллионов долларов и мог жить не возможностями, как абсолютное большинство людей, а желаниями. Мне стоило только ничего не делать, как у меня уже отчетливо вырисовывалось на горизонте безоблачное и в высшей степени сытое будущее.

В таких случаях, если верить демагогам, принято вспоминать про некий абстрактный долг перед Родиной и прочую, загружающую мозги своей нелепостью, ерунду. Честное слово, на все это мне было плевать с самой высокой московской колокольни! Я просто совершенно точно знал, что весь остаток жизни буду ощущать себя подонком, если сейчас не найду смелости и не воспользуюсь предоставившейся мне уникальной возможностью подложить самую крупную свинью под грандиозные планы мафии, уже и без того имеющей в стране как минимум половину всей реальной власти.

Ведь разве тогда, в роскошном желтом особняке на берегу Чудского озера, я не думал о том, что для сохранения жизни Рамоны, моих близких и, разумеется, своей собственной жизни лишь на время соглашусь на сотрудничество с жестокой организованной криминальной структурой, помпезно именующей себя итальянским словом «мафия», для того чтобы в будущем сполна рассчитаться с ней, с лихвой компенсировав и ту незабываемую пытку электротоком в Пярну, когда я выпускал изо рта пену и рычал, словно попавший в капкан волк, и едва не удавшуюся попытку извращенца изнасиловать мою любимую женщину, и кровавую проверку «на вшивость» во Львове, и необходимость пережить свои собственные «бутафорские» похороны, и постоянную необходимость врать Рамоне, что работаю на одну из российских спецслужб, и, наконец, за то, что все эти годы медленно, но планомерно растаптывал тяжелыми армейскими ботинками свое загнанное и униженное чувство собственного достоинства? Мне, как чересчур полюбившему открывать клыкастую пасть псу, просто бросили кусок пожирнее и посадили на цепь. А грядущие назначения, формально записанные на мое имя материальные ценности и фиктивная свобода – не более чем блеф, тщательно выверенный и ловко продуманный…

Все эти мысли пронеслись у меня в голове за одну долгую секунду, прошедшую после щелчка видеомагнитофона, известившего об окончании записи. Еще через две секунды я уже четко и в мельчайших деталях знал, что сейчас предстоит сделать. Времени на раскачку, увы, не оставалось, и я стал действовать немедленно.

Для начала я связался по рации с Соловьем и сообщил ему о своей вынужденной отлучке, подтвердив, что нахожусь в нескольких сотнях метров от базы и обязательно вернусь к моменту снятия боевиков с охраны. Он снова гыкнул, сообщил, что «на горизонте все нормально», и опять поинтересовался моим состоянием здоровья. Ничего, пусть пока посмеется…

Потом я быстро снял камуфляж, освободил карманы от лишнего груза типа фонарика и сигнальной ракеты, достал из магнитофона видеокассету, прочно приклеил ее липкой лентой в районе грудной клетки, именуемом «фанерой», оборвал под корень ведущий от скрытой камеры кабель и спрятал конец. Снова оделся, натянув на самые брови форменную зеленую кепку с козырьком, из всего оружия оставил себе лишь нож с выкидным лезвием и ручную гранату, тщательно прикрутил на место крышку вентиляционного отверстия, в последний раз придирчиво осмотрел комнату, открыл ключом дверь, вышел в коридор, снова запер ее и, по заранее продуманному маршруту, направился к центральному пульту наблюдения.

Я хорошо знал расположение видеокамер и ракурс их кадра и специально шел таким образом, чтобы как можно чаще демонстрировать объективу свою спину, а не лицо. Согласно графику дежурства на пульте еще в течение получаса должен находиться Валентин. Он был моим должником и вряд ли станет дергаться, вдруг увидев внутри базы по всем прикидкам обязанного быть снаружи начальника охраны. На то и рассчитано. К тому же, когда спустя три минуты я тихо проскользнул в помещение центрального пульта видеонаблюдения, Валентин, как обычно в отсутствии контроля, спокойно наслаждался американским боевиком, напряженно надув толстые «скобарские» губы и зыркая сверкающими от азарта глазами по главному монитору, где бедолага Сталлоне со знанием дела получал в «табло» от здоровенного мускулистого негра с идиотской косичкой на голове. Фильм «Рокки-3» был в самом разгаре, и неудивительно, что Валентин заметил мое появление только тогда, когда я положил ему на плечо руку. Он тут же попытался дернуться, прекрасно осознавая, что ему грозит за второе подряд нарушение распорядка несения дежурства, но я снова успокоил его.

– Смотри, не отвлекайся… – снисходительно разрешил я и, не спрашивая разрешения, «влез» в главный компьютер базы. Как я и предполагал, боевик не сделал даже отдаленной попытки помешать моим запретным действиям. Более того – он с нескрываемым удовольствием воспользовался неслыханной добротой начальника охраны и опять прилип глазами к экрану. А я спокойно вошел в систему управления внешним компьютером и дал ему команду закрыть аварийный выход. Через полминуты на мониторе вспыхнула надпись: «Операция завершена». Вот и замечательно. Теперь – в медчасть, к доку! Времени у меня оставалось совсем мало.

Когда я уходил, дежурный даже не повернулся в мою сторону.

До медчасти было рукой подать. Я шел быстро, уже не обращая внимания на видеокамеры, и на ходу обдумывал то, что сейчас скажу доку. Он был хорошим парнем и однажды даже рассказал мне, как полтора года назад неожиданно встретил приятеля, с которым когда-то вместе учился в Военно-медицинской академии. Приятель пригласил его в ресторан «вспомнить курсантские годы», а потом как бы между делом сообщил, что можно устроиться по специальности на одну отдаленную военную базу по контракту на год, с окладом в три тысячи долларов в месяц. Но часть, говорил приятель, является особо секретной, так что в течение всего срока не будет возможности ее покинуть.

Док, в то время получавший жалкие гроши, работая в окружном госпитале, счел предложение выгодным, так как после окончания контракта мог наконец-то купить себе квартиру, о которой мечтал с того самого момента, как окончил академию. У него никогда не было своего дома. Первые шестнадцать лет жизни он прожил в детском доме, после – общага медучилища, армейские казармы, общежитие госпиталя… И парень согласился. Заботливый друг скоренько оформил перевод, и спустя каких-то пару месяцев док уже подлетал к нашей крысиной норе в зеленой «скорлупе» вертолета. И в тот же день понял, куда именно он попал.

Док не был боевиком, его не посвящали в какие бы то ни было секреты, кроме места хранения пузырьков с лекарствами, и на него согласно сложившимся негласным правилам мафиозного «устава» не распространялось «посмертное» увольнение из «структуры». Он был контрактником. И – я знал это совершенно точно – около месяца назад Персиков пообещал ему, что примерно через пять или шесть недель его наконец-то отпустят, так как уже подписан контракт с новым, молодым и не семейным военврачом. Док, конечно, обрадовался такому известию, потому что его якобы годовое пребывание на базе и так уже затянулось на шестнадцать месяцев.

Этой информации было вполне достаточно, чтобы в моем работающем сейчас со скоростью новейшего процессора мозгу буквально за несколько секунд созрела идея, каким образом убедить единственного на базе человека, кто сейчас мог мне помочь – дока, – согласиться на сотрудничество. Так я думал, подходя к двери медчасти.

Но когда открыл ее, то сразу же понял – что-то случилось.

Док сидел за столом, обхватив голову руками и едва заметно покачивался взад-вперед. Услышав звук шагов, он обернулся, и я увидел, каким мертвенно-белым стало его лицо. А ведь с момента нашей последней встречи не прошло и четырех часов. Что же такое могло произойти?

– Он умер, командир… умер… гад!

После этих слов все мои сомнения относительно причины разительной перемены сразу же испарились. Парень достал из ящика стола стеклянный пузырек со спиртом и, плеснув его в стакан, разбавил водой из графина.

– Босс мне голову оторвет, когда узнает… – Он залпом осушил стакан и сник еще больше.

– Не оторвет. Если сделаешь то, о чем я тебе скажу.

Во взгляде парня вдруг промелькнула тень надежды, обильно разбавленная появившимся одновременно с ней недоверием. Он удрученно, из-под бровей, посмотрел мне прямо в глаза и тихо спросил:

– А что нужно сделать?

– Ты не будешь никому говорить, что обгоревший инструктор скончался.

– Разве это возможно? Он же мертвый! – Док снова потянулся за графином. Еще пара порций и он будет не в состоянии осознать смысл происходящего.

– Ты действительно хочешь, чтобы все закончилось для тебя благополучно?

Вместо ответа парень только кивнул.

– И хочешь вернуться живым и здоровым обратно в мир нормальных людей?

– Что?! – Док аж вздрогнул, вдруг мгновенно осознав дьявольский смысл заданного ему начальником охраны вопроса. Вероятно, он немало удивился и моему не совсем лестному отзыву об организации, в которой и я, и он имели удовольствие работать. Вместо ответа парень со страхом посмотрел мне в глаза. И я решил сразу открыть все карты. В конце концов, если мне не удастся убедить этого несчастного в необходимости помочь и мне, и себе, то можно запросто распрощаться со всем замечательным планом незаметного исчезновения с базы. Я пошел ва-банк.

– Тогда слушай меня, дружок, внимательно, – на всякий случай я перешел на шепот. – Как ты думаешь, кто я на самом деле?

– Не знаю… – Док удивленно покачал головой, не сводя с меня внимательных глаз.

– Я – сотрудник российской разведки. Ты первый и последний, кому я об этом говорю. И мне доподлинно известно, что в зависимости от того, умер Король или жив, тебя уже никогда не отпустят обратно, в нормальную человеческую жизнь. Или ты будешь продолжать работать на мафию, или тебя просто не станет. С учетом же смерти любимого инструктора Персикова… – Я выдержал многозначительную паузу, а затем продолжил: – Но можешь считать, что заново родился, так как обстоятельства складываются для тебя в высшей степени благоприятно.

– Да уж… – Он все еще не до конца осознал произнесенные мной слова и по-прежнему смотрел настороженным взглядом загнанного в угол беспомощного щенка.

– Ситуация сложилась таким образом, что мне нужно срочно возвращаться к нашим. Дело в том, что я узнал очень ценную информацию, которая должна быть известна спецслужбам России не позднее чем через сутки-полтора. Иначе страну ждет неминуемая катастрофа! Понимаешь меня, или нет?!

Док лихорадочно закивал головой, тяжело проглотил застрявшую в пересохшем горле слюну.

– Смерть инструктора случилась как раз вовремя. По крайней мере теперь мне не придется убивать его собственными руками…

Зрачки парня расширились настолько, насколько им вообще позволяло глазное яблоко.

– Если сделаешь все в точном соответствии с моими словами, то мы оба не только останемся живы и здоровы, но и окажем этим тварям, – я кивнул в сторону двери, – такую медвежью услугу, после которой они будут харкать кровью!

– Хорошо, я согласен, – тихо, но достаточно уверенно проговорил док. Он был замечательный парень. – Каким образом мы сможем незаметно… – начал спрашивать он, но вдруг лицо его неожиданно озарилось, а мертвенно-бледные щеки запылали: – Неужели вы… вместо Короля?!

– Именно так. Я сниму камуфляж, ты отмотаешь с мертвеца бинты и тряпки, завернешь меня в них точно так же, как был завернут он, а когда придет время, – я взглянул на часы, – тогда мы вместе с тобой полетим в одном из вертолетов в военный госпиталь, где обгоревшего пациента уже ждут не дождутся. Впрочем, в место назначения мы не попадем. Ведь не считаешь же ты, милый друг, что мне необходима помощь специалиста по ожогам?

Наконец-то на лице дока появилось подобие улыбки. Значит, все будет хорошо. Просто не может не быть.

– Мы будем захватывать вертолет? Каким образом? У меня нет оружия…

– Положись на профессионала, малыш. Ведь я еще моджахедам головы откручивал, так неужели не справлюсь с двумя-тремя двухметровыми мордоворотами, к тому же совершенно не ожидающими нападения со стороны завернутой в пропитанные кровью и еще Бог весть какой гадостью «пеленки» полуживой мумии? К тому же у меня не совсем пустые руки. Плюс – твоя поддержка, в случае чего. Уже не так мало… А теперь давай, приступай к делу! У нас осталось не более получаса, чтобы ни одна живая душа не догадалась о подмене настоящего, но мертвого Короля, на ненастоящего, но совершенно здорового майора!

– Вы майор? – удивленно спросил док, пряча пузырек со спиртом обратно в стол. – Военный?! А какие войска? Ах, да… – Он утвердительно кивнул и уже направился было в соседнее помещение, где лежал завернутый в бинты инструктор по ликвидации, но обернулся и, нахмурив лоб, отчего на нем сразу же появились три глубокие морщины, спросил то ли у меня, то ли у себя самого: – Но куда я дену этого мертвеца?.. Ведь не оставлять же его здесь.

– А, собственно говоря, почему бы нет? Кроме тебя, кто-нибудь заходит в медчасть?

Док отрицательно покачал головой.

– Вот и замечательно. Раньше чем через два дня вонять он не начнет. А через сутки мы уже будем сидеть в кабинете моего командира, сообщать сверхсекретные сведения и чувствовать себя как у Христа за пазухой. Какие вопросы? Положи его в шкаф для белья и закрой чем-нибудь, вот и вся проблема, – я знал, что говорю доку неправду, но другого выхода просто не видел. Не был я уверен и в том, что мы действительно сможем пробиться в один из высоких кабинетов. По крайней мере так быстро, как я с легкостью пообещал этому молодому парню. – Давай, док, действуй. И не забудь закрыть дверь!

Когда в наружной двери повернулся ключ, а док скрылся за дверью лазарета, я взял один из стульев, подвинул его к стоящему у дальней стены стеклянному шкафу с медикаментами, забрался на обивку с ногами, пару секунд понаблюдал за предательски моргающей красным светодиодом камерой видеонаблюдения, а потом быстро схватил и буквально «с корнем» оторвал все обеспечивающие ее круглосуточную работу провода. Вот теперь полный порядок.

Минут через пятнадцать дверь лазарета открылась, и док, неприятно поморщившись, сказал:

– Заходи, чувствуй себя как… – Но он не нашел подходящего для ситуации слова, а поэтому просто махнул рукой в сторону полуоткрытой двери, из-за которой довольно отвратительно пахло антисептической противоожоговой мазью и обгорелой кожей.

Король, по всей видимости, уже находился там, куда я и присоветовал его засунуть. Слава Богу, мне не случилось лицезреть все прелести обгоревшего на пятьдесят процентов мертвеца. Док избавил меня от этой пытки. Но зато заставил лечь на ту же самую кушетку, где он совсем недавно пеленал мумию инструктора по ликвидации. Я даже не пикнул, хотя сразу же после появления в комнате у меня в горле застрял какой-то холодный комок, вот-вот готовый вырваться наружу вместе с содержимым желудка. Я просто снял всю одежду, оставшись совершенно голым, если не считать приклеенной к груди кассеты, растянулся в горизонтальном положении и, стиснув зубы, около десяти минут терпел, выполняя нехитрые команды парня, пока он с тщательностью молодой мамаши заворачивал меня в только что снятые с околевшего «жмурика» бинты и повязки. В довершение всего док заставил меня перекатиться с кушетки на стоявшую вплотную к ней медицинскую каталку. Как я понял, именно на ней мне и предстояло отправиться в путь.

– Ну, как я выгляжу в роли свежезапеченного Тутанхамона? – пробубнил некто, кому противно воняющие и пропитавшиеся запекшейся кровью вперемешку с лохмотьями кожи бинты, в три слоя обернутые вокруг всего тела, почти не позволяли говорить членораздельно. Если кому-то постороннему сейчас случилось наблюдать эту картину, он наверняка бы свихнулся. Ни один нормальный человек не может произнести ни слова в таком положении, находясь одной ногой – точно, а второй – не меньше чем на половину в сырой кладбищенской яме. Но я говорил.

– Нормально выглядишь, командир, в самый раз, – док оценивающе посмотрел на лежащий перед ним сверток и удовлетворенно кивнул. – Только не вздумай подавать признаков жизни, даже если тебя случайно уронят с вертолета. Договорились?

– Ладно, малыш, не беспокойся… У меня к тебе просьба, совсем небольшая… – Я в очередной раз подавил подступивший к горлу приступ тошноты. Бинты пахли отвратительно. – У меня в поясном кармашке формы лежит ручная граната. Положи ее в свой докторский чемоданчик. На всякий случай. Я очень надеюсь, что она не пригодится, но все же не будь лентяем. Ты ведь берешь с собой чемоданчик?

– Беру, – док вышел в соседнюю комнату и вернулся с черным кожаным кейсом. Потом нашел в скомканном на полу камуфляже гранату и, аккуратно завернув ее в чистую тряпочную салфетку, положил внутрь какой-то жестяной коробочки и убрал в чемоданчик. После этого спрятал форму в бельевой шкаф, где, судя по всему, уже находилось кое-что весьма отталкивающее, и стал переодеваться, снимая белый, уже испачканный кровью при осуществлении недавней манипуляции с бинтами медицинский халат и влезая в новый, голубого цвета комплект – короткий халат и брюки.

Именно в этот момент я услышал, как хлопнула входная дверь. Док так напрягся, что у него на лбу проступила пульсирующая вена. А я прикрыл обмазанные мазью веки – единственную не забинтованную окончательно часть тела – и прикинулся наполовину обгоревшим инструктором по ликвидации по прозвищу Король.

Голос, нарушивший гробовую тишину медчасти, безусловно, принадлежал господину Персикову, решившему самолично навестить трагически пострадавшего после попойки мастера заказных убийств перед его грядущей отправкой в госпиталь.

– Ну, как он? – Торопливые шаги проследовали в лазарет и остановились прямо перед каталкой. Я даже ощутил на своем лице горячее, прерывистое дыхание. В произнесенных Персиковым словах чувствовалась надежда. Ишь ты, заботливый какой, сволочь!

– Немного лучше, – обнадеживающе отозвался док. – Только надо поторапливаться…

– Вы полетите последним вертолетом, вместе с несколькими из наших гостей. Когда вертолет сядет, вас будет ждать «скорая». Прямиком поедете прямо в госпиталь. Я уже обо всем договорился. Как только передашь инструктора врачам, сразу же поедешь обратно к вертолету.

– На той же «скорой»? – Судя по отчаявшемуся голосу, док направился к шкафу с лекарствами. Так оно и оказалось – ровно через три секунды я услышал слабое дребезжание открываемой стеклянной дверцы.

– Нет, будет другая машина! – как ножом, отсек Персиков. Он сделал небольшую паузу, а потом довольно сердито спросил: – Чего ты там накладываешь в чемодан? Зачем тебе ампулы?

– Мне – действительно незачем. А вот ему, – вероятно, он имел в виду меня, – вполне могут пригодиться. Это обезболивающее. Два часа назад я уже сделал ему один укол, и, сможете убедиться сами, он впервые за последние сутки смог уснуть, – док, конечно, был мастером своего дела, но я даже не догадывался, что он еще и хороший актер. По крайней мере, говорил он достаточно убедительно.

– Хорошо, делай как знаешь, – расслабился Персиков. – Я не доктор, чтобы давать тебе советы. Но, предупреждаю, если он умрет по дороге в госпиталь… – больше я ничего не услышал, так как последние высказанные боссом звуки, словно под тяжелым стальным прессом, превратились в змеиное шипение.

– Сделаю все возможное, – снова совершенно спокойно парировал док. – Он держится молодцом, ваш инструктор. Другой на его месте уже давно бы сдался, ан нет! У этого мужика поистине феноменальная сопротивляемость организма. И хоть неблагодарное это дело – давать прогнозы, я все же рискнул бы предположить, что с ним все будет в порядке…

Черт бы его побрал, этого дока! Я уже по-настоящему начал сомневаться в правильности выбранной им когда-то профессии. Мэтры из Щукинского училища наверняка вырвали бы остатки своих основательно поредевших и седых шевелюр, случись им узнать, какой потрясающий талант утерян ими безвозвратно. Впрочем…

– Правда, раньше чем через три-четыре месяца он вряд ли сможет приступить к работе, – с настоящим, если бы я не был уверен в обратном, сожалением, док продолжал обрабатывать Персикова, который сам был вполне приличным психологом, однако речь парня, безусловно, произвела на него впечатление.

Босс вздохнул и с надеждой в голосе произнес:

– Ну, это не беда. Главное, чтобы встал на ноги, а там уже не проблема…

Я услышал, как скрипнул стул. Не иначе как Владимир Адольфович решил нас покинуть? Ужасная потеря.

– Вы уже собрались?

– Да, готов, – спокойно ответил док.

– Ждите. Минут через несколько за вами зайдут, помогут довезти нашего больного до автобуса, а потом посадят в вертолет. Полетите с серьезными людьми, так что делай выводы, – Персиков еще секунду постоял, вероятно, внимательно рассматривая напоследок одного из своих самых ценных холуев, которого по стечению обстоятельств инкогнито заменял я, а потом быстро направился к выходу из медчасти. Когда хлопнула дверь, я рискнул открыть глаза и покрутить зрачками в разные стороны.

Док сидел на кушетке, держал в руках черный кожаный чемоданчик и с отсутствующим видом смотрел прямо на меня.

– Все в порядке?

– Вроде да, – просвистел я сквозь бинты. – Спасибо, док.

– За что? – Его брови удивленно взметнулись вверх.

– За все.

Буквально через полминуты снова хлопнула входная дверь, и по выложенному кафелем полу медчасти громко застучали сразу две пары тяжелых армейских ботинок. Пришли провожатые. Я опять закрыл глаза и прикинулся мумией. Док обменялся с боевиками парой слов, каталку со мной подхватили, и я поехал, изредка вздрагивая, когда маленькие колесики с резиновой окантовкой проезжали по неровностям многочисленных коридоров.

Наконец я почувствовал запах выхлопных газов и услышал отраженный высокими сводами гул работающего дизельного движка микроавтобуса. Мы добрались до гаража. Хлопнула, открываясь, задняя дверца «бусика», каталку снова подхватили и по неизвестной мне наклонной поверхности затолкали внутрь кузова.

– Осторожнее, вы! – Это док подал свой голос. – Не дрова везете.

Он запрыгнул в автобус рядом со мной, дверца захлопнулась, плавно включилась коробка переключения передач, и синий «Форд-Транзит», а это, несомненно, был именно он, тронулся в путь. Спустя пару минут док легонько толкнул меня в плечо.

– Не уснул, командир?

– Что случилось? – Я открыл глаза и увидел нависающее прямо надо мной лицо парня. Казалось, он был чем-то встревожен.

– Да так, мысли всякие в голову лезут… Конечно, глупо об этом говорить именно сейчас, но выходит, что я совершенно «за так» отработал на этих мерзавцев почти полтора года, – в голосе дока проскочила нотка сожаления. – Что за жизнь… Знаешь, ведь я хотел… – Парень вдруг замолчал, выдавил на лице улыбку и громко вздохнул. – Ладно, какие наши годы! Успею еще. Обязательно успею.

– Сколько у тебя выходило за отработанный срок?

– Примерно сорок тысяч. Что теперь вспоминать?..

– Не бойся, главное – добраться живыми, а там решим все твои проблемы! Обещаю.

– И то верно. Главное – добраться…

«Форд» выехал на идеально ровную взлетно-посадочную площадку и остановился. Мы простояли несколько минут, прежде чем откуда-то издалека послышался звук вертолета, который с каждой секундой становился все громче и громче. Наконец «вертушка» приземлилась, и пилот выключил двигатель. Почти сразу же щелкнула, открываясь, задняя дверца микроавтобуса, док накоротке обменялся с водилой и еще одним боевиком парой предложений относительно предстоящего размещения каталки с больным внутри вертолета, затем тележку снова подхватили чьи-то сильные руки и выкатили из кузова. Даже сквозь троекратно обмотанные вокруг всего моего голого тела бинты и накрывающую почти с головой простыню я сразу же ощутил, как в легкие стремительно ворвался свежий лесной воздух. Если бы не ужасный запах, исходящий от «бывших в употреблении» повязок, было бы совсем замечательно.

Меня быстро провезли по площадке и вкатили внутрь вертолета. Одновременно я услышал приближающийся издалека гул несущегося на высокой скорости автомобиля. Он въехал на площадку сразу же после того, как каталку со мной разместили у дальней, недалеко от входа в кабину пилотов, переборки. Автомобиль быстро развернулся – это не трудно определить на слух – и стал задним ходом въезжать в открытую пасть полугрузового вертолета. Он остановился так близко от меня, что я даже отчетливо ощутил пробравшийся сквозь бинты запах выхлопных газов. Мафиозные авторитеты даже здесь не упустили возможности выделиться среди всеобщей «серой массы» автомобилистов. Машина, несомненно, была заправлена только недавно появившимся в Европе высококачественным бензином с ароматическими добавками. В данном случае это был запах лимона. Как-никак, а все-таки приятней, чем вызывающая дурноту окись углерода.

Я услышал, как хлопнула одна из дверей стоящего в метре от каталки автомобиля, наступила пауза, во время которой кто-то, несомненно, разглядывал лежащую под простыней «мумию», затем два человека о чем-то тихо переговорили между собой, и дверь снова захлопнулась. Кем бы из девяти мной уже виденных гостей ни были находящиеся сейчас в машине люди, они не особенно горели желанием вступать в разговор с доком и вообще – выходить из машины. Кто мы для них такие, чтобы удостаивать нас чести общаться с несомненными авторитетами структуры? Никто. Особенно – я.

Вот и замечательно. Как раз то, что нужно.

Пилот запустил двигатель, лопасти главного винта медленно повернулись еще и еще раз, через несколько секунд набрали необходимую для взлета интенсивность вращения, и вертолет плавно оторвался от гладкого покрытия взлетно-посадочной площадки. Я не мог видеть, в каком именно направлении мы полетели, набрав высоту. Приходилось лежать и ждать, пока док не сообщит мне хоть какую-нибудь информацию.

Наконец он склонился над каталкой, делая вид, что проверяет самочувствие вверенного ему тяжело больного, и, стоя спиной к заднему стеклу автомобиля, тихо сказал:

– По-моему, мы направляемся на северо-восток от базы. Командир, открой глаза, сейчас можно.

Я продрал слипшиеся от мази веки, некоторое время хлопал глазами, а потом кивнул в знак того, что вник в суть сказанных доком слов.

– Что будем делать дальше? – Он совершенно не выглядел растерянным, и мне это нравилось. С таким парнем можно делать дела.

– Дверь в кабину пилотов закрыта? – Я лежал головой к ней и не имел глаз на затылке, чтобы самому посмотреть.

Док утвердительно кивнул, открывая саквояж.

– У меня здесь есть кое-что, – он достал и показал мне ампулы, – из спецкомплекта лаборатории. Через десять секунд после инъекции отключает не меньше, чем на четыре-пять часов. Рискнем?

– Вообще-то у меня был несколько другой план… – прогудел я сквозь бинты. – Но раз такое дело, можно попробовать. Ты случайно не заметил, кто сидит в «тачке»?

Я еще некоторое время назад увидел, скосив глазами в сторону, что отправившаяся вместе с нами в короткое воздушное путешествие машина не что иное, как серебристого цвета «Мерседес-600». Стекла, и это вполне понятно, были совершенно непрозрачные.

– Случайно заметил, – док был просто неподражаем в своей почти натуральной непосредственности. – Там водитель, здоровенный амбал, и трое лощеных типов в черных костюмах. Думаю, для начала нужно применить к пареньку тяжелую анестезию, – он поискал глазами вокруг и остановил свой взгляд на куске железной арматуры, спокойно лежащем в противоположном углу у переборки, отделяющей грузовое помещение от кабины пилотов. Я проследил за его взглядом.

– Допустим. А что потом?

– Потом я попрошу господ в дорогих костюмах выйти, встать лицом к стене и по очереди воткну им иглу в мягкое место. Для всех троих хватит одного полного шприца с содержимым двух ампул.

– А я, надо полагать, в это же самое время должен буду шокировать собравшуюся в турне публику своим неожиданным воскрешением. Подниму над головой зажатую гранату и буду во все горло кричать, что мне терять нечего, я, мол, и так уже тридцать минут назад умер от полученных вчера ночью ожогов… Док, кто из нас кого совратил сбежать с базы? Я что-то забыл. Может, напомнишь?

Вместо ответа он порылся в чемоданчике и достал оттуда небольшой пистолет со сверкающими хромом боками.

– Зажигалка. Правда, похож на настоящий? – Губы дока скривились в усмешке. – Не думаю, что господа хладнокровно воспримут ситуацию, когда увидят вдруг восставшую мумию с пистолетом в руке. Заметь, направленным им точно в лобешник.

Док улыбнулся еще шире, затем, словно паяц, тотчас придал лицу растерянное выражение, вложил пистолет мне в руку, а сам быстро скрылся в кабине пилотов. Потом буквально сразу же вышел назад, незаметно наклонился и прямо на ходу засунул кусок металлической арматуры в рукав халата. Сделал три уверенных шага по направлению к левой передней дверце «Мерседеса» и довольно нагло постучал по непрозрачному тонированному стеклу. Так стучат только в двух случаях. Когда одновременно со стуком громко кричат: «Откройте, милиция!», или когда хотят просить о помощи. Док знал, что делал.

Ровно через две секунды тихо, почти неслышно зажужжал электромотор автоматического стеклоподъемника, и я услышал прорвавшийся сквозь узкую щель в чреве «Мерседеса» голос водителя. Он был, мягко говоря, не очень довольным.

– Что еще?! Пациент умер? – без малейшей тени сожаления буркнул амбал. Какое чудовищное пренебрежение к моей персоне!

– Извините меня, пожалуйста, но я уже спрашивал пилотов. Они не могут мне помочь, так как заняты управлением вертолета… – затараторил док, одновременно делая шаг назад, якобы для того, чтобы дать возможность спокойно открыться дверце автомобиля.

В этот момент я в очередной раз поразился бесспорным способностям парня к лицедейству. Он был замечательный актер. Водила-охранник попался на такой нехитрый трюк, словно глупый пучеглазый окунь на щучью блесну. Дверца «Мерседеса» тотчас открылась, и я смог по достоинству оценить габариты доселе невидимого мной сквозь черные стекла человека. Несмотря на то что док сам был не маленьким, этот парень возвышался над ним по меньшей мере на двадцать сантиметров.

– Больной пришел в себя, ему срочно нужно сделать анестезию, иначе он просто сойдет с ума от боли. Ведь у него более чем пятьдесят процентов ожогов! – Док кивнул в сторону каталки и как бы потеснился, повернувшись боком и пропуская вперед громилу. Я тем временем принялся утробно стонать таким отвратительным голосом, что, случись мне самому услышать нечто подобное в два часа ночи на кладбище, непременно скончался бы от разрыва сердца.

– А чем я могу помочь? – растерялся охранник, одновременно направляясь в мою сторону. – Я же…

Договорить он не успел. Едва громила оказался в зоне «слепого пятна» – возле левого заднего фонаря машины, где он уже пропадал из поля зрения сидящих на заднем сиденье «Мерседеса» «крестных отцов», конечно же, не ставших выворачивать наизнанку шею, – ему на голову быстро, словно тень от пролетевшей где-то высоко птицы, обрушилась внезапно выскользнувшая из рукава дока арматура. Не издав ни единого звука, громила на секунду застыл, словно каменное изваяние, а потом ноги его подкосились. Он так и рухнул бы мешком на металлический пол вертолета, не успей док подхватить его под мышки и, сгибаясь под тяжестью тела, медленно опустить рядом с багажником. Затем он поднял глаза, в которых без малейшего труда читался азарт вступившего в смертельную игру профессионала, и посмотрел на меня. Хватило лишь мимолетного взгляда, чтобы наши дальнейшие действия приобрели не меньшую синхронность, чем у бултыхающихся в воде девочек с зажатыми прищепкой носами.

Одновременно, он – с одной стороны, я – с другой, мы с доком распахнули задние дверцы «Мерседеса». У меня в руке был пистолет-зажигалка, у моего напарника – стальная арматура. Я, словно египетский фараон после мясорубки, весь, с головы до ног, обмотан окровавленными и пропитанными вонючей коричневой мазью бинтами, док – в голубом медицинском наряде из брюк, халата и шапочки.

Мы застали трех мафиозных авторитетов, что называется, врасплох. У них был такой жалкий и бледный вид, что на какое-то время они просто примерзли к мягкому широкому сиденью и напрочь потеряли дар речи.

– Быстро, но аккуратно – из машины! – прошипела сквозь бинты внезапно ожившая и очень страшная мумия, направив в глаз ближайшему «крестному папе» ствол зажигалки. Док же, удостоверившись, что ближайший к нему пассажир «Мерседеса» так поражен и растерян, что готов беспрекословно выполнить любое приказание, просто приложил указательный палец левой руки к губам, потряс в правой арматуру, а затем вцепился «отцу» в воротник и без единого звука выволок его из машины.

Одновременно с ним салон автомобиля покинул и другой авторитет, неморгающим взглядом наблюдавший за передвижением хромированного пистолетного ствола у себя перед носом. Когда же настала очередь третьего мафиози вылезать, он, до сих пор неподвижно сидящий посередине широкого сиденья, даже на секунду растерялся, в какую из сторон ему следует выйти. Но, вероятно, посчитав меня куда более страшным и опасным, чем док, стремительно метнулся в правую дверцу, где незамедлительно получил по голове ручкой пистолета и кульком свалился на пол. Один пусть пока отдохнет.

Я даже глазом не успел моргнуть, как док открыл свой черный саквояж и принялся «заправлять машину», как любят поговаривать российские наркоманы. Быстро обыскав все еще не окончательно врубившихся в ситуацию «авторитетов», я нашел у одного из них пистолет и с превеликим удовольствием сжал в правой руке настоящее оружие, отдав зажигалку доку. Теперь я действительно был вооружен.

– Стоять тихо и не двигаться! – весьма убедительно скомандовал мой «коллега» и воткнул в зад одного из двух мафиози тонкую, но чрезвычайно острую иглу. Тот только промычал, на секунду скривив губы в недовольной гримасе, а после глазки его замутились, ноги подкосились и «авторитет» плавно, словно всю жизнь танцевал в балете, растянулся на вибрирующем полу вертолета.

Одновременно с его отходом к многочасовому сну я заметил, как растерянное выражение на лице второго «крестного отца», стоящего рядом, вдруг сменилось отчаянной яростью, он быстро сжал кулаки и полной грудью вдохнул воздух, чтобы спустя мгновение с разворота обрушить один из них на голову стоящего сзади дока. Возможно, «папа» понял, как их накололи с бутафорским пистолетом, а может, он просто отошел от первоначального шока. Так или иначе, но доку грозила хорошая «пилюля», и я не нашел ничего лучше, чем, в стремительном броске настигнув стоящего в двух с половиной метрах от меня «авторитета», сильно ударить его кулаком в спину. Он, естественно, не ожидал такого поворота событий, сконцентрировав все свое внимание на грядущем нападении на парня в голубом медицинском наряде, поэтому незамедлительно влип носом в переборку и сполз вниз, оставив после себя размазанный след выплеснувшейся из носа и растертой по переборке крови. Несколько капель даже попали на расположенный рядом иллюминатор.

– Надо же, как ты его… – с совершенно равнодушным видом процедил док, нагнулся и сделал ненадолго отключившемуся мафиози маленький успокаивающий укольчик.

Затем он подошел к полуоткрытой дверце «Мерседеса», где по-прежнему лежал в позе пластилина третий, нокаутированный мной ранее «папа», и, напевая себе под нос что-то вроде «спи, моя радость, усни», окончательно опустошил содержимое зажатого в руке одноразового шприца.

– Пока все, командир, – док убрал шприц обратно в саквояж и вопросительно посмотрел на меня, словно ожидая получить дальнейшие инструкции.

Я почесал голову, окинул многозначительным взглядом лежащих на полу лощеных мужчин в дорогих черных костюмах, идеально белых рубашках и галстуках по тысяче долларов каждый, а затем опять поднял глаза на дока. Он все, конечно же, понял.

Для начала мы тщательно, но быстро обшарили карманы «крестных отцов», где обнаружили три тысячи долларов «налом», две кредитные карточки «голд-виза», два блокнота с записями, три авторучки, три носовых платка и пару золотых запонок с рубинами. И хоть мародерство не входило в наши планы, мы все-таки оставили себе по одной «кредитке», а вдобавок я снял с руки одного из «авторитетов» государственного масштаба золотые часы «Роллекс». Не потому, что в душе всю жизнь являлся потенциальным уличным грабителем. Если на руке «папы» были бы дешевые «котлы» под названием «Полет», я все равно взял бы их. Мне просто жизненно необходимо постоянно держать под контролем время, вот и все. Будь я в пустыне Гоби, обязательно воспользовался бы солнечными часами, воткнув в бархан первую попавшуюся палку.

– Ну что, док, вот и вопрос с задолженностью по зарплате утрясли? – Я нашел в себе силы улыбнуться. – Такие ребята ведь кое-что имеют, не правда ли? – Ключи от машины торчали в замке зажигания, так что открыть багажник не составило никакого труда.

– Самую малость, – кивнул парень и, с удивительной легкостью взвалив на плечо первого попавшегося мафиози, забросил его внутрь. То же самое мы проделали со вторым. И с третьим.

А потом нам обоим одновременно пришла в голову «гениальная» запоздалая мысль, и мы вытащили двух «отцов» обратно. Третий, чей костюм и нос были перепачканы кровью, нас совершенно не интересовал.

Прежде чем переодеться, я запрыгнул на водительское место, завел двигатель, совершенно неслышимый из-за гула вращающихся где-то над головой лопастей главного винта, и включил заднюю скорость. Док предварительно отогнал несколько в сторону медицинскую каталку. Я медленно отпустил педаль сцепления, и объемистый багажник «Мерседеса» наглухо придавил дверь, соединяющую грузовой отсек с кабиной пилотов. Потом мы быстро переоделись в весьма приличную одежду, отчего сразу же стали похожи на банкиров. Правда, в случае со мной противный запах мази после ожогов несколько скрадывал общее впечатление респектабельности, но выбора все равно не было.

Покончив с собственным одеванием, мы дружно принялись за радикальное преображение лежащих на полу в одних трусах «авторитетов» теневой власти. В результате нехитрых, но кропотливых манипуляций один из них стал «Тутанхамоном», а второй – перевозящим его в госпиталь доктором. «Больного» мы, как и положено, поместили на каталку и укрыли простыней, а «доктора» посадили рядом, старательно придав ему вид смертельно уставшего за последнее время и решившего поспать человека. А для полной убедительности док достал из саквояжа двухсотграммовый пузырек со спиртом, предназначенный для дезинфекции, и старательно влил его содержимое в рот «врача». Теперь все окончательно встало на место. Ни ровно сопящая «мумия», ни мертвецки пьяный доктор не смогут вызвать каких-либо подозрений у поджидающих их прибытия в условленном месте посадки вертолета врачей «скорой помощи». Тем более что они не знали в лицо ни одного, ни второго.

Док был вынужден констатировать перелом основания черепа у громилы-охранника, но ни один из нас даже словом не обмолвился о необходимости оказания ему медицинской помощи. Мы просто закинули его, не забыв обыскать и забрать еще один пистолет, в объемный багажник серебристого «Мерседеса-600», рядом с «папой», а потом захлопнули крышку. Док тщательно стер с переборки и иллюминатора следы крови, а я отогнал машину на полтора метра, необходимые для свободного открывания двери в кабину пилотов. Как будто ничего и не было…

Когда я в очередной раз сел на водительское кресло роскошной машины, то с великим удовлетворением обнаружил подключенный к гнезду прикуривателя шнур питания спутникового телефона. Трубку же я нашел в «бардачке», что само по себе было весьма любопытно. Но вдаваться в подробности, тем более ничего не меняющие, не было времени. Я нажал кнопку включения линии и с облегчением услышал раздавшийся в трубке длинный непрерывный гудок. Теперь у нас появилась связь. Правда, воспользоваться ей можно будет только после приземления, так как из-за сильных помех вести разговор, находясь в летящем вертолете, было весьма проблематично.

– Как ты думаешь, они знают в лицо пассажиров машины? – спросил я у дока, кивнув в сторону кабины пилотов.

– Скорее всего – нет. Хочешь проверить? – Брови парня удивленно взметнулись вверх. – Раз плюнуть! – Он уже собрался направиться в кабину, но я остановил его, крепко сжав пальцами рукав его пиджака.

– А что, если знают? Сколько, по твоему мнению, понадобится пилоту времени, чтобы нажать на кнопку?! Нам нельзя рисковать. Сделаем лучше так… – И я объяснил доку нехитрый, но достаточно эффективный план наших действий после приземления «вертушки» в месте, о котором мы не знали ровным счетом ничего. Но так как вертолет направлялся, практически не меняя курса, на северо-восток от базы, я все же имел на сей счет некоторые предположения. Впоследствии, как выяснилось, они полностью подтвердились.

18

Мы сидели на передних сиденьях «Мерседеса» и с учащенным сердцебиением ждали, когда «вертушка» начнет снижаться. Док время от времени кидал оценивающие взгляды на своего спящего «коллегу», вероятно, опасаясь, как бы тот не слетел со скамейки и не растянулся на полу в момент, когда вертолет подпрыгивал на очередной воздушной яме. Но переодетый врачом «крестный папа» вел себя очень хорошо и продолжал крепко спать, совершенно не реагируя на шум винтов и прочие внешние раздражители. А незадолго до момента, когда вертолет начал резко снижать высоту, до наших с доком ушей долетел конкретный, с металлическими нотками, храп.

Я вышел из машины и прильнул к стеклу иллюминатора.

Мы приземлялись прямо в центре города, на футбольном поле стадиона, освещенном двумя мощными прожекторами. Внизу нас уже ждали карета «скорой помощи» и две сверкающие иномарки – новая модель «Форда-Скорпио» и «Инфинити». Несомненно, их предназначением было эскортирование благополучно прибывших с совещания «крестных отцов». Только, и это казалось мне наиболее логичным, двое из должных находиться в «Мерседесе» трех «авторитетов» скорее всего должны были пересесть именно в эти автомобили. Но, увы, они не могли это сделать. По крайней мере самостоятельно. В серебристом «шестисотом» сидели я и док и готовились к встрече с неприятностями. Если только нам не удастся реализовать небольшой план, можно заранее звонить в церковь и заказывать отходную.

Шасси «вертушки» плавно коснулись зеленого ковра стадиона, шум винтов стал медленно, но уверенно стихать, и вот задняя стенка грузового помещения, одновременно служащая трапом для въезда-выезда, начала опускаться. Когда в полутемное нутро вертолета стремительно ворвался яркий голубой свет висевшей на ночном небосклоне полной луны, у меня начали дрожать руки. Никогда раньше не замечал за собой ничего подобного. Но выматывающее напряжение последних нескольких часов дало о себе знать самым неожиданным образом.

Стрелки золотого «Роллекса» показывали половину второго ночи. Задняя стенка уже практически спустилась. Я глубоко вздохнул, посмотрел на дока, чье лицо очень напомнило мне один из экспонатов московского музея восковых фигур, и повернул ключ в замке зажигания. Двигатель «Мерседеса» тихо загудел. Я включил дальний свет фар и несколько приспустил стекло на двери рядом с собой. Тяжелый «трап» коснулся аккуратно подстриженной травы стадиона и остановился. Я впервые в жизни перекрестился, воткнул первую передачу и, стараясь хоть как-то унять все усиливающуюся дрожь в руках, тихо выругался и нажал на педаль акселератора.

– Все в порядке, командир, все в полном порядке… – прошипел док, крепко сжимая пальцами рукоятку «стечкина». – Главное, чтобы они поверили…

Мы плавно съехали с покатого железного «трапа». Я по локоть высунул руку в черном пиджаке в прореху на треть приспущенного стекла и спокойно, но достаточно настойчиво сделал знак, чтобы автомобили следовали за нами. Краем глаза заметил, как от «скорой помощи» по направлению к вертолету быстро устремились четверо людей в белых халатах, к тому же несущих с собой носилки. Уж не думают ли они, что прибывший для оказания экстренной помощи больной лежит на холодном металлическом полу грузового отсека?

«Скорпио» и «Инфинити» тем временем совершенно спокойно поморгали фарами своему «шестисотому собрату» и, следуя полученным указаниям, поехали вслед за ним по направлению к выезду со стадиона.

– Похоже, все о'кей, – док перевел дыхание и с некоторым облегчением посмотрел на меня. – Где мы, кстати, вообще находимся? Что это за город?

– Брест, – я круто повернул руль вправо, проезжая в высокую арку между трибунами. – До Москвы около тысячи километров. Может быть, девятьсот.

– Это значит, не менее десяти часов езды. Многовато!

– Нормально. Отвяжемся от провожатых – я предупрежу кого нужно. Возможно, нам навстречу вышлют группу. Пока же возьми телефон и положи его в карман вместе с зарядным устройством. Неизвестно, в какой момент придется выпрыгивать из машины.

– Ты хорошо знаешь этот город? – Док повернулся назад и настороженно рассматривал двигающиеся за нами вслед «Скорпио», он ехал первым, и «Инфинити». – Я имею в виду нужное именно для нас место?

– Не так чтобы очень, но… – Договорить я не успел, потому что в руке у дока затрезвонил спутниковый телефон. Парень так резко дернулся от неожиданности, что чуть не выронил его из рук.

– Что будем делать?! – Он в надежде посмотрел на меня.

– Разговаривать, – я взял у дока трубку и подключился к линии. – Да?

На том конце ответил спокойный мужской голос:

– Володя? У вас все в порядке?

– Да.

– А к чему такая спешка?

– С нами человек с базы, нужно завезти его. Здесь недалеко.

В ответ раздался ехидный смешок:

– С каких это пор мы стали заниматься частным извозом? Дай мне хозяина…

– Он занят. Сказал, чтобы…

– Что у тебя с голосом? – вдруг совсем неожиданно спросил мой неизвестный собеседник.

– Не знаю. Наверно, простудился. Хозяин говорит, чтобы оставили нас в покое. Говорит, сами доедем.

– Что еще за глупость! – Голос пропал, и несколько секунд в трубке не было ни звука.

Вероятно, неизвестный собеседник передавал мои странные слова находящимся рядом с ним людям. А я почувствовал, как смерть уже наигрывает на моем позвоночнике «Лунную сонату» Бетховена.

– Слышишь меня? – Неизвестный объявился снова как раз в тот момент, когда я уже потерял всякую надежду снова его услышать. – Куда нужно отвозить вашего человека?

– Он не знает улицу, но знает, как туда ехать.

– Ладно, мы будем рядом, – после этих слов я ощутил, как огромный булыжник вдруг свалился с шеи. – Привет там братьям Сташкевичам от меня, – связь отключилась. Когда я отдавал трубку покачивающему головой из стороны в сторону доку, то обратил внимание на мокрые следы, оставленные на пластмассе моей ладонью. Я словно разгрузил вагон угля.

– Он передал привет братьям Сташкевичам? – переспросил док. – Уж не тем ли, что сейчас полным ходом направляются в госпиталь на машине «Скорой помощи»? А я еще в «вертушке» обратил внимание, что они как-то странно похожи друг на друга, – парень снова покачал головой. – Представляешь, что будет, когда врачи обнаружат вместо обгоревшего инструктора одного из них? – Док замолчал, о чем-то напряженно думая, а потом наконец решился открыть мне свою маленькую тайну: – Пышные будут похороны у этих братьев, а, командир?

– Ты это о чем? – Я вдруг начал догадываться, куда клонит мой «коллега». – Не хочешь ли ты сказать, что…

– Я вколол им рецетинад. Человек уснул, проспал часов шесть, а потом вдруг умер. Ужасная трагедия.

– Ты случайно в Бухенвальде не стажировался, док? – Я иронично скривил губы, со скоростью сто километров в час направляя машину по пустынным ночным улицам к известному мне еще двадцать лет назад длинному проходному двору, соединяющему не менее двадцати четырех домов и шесть сквозных дворов-колодцев. – За два часа – четыре «жмурика»! Хотя… может, ты и правильно поступил…

«Скорпио» и «Инфинити» по-прежнему шли сзади нас, на расстоянии около двадцати пяти метров. Не такой большой отрыв, если учесть задуманное нами мероприятие. Я несколько увеличил скорость, когда свернул на нужную улицу.

– Телефон взял?

– Да, – док открыл саквояж и достал оттуда ручную гранату.

– Как договаривались?

– Как договаривались. Приготовься! – Я резко свернул в темный, словно канализационная труба, проходной двор и сразу же вывернул в расположенный по правую руку первый двор-колодец, почти не освещенный выходящими на него многочисленными окнами. Таких чудес архитектуры достаточно много в Санкт-Петербурге, но в Бресте я знал только одно подобное творение. Пустынное и мрачное, особенно в два часа ночи. Висящая прямо над косыми облезлыми крышами полная луна заливала его тусклым голубоватым светом. Очень подходящее место, чтобы хотя бы раз произвести здесь самый настоящий фейерверк.

Это была последняя мысль, которая пришла мне в голову. В следующую секунду я сильно надавил на тормоз. «Мерседес» дернулся, едва не зарывшись носом в асфальт, и остановился, недовольно урча двигателем. Одновременно распахнулись две передние дверцы, из них, словно пули, выскочили неясные тени и со скоростью, достойной олимпийских чемпионов, устремились в зияющую черноту ближайшей арки. А в том самом месте, откуда серебристый «шестисоточник» только что въехал во двор, уже появился яркий свет идущего следом за ним «Форда-Скорпио»…

Дальше все произошло практически мгновенно. Сначала я, изо всех сил надрывающий сухожилия и спешащий за отпущенные мне шесть секунд как можно дальше убежать от автомобиля, почувствовал сильный толчок в спину, одновременно с раскатом грома. За спиной что-то ошеломляюще громко ухнуло, узкие своды арки озарились ярким оранжевым заревом, в уши словно забили раскаленные пробки, и в ту же секунду холодный асфальт у меня под ногами вдруг взбесился, ожил, встал на дыбы и сильно ударил в лицо. Потом на спину, словно я лежал в контейнере для отходов стеклозавода, мелкой крошкой осыпались десятки осколков. Сильно запахло бензином с примесью лимона и горящей резиной. Где-то далеко сзади раздались отчаянные крики, смешавшиеся с треском вспыхнувшего посередине узкого двора пятиметрового огненного факела; кто-то, по-моему ребенок, отчаянно плакал…

Я поднялся на ноги, встряхнул головой, в которой до сих пор призывно били трехтонные колокола, и осмотрелся. Док стоял на коленях в метре от меня и растирал кровоточащую ссадину на лбу. Глупо было спрашивать, каким именно образом он ее заработал. В его правой руке все еще был зажат черный кожаный саквояж. Я подошел к нему и помог встать на ноги.

Затем мы снова побежали, петляя по темным подворотням и ныряя в многочисленные арки целого лабиринта проходных дворов. До тех пор, пока не оказались на освещенной редкими, расположенными в сотне метров друг от друга фонарями улице. Только здесь мы смогли остановиться, перевести дыхание и внимательно осмотреть самих себя. К счастью, ни мы, ни наши великолепные костюмы практически не пострадали. Кроме расцарапанного лба дока и маленькой, совсем незаметной дырочки у меня на правом колене, повреждений не наблюдалось. Я нащупал в нагрудном кармане пиджака чистый платок и протянул его парню.

– Все нормально?

– Да вроде… А у вас, командир?

– Слушай, перестань называть меня командиром! – Я аж сплюнул от досады. – Я – Валерий. И скажи наконец свое имя! А то все «док», «док»…

– Рома. Марков. Старший лейтенант медицинской службы.

– Вот и хорошо, Рома, а теперь нам пора связаться с друзьями и срочно убираться из города, – я уже заметил появившийся вдали зеленый «глазок» ночного такси и, выйдя прямо на середину пустынной улицы, отчаянно замахал руками.

Старенькая «копейка», скрипя стершимися тормозными колодками, остановилась. Я сразу же махнул рукой доку и нагнулся над приспущенным стеклом со стороны водителя.

– Шеф, свободен?

– Смотря куда нужно ехать, – безразлично пожал плечами матерый частный извозчик. – Может случиться, что и занят…

– Заработать хочешь? – Я уже открывал заднюю дверцу и залезал на продавленное сиденье из кожзаменителя, накрытое каким-то покрывалом. С другой стороны садился док. Таксист недоверчиво покосился на двух растрепанных мужиков в черных костюмах и белых накрахмаленных рубашках, а потом тяжело вздохнул и буркнул:

– Ну?..

– Тогда поехали в Москву, – я натянуто улыбнулся, наблюдая, как вытягивается вперед небритое неделю лицо «банковщика». Наконец он несколько пришел в себя и, к моему удивлению, спросил предельно ясно и понятно:

– Сколько?

– Сколько нужно? Только не надо считать в ваших «зайчиках», а то я с ума сдвинусь! И давай, езжай-ка побыстрее отсюда…

– Пятьсот. Долларов. И никакой таможни. Долетим, словно ласточка, за семь часов, – видать по всему, он был мужик тертый и не раз получал подобные неожиданные предложения. Ориентировался мгновенно. Старенькие «Жигули» уже сорвались с места и ринулись в темноту ночных улиц Бреста. А я как раз в этот момент подумал о пистолетах, лежащих в наших с доком карманах. И о полном отсутствии документов у нас обоих. Интересно, почему «шеф» сразу упомянул насчет таможни.

– Если все действительно так, как ты говоришь, – я настороженно взглянул на таксиста через зеркало заднего вида, – тогда едем. И закрой на минуту уши, мне нужно позвонить по телефону.

– Обижаешь, дядя, – покачал головой мужик. – Я в этой «тачке» такое видел, что тебе в жизни не снилось. Говори спокойно. Меня здесь нет.

Док тихонько толкнул меня в плечо. На его лице светилась почти детская, непринужденная улыбка. Вероятно, Рому сильно рассмешили слова таксиста насчет «тебе и не снилось». Знал бы этот труженик «баранки», что нам пришлось увидеть и испытать только за последние четыре часа!

– Будешь звонить прямо отсюда? – поинтересовался док, доставая из кармана трубку спутникового телефона и незаметно кивая на сидящего впереди водилу.

– Да, – я взял у него «сотовый», хотел уже набрать на клавиатуре знакомую до оскомины комбинацию, но пальцы словно перестали слушаться.

Я вдруг вспомнил, что для всего мира, расположенного по ту сторону Зазеркалья, я уже несколько лет считаюсь мертвым. У меня даже есть своя собственная могила с венками и памятником. И вдруг среди ночи в телефонной трубке появляется знакомый когда-то голос… Как здесь не свихнуться? И – как поверить, что говорящий с тобой человек является тем самым, внезапно воскресшим мертвецом, чей гроб ты сам опускал в кладбищенскую яму на длинных похоронных полотенцах? А потом каждый год в день его трагической гибели приносил на могилу живые цветы и выпивал за него рюмку водки?

Здесь было о чем подумать.

Наконец я решился. Набрал необходимый код для вызова московского абонента, пробежал негнущимися пальцами по цифрам моего последнего «прижизненного» служебного номера телефона и стал напряженно ждать соединения.

Я звонил начальнику охраны «Золотого ручья» майору Александру Саблину. Никому другому я так не верил, как ему, и никому, кроме него, не смог бы доверить свою жизнь с такой легкостью и уверенностью, что все в конце концов закончится для меня благополучно. К тому же я был обязан думать и о судьбе дока. Ведь только благодаря ему мы сумели вырваться с базы и до сих пор умудрились остаться в живых. Он оказался замечательным парнем…

Когда через долгие сорок пять секунд посланный спутником сигнал достиг российской столицы и проник в ее аналоговую телефонную сеть, а я внезапно услышал сначала щелчок и протяжные, длинные гудки, а потом звук соединения с абонентом, по моей взмокшей спине ледяной волной пробежал арктический холод.

– Начальник охраны Саблин, слушаю вас. Алло! Алло! Говорите, черт вас возьми!..

– Здравия желаю, товарищ майор, – я едва нашел в себе силы пошевелить губами. Они пересохли и совершенно не хотели двигаться. В груди, словно паровой молот, глухо стучало сердце. Мне даже казалось, будто звук этот слышен на расстоянии сотни метров от стремительно летящего по пустынным улицам Бреста зеленоглазого такси.

– Здравствуйте. Извините, не узнаю вас по голосу… – недовольно ответил Саша, вероятно, до этого дремавший на знакомом мне кожаном диване прямо в кабинете начальника охраны. – Кто это?

– Только ничему не удивляйся. Ты действительно сейчас не можешь меня узнать по голосу лишь потому, что тебе мешает чувство здравого смысла… К тому же я допускаю возможность прослушивания твоего телефона.

– Ничего не понимаю, – недовольно пробурчал Саблин. – Кто это?..

– Ты просто вспомни Афганистан и ту глиняную хибару, где я застал тебя вместе с подполковником Крыловым. Ты тогда едва не учинил над ним смертоубийство. Хорошо, я успел вовремя… Знаю, Саша, тебе даже страшно поверить в то, что ты сейчас думаешь, но это так. Я сейчас говорю с тобой по спутниковому телефону, находясь почти за тысячу километров от Москвы.

– Нет… Бред какой-то… Мы же тебя…

– Славу Богу узнал… Извини, но просто не могу все тебе рассказать прямо сейчас, как-нибудь потом обязательно встретимся и поговорим. А сейчас мне срочно нужна твоя помощь. Ты хорошо слышишь?

– Да…

– У тебя есть кто-нибудь знакомый в самом верху СБ? Кто мог бы со мной встретиться прямо сейчас. Очень срочно, Саша! Потом ты все узнаешь, а сейчас дорога каждая минута.

– Есть, конечно, есть…

– Ни слова больше. Ты можешь сейчас же связаться с ним, вкратце рассказать, кто я, и попросить немедленно выехать со мной на встречу? Вопрос государственной важности. И запомни главное – информация не должна просочиться ни в каком виде! Иначе все зря.

– Без проблем. Где ты сейчас? – Саблин уже справился с первоначальным шоком и говорил вполне уверенно. – Я тоже приеду! С ума сойти…

– Созвонись с ним, пусть будет готов выехать уже через пятнадцать минут. И жди моего звонка. Все будет хорошо, товарищ командир, если ты не подкачаешь. Давай, Саша, действуй! После поговорим…

Я отключил связь и с трудом перевел дыхание. В машине стояла гробовая тишина, если не считать гула работающего на высоких оборотах двигателя стареньких, но достаточно резвых «Жигулей». Вероятно, водила уже не станет говорить, что мне что-то там не снилось.

– Ну что, шеф, не передумал еще ехать в Москву? – Я вытер выступивший на лбу пот тыльной стороной ладони.

– За пятьсот баксов?! Никогда в жизни! Даже если мне придется нести «тачку» на своей собственной спине, – вполне доходчиво изложил свою позицию бывалый таксист. А потом добавил: – Я же говорил, что меня здесь нет.

– Нам действительно не мешало бы проехать мимо таможни. У нас, знаешь ли, нет с собой документов, но зато есть деньги. К тому же вряд ли тебе придется ехать до самой столицы. Надеюсь, где-нибудь за Смоленском нас уже будут ждать.

– Все равно пятьсот баксов, – твердо отозвался мужик, до предела выжимая педаль «газа». – Как договаривались. За меньшее не поеду!

Мы с доком переглянулись. На лицах обоих была широкая улыбка. Мы даже не рассчитывали, что нам так повезет. Первый же попавшийся таксист готов был ехать по окольным «медвежьим тропам» хоть до Владивостока, лишь бы ему хорошо заплатили. А уж за три тысячи долларов, что док нашел в кармане одного из братьев Сташкевичей, этот труженик баранки, не моргнув глазом ни на секунду, исколесит всю Россию, сверху вниз и справа налево…

Мы мчались со скоростью около ста тридцати километров в час, когда я спросил у таксиста, что за двигатель стоит под капотом его изрядно потрепанного средства передвижения.

– Хороший двигатель, – водила зажмурился, как кавказец на московском рынке, расхваливая перед толстой зазевавшейся теткой переспелую дыню. – Очень хороший…

Вообще-то я ждал более конкретного ответа.

Тем временем секунды неумолимо ползли вперед, и стрелки золотого «Роллекса» бесстрастно свидетельствовали, что с момента окончания моего первого разговора с Саблиным прошло пятнадцать минут. Пятнадцать долгих, томительных минут ожидания. Удалось ли Саше убедить своего знакомого сотрудника спецслужбы внять просьбам скончавшегося несколько лет назад человека и немедленно, в третьем часу ночи, выехать для встречи с ним на белорусскую границу?

Я снова набрал знакомый номер телефона. Начальник охраны «Золотого ручья» снял трубку после первого же гудка.

– Это я.

– Все в порядке! Договорился! – почти прокричал Саблин. – Когда они там узнали, что ты, оказывается, жив-здоров, то чуть с ума не сошли…

– Я думаю…

– Значит, слушай меня внимательно, – в голосе друга я с удивлением заметил начальственные нотки, которых не было раньше. Впрочем, раньше Саша был всего лишь старлеем, а сейчас уже майор. – Где ты находишься?

– Ты не забыл про «кнопку»? – Я прекрасно знал, что СБ держала на постоянном прослушивании все номера телефонов в «Золотом ручье».

– Ну и что?! А разве не с ними ты сейчас собрался встречаться? – Саша коротко хмыкнул, а я был вынужден согласиться. Стоило ли теперь думать о конспирации, когда пятнадцать минут назад своим неожиданным воскрешением майор Бобров поднял на ноги не менее целого отдела ФСБ?

– Ты прав. Я сейчас в западной части Белоруссии, двадцать минут назад выехал из Бреста и полным ходом направляюсь к границе с Россией. У меня хороший водитель, – я встретился глазами в зеркале заднего вида с таксистом и заметил промелькнувшую на его обветренном лице улыбку. – Он говорит, что может объехать пограничный и таможенный пункты. Но, я думаю, будет гораздо лучше, если твои друзья сами предпримут некоторые шаги в этом направлении и через несколько минут сообщат, в каком именно месте я смогу беспрепятственно пересечь оба КПП. Договоришься?

– Никаких проблем. Сколько вас всего и какая марка машины? Желательно, еще и номер.

– Трое. Водила не в счет, он человек посторонний. Его надо будет отпустить сразу же, без лишних вопросов. Со мной еще один парень, который тоже может много чего рассказать.

Я заметил изумление, промелькнувшее на лице дока. Вероятно, он не считал себя носителем какой бы то ни было важной информации. Затем я взглянул на таксиста и спросил номер его машины.

– Запоминай – «к 33–67 МН», бежевого цвета. «Жигули» первой модели.

– Хорошо, сейчас свяжусь с… с ними и буду ждать твоего звонка, – Саблин повесил трубку.

– Значит, ты меня «надул»? – совсем без обиды поинтересовался док, доставая из саквояжа сигареты и зажигалку. – Насчет сотрудника спецслужбы.

– Пять лет назад я был начальником охраны секретного центра, в котором проходили не совсем общеизвестные разработки. Потом, по воле случая, должен был согласиться работать на «структуру».

– Уж не о тех ли ты говоришь разработках, которыми вовсю занимается лаборатория Когана?

– Именно. Если хочешь знать, именно с меня все по-настоящему и началось, – я глубоко вздохнул и взял из протянутой мне Романом пачки «Мальборо» одну сигарету. – Поэтому я должен все и закончить…

– Теперь ясно, – пожал плечами док, и зажатый в его ладони пистолет-зажигалка вдруг разродился высоким голубым пламенем. – Так бы сразу и сказал.

– Извини.

– Ладно, ерунда…

Док ответил с такой непринужденностью и простотой, словно не было четверых, «сделанных» им в вертолете мертвецов, взорванного шестисотого «Мерседеса» и этих вот стареньких «Жигулей», которые благодаря какому-то реактивному мотору летели сейчас по прямой ленте ночного шоссе со скоростью около ста тридцати километров в час. Мы оба – я и док – на полной скорости въезжали в неизвестность, совершенно не догадываясь, что ждет нас с той стороны. Но мы, безусловно, очень надеялись найти там покой и понимание.

19

Когда я снова набрал номер телефона Саблина, то услышал прерывистые гудки. То же самое было и через пять, и через десять минут… И тут я впервые с момента, как решился на побег, вдруг вспомнил о Рамоне. Ведь она была единственным человеком, о котором – и Персиков это знал! – сбежавший рекрут будет заботиться в первую очередь. А он, увлеченный чем угодно, но только не мыслями о любимой женщине, начисто позабыл о ней! Какая непростительная оплошность!

Я торопливо затолкал в пепельницу окурок сигареты и принялся набирать номер. Примерно минуту я ждал соединения, затем – еще пять минут – слушал непрерывные продолжительные гудки. Телефон молчал. А у меня в душе начинало замерзать все, что только могло замерзнуть. Боже, какой я идиот! Кретин!! Остолоп!!! Как я мог забыть о ней?!!

Док, вероятно, заметил мое вдруг переменившееся выражение лица, потому что тронул за плечо и спросил:

– Что случилось?

– Ничего особенного, – сквозь зубы процедил я. – Просто перед тобой сейчас сидит самый большой мудак, какие только бывают на свете, – и я коротко рассказал ему о Рамоне.

– Может, ты рано волнуешься? Мало ли куда она могла выйти из дома…

– В три часа ночи?! – категорично парировал я, и вдруг совсем неожиданно у меня перед глазами во всей красе предстала страшная картина измены. Я вдруг понял, что еще может означать ночное отсутствие моей красавицы. Вероятно, у нас с доком существовала какая-то телепатическая связь, потому что он подумал о том же самом.

– Во всяком случае это лучше, чем попасть в лапы к «структуре», храня верность, – не знаю, что именно хотел сказать этими словами Рома, но если он ставил перед собой цель успокоить меня, сделать так, чтобы я перестал волноваться, то ни хрена у него не получилось! А я так углубился в свои мрачные мысли, что чуть не забыл о Саблине и грядущей встрече с сотрудником ФСБ. Когда я в очередной раз набрал номер телефона «Золотого ручья», то Саша уже ждал звонка.

– Все улажено! – сразу же сообщил он. – На пограничном пункте Макаровское вас будут ждать сотрудники областного отдела СБ. Они отвезут вас в Москву своим транспортом. Когда приедете, готовьтесь – сразу же попадете на «ковер» к Самому…

– Напугали бабу членом…

– Мое дело – предупредить, а там сам думай.

– Хорошо, Саша, тогда – до встречи.

– До встречи! И еще, слушай, чуть не забыл…

– Да?

– Не забудь расплатиться с таксистом.

Я улыбнулся, отключил связь и, следуя рекомендации старого друга, попросил дока рассчитать нашего «быстроходного» водителя, с учетом премиальных за скорость. Когда Роман протянул мужику «штуку», тот едва не выпустил из рук руль. Оказалось, что машина способна прибавить еще пару-тройку километров в час к уже и без того сверхвысокой для насквозь проржавевшего двадцатилетнего «жигуленка» скорости. До самой границы мы ехали почти без остановок, только дважды тормознув у бензоколонки и заправив в очередной раз почти опустевший бак. Оказалось, что на предельных оборотах наше «такси» обладает особенностью поглощать бензин с утроенным аппетитом – двадцать пять литров на сто километров. В аккурат как большегрузный «КамАЗ» с прицепом.

Когда после четырехчасового гоночного марафона фары машины высветили раскрашенный «зеброй» пограничный шлагбаум белорусско-российской границы, я в очередной раз попытался дозвониться до Пярну. Но, как и во время десяти предыдущих попыток, мой слух уловил только отчетливо доносящиеся с того конца линии длинные заунывные гудки, очень напоминавшие погребальный звон колоколов… И, честное слово, в тот момент я был готов отдать все на свете, остаться совершенно голым и нищим, лишь бы хоть на секунду услышать нежный и ласковый голос самого дорогого для меня на свете человека!

– Останови здесь, дружище, – я положил свою тяжелую руку на плечо сидящего впереди таксиста. – Спасибо тебе, выручил. Ты даже не представляешь, какое большое дело помог сделать.

– Да ладно! – Мужик поскреб давно небритый подбородок и покачал головой. – Вы более чем достаточно заплатили, чтобы я работал как слон и был нем как рыба. Счастливо вам разобраться со своими большими делами. Пинкертоны…

Мы с доком вышли из машины и направились в сторону КПП, где нас уже поджидала целая делегация, состоящая из сотрудников ФСБ с каменными подбородками в сопровождении нескольких бойцов ОМОНа. Таксист развернулся на «пятачке», посигналил напоследок и рванул обратно в Брест. За несколько часов езды по трассе он отработал свою двухмесячную норму и, вероятно, был счастлив. До нашего же счастья было еще очень далеко.

* * *

Когда мы проходили шлагбаум белорусского пограничного пункта, нас даже никто не окликнул. Дежурные пограничники молча стояли возле своей будки, на крыше которой развевался государственный флаг, провожали цепким и внимательным взглядом неторопливо шагающих мимо них мужчин в черных костюмах. В руке одного из них плавно покачивался небольшой кожаный саквояж. Оба они выглядели усталыми и измученными, хотя держались достаточно уверенно.

Возле открытого шлагбаума КПП России уже выстроился целый кордон. Впереди стояли двое крепких, плечистых мужчин, одетых, как и мы, в деловые костюмы. Чуть позади, с автоматами наперевес, несколько омоновцев в зеленом камуфляже и черных беретах. Не менее пятнадцати пар глаз сейчас наблюдали за нашим неторопливым приближением.

– А не закурить ли нам сигаретку, док? – предложил я, хлопнув парня по спине и облегченно улыбнувшись. – Заслужили, как думаешь?

– Почему нет? – Рома пожал плечами, открыл саквояж, не спеша достал оттуда пачку «Мальборо», где оставалось ровно две сигареты, и одну протянул мне. Вторую взял сам. Когда же док вытащил из кармана сверкнувший в предрассветных лучах солнца пистолет-зажигалку, руки омоновцев машинально сжали автоматы. Я мысленно улыбнулся и, наклонившись к голубому пламени, жадно затянулся ароматным американским табаком.

– Да поставь ты чемоданчик на землю! Постоим, покурим спокойно… – Док ничего не ответил на мое предложение, сделал, как я сказал, и, с трудом сдерживая смех, искоса посмотрел в сторону столпившихся в десяти метрах от нас и искренне недоумевающих сотрудников секретного ведомства и милиционеров в бронежилетах: «Почему эти двое вдруг решили остановиться прямо посередине нейтральной полосы и демонстративно устроить перекур?!» Вероятно, так они и думали. Но молча стояли и ждали целых три минуты, пока мы с доком не соизволили выкинуть и растоптать каблуками «бычки», а затем направиться в их сторону. Когда я поравнялся с двумя сотрудниками ФСБ, один из них тихо кашлянул и холодным металлическим голосом задал первый вопрос:

– Валерий Николаевич Бобров? – Маленькие, чуть прищуренные глазки-пуговицы внимательно изучали мое лицо, словно сравнивая с лежащей во внутреннем кармане пиджака фотографией пятилетней давности.

– Да, это я.

– А ваша фамилия? – заговорил второй «спец», адресовав свой вопрос доку и косясь на зажатый в его руке саквояж.

– Роман Марков. Старший лейтенант медицинской службы. Теперь, вероятно, уже бывший.

– Разберемся, – снова заговорил первый, которого я про себя окрестил подполковником. Потом оказалось – ошибся. Это и был тот самый знакомый Саши Саблина, генерал-майор ФСБ Шестаков, по совместительству приходящийся моему другу тестем. – Оружие имеется?

Мы молча отдали оба «стечкина».

– Поедете с нами, – буркнул, разворачиваясь, второй и жестом приказал омоновцам приступать к выполнению своих обязанностей. Нас быстро обыскали, у дока забрали саквояж с лекарствами, у меня – спутниковый телефон «Нокиа» и приклеенную к груди компактную видеокассету. Деньги и кредитные карточки «голд-виза» оставили. Это был хороший знак, и я несколько приободрился, Значит, не посадят в камеру «для выяснения формальностей», а – как и предупреждал Саблин – сразу отведут к Самому. Только вот кто он, этот Сам?

– Когда мы будем в Москве? – спросил я, ощутив прикоснувшуюся к запястьям холодную сталь и услышав за спиной щелчок закрывающегося замка наручников. «Подполковник» обернулся, внимательно посмотрел мне в лицо, мысленно взвешивая, стоит ли отвечать на вопрос, а потом довольно небрежно сказал:

– Через пять часов. В одиннадцать тридцать вас ждет заместитель директора СБ. Подумайте, о чем будете ему говорить.

Рядом с будкой пограничников стояли две черные «Волги», милицейский «уазик» и бежевый микроавтобус «Латвия». Нас с доком посадили на задние сиденья легковушек, подперли с боков – вероятно, чтобы мы не упали по дороге – двумя плечистыми парнями в черных беретах, и кортеж тронулся в путь. В одной машине со мной ехал генерал Шестаков. Сначала он молча смотрел вперед, на проносящиеся вдоль дороги деревья и выкошенные поля, а потом все-таки не выдержал и обернулся.

– Значит, это вы тогда сбежали из «Золотого ручья» на вертолете, вместе с генералом Крамским? – Глаза Шестакова блестели, словно он только что «засадил» сотку-другую.

– Не сбежал, а выполнял приказание старшего по званию, – мне не очень хотелось отвечать на так бестактно поставленный вопрос, но в душе я уже приготовился к тому, что именно таким образом, а не иначе, со мной и будут обращаться в ближайшие дни. – Я знал, что спасаю секретную информацию, хранящуюся на дискете.

– Которая на поверку оказалась «липовой», так? – Уголки губ генерала несколько растянулись. – Знаю, знаю… И про похороны с посмертным присвоением звания подполковника, и про дом в Юрмале, и еще про кое-что!..

Вероятно, я действительно выглядел удивленным, потому что сидящий напротив меня вполоборота седоволосый сотрудник ФСБ несколько раз медленно кивнул головой, как бы в подтверждение без труда читающегося на лице собеседника немого вопроса.

– Думаете, в бирюльки играем? Не нужно так думать. Мы работаем! Правда, – генерал несколько сморщился, – не всегда так, как хотелось бы. Информации – море, а вот реализовать количество в качество… С этим проблема, – Шестаков вздохнул и отвернулся.

Когда я через некоторое время пожаловался на затекшие руки, мне перестегнули наручники вперед, но все же не сняли. И генерал, и бойцы ОМОНа прекрасно понимали – я не стану делать глупости, если сам попросил о встрече со спецслужбами. Но существовала инструкция. Поэтому всю дорогу до Москвы мне пришлось провести в «браслетах». Я сидел и думал о вскользь сказанных Шестаковым словах насчет дома в Юрмале. Выходит, меня рассекретили уже давно, а я даже не догадывался об этом. Но почему тогда не взяли?

И единственное возможное оправдание, которое пришло мне в голову, было отнюдь не в пользу майора Боброва. Не взяли, потому что не должны были взять! А что, если сейчас меня привезут в один из просторных кабинетов на Лубянке, где я неожиданно встречусь лицом к лицу с самим господином Персиковым, который просто посмеется от души над таким идиотом, как я, а потом… Потом меня либо подведут под «вышку» на «честном» судебном процессе, либо – я просто пополню число сотен тысяч «без вести пропавших» граждан. Как говорил кто-то из моих знакомых: «А счастье было так близко, так возможно»…

Я снова вспомнил про молчащий телефон в Пярну и чуть не завыл от злости и беспомощности. Неужели все зря?! Нет, нет, и еще раз – нет! Такого просто не может быть!

Дорога до Москвы, наполненная для меня всевозможными душевными терзаниями и предположениями, пролетела довольно быстро. За эти несколько часов я столько всего передумал, прокрутив в голове сотни различных вариантов развития ситуации, что в конце концов почувствовал невыносимую головную боль, а глаза, как бывает при длительной работе на компьютере, стали слезиться. Мой мозг уже отказывался снова и снова просчитывать возможные ситуации, но я настойчиво и планомерно продолжал его насиловать. Я просто не мог не думать о том, что ждет меня в самое ближайшее время.

Тем временем мы миновали центральную часть столицы и по небольшой односторонней дороге внедрялись куда-то в глубь старых районов, с построенными еще при царе Горохе домишками. Наконец колонна из двух «Волг», милицейского «уазика» и микроавтобуса свернула в просторный глухой двор и остановилась.

Ребята из ОМОНа вытянули меня из машины и повели к выкрашенной серой краской металлической двери. Затем один из них нажал на расположенный возле нее звонок, и минуты через две нас впустили внутрь. Я сразу же вспомнил «проверку на вшивость», учиненную мне Персиковым. Ни тогда, ни сейчас помещения не отличались особым шармом, а просто и бесстрастно свидетельствовали каждому вошедшему, куда именно занесла его судьба…

Я насчитал не менее восьми камер, пока меня быстро вели вперед по длинному, на удивление ярко освещенному коридору куда-то в его дальний конец. Там оказалась еще одна железная дверь, пройдя через которую мы очутились на уходящей вверх лестнице, совсем не сочетающейся с «прелестями» камерного «отеля», находящегося на первом этаже.

Мы поднялись на третий, последний этаж дома и вошли в еще один коридор, но уже больше напоминающий коридор как минимум государственного министерства, с мягкой и чистой ковровой дорожкой под ногами, одинаковыми, как близнецы, лакированными дверьми и расставленными возле широких окон декоративными пальмами в деревянных кадках. Потом один из бойцов легонько толкнул меня автоматом в бок, второй открыл находящуюся слева дверь, и я очутился в просторной комнате. А взглянув на сидящего за массивным письменным столом человека в форме, невольно сглотнул слюну. Это был сам директор ФСБ, генерал-полковник Старков.

Он поднял на меня взгляд, махнул рукой в сторону ближайшего к нему стула и снова обратился к разложенным на столе документам. Я пересек просторный кабинет и сел, внимательно глядя за периодически поднимающимися и опускающимися бровями Старкова, которого, безусловно, очень занимала находящаяся в документах информация. Но вот он наконец отодвинул в сторону последний лист бумаги и пристально посмотрел прямо на меня, как бы создавая для самого себя мысленное впечатление о человеке, с которым предстоит длинная и серьезная беседа.

Ему понадобилось не больше двух секунд. Потом генерал по-бизнесменски откинулся на широкую спинку черного кожаного кресла, скрестил на груди переплетенные сетью вен крепкие руки и коротко сказал, не тратя драгоценное время на ненужные приветствия:

– Итак, Валерий Николаевич, я вас слушаю. Расскажите мне все с того самого момента, как Крамской попросил вас воспользоваться вертолетом для якобы спасения от «мятежников» секретной информации государственной важности. Ведь так оно и было?

– Так точно.

– Хорошо. Тогда, пожалуйста, начните с этого момента и вспомните все, вплоть до минуты, когда вы встретились с нашими людьми, – Старков заметил, что я периодически кидаю жадные взгляды на лежащую на столе пачку сигарет и, встретившись со мной глазами, разрешающе кивнул.

Когда легкий, чуть пьянящий никотиновый дым в третий раз окутал мои легкие, я перевел взгляд на широкое, выходящее внутрь двора окно с успокаивающими нервы зелеными шторами, несколько долгих секунд понаблюдал за проплывающими по утреннему хмурому небу облаками, а потом, в очередной раз глубоко затянувшись сигаретой, начал свой рассказ…

Порой, по мере углубления в события минувших лет, мне казалось, будто я разговариваю сам с собой и что в этой просторной тридцатиметровой комнате больше никого нет. Генерал не задавал никаких вопросов, а молча слушал, время от времени кивая головой и делая какие-то пометки на чистом листе бумаги, лежащем перед ним на столе. Не знаю, что было причиной того, что за почти полтора часа, пока я мысленно заново переживал все происшедшее со мной за последние пять лет, Старков ни разу не перебил меня, ни разу не задал ни единого уточняющего вопроса. Может быть, дело во мне, так как я старался излагать события в строго хронологическом порядке, специально останавливаясь более подробно на существенных моментах и лишь вскользь упоминая о ничего не решающих мелочах. Но, так или иначе, я не забыл ничего, ни одного события за последние шестьдесят месяцев, за которые между мной и реальной жизнью обычных людей образовалась гигантская пропасть.

Я курил одну сигарету за другой, наполняя стеклянную пепельницу горой окурков. Когда пачка опустела, Старков молча открыл один из ящиков стола и достал оттуда вторую. Он смотрел на меня, жадно втягивающего дым, неморгающими глазами, и казалось, что этот седой, тысячу раз наученный жизнью человек в форме генерал-полковника не только понимает меня, прекрасно сознавая, что именно руководило мной в той или иной ситуации, а даже испытывает некоторое сочувствие. Как к человеку, вдруг в один прекрасный момент осознавшему, что он находится на самом краю пропасти, за которой начинается чисто мистическое, не подкрепленное духовным миром материальное существование. Сытое и бессмысленное, как у тех бритоголовых бандитов, что тысячами раскатывают сейчас по улицам больших и малых городов в сверкающих иномарках с двухсотграммовыми золотыми цепями на шеях и двумя пальцами «ума» над сдвинутыми к переносице бровями…

И только случай, позволивший мне при помощи вдруг проснувшейся интуиции профессионального диверсанта стать обладателем самой большой и наиболее тщательно оберегаемой тайны «теневой власти», дал реальный шанс снова вернуться в мир нормальных, живущих по человеческим законам людей.

Я воспользовался им на «все сто». Я рассказал все, что знал и о чем догадывался. Теперь я молча ждал решения своей судьбы и постоянно, каждую секунду, думал о Рамоне… Во всем мире для меня существовала только она одна. И только ради нее я решился на то, что мне все-таки удалось сделать в течение прошедшей ночи.

Когда я закончил свой рассказ, Старков тяжело, словно вместе со мной только что вернувшись из другого, параллельного мира, встал из-за стола и медленно подошел к окну. Он открыл его, подставив лицо прохладному утреннему ветру, сложил за спиной руки и долго, наверное, не менее пятнадцати минут, стоял так, напряженно всматриваясь вдаль. И – я был в этом уверен – не замечал ее. Мысли директора ФСБ находились сейчас где-то очень далеко от Москвы, от суеты повседневных дел и содержания лежащих сейчас на столе секретных документов. После моего рассказа он мысленно сравнивал мои и свои возможные поступки в складывавшихся тогда обстоятельствах. И, вероятно, нашел в них очень много общего, так как после того, как повернулся ко мне лицом, я уже не заметил в его глазах того цепкого взгляда, которым он разглядывал меня всего полтора часа назад. Старков медленно вернулся обратно за стол, опустился в кресло и, не сводя с меня взгляда, потянулся за трубкой одного из восьми стоящих на столе телефонов.

– Через тридцать минут у меня должны быть Зверев и Малютин. Все, – он положил трубку на место и, обращаясь уже ко мне, спокойно сказал: – Ваша жена не могла никуда уехать?

Меня искренне поразило, как генерал назвал Рамону. Несмотря на то что знал – официально мы не расписаны. Этой своей умышленной «неточностью» Старков сразу же завоевал мое полное и безоговорочное к себе расположение. Теперь я был полностью уверен – он действительно понял меня! И готов был говорить с ним не как с директором самого могущественного в России секретного ведомства, а как со старым другом, к которому пришел за помощью.

– Я расстался с ней чуть более полутора суток назад. И я бы знал, если она куда-нибудь собиралась.

– Сколько, по вашему мнению, прошло времени с момента, как на базе объявили тревогу, и до вашего звонка в Пярну? – Генерал снова взялся за трубку одного из телефонов.

– Часа четыре, не больше.

Старков нахмурился, достал из папки чистый лист бумаги и протянул его мне вместе с авторучкой.

– Напишите ее фамилию, имя, отчество, адрес и номер телефона, а также координаты нескольких друзей и мест, где может быть ваша жена…

После того как я закончил писать, генерал кнопкой вызвал охрану, а сам приложил к уху до сих пор находящуюся в его руке белую телефонную трубку.

За мной пришли два бойца и отвели в расположенную этажом ниже комнату, очень похожую на номер в недорогой гостинице, но с металлической дверью и решеткой на окне. Я сразу же растянулся на кровати, закрыл глаза и подумал о трех вещах. Первое – что комната эта очень напомнила мне ту, где нас вместе с Рамоной держал Персиков на берегу Чудского озера. Второе – что плечистые парни, которых я первоначально мысленно причислил к омоновцам из-за похожести формы, на самом деле не имеют к ним ни малейшего отношения и являются бойцами спецподразделения ФСБ. И третье – меня не покидала мысль о судьбе неожиданного союзника, дока. Что ждет его впереди? Ведь он даже не догадывался, в какую именно «воинскую часть» его рекомендовал приятель-сокурсник, когда подписывал контракт. Вряд ли этого молодого парня можно в чем-то обвинить. Разве что в убийстве нескольких паразитов, по которым и без того плакал курок автомата Калашникова…

* * *

Мои мысли мало-помалу затуманились, стали более расплывчатыми, и я довольно быстро задремал. А точнее – забылся глубоким, продолжительным сном без каких-либо сновидений. Когда же все-таки продрал глаза, за окном уже садилось солнце, а золотой «Роллекс» на запястье показывал половину восьмого вечера. Я проспал не менее пяти часов, но никто ни разу не побеспокоил меня.

Зато на столе стоял накрытый чистой матерчатой салфеткой поднос с уже успевшей остыть едой. Не Бог весть что, но есть можно. Особенно если учитывать, что последний раз я питался примерно сутки назад. Быстро ополоснувшись в душе, где был только один-единственный кран с холодной водой и кусок дешевого мыла, я вытерся висевшим на спинке кровати полотенцем, оделся и с волчьим аппетитом набросился на еду.

Спустя пять минут тарелки опустели, и я решил проверить, работает ли стоящий на тумбочке возле стола телефон. Оказалось, это была прямая связь с охраной. На мой вполне естественный в данной ситуации вопрос: «Сколько мне еще здесь находиться?», охранник коротко и ясно ответил, что, мол, пока не выйду, и повесил трубку.

Делать было нечего. Я достал из кармана захваченные с разрешения Старкова сигареты и закурил, размышляя о том, какие именно действия принимаются сейчас ФСБ для нейтрализации готовящегося к осуществлению плана захвата власти под кодовым названием «Кукла», вдруг давшего серьезнейшую осечку из-за желания одного из командиров «структуры» вернуться обратно в нормальную жизнь, попутно подложив всей «теневой власти» самую здоровую свинью, какую только было возможно отыскать. Может быть, пойдя на этот отчаянный шаг, я совершил самоубийство…

Но, и это вполне естественно, больше всего я думал о Рамоне. И в глубине души все еще надеялся, что моя красавица не попала в руки безжалостных головорезов Персикова, а просто решила съездить на пару дней к кому-нибудь в гости. Я даже был готов к тому, что мне предстоит узнать о внезапно появившемся у ней любовнике – высоком светловолосом эстонце, – лишь бы не произошло самого страшного и непоправимого. Док, молодой двадцативосьмилетний док, прав – лучше уж измена, чем смерть. Хотя об этом тоже не очень-то приятно думать. Особенно по отношению к любимой женщине.

Следующие два дня я тоже провел в этой комнате. Угрюмый охранник, трижды в день приносящий немудреную еду, на все мои настойчивые попытки хоть как-нибудь объяснить ситуацию, отделывался дежурными фразами, вроде «пока насчет вас никаких распоряжений не поступало». Я злился, но не показывал вида, прекрасно осознавая, что никто не станет держать меня взаперти вечно. В самое ближайшее время металлическая дверь в очередной раз откроется, и меня снова пригласят в кабинет Старкова.

Так оно и вышло. Наутро третьего дня, часов в семь, за мной пришли двое бойцов в камуфляже и отвели в уже знакомый кабинет директора ФСБ на третьем этаже. Генерал-полковник сидел за столом и разглядывал пачку цветных фотоснимков. Заметив мое появление, Старков коротко буркнул: «Садитесь!», и взялся за телефон.

– Пригласите Красавицкого, – это было все, что он сказал. Затем, положив трубку обратно на рычаг, взглянул на меня, помятого, возбужденного, небритого и непричесанного, и протянул пачку сигарет с зажигалкой. – Курите, Валерий Николаевич.

Данные мне ранее генералом сигареты закончились уже сутки назад, поэтому я с нескрываемым удовольствием щелкнул зажигалкой и вдохнул в себя чуть горьковатый дым от «Кэмела». Шеф ФСБ дал мне только несколько секунд, чтобы утолить никотиновый голод, а потом скрестил на груди руки и сказал спокойно и, как мне тогда показалось, несколько задумчиво:

– Мы проверили все изложенные вами факты и нашли их полностью соответствующими действительности. Более того – благодаря вашим оперативным сведениям нам удалось предотвратить попытку захвата власти организованными мафиозными группировками. Сегодня утром, два часа назад, поставлена последняя точка в пресечении всего проекта «Кукла». Уже объявлено официально об отстранении пятерых должностных лиц, в том числе и руководителя четвертого отдела СБ…

– Что с ним теперь будет? – Я редко перебиваю собеседника, но в данной ситуации не смог себя сдержать.

– Что-то будет, – Старков едва заметно усмехнулся и продолжил: – Исходя из всего вышеперечисленного, принято решение не привлекать вас к ответственности, ввиду чрезвычайной важности сообщенных вами сведений. Но мы учли также и тот факт, что, вполне вероятно, найдется немало людей, которые желали бы отомстить вам за принесенный организованным мафиозным структурам катастрофический ущерб. К тому же… – генерал сделал паузу, – подполковник Валерий Николаевич Бобров официально считается погибшим в автомобильной катастрофе и похоронен на одном из московских кладбищ более чем четыре года назад. Если же он вдруг «воскреснет», то может возникнуть ненужная шумиха и создаться некий прецедент. Ведь известно, что официально вы служили на одной из офицерских командных должностей в правительственной охране. Сразу пойдут разговоры о спецслужбах и все тому подобное, – шеф ФСБ взял сигарету и неторопливо закурил. – С другой стороны, человек не может существовать без имени, места жительства, социального статуса и источника доходов. Кстати, о доходах, – Старков хитро прищурился и пристально посмотрел на меня, покусывая верхнюю губу. – На вашем счету в Бельгийском банке находятся очень приличные сбережения. Сумму знаете?

– Что-то около двух миллионов, – я действительно не знал точную цифру.

– Один миллион восемьсот девяносто одна тысяча пятьсот два доллара Соединенных Штатов Америки. Вы, Валерий Николаевич, оказывается, настоящий российский миллионер. У вас, говорят, даже есть кредитная карточка «голд-виза»?

– Я взял ее у одного из братьев Сташкевичей, вместе с костюмчиком и часами, – я достал из кармана кредитку, а потом снял и положил на стол генерала инкрустированный бриллиантами золотой «Роллекс». – Но, надеюсь, вы не считаете меня вором? Если у него был бы другой костюм и другие часы, я бы…

– Нет, конечно, нет, – быстро перебил Старков. Он покрутил в руках «Роллекс» стоимостью не менее десяти тысяч долларов, чуть заметно цокнул языком, покачал головой из стороны в сторону и вернул их мне. – Можете носить их и считать своим боевым трофеем. А вот ваш счет в банке придется аннулировать в пользу государства. Надеюсь, понимаете, по какой причине? Это «темные» деньги. То же самое относится и к кредитной карточке Сташкевича. Кстати, ваш друг уже вернул нам свою.

– Как он?

– Нормально. Надеюсь, скоро вы его увидите. – Старков открыл ящик стола, смахнул туда пластиковую карточку и достал чистый лист бумаги. – Надеюсь, Валерий Николаевич, вы мне доверяете?

– Да, – я говорил чистую правду. Этот седоволосый генерал не вызывал во мне ни малейшего чувства беспокойства.

– Тогда поставьте здесь свою подпись. Я имею в виду ту, которая фигурирует как подпись владельца банковского счета в Бельгии, – уточнил генерал. – И вопрос с миллионами можно считать закрытым. Через несколько часов все деньги будут сняты со счета и переведены в федеральный бюджет.

Он протянул мне лист и авторучку, я быстро и размашисто поставил в нижней части листа нужную закорючку. Прощайте, миллионы! Как ни странно, но я не испытывал по этому поводу каких бы то ни было серьезных сожалений.

– С одним делом, можно считать, разобрались, – Старков положил лист в папку. – Теперь, что касается вашей жены…

Я едва не подпрыгнул на стуле. С огромным трудом взяв себя в руки, я почти машинально достал из пачки сигарету и крепко сжал ее губами. Неужели они нашли ее? Мое сердце стучало, как метроном, а дыхание напоминало свист измученных кузнечных мехов. Ну что он тянет с ответом?! Может быть, не хочет сообщать мне плохую новость…

От такой ужасной догадки по всему телу пробежал озноб, а лоб покрылся крупными каплями холодного пота. Я смотрел, не отрываясь, в глаза генерала и словно старался прочитать находящиеся внутри его черепной коробки мысли. С момента, как он закончил говорить, прошло не более двух секунд, но я уже устал ждать. Напряжение и тягостные раздумья последних двух суток готовы были выплеснуться наружу и затопить всю эту комнату, вместе со Старковым. Еще мгновение, и…

– Мы нашли ее, – спокойный голос шефа ФСБ прозвучал для меня словно колокол. – Она жива, невредима, и через несколько минут вы сможете ее увидеть. В тот момент, когда вы ей звонили, ее действительно не было дома. И не только в Пярну, но и вообще в Эстонии. Она находилась буквально в пяти шагах от Кремля, в гостинице «Россия».

– Зачем? – Я действительно удивился, так как во время нашей последней встречи Рамона даже словом не обмолвилась о своей грядущей поездке в Москву.

– Очень просто, – пожал плечами генерал и улыбнулся. – Если не ошибаюсь, она у вас пишет детективы. А в Москву приехала, чтобы заключить договор на издание своей новой книги.

– Где она сейчас?!! – Я все-таки подпрыгнул со стула, сделал шаг навстречу Старкову и, честное слово, едва сдержался, чтобы не схватить директора Федеральной Службы безопасности за руку.

– Не волнуйтесь, сядьте. Никуда от вас не денется ваша замечательная супруга. Думаю, минут через десять она будет стоять рядом с вами, вот в этом кабинете. По крайней мере у нас еще есть время закончить до ее прихода ранее начатый разговор относительно будущего майора Боброва. Садитесь, прошу вас, – генерал жестом указал на стул и подождал, пока я выполню его просьбу. – Хорошо. Теперь вернемся к главному… Не буду скрывать, что мы не заинтересованы во внезапном и таинственном воскрешении из мертвых бывшего начальника охраны «Золотого ручья». Но ведь и спрятать вас от всего мира мы тоже не имеем права! Вы же человек. Спрашивается – что делать, а? – Как будто желая спросить у меня совета, Старков некоторое время изучающе наблюдал за выражением моего лица. – Плюс, с учетом возможного желания мафиозных структур, рассчитаться с вами за содеянное?.. – добавил он. – Но выход все-таки есть. А точнее – предложение. Нам хорошо известна ваша, Валерий Николаевич, квалификация как военного специалиста и исполнительного командира. Вам можно доверить серьезную работу, и вы обязательно ее выполните…

– Не нужно преувеличивать мои возможности, – я вероломно вмешался в монолог генерала. – К тому же возраст… Не мальчик уже! Скоро сорок пять лет. Я, в конце концов, хочу иметь нормальную семью, жену, детей, а в выходные ходить в кино и на рыбалку.

– Ни того, ни другого, ни третьего у вас никто не отнимает, Валерий Николаевич! Более того – я хочу предложить вам работу, о которой по меньшей мере половина моих сотрудников даже не мечтает, – генерал развел руками в стороны и покачал головой. – Вы готовы меня выслушать или по-прежнему будете перебивать? – На этот раз в голосе генерала я заметил тень раздражительности. Немного найдется людей, позволяющих себе разговаривать с директором ФСБ в таком тоне, как это только что делал я. Пора завязывать.

– Извините.

– Ничего страшного, – отмахнулся Старков. – Так вот… Я хочу предложить вам отправиться вместе с женой на Кипр, в Ларнаку, и заменить там нашего резидента, который скоро переводится на другую работу. В вашем распоряжении будет небольшой отель на берегу Средиземного моря, вы будете его полноправным владельцем, будете заботиться об останавливающихся в отеле туристских группах, триста шестьдесят пять дней в году ходить в шортах, есть мандарины и кататься на водном мотоцикле. Отель на пятьдесят человек в курортной зоне приносит до ста сорока – ста пятидесяти тысяч долларов чистого дохода в год, так что на денежные затруднения жаловаться не придется. Что же касается жены, детей и рыбалки, то все это целиком в вашей власти! Здесь нет и не может быть никаких ограничений. Но, как вы прекрасно понимаете, иногда вам придется кое-что делать и для нас. Совсем немного, но вполне достаточно, чтобы со всей ответственностью отнестись к назначению на эту, прямо скажем, заманчивую работенку. Вот, в сущности, и все. Что касается документов и прочих формальностей, пусть это вас не беспокоит. С вашей женой мы уже обо всем переговорили, она согласна, – генерал встал, вышел из-за стола, подошел к окну и сложил за спиной руки. Он сказал все. И теперь ждал моего ответа.

– Быстро вы все решаете… – Я даже не поднял на него глаз, вдруг внимательно заинтересовавшись лежащей на столе Старкова пачкой цветных фотографий. Кое-что в них привлекло мое внимание своей удивительной похожестью на хорошо знакомое мне место. – Скажите, что будет с базой в Карпатах? – как бы между прочим спросил я, пристально разглядывая лежащий вверху пачки ногами ко мне снимок.

– Уже заметили? – не столько поинтересовался, сколько сам себе утвердительно ответил генерал. Он снова отвернулся к окну, постоял секунд десять, а потом небрежно бросил, даже не смотря в мою сторону: – Возьмите…

Я не знаю, что произошло на базе, но, выражаясь языком моего друга Саши Саблина, «она имела слишком бледный вид». Фотографии бесстрастно свидетельствовали о происшедшем там грандиозном погроме. Внутренние помещения представляли собой полуразрушенное пепелище с невероятным количеством мусора, выломанными «с корнем» дверьми и покрытыми черной гарью стенами. Кое-где лежали до неузнаваемости изуродованные трупы боевиков. Со всех сторон свисали обрывки разорванных проводов от систем электропитания и видеонаблюдения. Это было внутри. Снаружи, если не считать рухнувших от взрывной волны сводов главного туннеля, подмявших под себя какой-то автомобиль военного типа, все было так же, как и четыре дня назад.

Я отложил в сторону снимки и изумленно посмотрел на Старкова. Он по-прежнему стоял ко мне спиной и молча наблюдал за наступающим на город рассветом, прямо на глазах окрашивающим обшарпанные серые крыши старого квартала в грязно-оранжевый цвет. Наконец, возможно, ощутив на себе мой пристальный взгляд, директор ФСБ обернулся.

– Похоже на диверсию, – я кивнул в сторону фотографий.

– Похоже на тридцать два сработавших одновременно заряда, – уточнил генерал-полковник, отошел от окна и сел на стул рядом со мной. – Вот так, Валерий Николаевич, замечательно работала ваша служба охраны, что позволила заминировать все основные помещения базы прямо у себя на глазах. Хотя… по-моему, я припоминаю, в это самое время лично вы находились в отпуске. В Юрмале. Значит, прозевал ваш заместитель, как его…

– Кто он был? – Я не мог не задать столь очевидный вопрос. – Кто из боевиков работал на вас? И как ему удалось незаметно организовать целую, соединенную воедино взрывную сеть?

– А ведь вы его о-о-очень хорошо знаете, я бы даже сказал – лучше, чем всех остальных! – Старков был явно доволен. Он потер ладони, искоса взглянул на меня, а потом быстро сменил тему разговора: – Давайте вернемся к вам, Валерий Николаевич. Ну так как насчет Кипра? Заманчиво, правда?

– Вполне, – я пожал плечами и потянулся за сигаретой. – Да и жена согласна… – В моей правой руке вспыхнуло желтое пламя зажигалки. – Но вот только об одном вы, товарищ генерал-полковник, забыли, – я трижды глубоко затянулся и посмотрел прямо в зеленые глаза Старкова. – О том, что…

В этот момент в дверь кабинета тихо постучали, затем она резко отворилась, и я заметил дока. Это был он, и не он. Я впервые видел Рому в идеально сидящей на нем новенькой форме капитана СБ. Так вот кто такой, этот невидимый диверсант, сначала незаметно заминировавший, а потом поднявший на воздух всю базу, вместе с боевиками!

– Заходите, Красавицкий, – генерал жестом пригласил дока пройти в кабинет, но тот только молча кивнул куда-то в сторону коридора, давая понять, что пришел не один.

– Давай, давай, не наводи мне здесь сквозняк! – отмахнулся Старков, бросив, однако, в мою сторону внимательный оценивающий взгляд. Когда спустя секунду где-то возле полуоткрытой двери кабинета я услышал чуть приглушенные ковровым покрытием шаги, мои нервы взвинтились до предела, а к горлу подступил комок. Господи, неужели?..

– Здравия желаю, товарищ генерал-полковник! Майор…

– Заходи, заходи, – обрезал Старков. – Мы тебя уже заждались, честное слово! – В этот момент седой генерал вовсе не походил на директора одного из самых могущественных в России секретных ведомств. Он как-то смягчился, расслабился и, сев на свое место за столом и бесстрастно наблюдая за происходящим, откинулся на широкую спинку высокого кожаного кресла. Только его глаза – цепкие, внимательные – оставались живыми и никак не сочетались с внешним обликом пожилого, размеренного и уставшего от суетливой жизни человека.

– Саша?.. – Я чисто машинально встал со стула и тремя большими шагами пересек просторный кабинет. – Черт бы меня побрал!

– Здравствуй, командир, – Саблин, высокий и сильный, крепко сжал протянутую мной ладонь. – Вот и встретились… Через четыре с лишним года после твоих похорон, – не ограничившись рукопожатием, мы коротко обнялись, а потом начальник охраны «Золотого ручья», слегка отстранившись в сторону, сказал: – Ну, давай, встречай невесту…

Я резко повернулся в сторону входной двери и замер.

Прислонившись к стене и не сводя с меня глаз, там стояла Рамона. В облегающем голубом платье, так точно подчеркивающим все прелести ее тоненькой изящной фигурки, она была просто прекрасна. Рамона нервно теребила в руках маленькую белую сумочку и с трудом сдерживалась, чтобы не расплакаться. Боже, как же много всего произошло с момента нашей последней встречи! Целая жизнь!

Я медленно подошел к любимой женщине и, чуть наклонившись, нежно прижался своей, трое суток небритой щекой к ее гладкой загорелой коже. И сразу же ощутил ни с чем не сравнимый запах подаренных мной Рамоне всего неделю назад французских духов «Клима».

– Ты моя маленькая проказница, – я ласково поцеловал ее в самую мочку уха. – Где ты была, когда я звонил тебе? В Москве? И что же ты здесь делала?

– Встречала тебя, – не моргнув глазом, нашлась Рамона и еще крепче прижалась к моему мятому черному пиджаку, в этот момент больше похожему не на эксклюзив Кардена, а на залежалый на американских складах прошлогодний «секонд хэнд».

– Ну и как тебе нравится предложение господина генерала о бессрочном отдыхе под пальмами? По-моему, вы и без меня уже неплохо обо всем договорились…

– А ты? Разве ты не договорился? – Рамона с надеждой взглянула мне в самые глаза, и я немедленно утонул в этом бездонном голубом океане.

– И не думай об этом. Я никуда не хочу ехать. Даже если мне предложат посмертно заменить самого султана Брунея.

20

В этот год лето выдалось особенно жарким. Солнце вот уже одиннадцать недель подряд палило просто нещадно, и столбик термометра не опускался ниже тридцати пяти градусов даже ночью. Примерно в это же время в большинстве восточноевропейских стран на небе висели огромные грозовые тучи и без конца лил дождь. И не удивительно, что сорок из пятидесяти мест, имеющихся в моем маленьком отеле на берегу Средиземного моря, были заняты туристами из Польши, Прибалтики и России. Большинство из них впервые покинули границы своей страны и пребывали сейчас в состоянии, близком в экстазу. Все они сегодня отправились на однодневную теплоходную экскурсию на остров Крит, который намертво засел им в память как место, где снималась набившая мне оскомину еще в Москве реклама шоколадки «Баунти». Райское наслаждение…

Я сидел под солнцезащитным козырьком возле бассейна и отрешенно наблюдал, как где-то на самой линии горизонта медленно проплывает большая океанская яхта. Рядом со мной, на белом пластмассовом столике, стоял уже успевший нагреться коктейль из мандаринового сока с водкой и лежал не подававший целых два часа ни единого звука маленький радиотелефон «Нокиа». Уже ровно неделю я постоянно ношу его с собой.

Изо всех в данный момент отдыхающих в отеле туристов сейчас остались только двое. Остальные или уехали на экскурсию, или, взяв напрокат открытый джип, укатили в столицу острова, Никосию, где, в отличие от сонной и жаркой Ларнаки, кипела «настоящая» жизнь с многочисленными клубами, ресторанами, шикарными дорогими магазинами и тысячами автомобилей. И все это, несмотря на суету и взмывающие в самое небо многоэтажные «коробки» из стекла и бетона, просто утопало в зелени. Когда-то и я удивлялся, впервые заметив спокойно растущие в самом центре города мандарины, лимоны и апельсины. Когда это было?..

Я достал из кармана шортов чистый носовой платок и вытер выступившие на лбу капельки пота. От жары не спасали ни солнечный навес над головой, ни приятная прохлада кондиционера, пробивающаяся сквозь открытые стеклянные двери отеля, рядом с которыми я сидел. Но не только жара была в этом году странностью природы. В конце концов, это все-таки Кипр, а не Москва и даже не Сочи. Средиземное море было на удивление соленым. Неизвестно, с чем связано такое явление, но так или иначе все отдыхающие уже испытали его на себе. В первый же день после приезда, пораженные окружающей их со всех сторон красотой и экзотикой, они шли купаться на пляж, но потом возвращались, мылись под душем и все оставшиеся до окончания тура дни предпочитали принимать водные процедуры не в Средиземном море, а расположенном прямо перед отелем двадцатипятиметровом открытом бассейне, где вода была не только идеально чистой и совершенно пресной, но и на несколько градусов холоднее, чем в море, что тоже немаловажно, учитывая показания термометра. Сейчас бассейн был практически пуст, если не считать парочки – пятидесятилетнего российского бизнесмена с молодой подругой – едва не раздевающих друг друга у противоположной от меня стороны. Бизнесмена звали Андрей Лифшиц, он владел нефтеперерабатывающим заводом где-то в Сибири. Незадолго до его приезда я уже знал о нем больше, чем он сам…

Я взял в руку бокал с теплым коктейлем, грустно подумав о том, что мне не только лень сходить в бар, чтобы заменить его на более холодный, но лень даже пить его. И тут зазвонил до этого времени тихо лежащий на столике радиотелефон. Я, словно ястреб, мигом схватил его и, включив линию, тотчас приложил к уху.

– Алло, хозяин! Это я, Карим! – Я узнал голос дока, работающего у меня в медпункте. Вот уже целую неделю он почти безвылазно дежурил в одной из лучших клиник Никосии.

– Ну?!

– Поздравляю вас, наконец-то все позади! – Грек, похоже, был взволнован не меньше, чем я. Кому понравится шесть дней сидеть взаперти, пока другие наслаждаются замечательной погодой? – Алло, вы слышите меня?!

– Говори быстрее!!! – Я с такой силой сжал хрупкий телефон, что он заскрипел. – Кто?..

– У вас сын, хозяин! Сын! Ровно четыре килограмма, настоящий богатырь! – Карим не скрывал нахлынувших на него эмоций. – Госпожа Рамона чувствует себя хорошо и передает вам привет! Спрашивает, когда сможете навестить ее и мальчика?.. Алло, хозяин, вы слышите меня? Алло!.. Алло!..

Я сидел, держа в одной руке телефон, а в другой – теплый мандариновый коктейль, блестящими от солнца глазами смотрел на проплывающую на линии горизонта белую океанскую яхту и впервые за последние десять лет, с момента вывода войск из Афганистана, чувствовал, как по моим обветренным от морского воздуха щекам медленно скатываются одна за другой большие соленые капли…

Content

Валерий Горшков
Дискета мертвого генерала

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20