Роман Арбитман

Поединок крысы с мечтой: О книгах, людях и около того

От автора

Эта книга составлена из рецензий и мини-эссе, опубликованных автором за последние полтора десятилетия в газетах «Сегодня», «Время МН», «Время новостей», «Книжное обозрение», «Хроника», в журналах «Знамя», «Звездная дорога», «Реальность фантастики», в интернет-изданиях pole.ru, polit.ru и vzglyad.ru и многих других. Посвящены они, по преимуществу, беллетристике – как переводной, так и отечественной. (Из ряда выбиваются, впрочем, несколько публикаций, волюнтаристски включенных в последний раздел.)

Хочется верить, будто все эти тексты, собранные вместе, дадут читателю известное представление о литературном процессе в детективно-фантастической сфере: темы, проблематика, эволюция жанров и т. п. Однако – будем правдивы – в не меньшей степени данные тексты расскажут о самом авторе, который довольно часто и довольно беззастенчиво использовал чужие произведения в качестве транспортных средств, дабы прокатиться (в интересном для автора направлении!) на них верхом. А по пути ими же проиллюстрировать кое-какие любопытные или забавные тенденции, порой имеющие лишь косвенное отношение к рецензируемым книгам. Этим обстоятельством объясняется и прихотливый отбор упоминаемых сочинений. Наряду с заслуженно популярными вещами маститых писателей есть и такие книги, которые вскоре канули в Лету, а некоторые булькнули туда еще до первопубликации рецензий. Увы: река забвения – критик суровый, но далеко не всегда справедливый и объективный. А раз так, то и автор имеет законное право быть субъективным.

При составлении сборника в ряде ранних текстах исправлены мелкие огрехи и ошибки, замеченные читателем. Отдельные тексты значительно переработаны с учетом дополнительных материалов, появившихся в самые последние годы. Однако большинство ранних статей публикуется сегодня без изменения, чтобы их автор не выглядел умнее задним числом.

Если читатель откроет и закроет эту книгу с улыбкой, автор в обиде не будет. Более того: не надеясь только на собственные силы, составитель привлек в качестве оформления книги рисунки замечательного карикатуриста Темура Козаева. Хотя некоторые из них ранее сопровождали публикации в газете «Сегодня», эти работы художника вполне самодостаточны. Поэтому если кого-то не увлечет текст книги, можно просто перелистать ее и посмотреть картинки.

I

Толстый-толстый слой плутония

Джонатан Робертович сердится

Роберт Ладлэм. Тривейн. М.: Центрполиграф («Мастера»)

Суперагент джеймсбондовского типа должен быть человеком без нервов. Даже стоя на карнизе небоскреба со связанными руками и ногами, он обязан оставаться бесстрастным. За одну только эту невозмутимость, с которой герой встречает смертельную опасность, читатель способен очень многое простить своему любимцу. И напротив, любое проявление неуравновешенности (даже по самому благородному поводу) сразу же роняет героя в читательских глазах. Суперагент-истерик есть нонсенс, жанровое недоразумение, персонаж пародии; любая форма экзальтации выглядит символом глубокого непрофессионализма рыцаря плаща и кинжала.

Кстати, те же самые критерии вполне применимы и собственно к авторам триллеров. Сильные эмоции, небесполезные для поэтов и пламенных публицистов, попросту губительны для создателей политических детективов с погонями и перестрелками. Пока аксиомы демократического общества (тоталитаризм и коррупция – плохо, бизнес и сникерс – хорошо) являются лишь фоном повествования, все в порядке. Но стоит только писателю всерьез одухотвориться даже самой правильной идеей (типа «Россия – родина слонов» или «США – колыбель демократии»), как пиши пропало: погони превратятся в истовую ловлю собственного хвоста, перестрелки – в многостраничные перебранки с регламентом и без, а сам автор, взойдя на трибуну, порядком удивит аудиторию взвинченной агитацией в пользу какого-либо трюизма (вроде «Страна имеет право знать правду, и не беда, если правда эта кого-то заденет»). По сути, писатель сам дисквалифицирует себя в случае применения эмоционального допинга.

Для автора романа «Тривейн» такой сильной эмоцией стало честное гражданское возмущение уотергейтским скандалом: произведение Роберта Ладлэма написано в начале 70-х и тогда же впервые опубликовано под псевдонимом Джонатан Райдер. Во второй половине 80-х другой шумный скандал, связанный с тайной продажей оружия Ирану, вызвал у Ладлэма новый всплеск возмущенного негодования – в результате чего роман был переиздан, уже с разъяснением подлинного имени м-ра Райдера и с присовокуплением авторского предисловия. Упомянутое предисловие являло собой гневную отповедь всем тем, кто желал бы «извратить наш (то есть американский. – Р. А.) великий эксперимент, нашу прекрасную систему», и в полном объеме включено и в теперешнее российское издание романа.

В те времена, когда «Тривейн» в США впервые увидел свет, в Советском Союзе имел хождение так называемый моральный кодекс строителя коммунизма. Потенциальный строитель светлого будущего обязан был ударно трудиться на благо страны, быть примерным семьянином, чтить Уголовный кодекс и быть верным идеалам социализма. Скорректировав последнее из названных понятий, мы получаем точный словесный портрет Эндрю Тривейна – удачливого предпринимателя, миллионера, неподкупного председателя одного из важных подкомитетов Комиссии по обороне, а в финале – президента США. По всем своим параметрам Эндрю настолько безупречен, что выгодно отличается не только от реального Ричарда Никсона, но и вообще от большинства прошлых и будущих президентов Соединенных Штатов, более всего напоминая идеальный газ из школьного учебника физики (в природе не существует, но для абстрактных расчетов очень даже годится). Если учесть, что газообразный ангел Тривейн действует в среде «старомодных интриганов, ведущих бесчестную игру в монополию», то самым необъяснимым обязан быть факт успешной политической карьеры главного героя – фантастической хотя бы потому, что подавляющее большинство высокопоставленных персонажей романа этого принципиального ангела терпеть не могут. Когда же выясняется, что некая суперкорпорация «Джениз Индастриз» (на которую с упорством бульдозера наезжает наш Эндрю-молодчина) держит под контролем три четверти США (включая и своих людей в конгрессе и в Белом доме), то фантастичность романа возрастает в геометрической прогрессии. Несмотря на враждебное окружение, Эндрю жил, Эндрю жив и Эндрю будет жить. Жалкие попытки промотавшихся отцов нации воспрепятствовать Тривейновым разоблачениям и для этой цели нанять мелкого мафиозного «дона» Марио де Спаданте, воспринимаются почти юмористически (особенно теми из читателей, кто знаком с лучшими романами того же Ладлэма – где, как известно, законопослушных граждан пачками отстреливают с легкостью необыкновенной по причинам гораздо менее масштабным, чем в нашем случае). Дилетанта-мафиози де Спаданте вместе с его «семьей» способен легко размазать по асфальту простой американский майор Пол Боннер, имеющий богатый опыт ведения боевых действий в Индокитае.

Любопытен здесь, между прочим, расклад авторских симпатий. Писатель явно сочувствует бравому вояке, среди боевых заслуг коего – несколько спаленных деревушек в том же далеком Индокитае. На другом полюсе – один из самых отталкивающих персонажей романа по имени Родерик Брюс (он же Роджер Брюстер): либерал, журналист, пацифист, педераст, а вдобавок ко всему еще и противный мстительный карлик в ботиночках на высоком каблуке. Разумеется, нападки журналиста на майора в частности и на всю армию в целом имеют в романе сугубо низменную причину: любовник Брюса погиб в Юго-Восточной Азии, и теперь щелкопер-коротышка счастлив опорочить всех джи-ай в порядке личной мести. Разумеется, справедливый Энди Тривейн, еще не будучи президентом США, уже способен защитить доблестного майора от огульно-очернительских поползновений; вместо того чтобы посадить Боннера в кутузку по надуманному обвинению (ясно же, что тот совершил убийство в целях необходимой самообороны), власти вынуждены согласиться с Энди и даже дать майору звание полковника – за доблесть при исполнении.

Несмотря на то, что примерно за полсотни страниц до окончания пятисотстраничного романа мимоходом убивают американского президента, традиционный хеппи-энд в произведении имеет место. Во-первых, убитый президент был все равно средненьким политиком и с «Джениз индастриз» не мог потягаться. А во-вторых и в-главных: именно в результате досрочных выборов Тривейн и становится новым президентом США. Таким образом, писатель, сильно рассердившись на реальных политиков, самолично привел к власти идеального: «Впервые за многие годы страна обрела в своем лидере коллективную гордость». Последняя фраза звучит настолько здорово, что читателю остается лишь теряться в догадках, кому принадлежит данный пассаж – то ли самому Ладлэму-Райдеру, то ли переводчику П. В. Рубцову. Впрочем, в любом случае переводчик может праздновать маленькую победу: он раньше многих разгадал гнусную сущность одного из помощников убиенного президента и отметил негодяя, выбрав из всех возможных самый неблагозвучный вариант транскрипции его фамилии – Уебстер. Благодаря такому обстоятельству у читателя появляется дополнительный интерес: по ходу чтения можно прикидывать, когда же наконец Уебстера отправят к праотцам. Потому что человеку с такой фамилией в американской Большой Политике делать нечего. Особенно в ту пору, когда в Белый дом приходит белый ангел дорогой товарищ Эндрю Тривейн.

1995

Целых два заговора, и оба – без масонов

Роберт Ладлэм. Завет Холкрофта. Вильнюс: Полина

Если тонет корабль, капитан обязан спасти судовой журнал и корабельную кассу. Если терпит поражение полк, командир должен вынести с поля брани полковое знамя и опять-таки казну. Сейчас уже ни у кого нет сомнений, что вожди ушедшего в небытие Третьего рейха припрятали на черный день крупную сумму в твердой валюте. Недаром группенфюрер Мюллер объяснял полковнику Исаеву, что «золото Бормана, золото партии» еще сыграет свою роль, а весьма информированный Фредерик Форсайт даже показал в своем известном романе, «как это делалось в Odess’е». Да и сам Роберт Ладлэм первый же свой роман «Наследство Скарлатти» посвятил процессу наполнения партийной кассы НСДАП. Таким образом, роман «Завет Холкрофта», где автор вновь обратился к злополучным миллионам Третьего рейха, едва ли может похвастать новизной избранной темы.

И все равно читается на одном дыхании.

Конечно, Роберт Ладлэм высокий профессионал, однако только этого факта сегодня уже не достаточно, чтобы удовлетворить избалованного российского любителя детектива. Сегодняшний интерес к «Завету Холкрофта» объясняется и дополнительными обстоятельствами. Прежде всего неизбежными политическими аллюзиями. Тема «золота партии» – одна из самых болезненных для нашей журналистики. Едва ли не все попытки журналистских расследований по поводу «денег КПСС», предпринятые в атмосфере поставгустовской эйфории 1991 года, завершились печальной констатацией весьма странных обстоятельств гибели двух бывших хранителей партийной казны. Столь же неуспешным оказалось и беллетристическое проникновение в сюжет: ни «Самозванец» Александра Кабакова, ни «Золото красных» Виктора Черняка, ни еще два-три столь же актуальных, сколь и неудавшихся произведения не смогли предложить приличной версии, одновременно правдоподобной и литературно выигрышной. Ладлэм своим повествованием о кровавых приключениях, связанных с фашистскими вкладами в швейцарском банке, вынужден был – без всякого желания – закрывать эту брешь, образовавшуюся в нашей детективной литературе. Ни в чем не повинный американец немецкого происхождения Ноэль Холкрофт (он же Ноэль Клаузен) должен был страдать за отцовские грехи и исполнять две функции сразу – западного джеймса бонда, разведывающего тайные нацистские вклады, и (в царстве аллюзий) – нашего майора Пронина, долженствующего, по идее, заниматься подобными же изысканиями примерно в тех же географических широтах (все партии любят прятать деньги в Швейцарии; Александра Кабакова, отправившего героя почему-то в Данию, погубило незнание географии).

Как всегда у Ладлэма, честный дилетант, поступающий нелогично, мешает честным профи сосредоточиться и ухлопать его. Холкрофт – как и его близнецы из аналогичных романов писателя – по ходу сюжета так или иначе вынужден постоянно сталкиваться с проявлениями тайных и могущественных сил, и, чтобы добиться успеха, ему приходится играть то за одну, то за другую команду. Любой его шаг в конечном счете становится дополнительным очком в ту или иную пользу.

Тут мы приближаемся к еще одной немаловажной причине успеха романов Ладлэма вообще и «Завета Холкрофта» в частности. Писатель достаточно умело убеждает читателя, что мировые заговоры на самом деле имеют место. Собственно говоря, в самой теории мирового заговора нет ничего необычного. По сути, она представляет собой всего лишь побочный продукт уютнейшей философии позитивизма, точку неожиданного компромисса между Воландом и его собеседниками на Патриарших: с одной стороны, жизнью человеческой и всем вообще распорядком на земле «сам человек и управляет», а с другой – бесспорно, «кирпич ни с того ни с сего на голову не свалится». В мире позитивизма, где нет места ни Богу, ни случаю, а господствуют лишь интерес и польза, любое событие – результат воздействия вполне конкретных сил. И значит, можно допустить как неизбежность существование влиятельных и многочисленных групп людей, которые – втайне от толпы – принуждают события развиваться так, а не иначе, к своей полной и окончательной выгоде.

В этой аранжировке теория заговора теряет апокалиптический характер и действует на простого смертного даже успокоительно. Если ты щепка в водовороте, атом в сравнении с макровеличинами, остается расслабиться и получать удовольствие: ты слишком мелкая рыбешка, чтобы акула обратила к тебе свою пасть.

Отдадим должное благородству и изобретательности Роберта Ладлэма. Он не унижает читателя стереотипами вроде жидомасонского заговора, цэрэушного или кагэбэшного. Отдельные представители спецслужб в романах действуют, однако они тоже не более чем статисты в чужой Большой Игре. На первом же плане оказывается нечто экзотическое, невероятно значительное, тайное: «Инвер-брасс», «Аквитания» и т. п. Красиво и непонятно. В романе, о котором сегодня речь, мировой заговор вращается вокруг двух секретных суперколоссов – «Зоммеркиндер» («Дети Солнца») и «Нахрихтендинст» («Служба Информации», довольно безобидное название, наподобие ТАСС). Оба названия, естественно, обманчивы. Солнечные детки сочиняют ужасный заговор с целью построения всемирного Четвертого Рейха на деньги, оставшиеся от Третьего. «Тассовцы» организуют контрзаговор, направленный против первого. Сюжет захватывает, ибо ни «отрицательные», ни «положительные» заговорщики средств не разбирают. К концу романа Ноэль Холкрофт наконец-то перестает быть благородным одиночкой, намеревается жизнь положить на алтарь борьбы с солнечными извергами и рад, что он частица силы противоположного вектора (финальный эпизод, когда герой с помощью снайперской винтовки из укрытия отстреливает крупнейшего международного террориста из числа зоммеркиндеров, в этом смысле особо показателен).

Магия ладлэмовского вымысла действует ровно до тех пор, пока не закрыта книга. Когда же роман прочитан, понимаешь, что в мире, увы, все сложнее и алогичней, чем можно себе представить. Будь по-иному, жизнь была бы все-таки предсказуемей и гораздо тоскливее. Конечно, на нашей планете есть одно по-настоящему массовое движение, для которого не существует границ и которое так или иначе влияет на определенные физические процессы в мире: броуновское движение молекул. Но оно, по-моему, не засекречено.

1993

Злое лицо бельгийской национальности

Дейл Браун. Зло с небес. М.: Эксмо («Best thriller»)

Америка – страна богатая: чего ни хватишься – все есть. Причем больше всего в стране Америке: 1) оружия, 2) маньяков-террористов и 3) демократии. Свободная продажа первого дает возможность вторым легко охотиться на рядовых налогоплательщиков, а переизбыток третьей очень часто позволяет преступным элементам уходить от ответственности. В большинстве полицейских романов и фильмов так или иначе обыгрывается эта драматическая коллизия. Стражи порядка, рискуя жизнью, задерживают на месте преступления криминальных субчиков, однако крючкотворы-адвокаты, хитрецы-политиканы, трусы-начальники, гниды-журналисты и прочая либеральная сволочь нарочно мешают торжеству справедливости. Они сводят на нет все усилия хороших парней с полицейскими значками, да еще норовят под видом защиты прав и свобод эти самые значки у вышеупомянутых хороших копов вообще отобрать. Скованные пресловутым Биллем о правах по рукам и ногам, простые парни с сорок пятым калибром вынуждены часами оправдываться в различных судебных инстанциях и сенатских подкомитетах из-за каждого несанкционированного удара по морде Джека-Потрошителя. Понятно, что симпатии читателей и зрителей оказываются отнюдь не на стороне тупоголовых законников, но на стороне героических нарушителей правил и должностных инструкций – наподобие Майка Хаммера, Эла Уиллера, Грязного Гарри и прочих рыцарей ночных мегаполисов, которые сначала стреляют и только потом готовы принести извинения (если еще останется кому).

Те же, кто доверчиво сверяет каждый свой чих с конституцией, – явно не жильцы на белом свете, несмотря на сорок пятый калибр. Этим беднягам приходится то и дело сдерживать самих себя, торопиться медленно, отмерять семь раз, смеяться последними и в итоге падать на асфальт с бандитской пулей в голове как раз на середине ритуальной фразы о возможности не отвечать на вопросы, требовать адвоката и один раз позвонить по телефону.

В романе Дейла Брауна в роли мальчиков для битья выступают уже не полицейские, а военные летчики, коим дурацкие инструкции не позволяют защищать покой американских граждан в мирное время. В то самое время, когда вмешательство военных ох как необходимо: в американских небесах бесчинствует некто Анри Казье, гражданин бельгийской национальности, «мегаломаньяк и, несомненно, псих», представляющий реальную угрозу безопасности всей страны. Мало того, что мсье Казье захватывает самолеты, перевозит через границы наркотики и оружие, убивает полицейских, захватывает заложников и грабит казну при помощи фальшивых авизо (или как там эти штуки в Америке называются?). Он еще и взрывает крупнейшие в стране аэропорты, а в финале пытается разрушить Белый дом и Капитолий. Действие романа происходит в 1995 году, когда угроза Америке с Востока давно рассосалась сама собой и опытные асы буквально страдают в отсутствие настоящего дела. «Главная задача военных, – убежден главный герой романа, полковник американских ВВС Эл Винсенти, – обеспечивать национальную безопасность, защищать страну от всех врагов, как внутренних, так и внешних».

Мсье Казье между тем – бельгиец только по происхождению, по паспорту же – американец. Потому во внешние противники записать его, увы, невозможно, а воевать американской авиации с «внутренним врагом» (как бы ни желал этого полковник Винсенти) – уставы не велят. «Присяга обязывает нас играть по правилам, – с понятной горечью говорит отставной адмирал Хардкасл. – Конгресс и суды сделали нас почти беззащитными». Максимум, на что имеют право военные летчики при встрече с воздушными злодеями из числа соотечественников, «открывать ответный огонь». Но злой гений американского небосвода, ловко пользуясь демократией в нехороших целях, до того метко стреляет и кидает бомбы, что конституционное право ответить огнем оказывается нереализованным. Поняв это, полковник Винсенти приходит к логическому выводу: «Если вы не имеете права принимать меры до тех пор, пока террорист не нанесет удара, это не ваша вина, а недостаток системы». Дело за малым – поменять негодную систему. Сделать это американским авиаторам так и не удается. Путаются под ногами президент, конгресс, правительство и даже директор ФБР миссис Лэйни Уилкс («та еще сучка, из либералов», готовая – по словам обиженного адмирала – в любой момент «заявить прессе, что от армии все беды, что она отбилась от рук»). И плевать этим законникам, что суперманьяк Казье «может устроить такой террор, какой этой стране и не снился»: в нелегкие для Америки дни они имеют наглость устраивать постыдную склоку по поводу одного несчастного самолета с телевизионщиками, принятого за транспорт террористов и потому сбитого. И лишь когда раздаются взрывы близ Капитолийского холма, погибают доблестные адмирал с полковником и принимает пулю от маньяка сама директор ФБР, всем персонажам романа становится понятно, что в этой стране дали слишком мало прав честным военным и, пожалуй, переборщили с правами и свободами. Но поздно: половина Вашингтона уже в руинах; хорошо еще, что президент с супругой не пострадали. Только на последних страницах романа оставшиеся в живых персонажи испытывают угрызения совести, что три сотни страниц назад руководствовались абстрактным гуманизмом и не позволили Элу Винсенти уничтожить самолет будущего разрушителя столицы одной ракетой. А ведь цель была так близко, а ведь добро с кулаками могло бы побороть зло с небес...

Весьма пессимистическое произведение американского романиста нашим читателем, однако, может быть воспринято с оптимизмом. Ибо апокалиптическая ситуация, описанная Дейлом Брауном, в наших условиях исключена. И не потому, что наши службы ПВО лучше заокеанских, а Кремль лучше защищен, чем Белый дом. Просто «недостаток системы», о котором сокрушались полковник с адмиралом, у нас ликвидируется в рабочем порядке. В наших условиях самолет с преступным или просто подозрительным мсье Казье вряд ли бы долетел до середины романа. И потом журналистам просто предложили бы три версии одновременно: 1) что никакого самолета вообще не было, 2) что он сбил себя сам и 3) что он скрылся в сторону моря.

1995

«Мираж» для Бонда-младшего

Ларри Бонд. Котел. В двух книгах. М.: Эксмо

Войны, как известно, бывают справедливые, несправедливые и игрушечные. Последние, в свою очередь, могут быть сделаны из жести, из папье-маше или из бумаги. Американский писатель Ларри Бонд (видимо, младший брат Джеймса) развязал в Европе бумажную войну протяженностью в тысячу страниц, перекрыв в один присест личные рекорды Шпенглера и Эренбурга. У поименованных господ старушка Европа закатывалась и гибла слишком быстро, скучно и притом в условиях, не подобающих нашему просвещенному веку пара и электричества: и закат вручную, и гибель по дедушкиным рецептам были там организованы просто-напросто кустарно. Зато уж в произведении Бонда-младшего Европа отдавала концы под воздействием зримых достижений военно-инженерного гения. И если она в финале все-таки выкарабкивалась из смертельного «котла», то отнюдь не по причине конструктивных несовершенств всех этих «Аваксов», «Брэдли», «Вампиров», «Гелиосов», «Дюрандалей», ЗРК, «Иглов», «Корморанов», «Леопардов», «Миражей» и прочих орудий истребления на все буквы алфавита (кроме, разве что, Ъ, Ь и Ы).

Издатели обозначили жанр романа «Котел» как технотриллер – и тем самым совершенно не погрешили против истины: по количеству боевой техники на один квадратный сантиметр страницы Бонд оставил далеко позади даже своего соотечественника Клэнси. Живописатель «Игр патриотов» и «Реальной угрозы», правда, успел назвать жанр технотриллера «новой эпохой в литературе», но сам, похоже, еще оставался в старой. Ибо читатель Клэнси хоть и мог почерпнуть из его романов некоторое количество технической информации (как самому угнать атомную субмарину, как самому собрать ядерную бомбу и проч.), но главное достоинство его книг тем не менее было в сюжетах – динамичных, острых, чьи повороты могли быть неожиданными, но оставались логичными и (в рамках общего замысла) довольно правдоподобными.

Ларри Бонд позаимствовал у Тома Клэнси «монтажный» характер композиции (беспроигрышный принцип «а в это время...»), однако все наличествующие запасы логики и правдоподобия вынужден был без остатка отдать боевой технике: представления автора о механизме принятия важных политических решений уже несравненно более фантастичны, нежели излагаемые автором сведения о механизмах ракет «Спарроу», вертолетов «Сихок», миноносцев «Спрюнс» и т. д. К примеру, сцена подписания президентом России – под давлением маршала-«ястреба» – указа о введении в стране военного положения исполнена в духе «Крестного отца». Маршал делает президенту «такое предложение, от которого тот не может отказаться», в пять минут демократия в стране сведена на нет. После чего олигархам не остается ничего другого, как двигать войска поближе к польским границам – в твердом намерении перейти все границы здравого смысла. Ну ладно, Россия, что с нее взять? Страна медведей, где, «несмотря на многолетние официальные антиалкогольные кампании, алкоголизм по-прежнему оставался главной причиной смертности мужской половины населения России». Но Франция-то с Германией каковы! «В условиях экономического краха Европы» решили объединиться и с помощью превосходства в живой силе и технике (следует обязательное описание техники) поработить всю Европу, от британских морей до Бреста.

Ни германский канцлер Шредер, ни французский вождь Десо автором романа ни разу не были уличены в злоупотреблении спиртными напитками, и значит, их агрессивная внешняя политика на континенте может быть объяснена лишь приступами клинического слабоумия. Еще ни один «Мираж» не нарушил польской границы, а самый темный читатель уже соображает, что на сторону униженных и оскорбленных восточноевропейских народов горой встанут Соединенные Штаты и дадут отпор франко-германским захватчикам. Да и как же иначе? «Близилось к концу двадцатое столетие, а Европа пятилась все дальше и дальше назад, от яркого света будущего в свое жестокое и темное, полное распрей прошлое...»

Лишь Соединенные Штаты оказываются островом демократии и трезвомыслия в океане всеобщего безумия. Американскому президенту, естественно, с самого начала приходится нелегко – как нелегко любому атланту: «его плечи были чуть сгорблены – на них как бы давил груз постоянных битв с изоляционистскими тенденциями, разрушавшими экономику». Не будь атлантов из Госдепартамента, события в Европе развивались бы по сценарию, предсказанному поэтом Городницким: «Во тьме заплачут вдовы, Повыгорят поля, И встанет гриб лиловый, И кончится Земля». Упоминание о «грибе лиловом» в данном случае не выглядит поэтической метафорой: крейзанутые французы в романе решают применить ядерное оружие, и лишь благодаря техническому совершенству (следует описание) противоракет, американский авианосец – в который и целились ракетой – совершенно не пострадал.

В финале романа все «лягушатники» (носители априорного галльского коварства) и все «боши» (чья агрессивность тоже сама собой разумеется) посрамлены. Однако Ларри Бонд, устраивая в конце традиционный американский «хеппи-энд», идет вразрез со своей концепцией. Ибо раз уж Европа погрязла в безумии войн, то кто может гарантировать, что в следующий раз все чокнутые европейцы вновь не наломают дров? И не лучше ли заранее держать американских морских пехотинцев в бундестаге и в Елисейском дворце?

Кстати, московские издатели «Котла» настолько прониклись обидой Ларри Бонда на потенциальных французских агрессоров, что в одной из глав Елисейский дворец презрительно назван Елисеевским – словно это не дворец, а так, гастроном.

1995

Толстый-толстый слой плутония

Том Клэнси. Все страхи мира. М.: Мир

Опять опоздали! Наши исследователи масскульта вновь крепки задним умом. Первый раз осечка вышла, когда не разгадали вовремя феномен Мыльной Оперы, а потом озадаченно разводили руками, пока на торжествующем фоне плакс-богатых скукоживались отечественные сериалы про кооператоров и подростковую любовь с милицейским оттенком. Вторично, похоже, недоглядели за феноменом Пухлого Романа в Переплете, и, когда вдруг книжный рынок без боя оккупировали бронированные кирпичи старорежимных П. Проскурина, А. Иванова и проч., – издатели бестолково заметались в поисках реальной альтернативы этим выползкам из светлого прошлого.

Именно в такой момент, не имея на руках квалифицированных исследований феномена, горячие издательские головы решили, будто выигрыш – непосредственно в толщине.

Одним из первых впало в эту ересь уважаемое московское издательство «Мир», в свое время прославившееся покетбуками серии «Зарубежная фантастика»: теперь сделана ставка на большие габариты, и потому издан романище Тома Клэнси «Все страхи мира» (768 с.).

Кажется, успех обеспечен – замдиректора ЦРУ Джек Райан и умнее, и симпатичнее побуревшего от лозунгов Захара Дерюгина. Соответственно, арабские террористы с самодельной ядерной миной, решившие развязать третью мировую, явно покруче подлого белобандита Лахновского (уж не припомню точно, кто там из Проскурина, кто из Иванова). Тем не менее результат обескураживает. «Мир» отважно действует методом проб и ошибок, причем публикация Клэнси, на мой взгляд, – проба и ошибка одновременно.

Дело в том, что большая часть притягательности Пухлого Советского Романа состоит в неторопливой расслабленности повествования, в тихом течении сюжета и идиотической ясности конфликта. Новая полезная информация строго противопоказана. Долгоиграющий роман а ля «Вечный зов» легко можно цедить по странице в день, не испытывая никаких душевных волнений, что ж там будет потом. При желании роман можно вообще читать с любого места либо ежедневно перечитывать одну и ту же страницу. Стародавние бдения под мерцающими ящиками в период ивановско-проскуринских экранизаций являли собой разновидность коллективной медитации, при которой конкретная фабула вещи, вызывающей общий транс, абсолютно не важна.

Клэнси, как назло, оказался живчиком, истинным трудолюбивым американцем. Роман его кинематографичен строго по голливудским стандартам: множество параллельно бегущих сюжетных линий и по-спортивному быстрое переключение с одной на другую, на третью, и так до сумасшедшей ряби в глазах. (Недаром Голливуд, выпустив киноверсии «Охоты за “Красным Октябрем”» и «Игр патриотов» означенного Клэнси, оптом закупил права на весь последующий сериал Jack Ryan Enterprises.) Естественно, для спокойного чтения данный роман совершенно не предназначен: тут проскуринская «Судьба» дает «Страхам» сто очков вперед. Вместе с тем крупногабаритность Клэнси уже не соответствует и спасительному жанру триллера (это слово, наряду с «бестселлером», размещено на обложке переводного кирпича); необходимый жанру адский динамизм плохо сочетается с завышенным листажом. В свое время добросовестность, усидчивость помогли автору романа о подводных лодках «Охота за “Красным Октябрем”» выбиться из провинциальных страховых агентов в ряды писателей, популярных даже в Пентагоне. Впрочем, уже тогда въедливость Клэнси в детали устройства подводных агрегатов вызывала скорее почтение, нежели интерес. Автор-самоучка – дабы отвести возможные упреки в дилетантизме – был педантичен до тошноты.

В романе «Все страхи мира» прежние недостатки возросли в арифметической прогрессии. Дотошность писателя, пожелавшего дать самую объемную и наиболее цельную преамбулу, обернулась бесспорной потерей темпа. Автор честно подстегивает сюжет, однако политический детектив, где экспозиция занимает 500 страниц из 700, – это неуклюжий монстр. Клэнси, видимо, отлично подготовился, собрал массу материала, и ему было жаль пожертвовать даже крупицей найденного. Одно только описание сборки атомной бомбы в домашних условиях тянет за сотню страниц; даже фанатичные мастера советских производственных романов – и те старались избегать полного соответствия стилистике инструкций, в меру сил беллетризуя привычное «вставить втулку А в шпиндель Б». Клэнси же священнодействует над инструкцией, понимая, что триллеру конец, но себя перебороть не может. Более того: вся огромная сюжетная линия, касающаяся маневров подлодок, выглядит необязательной. Возникает ужасное подозрение, что рачительный Клэнси просто утилизует обрезки, оставшиеся от первого своего романа.

Разумеется, по законам триллера, каждое ружье, подвешенное автором где-то вначале, аккуратно выстреливает на последних страницах. Однако педантом-автором эти ружья развешиваются с таким гигантским опережением, что, пока до них доходит очередь, большинство фабульных «спусковых механизмов» успевает от старости элементарно заржаветь.

Таким образом, сходство произведения Тома Клэнси с настоящим Пухлым Романом чисто внешнее. Семисотстраничный брусок, отбившийся от стана поджарых триллеров, остается чужаком и в раздумчиво-совковой компании толстых товарищей. Единственный мотив, хоть как-то сближающий вещь Клэнси с собратьями по габаритам, – мотив бескомпромиссного осуждения морального облика президента США Фаулера. Тот имел неосторожность вступить в любовную связь со своим помощником по нацбезопасности (женщиной) и подпасть под ее нехорошее влияние.

Другое дело, что живописать такую вопиющую бытовуху столь же ярко, как это научились делать авторы романов-кирпичей отечественной выделки, неопытный Том Клэнси все равно не умеет.

1993

Д’Райан из племени СIА

Том Клэнси. Кремлевский «Кардинал». М.: Мир («Зарубежный триллер»)

По сведениям издательства «Мир», в рекламных целях разглашенным на обложке книги, президент США Билл Клинтон на досуге любит перечитывать романы Тома Клэнси. Что до самого Клэнси, он, по всей вероятности, давно не перечитывал роман Александра Дюма «Три мушкетера»: иначе никогда бы не дал Михаилу Семеновичу Филитову, трижды Герою Советского Союза, помощнику министра обороны СССР и одновременно агенту ЦРУ с тридцатилетним стажем, конспиративную кличку Кардинал. Аберрация памяти сыграла с американским романистом скверную шутку – он обозвал Кардиналом благородного Атоса.

Идея создания «международного» политического триллера с использованием классической матрицы «Трех мушкетеров» носилась в воздухе давно, еще со времен первого Джеймса Бонда. Однако в период холодной войны идея эта по понятным причинам не могла быть реализована. Географическое пространство знаменитого романа Дюма не знало границ идеологических; Франция и Англия могли находиться в состоянии войны, но никому бы и в голову не пришло объявить Ла-Манш чем-то вроде железного занавеса. Для мушкетеров Дюма деление на своих-чужих проходило, разумеется, не по линии национально-государственной принадлежности персонажей, а по моральным качествам. Герцог де Ришелье, официальное лицо бесспорно французской национальности, для верной четверки был фигурой несравненно менее приятной, нежели английский государственный деятель герцог Бэкингем. Нормальный читатель «Трех мушкетеров», будучи в здравом уме и трезвой памяти, никогда не воспринимал тайные контакты д’Артаньяна с тем же Бэкингемом как свидетельство нелояльности отважного гасконца к французской монархии. Напротив, благополучное возвращение алмазных подвесок способствовало и известной стабилизации международной обстановки, и улучшению англо-французских отношений на самом высоком уровне.

Западный политический детектив XX века вплоть до начала эпохи Последнего Детанта конца 80-х не мог себе позволить подобной вольности. По тогдашним законам жанра любой иностранный Бэкингем становился союзником д’Артаньяна со товарищи в одном-единственном случае: если пересекал железный занавес пролива Ла-Манш и просил политического убежища во Франции. Самый популярный роман Тома Клэнси «Охота за “Красным Октябрем”», написанный на излете холодной войны (1986), создан именно по такой схеме. (Советский моряк Рамиус заслуживал помощи и поддержки американцев потому, что героически порвал с Империей зла и увел из ее пределов ядерную подлодку. Подводный вестерн с участием Джека Райана из племени СIА заканчивался несомненной победой светлых сил.)

Роман «Кремлевский “Кардинал”» написан всего два года спустя, но уже совсем по иным правилам. Идеологические препоны истончились, и хронотоп «Трех мушкетеров» сделался для Клэнси почти приемлемым. В новом произведении роль короля по традиции отводится президенту США, роль капусты играют доллары оборонного бюджета, а в образ кардинала Ришелье вписывается фигура интригана Герасимова, председателя КГБ СССР. Однако роль союзника мушкетеров Бэкингема играет Генеральный секретарь ЦК КПСС Андрей Нармонов. Прочие персонажи романа также имеют дюмашных прототипов; можно провести прямые аналогии между Миледи и агентом КГБ Бизариной, между Рошфором и сообразительным чекистом Головкой, между слабовольным женоподобным Бонасье и лесбиянкой-ренегаткой Тауссиг. Плащи Портоса и Арамиса примеряют друзья цэрэушника Д’Райана и его соратники по охоте за «Красным Октябрем» Рамиус и Манкузо. Функция алмазных подвесок достается в романе секретным документам по «Яркой звезде» – проекту советской программы СОИ. Впрочем, в данном случае подвески отходят на второй план, становясь эпизодом в ходе реализации Д’Райаном мушкетерского принципа (у Клэнси – принципа ЦРУ) «один за всех и все за одного». Большая часть романа посвящена спасению Филитова-Атоса из лап Герасимова-Ришелье. При этом судьба дружественного Бэкингема тоже волнует честных мушкетеров, ибо процесс освобождения Атоса может иметь неприятные побочные следствия. «А вдруг в результате этого мы окажем содействие свержению Нармонова?» – тревожится за союзника де Тревиль – Джеффри Пелт, помощник короля по национальной безопасности. По этой причине Д’Райан и его друзья в конце концов принимают соломоново решение – увезти в США не только Филитова, идейного борца с коммунизмом по кличке Кардинал, но заодно и настоящего кагэбэшного кардинала Герасимова, который попутно оказывается яростным оппонентом генсека в Политбюро. Благодаря такой помощи число противников генсека-реформатора в верхних эшелонах власти сокращается и процесс демократизации становится необратимым. В этой связи стратегические оборонные подвески уже не столь нужны ни советским, ни американским мушкетерам. В итоге значение этих дорогих висюлек сводится на нет мудрым международным договором о сокращении стратегических вооружений.

Уже из пересказа видны неоспоримые достоинства романа. К порокам следует отнести характерный для Клэнси недостаток динамизма. Как и в романе «Все страхи мира», переведенном у нас годом раньше, автор несколько злоупотребил техническими подробностями – на сей раз в описании деталей конструкции лазерного оружия. А ведь даже в «Гиперболоиде инженера Гарина» рассказ Гарина Зое о принципах действия изобретения (куда более краткий, чем у Клэнси) производил впечатление никому не нужного вставного номера.

Вдобавок ко всему осведомленность автора романа в вопросах советской жизни в ряде случаев неполна. По крайней мере, вряд ли следовало ограничивать суточный рацион помощника министра обороны СССР бутылкой водки, краюхой черного хлеба и ломтем колбасы, а в уста бравого вояки (да еще в разгар боя) вкладывать слова «Ты ведешь себя некультурно, ефрейтор Романов!». Впрочем, во всем этом тоже можно увидеть следование традициям знаменитого французского романиста. Ведь развесистое клюквенное дерево обнаружил в России не кто иной, как Александр Дюма.

1994

Олигарх Педаченко идет ва-банк

Том Клэнси, Мартин Гринберг. Игры во власть. Политика. М.: Гудьял-пресс

«Головная боль, водка и аспирин; аспирин, водка и головная боль.

От такого сочетания у всякого голова пойдет кругом, подумал Президент Борис Ельцин, массируя висок одной рукой и отправляя в рот три таблетки аспирина другой. Взяв стоявший на столе стакан, он сделал глубокий глоток, затем молча, про себя, стал считать до тридцати, ожидая, когда водка растворит аспирин...»

Этими словами открывается первая глава новой книги Тома Клэнси «Игры во власть. Политика». Действие романа, написанного при участии М. Гринберга, начинается в сентябре 1999 года и охватывает около пяти месяцев. Вопреки ожиданиям, Борис Николаевич не является главным героем книги: в конце первой главы он скоропостижно умирает от сердечного приступа, так что дальнейшие события триллера происходят, по большей части, в постъельцинской России.

Работая над своими романами, Клэнси всегда чутко ощущает колебания мировой политической конъюнктуры. Хотя первые его произведения написаны еще во времена «холодной войны» (а потому в роли «плохих парней» выступали то советские подводники, то советские чекисты), конец эпохи противостояния мировых сверхдержав отнюдь не ознаменовался для писателя кризисом жанра. С наступлением горбачевского детанта и быстрой трансформации «империи зла» в стратегического союзника пришли иные темы. Кандидатов на должности суперврагов Америки всегда хватало. Так, в «Реальной угрозе» США начинали борьбу с колумбийской наркомафией, а в романе «Долг чести» миру угрожали алчные японские корпорации, готовые ради сверхприбылей поставить планету на грань мировой войны. В этом смысле примечательно возвращение Клэнси к «русской теме» именно в конце 90-х – времени, когда в результате финансового кризиса Россия вновь замерла на распутьи: то ли ей продолжать строить капитализм и дружить с Америкой, то ли вернуться обратно к практике большевизма и «железному занавесу». В книге Клэнси финансовые неурядицы совпадают с грандиозным неурожаем, из-за чего стране угрожает самый настоящий голод (на чем и спекулируют сторонники «твердой руки» в новом руководстве России).

Главным злодеем романа «Игры во власть. Политика» предстает некто Аркадий Педаченко – могущественный олигарх, вошедший во властный триумвират (вице-президент Старинов, генерал Кусиков и уже названный персонаж) после внезапной кончины президента. В определенной мере автор наделил своего отрицательного персонажа напористостью Евгения Наздратенко, махровостью Николая Кондратенко и даже телевизионным шармом Сергея Доренко (олигарх еженедельно выступает по ТВ), однако Педаченко – все же фигура условная и потому по-голливудски опереточно-монструозная. Олигарх ухитряется одновременно саботировать поставки продовольственной помощи в Россию (чтобы скомпрометировать США в глазах простых россиян), плести заговор против прогрессивного Старинова (чтобы устранить его из триумвирата), нанимать террористов – из числа русских мафиози – для организации взрывов в Нью-Йорке (чтобы напрочь рассорить две сверхдержавы) и всячески вредить американскому бизнесмену Роджеру Гордиану (по идейным соображениям).

Гордиан, временно сменивший «серийного» Джека Райана на посту главного положительного героя, – предприниматель-миллионер, специалист по новейшим средствам коммуникаций. Его бизнес являет собой материальное воплощение идей «открытого общества», поскольку сама возможность беспрепятственного общения людей разных стран и континентов (посредством спутниковой телефонной связи или Интернета) уже есть залог демократии. Потому-то, полагает Клэнси, сторонники возвращения России в тоталитарное прошлое пытаются помешать нашей стране войти в общепланетную коммуникативную сеть. Естественно, святой долг честного бизнесмена – предотвратить откат России в прошлое, чреватый непредсказуемыми последствиями для всего человечества. Как и следовало ожидать, в финале заговорщики терпят крах. Гордиан помогает предотвратить покушение на прогрессивного Старинова. Демократия спасена.

Чисто художественно «Игры во власть» намного слабее всех предыдущих романов Клэнси. И злодей, и герой одинаково состоят из штампов (даже конфликт Гордиана с любимой женой порожден тем дежурным обстоятельством, что герой чересчур отдает себя работе, а не семье). Почти карикатурны диалоги кремлевских вождей и умилительна сцена в бане, словно бы взятая напрокат из кинофильма «Красная жара». Страниц, наполненных любимыми писателем (и многими его читателями) техническими описаниями снаряжения героев, на сей раз до обидного мало... Тем не менее роман заслуживает внимания. Он – довольно точное отражение сегодняшних взглядов среднего американца на Россию: известная настороженность тут соседствует с надеждой на то, что повторения былой вражды наших стран все-таки удастся избежать.

1998

Сердцу по-прежнему не прикажешь

Тим Себастиан. Шпион под подозрением. Спасские ворота: Романы. М.: Кучково поле

Только Джеймсу Бонду удалось обмануть бдительность наших таможенников и выехать из России с любовью. Всех прочих, похоже, задерживали на границе, перетряхивали багаж и быстро избавляли от этого нежного и светлого чувства по отношению к нашей стране. Соотечественник Бонда сотрудник Би-би-си Тим Себастиан оказался в числе пострадавших: в 1985 году его выслали из СССР «за деятельность, не совместимую со статусом журналиста». Если верить Себастиану-романисту, английские репортеры довольно часто работали по совместительству в МИ-6, но меру автобиографичности в романах «Шпион под подозрением» и «Спасские ворота» установить не беремся. Так или иначе, художественное творчество экс-журналиста пришлось на годы перестройки и гласности. Вдали от России Себастиан писал о России. И писал весьма мрачно. Образ «униженной страны, которая, захлопывая за тобой дверь, норовит прищемить тебе пальцы», был основным и решающим.

В переведенных на русский язык романах много злых и раздраженных сентенций. Автор гневно критикует наш «дикарский» андерграунд, хамство высших руководителей страны («С буржуями не принято было церемониться. Хорошим тоном считалось оскорбить их в лицо»), русскую зиму, которая «сродни похоронам», а также «непрошибаемое тупое советское равнодушие» и неумение организовать культурный досуг («Редкая удача для русского человека, если выпадет случай где-нибудь повеселиться, наконец, просто хорошо отдохнуть: обязательно что-нибудь да подгадит»). По Себастиану, нашу ментальность хорошо иллюстрируют действия милиции при разгоне митингов («В стране, где так и не научились производить безотказные электрические лампочки или тракторы, с народом обходиться умели»), и той же ментальности категорически противоречит заморская новинка компьютер («Компьютер не соврет, не обманет. Он воплощает в себе то, чем никогда не была Россия»). Можно понять британского дипломата, которого судьба разведчика занесла в самое пекло – в общественную русскую баню: «Пожалуй, впервые он по-настоящему слился с великим русским народом, но большой радости от этого явно не испытывал». Закономерен и вердикт, вынесенный после посещения бани: «Вот оно. Вся Россия здесь: смерть, предательство, и все это под шутки и прибаутки».

Единственное, что забыл упомянуть английский романист в анамнезе нашей жизни, так это нашу склонность к мазохизму. Между тем, она определенно у нас в крови. Недаром еще красноармеец Сухов на вопрос басмача, сразу ли его надлежит убить или он желает помучиться, честно отвечал, что хотел бы, конечно, предварительно помучиться. Романы Т. Себастиана – не первые в числе переведенных за последние два-три года детективно-фантастических произведений «из русской жизни» – многословных, глупых, слепленных из позавчерашних газетных штампов и собственной рутинной репортерской скорописи на давно отзлобившую свое «злобу дня», да еще приправленных живыми картинками реальной российской жизни, почерпнутой в основном из обмолвок гостей на дежурных раутах между третьим и четвертым дринком. Фантазии Тима Себастиана наивно стандартны. В романах его имеются группа английских террористов, сформированная из числа евреев-отказников, и штурм посольства Великобритании силами войск КГБ с последующим убийством посла. Главный перестройщик всея Руси (в книге его зовут, как архангела, – Михаилом, без фамилии и даже без отчества) просто обязан имитировать свое бегство из страны, чтобы «заставить своих врагов сбросить маски», а затем начать из Мурманска новое наступление судьбоносных реформ. Само собой, в варварской стране и реакционеры, и отчаянные демократы («пять-шесть бородатых людей неопределенного возраста») одинаково противны. И если организатор и вдохновитель аппаратного заговора против генсека, замминистра обороны вербует сторонников в политбюро, подкладывая каждому в постель свою жену-красавицу, то демократические заговорщики не находят ничего лучшего, как начать убивать по одному союзников и друзей генсека, чтобы заставить его ускорить реформы, «отстранить от власти консерваторов и провозгласить отказ от руководящей роли партии». Такие вот веселые дела творятся в дурацком царстве-государстве.

Полагаю, в цивилизованном обществе интерес к такой литературной экзотике удовлетворился бы одним, максимум двумя романами (что-то не доводилось слышать о бурном успехе у американских книгоиздателей наших контрпропагандистских опусов типа романов Л. Лукьянова или В. Черняка). У нас же книгоиздатели продолжают поставлять эти бестселлеры на рынок с маниакальным упрямством – и почти с таким же упрямством их продолжают покупать. Невзирая на несерийность большинства этих книг и принадлежность их перу писателей малоизвестных или не известных вовсе. Причина этого феномена, скорее всего, в болезненном любопытстве бывших советских и все-таки по-прежнему советских людей к впечатлению, которое мы производим на окружающий мир. Мы глядимся в импортные романы-однодневки в тщетной надежде понять, почему же мы не пользуемся всеобщей симпатией. Кажется, нами сделано все, чтобы разрушить образ империи зла, но, даже перестав быть для бывших врагов противником № 1 и став их верными соратниками, мы получаем в ответ лишь сдержанные заверения в искреннем почтении. Есть доброжелательность, но нет любви. Осознать истоки этой явной исторической несправедливости мы не в силах. Все наши вечные вопросы свелись к одному. Мы спрашиваем у зарубежного литзеркала, мы ли на свете всех милее, всех румяней и белее, слышим усталое «нет» и продолжаем пристрастный допрос каждого попавшего в наши руки импортного зеркального осколочка, пусть и самого замызганного.

Поскольку любовь есть чувство вполне иррациональное и не совместимое зачастую с трезвым понятием практической пользы, а мы тем не менее дьявольски терпеливы, у романов, подобных себастиановским, в нашей стране большое будущее.

1993

Спички шведские, головки советские

Стюарт Вудз. Фантомы. М.: Олма-пресс («Лицо страха»)

Благодаря книгам Астрид Линдгрен мы знаем об этой стране почти все. Знаем, что населяют страну шведы (и даже сам король, говорят, швед), деньги называются кроны (а мелкие монетки – эре), по тамошнему телевидению идет передача из жизни привидений, столица именуется Стокгольмом, в Стокгольме живет и работает лучший в мире Карлсон. Кроме того, всемирную известность получили такие чисто шведские изобретения, как спички, семья, стол и стенка (не говоря уж об автомобиле «вольво»). Одного лишь мы с вами не знали до недавних пор: что в конце 80-х Швецию чуть было не захватили советские войска. И если бы не мужество простой американской женщины – Кэтрин Рул из Лэнгли, – соотечественники Бергмана и Карла XII давно бы уже проживали на территории Шведской ССР и строили шведский социализм под пристальным наблюдением нашего КГБ и собственного ЦК КПШ.

Из всех мрачноватых военно-политических альтернатив, в разное время предложенных читателю американскими фантастами и нашими издателями, сценарий Стюарта Вудза (образца 1986 года) выглядит, пожалуй, самым бредовым. Даже девять лет назад необходимо было уж очень напрячь воображение, чтобы представить себе, как наш вооруженный до зубов спецназ под аккомпанемент взрыва тактической ядерной бомбы штурмует шведские почту, телефон, телеграф и королевский дворец. И все ради того, чтобы «запрячь шведскую экономику в собственных интересах». Автор напророчил очередную экспансию империи зла в тот самый момент, когда империя уже медленно-медленно начинала сдуваться, словно проколотый воздушный шарик, и неизбежность ухода из Кабула (какой уж там, к дьяволу, Стокгольм!) была, наконец, осознана не только внизу, но и наверху.

Роман Стюарта Вудза – характерный пример ситуации на грани бытового идиотизма, в которую обожают попадать писатели-пророки, вздумавшие строить на песке глубокомысленные геополитические прогнозы. И если газетные или телевизионные предсказания астрологов и аналитиков с течением времени тихо и незаметно уходят в тень без большого вреда для репутаций горе-оракулов, то отважное недомыслие авторов-фантастов, материализованное в тяжелые тома, еще долго и у всех на виду будет выпирать с книжных полок. В условиях же патологической неразборчивости отечественных книгоиздателей наши шансы заполучить в качестве зарубежной новинки такое вот заплесневелое пророчество становятся опасно высокими. В результате мы получаем именно то, что имеем. В частности, рецензируемый роман.

Справедливости ради следует заметить, что произведение Стюарта Вудза, выпущенное в серии «Лицо страха», вызывает раздражение не только по причине военно-шведского лейтмотива. Обескураживает бессмысленность суперобложки. Злят переводческие выкрутасы («помещение производило впечатление чего-то шведского», «машинка зажужжала по направлению к берегу»; и почему, собственно, название книги «Deep Lie» следует непременно переводить как «Фантомы»?). Впрочем, более всего раздражает все-таки сам текст романа Вудза. Автор, увы, не может похвастаться ни нагловатой размашистостью, присущей его коллеге Мартину Крузу Смиту, ни хотя бы дотошностью военно-технических описаний (прерогатива труженика Тома Клэнси). Прибавьте к этому стереотипность большинства сюжетных ходов и образов фигурантов – и картина окажется вовсе удручающей. Недаром сомнительный эстонец Ян Гельдер у Вудза есть ухудшенная и уменьшенная копия подозрительного литовца Мариуса Рамиуса из «Охоты за “Красным Октябрем”» того же Клэнси. Различие между Яном и Мариусом лишь в том, что персонаж «Охоты...» в финале сдает подлодку новейшей конструкции непосредственно американцам, а Гельдер сдается вместе с не очень секретной подлодкой незавоеванным шведам и у них же просит политического убежища.

В «Фантомах» высшие чиновники ЦРУ и маньяки-садисты из КГБ словно нарочно стремятся перещеголять друг друга в тупости. Упрямые маразматики и карьеристы из Лэнгли никак не дают хода ценной стратегической информации об опасных передвижениях войск противника. Дебилы с Лубянки не умеют пользоваться простейшими айбиэмовскими компьютерами (а потому приглашают на суперсекретную базу специалиста из-за бугра, который и крадет план захвата Стокгольма). План этот, однако, цэрэушному начальству впрок не идет, и складывается явно патовая ситуация. К счастью, положение все-таки спасает вышеназванная американская пианистка Кэт из Лэнгли, при помощи которой демократия в последний момент успевает победить со счетом 1:0. Шефы ЦРУ со вздохом уходят в отставку, маньяки из ГБ со скрежетом зубовным падают, пронзенные пулями. Ядерная мина не взрывается стараниями перебежчика Яна. Швеция спасена.

Читая роман «Фантомы», видишь и еще один органический порок и этого, и подобных геополитических романов-катастроф: все они самоубийственно серьезны. Между тем самый бредовый прогноз на будущее воспринимался бы куда спокойнее, если бы авторы произведений допускали бы в свои стратегические обители хоть немного иронии и самоиронии, если бы не боялись заменить маршальский жезл в ранце на фигу в кармане. Даже намеки на гротеск или фарс обеспечили бы роману-предсказанию жизнь более долгую и интересную. «Шведскую» часть фабулы тоже можно было бы, при желании, обыграть весьма любопытным образом – благо в числе действующих лиц у Вудза обнаружился один Карлсон.

К сожалению, американский романист пренебрег открывшимися возможностями: он подпустил в фамилию своего Карлсона еще одну букву «с», спустил Карлсона с крыши в канцелярию министерства обороны, и в конце концов сей персонаж оказался заговорщиком, предателем родины и советским шпионом. И никаких тебе пропеллерчика и кнопки на пузе.

1995

Месть Бориса Джонсона

Норман Спинрад. Русская весна. М.: Текст

Американской «новой волне» НФ у нас не везет. То на книжном рынке возникает изуродованный переводчиками Сэмюэль Дилэни, то Филипа Дика пытаются выдать за простого голливудского сценариста...

А Норману Спинраду повезло меньше всего.

Человек злорадный, наверное, заметил бы по этому поводу: «За что боролся, на то и напоролся». Начинал Спинрад с произведений довольно традиционных, однако уже к концу 60-х на полной скорости взлетел на гребень «новой волны» и в течение двух десятилетий старательно будировал, фраппировал и эпатировал добропорядочную читающую публику. Правда, имидж злого мальчика примерял на себя в ту пору не один Спинрад: во второй половине 60-х это было модным явлением. Джефферсон устарел. «Новые левые» готовили терпкое варево из марихуаны, перебродивших идей Председателя Мао, Че, Троцкого, Маркузе и прочих бородатых, усатых, смуглых или длинноволосых политических гуру. Норман Спинрад с большим удовольствием отдавался поветрию. Ему был прекрасно известен перечень моральных и социальных табу, которые следовало нарушать.

Подчас Спинрад искал себе противников совсем уж в неожиданных местах. Так, в романе «Агент Хаоса» автор подверг строгой и издевательской ревизии антитоталитарную схему, предложенную еще Замятиным и Оруэллом. На первый взгляд фантастическая гегемония на планете Марс очень напоминала Океанию из «1984». И там, и здесь культивировался всеобщий контроль, были распространены слежка, строгая кастовость, доносительство; существовали и немногочисленные бунтовщики из так называемой Демократической Лиги, взыскующие гражданских свобод. Писатель поначалу провоцировал в читателях симпатию к отважным инсургентам, возглавляемым смелым Борисом Джонсоном, а затем всласть пользовался эффектом обманутого ожидания. Ибо бунтовщики-демократы неожиданно оказывались инфантильными придурками, а самыми мудрыми – анархисты из Братства Убийц, так называемые «агенты Хаоса».

Конечно, все призывы Спинрада «возглавить броуновское движение», сделать Хаос еще более хаотичным имели отчетливый оттенок интеллектуальной провокации. Спинрад высмеивал не только форму, но и содержание западной сайенс-фикшн, стремясь выставить коллег-традиционалистов в виде ополоумевших маразматиков. Сам же писатель как бы получал право – весь в белом – парить над этим копошением и время от времени бросать вниз пучок-другой молний.

Увы, к концу 80-х то ли возраст взял свое и Спинрад сообразил, что невозможно всю жизнь оставаться мальчиком, то ли его стало поджимать следующее поколение – ретивые кибер-панки. Так или иначе, Норман Спинрад принял твердое решение распрощаться с фокусами 60—70-х и создавать что-нибудь умеренно-традиционное, вполне либеральное (без Хаоса, террора и т. п.), в духе ориентиров массовой культуры.

Первой попыткой блудного сына вернуться стал роман на полтыщи страниц... Ах, лучше бы Спинрад, как и прежде, поплевывал с бреющего полета!

Итак, лет через тридцать, – в первой еще четверти XXI века, события в мире будут развиваться следующим образом. СССР станет частью общеевропейского дома, будет принят в ЕЭС с благодарностью, ибо давно уже (со времен победы горбачевских реформ) поддерживает технологическими и финансовыми вливаниями экономику старушки Европы. В то же время Америка, под пятой президента-реакционера одержимая идеями «звездных войн», весь бюджет тратит на космический зонтик и почти уже превращается в Верхнюю Вольту с ракетами. Лишь благодаря успехам перестройки и демократизации в мире (в конечном cчете) воцаряется вечный мир.

Это фабула романа Нормана Спинрада «Русская весна», выпущенного московским издательством «Текст». Роман, как нетрудно заметить, писался в самый разгар горбомании, во второй половине 80-х. Нормана Спинрада, вне всякого сомнения, подставили – выпуская этот роман на русском языке как раз в то время, когда автор подобного опуса становился для нас сегодняшних кем-то вроде шута горохового. Не сомневаюсь, что писатель-то искренне сопереживал горбачевским преобразованиям и искренне же полагал, что на этой волне Советский Союз добьется выдающихся успехов. Однако мы узнали об этих упованиях, когда прогнозы американца стали выглядеть обидным и туповатым юродством. Беда была даже не в многочисленной развесистой клюкве (хотя автор называет героиню «самым типичным русским именем – Франя» и т. п.). Издатели романа в России подсунули читателям этот протухший «ближний» прогноз, уже прекрасно зная – это видно из предисловия, – что он вызовет у нас, мягко говоря, противоречивые чувства. В условиях, когда Европе и Америке мы крупно задолжали, инфляция галопирует, демократия переживает не лучшие времена, предсказания Спинрада о том, какая замечательная жизнь ждет нас через пару лет, смотрятся карикатурным подобием стародавнего официального вранья.

«Русская весна» – роман, который Спинраду (если бы он хоть немного разбирался в нашей реальной ситуации) следовало бы под угрозой бешеных штрафов запретить сегодня печатать в России, – был добровольно передан отечественным издателям, решившим: если уж прогноз катастрофически устарел, то можно по крайней мере превратить чужое недомыслие в бесплатный хэппенинг – не пропадать же добру!

Что ж, каждому – по вере. «Русская весна» – первая крупная публикация Спинрада в России. И, сдается, последняя.

1993

Теперь дозвольте пару слов без протокола

Фредерик Форсайт. Четвертый протокол. Минск: ИКФ «Вольса», МФЦП

Сюжет романа Фредерика Форсайта сводится к следующему. В середине 80-х Олег Гордиевский обращается с секретным посланием к Маргарет Тэтчер. В письме изложен детальный план превращения СССР в антикоммунистическую страну. Для этого надо тайно доставить в Советский Союз из Лондона небольшую атомную бомбу и взорвать ее где-нибудь за Уралом. Народ решит, что рвануло что-то свое собственное, сугубо военное, возмутится и тут же изберет новое, антикоммунистическое правительство. После чего Гордиевский, соскучившийся по родным березкам, сможет благополучно вернуться на родину.

Само собой разумеется, железная леди находит идею экс-агента гениальной и тут же начинает проводить ее в жизнь.

Бред, усмехнется читатель. Да не мог умный Форсайт сочинить такого маразма! Это ведь штука посильнее, чем фаустпатрон. Даже для журнала «Молодая гвардия» подобный сюжет крутенек.

Каюсь, пошутил. Форсайт действительно написал совсем о другом.

О том, как Ким Филби, живущий в СССР, обратился с секретным письмом к генсеку Андропову и посоветовал, каким образом в Великобритании в кратчайший срок привести к власти лейбористов (то есть, по Форсайту, коммунистов в овечьих шкурах). Естественно, с помощью бомбы. Ее нужно будет тайно доставить в Англию и... так далее.

Выворотку фабулы я предпринял только для того, чтобы довести сюжет «Четвертого протокола» до абсурда.

Фредерик Форсайт, разумеется, мастер своего дела. Однако на камушке «ближней» политической фантастики спотыкаются и опытные мастера. Одно дело – описать в подробностях вполне понятные поступки оасовцев, и впрямь намеревавшихся в свое время устроить покушение на генерала де Голля («День Шакала», первый и пока лучший из форсайтовских романов). И другое – отойти от реальности, ступить на зыбкую поверхность политического прогноза недалекого грядущего, оформив в виде триллера свои весьма умозрительные предположения. Придуманная фактура часто сушит романы, делает повествование холодным и нудноватым.

Мало того. Белорусские издатели крайне опрометчиво назвали в аннотации «Четвертый протокол» последним романом Форсайта: на самом деле книга была написана десять лет назад, и с тех пор автор не сидел без работы. Выдав книгу за новинку, издательство, как у нас водится, поставило доверившегося ему зарубежного писателя в глупейшее положение. В 1983-м, когда Форсайт только сочинял свой роман-прогноз, он едва ли рассчитывал, что генеральное секретарство Юрия Андропова продлится только до начала февраля 1984-го. Соответственно и факт существования Андропова в той же самой ипостаси к 1987 году казался вполне возможным. Между тем политическая фантастика – самое скоропортящееся из литературных блюд. Даже небольшая потеря темпа нашими издателями превращает «ближнюю» антиутопию в совершенно иной жанр, в «альтернативную» сайенс-фикшн. Пока автор заглядывал в будущее, он был в своем праве и мог выглядеть смелым экстраполятором. А в роли «предсказателя назад» писатель похож на двоечника, скверно усвоившего урок по новейшей истории. «Альтернативный» жанр требует совсем иного подхода к материалу, и прежде всего знания о том, что же происходило в действительности и с чем можно полемизировать. В далеком 1983-м (роман вышел в Англии в самом начале 1984-го) Фредерик Форсайт, конечно же, не мог предположить, что в 1987-м у советского генсека будет много забот помимо построения социализма на Британских островах. «Внутренние» недостатки произведения (уже упомянутая холодность, вялость интриги, явные самоповторы) наложились на благоприобретенные, полученные извне – по вине публикаторов русского перевода. Возник мощный кумулятивный эффект, благодаря которому произведение на наших глазах тихо аннигилировало. Остались добротный переплет, отличная плотная бумага и боевая рекламная аннотация. Никаких тебе осознанья, так сказать, и просветленья, о которых тщетно мечтал персонаж песни Высоцкого про протокол. Милицейский, естественно.

1993

Рука шпионская Отечество спасла

Фредерик Форсайт. Икона. М.: АСТ

...В июле 1999-го скоропостижно скончается российский президент Иосиф Черкасов, лидер движения «Наш дом – Россия». Премьер-министру Ивану Маркову трудно будет удержать власть в голодной стране, где набирает силу умный харизматический демагог Игорь Комаров – вождь партии «Союз патриотических сил». Предстоящая победа Комарова на ближайших президентских выборах всем наблюдателям покажется неизбежной, и страны Запада уже смирятся с ожидаемым раскладом политического пасьянса. Однако за несколько месяцев до плебисцита английским дипломатам случайно станет известно, что после победы фанатик Комаров намерен развязать в стране террор против инакомыслящих и нацменьшинств, вернувшись к практике худших лет сталинской диктатуры.

Сэр Найджел Ирвин, бывший шеф Британской секретной разведслужбы, решит остановить опасного маньяка, а заодно вернуть Россию в лоно цивилизации. Тайная операция, хитро спланированная сэром Найджелом, будет поручена бывшему агенту ЦРУ Джейсону Монку и завершится блестящим результатом. Мало того, что злодей Комаров, от нетерпения затеявший путч, окажется низвергнут в Лефортово: в России будет еще и восстановлена монархия (конституционная) во главе с англо-русским принцем романовских кровей...

Такой сценарий предложил читателям мэтр английской беллетристики Фредерик Форсайт в своем новом романе «Икона».

Два года назад, едва «Икона» вышла на английском, журнал «Огонек» перевел по горячим следам несколько занятных фрагментов книги, сопроводив публикацию желчным отзывом экс-шпиона Михаила Любимова: «Я потерял веру в Форсайта. Это уровень наших, пусть они на меня не обижаются, Тополя, Незнанского, Гурского».

Поскольку отрывки из «Иконы» в журнальном варианте смотрелись довольно многообещающе, суровость тирады отставного рыцаря плаща и кинжала нетрудно было счесть следствием амбиций человека, чье пребывание на Британских островах завершилось не без участия коллег форсайтовых персонажей. Однако теперь, когда роман вышел полностью на русском языке в издательстве «АСТ», наш читатель, пожалуй, будет и впрямь разочарован.

Беда, конечно, не в чисто профессиональных упущениях автора по шпионской части, на которые в свое время горестно пенял сильный знаток Любимов. Реальную специфику службы разнокалиберных джеймсбондов (как и их оппонентов из контрразведок) давно уже вытеснила виртуальная реальность, созданная поколениями писателей и кинематографистов: никого не заботит, что у настоящего героя невидимого фронта может не быть суперкомпьютера размером с брикет жевательной резинки или бронированного суперавтомобиля величиной с танк. Гиперболы и литоты шпионской атрибутики заведомо обусловлены и оправданы жанром.

Беда книги не в дежурной «клюкве», без которой со времен «Парка Горького» Мартина Круза Смита не обходится ни один западный триллер из русской жизни. Если напрячь фантазию, можно поверить в существование Кисельного бульвара в Москве, в охрану Патриарха Алексия II, состоящую из одного казака, в действенность рейдов столичной милиции по тылам оргпреступности и во многое другое. Надо – так надо.

Беда «Иконы» и не в конкретном рецепте, который иностранец Форсайт готов немедленно выписать больной российской государственности: финальный въезд аглицкого принца, доставленного в Москву спецрейсом под ликование электората и танковые салюты, выглядит лубочной картинкой – но ничуть не в большей степени, чем пряничное благолепие а-ля Никита Михалков.

Беда романа – в исключительном занудстве, с каковым исполнены и шпионская, и «путчевая», и «царская», и все прочие сюжетные линии. От былой динамики «Дня Шакала» в новой книге не осталось следа. Избрав выигрышную тему (перманентная угроза диктатуры – это праздник, который всегда с нами), автор подсунул читателю вместо триллера шестьсот страниц унылой политграмоты, разбавленной гомеопатическими дозами action. Мало того. Вопреки совету Тютчева романист вздумал не только понять Россию умом, но и арифметически расчислить распорядок действий по вытаскиванию из болота тоталитарного бегемота. Пункт первый – уговорить Патриарха. Пункт второй – уломать милицейского начальника. Пункт третий – убедить видного банкира. Пункт четвертый – урезонить чеченцев. Пункт пятый, шестой, двадцатый... Если британский посланец всем все объяснит, здешние граждане поймут свой стратегический интерес и станут поступать, как должно. Будет гвоздь – подкова не пропадет, подкова не пропадет – лошадь не захромает...

Возможно, на родине Форсайта подобная логическая цепочка вызовет доверие, но мы-то ясно видим главную причину утопичности сценария сэра Найджела (и самого романиста): хоть ты в лепешку расшибись, в нашей кузнице в нужный момент никогда не будет гвоздя.

1999

За что Губенко зарезал Хасбулатова

Мартин Круз Смит. Красная площадь. М.: Новости

В августе 1991 года стало окончательно ясно: Губенко с Хасбулатовым – по разные стороны баррикад. Противостояние могло прекратиться только со смертью одного из двух. Губенко нанес удар первым. Обманув бдительность охранников, проник в сауну, где мирно парился Хасбулатов, заколол его кинжалом и скрылся.

Прервем пересказ этого кровавого эпизода – тем более, что он в произведении отнюдь не главный и не единственный в том же духе. «Красная площадь» Мартина Круза Смита опровергает традицию, по которой каждый следующий роман серии хуже предыдущего. «Красная площадь» сильно выигрывает по сравнению с «Парком Горького» и «Полярной звездой» – и стройностью сюжета, и убедительностью фактуры.

По всей вероятности, автору просто стало стыдно. Два первых романа писались в эпоху, когда вероятность их легальной публикации в нашей стране равнялась нулю. Достаточно было навести самый легкий декорум, включить в интерьер соболей, снега и партбилеты, чтобы американский обыватель поверил, будто действие происходит не в штате Техас, но в Москве и окрестностях. «Красная площадь» писалась уже во времена, когда автору было доподлинно известно, что вся трилогия о сыщике Ренько будет выпущена в стране, о которой, собственно, и идет речь. Будь на месте Смита некто чуть менее щепетильный, он бы проигнорировал такую мелочь: в конце концов, завоевание российского рынка приносит западному творцу покамест чисто символические дивиденды. Однако Смит оказался профессионалом до кончиков ногтей – сумел перестроиться и проработать детали куда более тщательно.

Фантастические сюжеты с соболями и с рыболовецкими траулерами сменились вполне реальной интригой. Ибо действительно: если что еще можно украсть в России, так художественный авангард. И если уж кто может помочь украсть картины, так чиновники разнообразных рангов, включая самые высокие (в контрабанде замешан даже прокурор Москвы). Наконец, если кому и суждено помешать афере – так одному из немногих честных следователей, работающих не славы ради, а пользы для.

Смит меньше путается в географических и прочих подробностях. Приблизительность, конечно, присутствует (например, в описании московского черного рынка). Однако фабула, касающаяся убийства подпольного банкира Руди Розена и переправки на Запад работ Казимира Малевича, расписана более чем грамотно.

Накладки встречаются. Полностью русским автор своего Аркадия Ренько сделать не смог. Во внутренних монологах героя проглядывает холодноватая отстраненность американца – живописателя рашн экзотик. Герой может вдруг подивиться «вонючей русской сигарете», подумать о соотечественниках как о «людях, снедаемых водкой и меланхолией», или о том, что «по своей натуре русские не любят гостиниц». Знакомо выглядит описание ассортимента валютного буфета в Москве, который предлагает «красную, черную и баклажанную икру».

Особый разговор – об именах персонажей. Прежде зарубежные авторы не слишком беспокоились, как будут выглядеть фамилии наших соотечественников в обратной транскрипции. Вот почему до недавних пор фамилии попадались либо странноватые (Карков у Хемингуэя, Рубашов у Кестлера), либо неуместные (генералы Гоголь и Пушкин в сериалах о Джеймсе Бонде). Смит наделяет персонажей-преступников (подпольного торговца картинами и руководителя чеченской мафии в Москве) фамилиями несравненно более «актуальными» – что по-прежнему забавно, но понятно. Есть знаменитый тест на стереотипность мышления. На слово «поэт» человек рефлекторно реагирует: «Пушкин», на «домашняя птица» – «курица» и тому подобное. Наш полуобразованный обыватель не утратил быстроты рефлексов. На слова о «запятнавшем себя деятеле искусств» он, не задумываясь, отвечает «Губенко» (то ли у него украли Таганку, то ли он украл). На словосочетание «криминальный чеченец» следует очевидная реакция – «Хасбулатов». Как видно, Мартин Круз Смит смог так плотно вжиться в нашу реальность, что стал усваивать ее предубеждения и поведенческие клише. Безусловно, американец подпал под влияние стереотипов – но ведь это наши стереотипы. И, значит, процесс адаптации автором пройден более чем успешно.

1993

Руки-ноги-голова

Джеймс Эллиот. Холодное, холодное сердце. М.: Центрполиграф («Мастера»)

Чем отличается крутой триллер от традиционного детектива-расследования в духе тетушки Агаты? Правильно. Обилием «экшн» и отсутствием загадки. Читателю и так с самого начала ясно, кто именно злодей. И всем остальным, как правило, тоже ясно. Главному положительному герою остается только преодолеть побольше препятствий, поймать злодея, вышибить ему мозги, а самому – уцелеть. Поклоннику триллера не требуется напрягать мыслительные способности и отыскивать какие-нибудь улики; герой прекрасно справляется и без помощи читателя. Канон известен: преступление – погоня – финальное вышибание мозгов. Хеппи-энд. Читатель как бы отгорожен от сюжета пуленепробиваемым стеклом. С одной стороны, хорошо. Не заденут шальной пулей. С другой стороны, обидно. Обратная связь нулевая. Читатель не имеет возможности проявить свои сыщицкие способности.

В этом – блеск и нищета триллера. Единство и борьба противоположностей. Однако «Холодное, холодное сердце» – случай особый, нетрадиционный. Не зря крупнейшие издательства США, отпихивая друг друга локтями, боролись за право публикации. Одновременно с погонями и перестрелками в произведении наличествует даже не загадка, а настоящая тайна. Дело в том, что «Джеймс Эллиот» – псевдоним. На протяжении всего романа читатель-сыщик не просто следит за похождениями героев, но и пытается угадать, кому же принадлежит авторство произведения.

Попробуем и мы провести свое расследование, не выходя за рамки одной отдельно взятой рецензии.

Итак, действие романа «Джеймса Эллиота» происходит в США. Главный отрицательный персонаж – Джон Малик, он же Николай Лубанов. Уже сама фамилия тонко намекает, что Джон-Николай имеет отношение к Лубянке. И точно – он бывший офицер КГБ. Помимо этого крупного недостатка у Малика-Лубанова имеется и помельче: в свободное (от КГБ и ЦРУ) время он сотрудничает с русской мафией на Брайтон-Бич, где и печатает фальшивые доллары. Вдобавок у Малика есть совсем уж маленькая слабость: он до безумия любит музыку кантри. Невинные музыкальные пристрастия имеют, однако, пагубные последствия: «Его начинал манить сумеречный мир... В его ум начинали вторгаться странные, сексуально заряженные, насыщенные жаждой убийства фантазии». Итак, под звуки кантри гебист и фальшивомонетчик обожает убивать девушек с каштановыми волосами, расчленять трупы, заново соединять части тел различных жертв и подбрасывать то, что получилось, на всеобщее обозрение. Полиция и журналисты дают маньяку кличку «Трупосоставитель».

В мании Малика-Лубанова таится, между прочим, подсказка читателям. Не догадались? Тогда переходим к положительным персонажам.

Главных – двое. Он – Майк Капли, бывший агент ЦРУ, пострадавший от того, что взял на себя некоторые темные финансовые махинации своих хозяев из Лэнгли. В самом начале романа еще находится в американской тюрьме, но страниц через двадцать уже освобожден: бывшие хозяева просят, чтобы Майк втихаря нашел и ликвидировал музыкально озабоченного маньяка-фальшивомонетчика. Ибо бывшего гебиста Джона-Колю, оказывается, пестовало ЦРУ, считая его своим важным двойным агентом и ничего не зная про кантри и Брайтон-Бич. «Маньяк-убийца прошел у нас проверку и был признан пригодным для адаптации в Америке», – стонут видные цэрэушники. Выражение «прикрыть свою задницу» употребляется разными цэрэушными персонажами в разных главах романа и в конце концов начинает восприниматься в качестве неписаного девиза конторы из Лэнгли.

Впрочем, мы чуть не забыли о главной положительной героине: Джулия Хаузер, высокая красивая журналистка. В прошлом – сотрудница полиции, награждена медалью за храбрость. Ряды нью-йоркской полиции покинула после ранения, в результате которого у нее развилась аллергия к прицельной стрельбе по живым мишеням. У Джулии каштановые волосы.

Вы все еще не догадались, кто автор «Холодного, холодного сердца»?

Тогда еще несколько подробностей сюжета.

У Майка есть дочь-красавица Дженни (ее мать умерла). У Дженни каштановые волосы.

У маньяка Джона-Коли «ярко выраженный славянский тип лица».

Фальшивомонетчики с Брайтон-Бич «пьют водку так, словно это была вода».

Судья Хендрикс, осудивший Майка Капли, питает слабость к молодым мальчикам.

Хитрованы из ЦРУ пытаются спрятать концы в воду. В смысле – в огонь.

В критический момент Джулия Хаузер преодолевает свою аллергию и стреляет в кого надо.

На последней сотне страниц маньяк захватывает в плен дочь Майка.

Джип-«чероки». Вертолет. Охотничий домик. Наручники и цепи. Видеокамера и бритва. Помповое ружье. Погоня в зарослях. «Мне надо было прикончить тебя много лет назад, проклятое дерьмо».

Финальное вышибание мозгов.

И вы понимаете наконец, кто может быть автором произведения, в котором нет ни одной оригинальной сюжетной линии, ни одного мотива, который бы многократно не обкатывался в американской детективной литературе и в современном американском кинематографе.

Все еще не понимаете?

Тогда вот вам отгадка.

В 60-е годы, когда кибернетика у нас делала только первые шаги, публицисты и фантасты ломали голову над важным, как им казалось, вопросом: «Может ли машина мыслить?» Теперь-то всем ясно, что мыслить – и тем более оригинально мыслить! – машине попросту ни к чему. У нее, извините, другие задачи. Современный компьютер не умеет ничего придумывать, но может комбинировать уже кем-то придуманное, добиваясь идеального сочетания. Романный Трупосоставитель, в чьем больном мозгу билась идея совершенства, из отдельных частей не мог «составить» идеального человека. Компьютер, работая по такому же принципу, сумел составить Типичный Американский Детектив 90-х. Получилась читабельная, среднедобротная вещь, не хуже и не лучше многих.

Вне всякого сомнения, «Джеймс Эллиот» – компьютер. Роман, им созданный, знаменует новую эпоху в американской литературе. Отныне писатели-люди будут изготовлять лишь штучную продукцию по спецзаказу. Что касается беллетристики, то ее, задав соответствующую программу, можно теперь писать с холодным (металлическим, на световодах или полупроводниках) сердцем. Без помощи горячей головы и тем более человеческих рук.

1995

Д-р Джонс и др.

Роб Магрегор. Индиана Джонс и хоровод великанов. М.: Эгмонт Россия Лтд

Из всех искусств важнейшим у нас является сами знаете что. Рассказывают, что признанием заслуг великого разведчика Рихарда Зорге мы обязаны прежде всего английскому фильму режиссера Ива Чампи «Кто вы, доктор Зорге?». Никита Сергеевич, посмотрев импортное кино, немедленно распорядился наградить разведчика посмертно Золотой Звездой. Покойному тут же дали Героя, написали о нем книги, допустили в пантеон. В рекордно короткие сроки.

К сожалению, такое неуклонное торжество исторической справедливости возможно только в нашей стране. В тех же Соединенных Штатах причинно-следственная связь кинематографа с официальным протоколом куда менее прочна или даже вовсе отсутствует. Видимо, этим прискорбным обстоятельством и можно объяснить тот злополучный факт, что самый знаменитый кинодоктор Америки, главный герой трех популярнейших фильмов до сих пор не представлен хотя бы к «Пурпурному Сердцу». Между тем его заслуги перед свободным миром общеизвестны: он по крайней мере дважды помешал нацистам достичь мирового господства и один раз собственноручно спас от гибели первобытное племя, уже вставшее на несоциалистический путь развития.

Речь идет, как вы догадались, о докторе Индиане Джонсе – благородном американском археологе-супермене, чьи подвиги увековечены оскароносцем Спилбергом. Понятно, что три названных эпизода не исчерпывают всех событий безусловно героической биографии И. Джонса. И тут на выручку люмьерову целлулоиду приходит гутенбергов пресс. В петербургской «Азбуке» сейчас готовится к печати целый свод ранее не известных военных приключений нашего персонажа – «Индиана Джонс против Третьего Рейха», а москвичи уже выпускают новую серию романов-приквелов, в которых описываются доблестные победы молодого Индианы образца 20-х годов. Данная книга про Индиану и хоровод – как раз из этой серии.

Имя Роба Магрегора (или Мак-Грегора – в двух разных местах книги написание различно) до сих пор не было знакомо автору этих строк. Вполне вероятно, что мистер Роб – самый натуральный американец, журналист, публицист и сотрудник «Лукасфильма». Есть небольшой шанс, что Робби – отчасти и наш соотечественник, и одно из желаний книжного Инди («с каким удовольствием он бы съездил кулаком по холеной физиономии члена парламента!») возникло не без влияния нашего ТВ. Но, право же, нет принципиальной разницы в том, где родился приквел – на берегах Москва-реки или на берегах Потомака. Во-первых, потому, что убогость жизнеописания доктора Джонса впрямую не связана с местом дислокации самого биографа. Во-вторых, потому, что – невзирая на указанную убогость – жизнеописателю невольно удалось приблизиться к разгадке причин теперешней популярности многоуважаемого Индианы Д.

Действие рецензируемого романа разворачивается в Англии, куда прибывает доктор Джонс, чтобы занять преподавательский пост на археологическом факультете Лондонского университета. По ходу докторских лекций читатель узнает много полезных сведений о Стоунхендже, о друидах и о легендарном Мерлине. Как и положено, первые полтораста страниц наш герой является фигурой страдательной: представители темных сил напускают на него ядовитых пауков и скорпионов, травят хлором, взрывают, бьют по многострадальной докторской голове и пытаются разлучить с самой красивой студенткой его семинара. Зато уж ближе к финалу все козыри собираются в руках Инди. Мало того что наш герой смел, решителен, носит красивую кожаную куртку и подпоясан кнутом-талисманом, он еще и обладает обширными связями в научной среде и в качестве археолога-профессионала не знает себе равных. Последняя-то деталь и есть самая важная.

Дело в том, что для классического супермена – в голливудских формах его проявления – существовала одна-единственная профессия: боевое суперменство. Шварценеггер в «Команде», Сталлоне в «Рэмбо», Ван Дамм в «Универсальном солдате» или Уиллис в любом из «Крепких орешков» профессионально геройствовали прежде всего потому, что ничему другому обучены не были. Для подобных персонажей не существовало альтернативы; они совершали подвиги с той же оскорбительной легкостью, с какой любая певчая птица выводит свои рулады. В лучшем случае эти персонажи, оставив на пути горы вражеских трупов, одерживали победы, в худшем – готовились умереть тяжело, но достойно. Индиана Джонс с самого начала выгодно отличался от голливудских коллег тем, что у него имелась гражданская специальность (и не просто гражданская, но еще и гуманитарная). Все подвиги, таким образом, становились не самоцелью, а лишь вынужденным приложением к процессу поисков научной истины и мучительного обретения последней. Даже вышеупомянутая борьба доктора с Третьим рейхом имела в первооснове нормальное желание высококлассного археолога оградить важные для науки находки от грубых посягательств наглых дилетантов в эсэсовской форме или в цивильном. Традиционный супермен выглядел достаточно абстрактной и вневременной фигурой: от механической замены щита и двуручного меча на бронежилет и гранатомет общая сумма не менялась. Доктор Джонс – и в киношном, и в книжном его воплощении – был характерным персонажем именно двадцатого столетия; романтизм века XIX уравновешивался на исторических весах с благоприобретенным прагматизмом эпохи НТР. Другими словами, Инди превращался в «сумасшедшего профессора» наоборот – затрепанный образ из старых комиксов терял зловещие черты и делался наконец привлекательным. Образ Научной Истины, могущей к тому же за себя постоять, вызывал безусловное сочувствие к доктору Инди и жалость к сеньорам типа Галилея или Бруно, которые в свое время, увы, не догадались подтвердить явную научную правоту аргументами 45-го калибра.

Видимо, в силу как раз-таки этих причин Инди и суждено было стать народным любимцем. Жаль только, что светлый образ д-ра Джонса в народном сознании как-то смешивается с обликом мистера Харрисона Форда, который угодил даже на обложку рецензируемой книги. Кстати, факт ненаграждения героя может объясняться именно такой путаницей. В принципе можно поверить, что сотрудники наградного отдела администрации президента США все-таки держат «Пурпурное Сердце» наготове и просто еще не нашли ответа на вопрос: «Кто вы, доктор Джонс?».

1995

Красивое искусство убивать

Эрик ван Ластбейдер. Ниньзя-1. Роман. СПб.: Лик

Американцы наконец-то придумали, как отплатить японцам за истинные и мнимые грехи – от Пирл-Харбора до ввоза в США дешевых «тойот». Решено было взять в эксплуатацию всего один небольшой кусочек японской национальной культуры и выжать из него максимальный конвертируемый доход.

Речь идет о культуре убийства. Разумеется, на Западе (как и на Востоке) убийством никого не удивишь: лишение жизни давным-давно превратилось в сюжетообразующий фактор тысяч триллеров. Обыватель, которому на роду написано умереть в собственной постели, обязан получить – хотя бы в искусстве – компенсацию за свою порядочность и честность. Сотни писателей и режиссеров делали имена и состояния на рецептах превращения человека в покойника. Другое дело, что западная культура убийства была недостаточно зрелищна в силу «экономичности» и строгой функциональности. Доходило до того, что мастера жанра брали на вооружение способы убийства из арсенала разведок и контрразведок – а уж эти-то ведомства всегда славились умением сделать убийство камерным, тихим и малоэффектным. (Классический пример – знакомый и нашим зрителям фильм Жерара Ури «Укол зонтиком», появившийся на экранах вскоре после покушения КГБ на жизнь болгарского писателя-диссидента Георгия Маркова; в комедии с участием Пьера Ришара диссидента заменили необаятельным пузатым мафиози, которого сам бог велел поскорее кокнуть.)

В этом смысле «восточное» убийство выгодно отличалось экзотичной атрибутикой и неторопливостью процесса: убийство принимало облик красивого спектакля с двумя участниками, причем жертва могла быть уверена в непредсказуемости финала. Красивый японский ритуал стал воспроизводиться массовой культурой во всех подробностях, чуть замедленно, чтобы каждую можно было рассмотреть. По правде говоря, настоящие ниньзя (они же ниндзя) – хладнокровные убийцы японского средневековья – тоже не превращали свое кровавое ремесло в театр. Но правда жизни всегда отступает перед правдой искусства; вот почему восточная прописка убийств-спектаклей стала со временем само собой разумеющейся. Для удобства был выведен даже особый книжный и – особенно – кинематографический гибрид идеального ниньзя, американца-европейца по рождению и японца по воспитанию, культуре и привычкам (вспомним героя Дольфа Лундгрена в «Больших разборках в мини-Токио» или персонажа Майкла Дудикова в «Американском ниньзя»).

Герой романа Эрика ван Ластбейдера Николас Линер – именно из таких. Автор делает его сыном английского еврея и японки и заставляет провести юность в Стране восходящего солнца, поднабраться культуры (убийства) у соответствующего старика сэнсея, чтобы затем перебросить героя в США и сделать там сыщиком. Гремучая смесь готова.

Дальнейшее действие романа составляют короткие мизансцены плановых смертоубийств, исполненных в положенной восточной манере (это двоюродный японский брат Николаса таким экзотическим способом напоминает о своем приближении), в финале же следует необычайно долгий поединок двух ниньзя. Дружба народов в лице Ник. Линера побеждает.

В литературном отношении роман безбожно плох. Усилия переводчиков, постаравшихся максимально беллетризовать произведение, успеха не возымели. Да автор и не стремился выдать реестрик красивых убийств за роман: занудные разговоры по ходу дела и утомительный секс призваны лишь к заполнению пауз – как коверные во время циркового представления. Главная беда, впрочем, состоит отнюдь не в художественной убогости романа (читывали и похуже). К сожалению, основная часть отечественных потребителей подобного чтива кое в чем отличается от своих американских собратьев. Обычный полицейский триллер наш соотечественник еще числит по ведомству литературы, зато слегка беллетризованный путеводитель по карте эффектных убийств уже играет роль некоего руководства, инструкции – а всяческими «полезными советами», пособиями умельцам на заметку нас всегда учили не пренебрегать. Западный читатель (зритель) выработал иммунитет к таким советам, он понимает, что все это не всерьез, и умеет разделять мир реальный и мир вымысла. Мы же, воспитанные в духе наивного реализма, не разучились еще над вымыслом обливаться слезами, и эта отзывчивость нам еще может аукнуться. «Красота спасет мир», – поучал Достоевский, чей Раскольников убивал свою жертву не по законам масс-культа, но суетливо, нелепо, неэстетично. Кто знает: овладей Родион Романович красивым искусством ниньзя – и великая русская литература могла бы двинуться в совершенно ином направлении.

1993

Пряник-убийца

Эрик ван Ластбейдер. Черное Сердце. Тула: НПО «Тулбытсервис»

Отныне можете не ездить в Тулу со своим Ластбейдером. Новый (всего лишь десятилетней давности) роман одного из первооткрывателей темы ниндзя (ниньзя) красиво вписался в привычный ряд исторических достопримечательностей Тулбытсервиса, заняв почетное место левее печатного пряника и где-то посередине между самоваром и двустволкой. Соответственно, деятельность двух главных героев романа – бывшего цэрэушника Трейси Ричтера и настоящего террориста Сока Киеу – спроецировалась на сюжет популярной повести Николая Лескова о тульском мастере Левше.

Произведение Лескова попало в этот ассоциативный ряд не случайно. Литературоведы-традиционалисты в данной повести предпочитали считать заглавного героя – центральным, а потому видеть здесь только конфликт секуляризованной личности с авторитарной разновидностью социума, априори глухого к просьбам индивида. Именно в этом ключе обычно трактовался и текст завещания Левши, и факт принципиального неисполнения оного: даже в том случае, когда лицо индивида недвусмысленно просило кирпича, социум демонстративно изводил кирпич на чистку оружейных стволов. Литературоведы «новой волны» справедливо отвергали столь поверхностный подход, обнаруживая в образе блохи квинтэссенцию трагического противостояния Востока и Запада. Пресловутая аглицкая блоха (Запад), подкованная русским умельцем Левшой (Восток), не только отказывалась танцевать под чью-либо дудку, но и вообще (согласно Киплингу) не могла сойти с места. Для автора повести противоречие выглядело неразрешимым. Дитя двух цивилизаций, порождение сразу двух культур, миниатюрное механическое создание англо-русского гения у Лескова было однозначно обречено на гибель.

Эрик ван Ластбейдер, взяв за основу именно вторую трактовку «Левши», попытался исследовать двуединство «Восток—Запад» более спокойно и непредубежденно. Сказовая форма автору показалась архаичной, и он избрал достаточно популярную форму динамичного детективного повествования. В ходе исследования писатель вывел интересную закономерность: от перемены мест двух культурных слагаемых общая «сумма» менялась совершенно фантастическим образом. Оказывается, результат синтеза двух культур напрямую зависел от последовательности расположения пластов. И если для американца Трейси Ричтера вхождение в мир культуры древней Камбоджи (Запад + Восток) становилось благотворным, то для камбоджийца Киеу, перевезенного в Америку (Восток + Запад), эксперимент заканчивался полным распадом личности. Для Ричтера возникший дуализм был гармоничен и только удваивал число нравственных запретов, делая героя почти идеальным (недаром под влиянием Востока этот бывший лучший мастер спецопераций покидал ЦРУ и использовал свои навыки лишь для самозащиты или для защиты близких). Правоверный буддист Киеу, которого мощная террористическая организация «Ангка» все активнее использовала в качестве бизнесмена-убийцы, заражался ядом чуждого холодного рационализма и впадал в безумие. В отличие от тульского печатного пряника, на который не распространялся лишь Закон о печати, Киеу вынужден был в итоге отвергнуть вообще все нравственные законы и превращался в машину. Машину, сконструированную умельцами Востока, подкованную злыми мастерами Запада и предназначенную отнюдь не для механических танцев, но для убийства и только убийства.

В центре повествования у Ластбейдера оказывалась многоходовая политическая композиция, разработанная оружейным магнатом Макоумером. Тот рассчитывал привести в президентское кресло своего ставленника, «ястреба» Атертона Готтшалка, чтобы затем проводить политику, угодную его корпорации. Потому-то и был задействован Киеу – безумный человек-компас, чья стрелка пыталась указать и на «ост», и на «вест» одновременно. Вышеупомянутый Трейси Ричтер, в свою очередь, использовался автором в качестве противоядия Киеу и в качестве успокоительного – для всех остальных, как своих, так и чужих (разница лишь в величине прописанной дозы). К середине второго тома герои окончательно определялись в своих сюжетных функциях: безумный гибрид (Киеу) совершал кровавые преступления, стараясь после каждого собрать воедино осколки разбегающегося собственного «я»; удачный гибрид (Трейси) стимулировал динамику фабулы, то и дело прерывая мучительный транс убийцы новыми ходами расследования. В конце книги миллионер Макоумер погибал, запутавшись в сетях собственных интриг, а беднягу Киеу разрывали на части внутренние противоречия.

Заметим, что судьба данных персонажей в общем предсказуема: можно было догадаться, что оба кончат плохо. Но вот что наш читатель не смог бы предугадать – так это трагический конец кандидата в президенты (практически без пяти минут президента) Аттертона Готтшалка. Если верить автору романа, этому деятелю после кончины злодея-вдохновителя Макоумера решительно ничего серьезного не угрожало. В худшем случае – газетчики несколько потрепали бы его честное имя и высказали бы ряд ничем не доказанных предположений о связях потенциального президента с магнатом-мафиози. У нас действующий политик на такую мелочь и внимания бы не обратил, продолжая мелькать на телеэкране с филиппиками на тему борьбы с мафией. У них же почти-президент Готтшалк не нашел ничего лучшего, как отправиться вслед за Макоумером и Киеу, наложив на себя руки.

Воистину: Запад – дело тонкое.

1994

Защита Хоупа

Эд Макбейн. Кошечка в сапожках. М.: Центрполиграф («Мастера остросюжетного романа»)

Благодаря американскому детективу уровень правового сознания наших сограждан в последние годы значительно вырос. Если раньше гражданин, поднятый ночью с постели стражами порядка, обреченно вопрошал: «За что, начальник?», получал в ответ пару зуботычин и покорно шлепал на цугундер, то теперь наш соотечественник, еще толком не проснувшись, уже что-то бурчит о презумпции невиновности, о каком-то деле «Миранда против штата Аризона» и о своем гражданском праве на один телефонный звонок, одну чашечку бразильского кофе, одну гаванскую сигару и всего одну зуботычину – и ту в присутствии адвоката.

Обратите внимание: ад-вока-та.

Еще сравнительно недавно фигура эта в нашем массовом сознании воспринималась почти однозначно со знаком «минус». Пропаганда долгие годы приучала нас видеть в защитнике прежде всего платного подлеца и хитрого крючкотвора, который – вместо того чтобы помочь разоблачить явного преступника – наводит тень на плетень, раздражает прокурора дурацкими вопросами и придирками, а в результате законное возмездие становится чуточку менее неотвратимым. Понятно, нам и в голову никогда не приходило сочувствовать защитнику – безусловному пособнику безусловных воров и убийц.

Железобетонную нашу уверенность в правоте такого подхода поколебал американец Эрл Стенли Гарднер. Вверив функции сыщика обаятельному и неуязвимому адвокату Перри Мейсону, писатель вынудил нас сочувствовать не государственному обвинителю, но защитнику, и потому финальным аккордом детективного произведения становилась реабилитация невиновного. Настоящий виновник, конечно, тоже отыскивался – но попутно и лишь для того, чтобы правота адвоката оказывалась триумфальной.

Писатель Эд Макбейн продолжил дело Эрла Стенли Гарднера, безвременно скончавшегося четверть века назад. Адвокат Мэтью Хоуп стал естественным преемником Перри Мейсона, унаследовав его практику и заодно умение выигрывать самые безнадежные дела. Однако Макбейн в соответствии с духом времени (его романы о Хоупе писались в 80-е и в начале 90-х) видоизменил своего героя по сравнению с предшественником. Мейсон был блестящим виртуозом, настоящим Шерлоком Холмсом в адвокатской мантии; он почти не ошибался и двигался к цели по прямой. Вместе с читателем этот герой подбирал факты и фактики – чтобы потом, в самый последний момент, продемонстрировать фейерверкообразные умозаключения и выйти в финал, оставив читателя с сухим ворохом ложных версий. Во времена Гарднера у юристов еще практически не было электронных помощников-компьютеров, и, стало быть, сам Мейсон вынужден был выступать в роли человека-компьютера, работающего практически без сбоев. Правда, никакой личной жизни у компьютера не могло быть априори – так что секретарша Мейсона, бессменная Делла Стрит, напрасно рыдала в подушку: кроме невинного флирта и честной дружбы ее патрон все равно бы ничего иного не смог предложить.

Мэтью Хоуп, получив уже возделанный участок юридической практики от Мейсона, имел возможность немного расслабиться. Фигура адвоката-сыщика нашему читателю отныне уже не казалась чужеродной; герою можно было без суеты окучивать свой огородик, и притом оставались еще уикенды для личных дел. С точки зрения развития сугубо детективной интриги тексты Макбейна несколько проигрывают по сравнению с гарднеровскими, зато Мэтью Хоуп, погруженный в бытовую круговерть и переживающий один роман за другим (сколько, однако, в городе Калузе разведенных и незамужних!), чисто по-человечески вызывает симпатию. Блестящий Мейсон достоин был в первую очередь восторженного поклонения. Хоуп же неспешно тянет лямку – один из нас, грешных. Его мыслительный процесс не спрятан от читателя, истина рождается в муках, финальный фейерверк отсутствует, но тяжкое удовлетворение от хорошо сделанной работы охватывает и читателя. Читатель уже не свидетель – он причастен к победе; спасение невиновного от пожизненного заключения или электрического стула воспринимается отчасти и как личное наше достижение. А если учесть, что в сборнике «Кошечка в сапожках» целых три романа, то налицо – тройное торжество института адвокатуры над косным стечением обстоятельств или чьим-то коварным злым умыслом.

Конечно, персонаж детектива, даже хорошего, – неадекватная замена настоящему домашнему юристу. Но ведь и Нью-Йорк не сразу строился. Все должно идти своим чередом. Сначала к нам является Перри Мейсон – и колеблет предубеждения. Потом приходит Мэтью Хоуп – и вербует нас в союзники (напомню, что помимо рецензируемого сборника сравнительно недавно увидели свет книги «Златовласка» и «Золушка» с тем же главным персонажем). Недалек и тот день, когда на страницах отечественного детектива тоже явится защитник во всем великолепии. И скоро наши граждане, поднятые ночью с постелей стражами порядка, будут повсеместно требовать соблюдения законного права на одну рюмку водки, одну папиросу и на присутствие адвоката Макарова, ссылаясь на дело «Сидоров против Российской Федерации».

1995

Кругом враги, а этот маленький

Лоуренс Сандерс. Десятая заповедь. М.: Ланцер

Природа не терпит пустот. Почти полвека современный детектив игнорировал скорбный вопрос Ханса Фаллады «Маленький человек, что же дальше?», пока американский беллетрист Лоуренс Сандерс не дал наконец четкого, оригинального и вполне оптимистического ответа. Попутно автор мягко напомнил нам, что тема маленького человека в мировой литературе впервые была затронута Джонатаном Свифтом («Путешествие в Бробдингнег») и братьями Гримм («Мальчик-с-пальчик»), и уж только потом тему подхватили представители нашей «натуральной школы», придавшие ей чрезмерное социальное звучание. Герой романа Л. Сандерса тридцатидвухлетний Джошуа Бигг, несмотря на явную принадлежность к малым сим (рост пять футов и три восьмых дюйма – что существенно ниже среднего) и на связанные с этим обстоятельством комплексы («Я недомерок... Я никчемный, безвольный коротышка... Я маленький, тихий, очень обычный...»), не раскисает чрезмерно. Он не воображает себя испанским королем, не пишет жалостливых писем ближайшей соседке и не занимает денег. Напротив, он занимает должность шефа отдела расследований в солидной адвокатской конторе и в этом качестве ищет убийцу. Безоружный и слабосильный, но юркий, как гном в стане гоблинов, наш герой к финалу обнаруживает преступника, причем тот оказывается полной противоположностью сыщику – высоким, красивым и обаятельным мерзавцем. Иного, впрочем, и быть не могло. В этом, понятно, романе.

На первый взгляд может показаться странным выбор на роль главного героя триллера этакого мальчика-с-пальчик, который не в состоянии даже толково дать человеку по физиономии, да и не любит это делать по моральным соображениям. Массовая продукция Микки Спиллейна, Картера Брауна, Ричарда Пратера и прочих как будто обязана была нас убедить в необходимости тут белокурой бестии с крепкими шеей и кулаками. Можно, конечно, заподозрить в Сандерсе убежденного борца с дискриминацией, принципиально выступающего на стороне славных малых, коих безжалостное общество награждает обидными прозвищами вроде «метр с кепкой» (в смысле «три фута со шляпой»). Однако скорее всего дело не в этом. Во всяком случае, не только в этом: трудно исключить наличие у автора приязни к низкорослым умникам и неприязни к своекорыстным великанам-симпатягам, но появление романа «Десятая заповедь» обусловлено обстоятельством куда более принципиальным.

Книга Сандерса напоминает нам, что Америка – отнюдь не только конвейер и ширпотреб. Отступление от стандарта в романе о Джошуа Бигге – не прихоть автора: выбор героя запрограммирован спецификой предполагаемой аудитории. Поразительно точная, иногда буквально «точечная» адресность того или иного детективного романа не вызывает сомнений. Каждый микросоциум, структурированный или даже вполне аморфный, обязан получить произведение, максимально отвечающее его вкусам и отражающее его интересы. Существуют детективы, априори предназначенные для темнокожих, нацменьшинств, женщин, геев, военнослужащих, инвалидов, бейсболистов, близоруких, любителей пиццы и т. д. – практически для всех, кто в состоянии отдать за покетбук доллар-другой. Ошибки здесь должны быть минимальны: феминистки, например, не станут читать Картера Брауна, полицейские – Дональда Уэстлейка, домохозяйки – Ван Гулика и тому подобное. (Известен ведь случай неадекватной реакции ветеранов Вьетнама на экранизацию известного романа Алистера Маклина «Пушки острова Наварон», когда вдруг обнаружилась невольная самоидентификация зрителей с совершенно отрицательными персонажами.) Лоуренс Сандерс сознательно выбрал свою аудиторию, и можно себе представить, что книга пользуется успехом отнюдь не у последователей Шварценеггера. Очевидно, что тысячи низкорослых американцев прочтут данный детективный роман с дополнительным удовольствием.

Наш книжный рынок, увы, пока не чувствует таких тонкостей, а наши издатели по-прежнему представляют любителей детектива этакой однородной массой, удивляясь только, почему в стране падает спрос на спиллейновского Майка Хаммера или брауновского Эла Уиллера. В то время как мимо книжных развалов потерянно проходят наши собственные феминистки, близорукие, футболисты и коротышки. Нетипичная книга Лоуренса Сандерса проскользнула в печать, очевидно, случайно и понимающей аудиторией не будет замечена: любого нормального коротышку-интеллектуала отпугнет изображенный на обложке стандартный мордоворот на фоне соплеменных небоскребов.

1994

Пришел, понюхал, победил

Лоуренс Сандерс. Личное удовольствие. М.: Новости («Мировой бестселлер»)

В мировом кинематографе место гнилого буржуазного пацифиста с некоторых пор зарезервировано за нашим соотечественником – мультипликационным котом Леопольдом. Над ним на протяжении целого сериала последовательно издеваются два мышастых ультра, а он мучительно долго морщит усатую физиономию, подставляет левую лапку после того, как наступят на правую, и с упорством сладкого страдальца (достойным его тезки Захер-Мазоха) интеллигентно тянет: «Ребя-а-а-та, дава-аай-те жить... дружно...». Впрочем, и гнилые бурж. пацифисты – если их раздразнить до определенного состояния – изменяют своим жизненным правилам. Как мы помним, в одной из серий упомянутый Леопольд, отчаявшись тянуть лямку всекошачьего Ганди, покупает в аптеке химический стимулятор агрессивности «озверин», глотает всю упаковку и начинает охоту за охотниками. К счастью для двух серых экстремистов, действие снадобья в самый критический момент заканчивается – и наш котяра превращается в привычную тряпку, готовую подписать любое мюнхенское соглашение с парой маленьких зубастых наци, лишь бы его оставили в покое.

Судя по книге американского беллетриста Лоуренса Сандерса, душераздирающая история русского кота Леопольда пришлась и американцу по вкусу и даже подвигла на написание ремейка. Роль кота исполнил тридцатидевятилетний химик Грегори Бэрроу, ведущий научный сотрудник химической фирмы «Макхортл инк.», а вакансии наглых микки-маусов распределились между десятком прочих персонажей романа «Личное удовольствие», в числе которых оказались жена Грегори, его сын, его начальник, подруга жены, друг жены, друг подруги жены, шеф друга подруги жены и множество иных охотников испытать терпение нашего героя.

Тема маленького человека и прежде была не чужда Лоуренсу Сандерсу, но если в романе «Десятая заповедь» автор подошел к этой теме чисто механически и обыграл понятие «маленький» буквально (герой-коротышка), то в «Личном удовольствии» окружение Леопольда-Грегори уже вплотную приближает героя к классическому порогу страданий (его не понимают, не слушают, едва ли не льют на голову холодную воду). По сюжетным правилам ремейка нашему герою остается только одна забава: в финале отправиться в аптеку и накупить на все жалованье побольше упаковок «озверина». И не делает этого наш бедный Грегори лишь по единственной причине: подобного препарата ни в какой аптеке нет. Более того – в реальном американском мире, где проживает герой вместе со своей компанией мучителей, целебное средство для мямлей-леопольдов вообще не производится здешними фармакологическими монстрами. Оказывается, в условиях гнилой буржуазной демократии такие стимуляторы считаются психотропными, а их распространение – нежелательным. Ситуация патовая. То, что русский Леопольд может свободно приобрести в любой аптеке, американскому аналогу формально недоступно. Хорошо еще, в мире Грегори существует такая организация, как Пентагон, для которого вопросы повышения обороноспособности родных Штатов превыше формальных ограничений. Это пятиугольное ведомство очень вовремя заказывает химической фирме «Макхортл инк.» некую секретную разработку, долженствующую повысить агрессивность пятнистых джи-ай. «Пусть ваши ребята изобретают таблетку, которая сделает каждого американского солдата цепным псом, защищающим свое добро», – цинично требует от химиков Пентагон в лице полковника Генри Кнекера. Само собой, разработку поручают безотказному Грегори. Тот быстро смекает, что все дело в тестостероне, и опытным путем получает искомый состав: нюхнешь – и превращаешься в Рэмбо. (Впрочем, чтобы не слишком отклоняться от мультипликационной канвы, где «озверин» существует в виде пилюль, химик Грегори изготавливает и соответствующие таблетки; глотнул парочку – и эффект тот же.)

Общеизвестно, что именно Пентагон сыграл важную роль в деле формирования и становления американской сайенс-фикшн. Не будь в природе этого грозного ведомства с широкими полномочиями, без опоры остались бы целые гроздья перспективных научно-фантастических тем. Некому было бы плести заговоры против демократии (см. «Семь дней в мае» Ф. Нибела и Ч. Бейли), некому было бы финансировать кроненберговских сканеров и стивенкинговских психокинетиков; освоение космоса оказалось бы под угрозой (кому, извините, нужен космос в сугубо мирных целях?), да и путешествия во времени удавалось вписывать в национальный бюджет лишь благодаря пентагоновским лоббистам. Потому-то и в данном случае оборонное ведомство становится главным спонсором фантастического сюжета книги Л. Сандерса.

Кстати, по справедливым законам беллетристики, Пентагон искомого снадобья так и не получает из рук химика (в НФ вообще очень редко эта организация пользуется плодами своих финансовых вложений; вечно ей что-то мешает – в основном необходимость хеппи-эндов). В критический момент, когда злоумышленники присовокупляют к обычным неприятностям химика Грегори еще и похищение его чада, главный герой все-таки принимает «озверин» собственного изготовления – и в один абзац сводит к нулю все конфликты. После чего решает слишком эффективный состав, под воздействием которого он забил голыми руками двух профессиональных громил, ни полковникам, ни генералам не отдавать. Счастливый конец.

В книге, однако, присутствует одна побочная сюжетная линия, которая делает финал романа не столь уж показательно приторным. Коллега химика Генри, работающая на другом этаже той же лаборатории, изобретает другое снадобье – на основе духов: «Тот, кто однажды вдохнул их, стал бы эмоционально богаче, душевно теплее и заботливее». Но если желающих заполучить изобретение Грегори пруд пруди (военные, дельцы, громилы), то вышеупомянутые духи оказываются вовсе никому не нужны. Нет спроса.

1996

Между волкодавом и людоедом

Стивен Кинг. Долорес Клэйборн. М.: Мир («Зарубежный триллер»)

Зловещее Кладбище домашних любимцев, малышки-пирокинетички, отели-убийцы, стиральные машины-мстительницы, автомобили-безумцы и автомобили-ревнивцы, картофелечистка-потрошительница, томминокеры-лангольеры, а также кровожадные чудовища из тумана, клоуны из канализации, псы из «поляроида», полицейские из библиотеки и прочие байки из склепа... Все эти рукотворные страхи были на самом деле только генеральной репетицией, осторожным подступом к главному, лишь предвосхищением подлинного ужаса. Два десятилетия плодотворной работы Стивена Кинга на ниве хоррора не прошли даром: к 1993 году писатель наконец-то понял, что такое настоящий кошмар.

Дорогая бутафория, голливудская электроника и компьютерная мультипликация теперь не понадобились. Услуги парапсихологов со степенями и экзорсистов не пригодились. Все оказалось проще. И страшней.

Кошмар много лет жил в одном доме с Долорес. Спал в ее постели. Жрал виски, купленное на ее жалкие доллары. Издевался над старшим сыном Долорес. Обучал всяким гадостям ее младшего сына. Пытался совратить дочь. Воровал деньги, скопленные по центу и предназначенные на колледж для детей.

Земное имя кошмара было Джо.

Земное – и единственное. Поскольку Джо не был гостем из потустороннего мира. Напротив, он был патентованным американским гражданином, законным мужем Долорес Клейборн и родным отцом троих ее детей.

Безо всякой мистики...

Российские издатели одного из последних – на сегодняшний день – романов Стивена Кинга, опубликовав это произведение весьма оперативно (да еще в очень приличном переводе Ирины Гуровой), тем не менее чувствовали некое смущение в связи с «нетипичностью» Кинга, а потому сделали неловкую попытку оправдаться перед потенциальным читателем. Роман был выпущен в совершенно не отвечающей жанру серии «Зарубежный триллер» (в том же оформлении, что и Том Клэнси!). В аннотации издатели «Долорес Клэйборн» словно бы просили у нас извинения за «необычный для Кинга стиль, близкий к реализму», – как будто продавали некондиционный товар и, по неопытности, стеснялись этого.

Между тем сам роман не дает ни малейшего повода для каких-либо издательских стеснений и извинений. Стивен Кинг, не изменив жанру хоррора, просто вывел повествование на иной уровень; он продемонстрировал свои художественные возможности, доселе скрытые от широкой публики. Роман представляет собой монолог героини, объясняющей в полиции, почему именно она, Долорес, почти тридцать лет назад убила мужа, Джо Сент-Джорджа. Героиня не нуждается в том, чтобы слушатели оправдали ее поступок – ей достаточно, если ее хотя бы поймут. Впрочем, повествование построено таким образом, что рассказ о событиях многолетней давности превращается в защитительную речь; к концу романа все симпатии – на стороне Долорес. И это происходит несмотря на то, что жертва Долорес – отнюдь не монстр, не Джек-потрошитель, а всего лишь дрянной человечишко (чье поведение заслуживает презрения, но никак не смертного приговора). В романе нет описаний каких-либо особенных злодейств: ужас «Долорес Клэйборн» – это ужас абсолютной беспросветности существования женщины под одной крышей с мелким подонком, исподволь превращающим жизнь в нескончаемое и мелкое же истязание. Убить – вот единственный выход; не спастись самой, так по крайней мере спасти детей. Но хорошо бы, чтобы дети не догадались, что несчастный случай с отцом – на самом деле далеко не случайность. Такова фабула. Все остальное (история компаньонки Долорес, ее «двойника» Веры Донован) – обрамление этой нехитрой фабулы. Это не триллер, однако сюжет романа бьет по нервам именно поэтому. Едва ли не впервые Стивен Кинг отказался от лазейки, всегда предоставляемой ему излюбленным жанром, и – опять выиграл.

До сих пор писатель заранее ограничивал этическое поле конфликта, мастерски играя с читателем в поддавки. Традиционные положительные герои большинства предыдущих романов автора тоже не были, разумеется, абсолютным воплощением сил Добра – зато противостояло им, как правило, «химически чистое» Зло, иногда вообще не антропоморфного вида. Количество жертв этого Зла было зримо, что в свою очередь требовало немедленного возмездия. Персонажи получали от автора не только законное право на такое возмездие, но и своеобразную нравственную индульгенцию (нечто вроде джеймсбондовской «лицензии на убийство»). Главной проблемой было вовремя обнаружить и идентифицировать Зло, найти подходящее оружие для борьбы с ним, а затем уже постараться отправить исчадия ада обратно в ад. К примеру, попытка героя «Кристины» расплющить одноименный автомобиль-убийцу не требовала никаких дополнительных моральных обоснований. Уничтожение фантома в «Темной половине», поражение серебряной пулей вервольфа («Круг оборотня»), расправа с вампирами при помощи осиновых кольев («Салемс-Лот») – эти и многие другие аналогичные поступки в произведениях фантаста не выглядели разновидностью суда Линча. Такие убийства у Кинга меньше всего походили на акты умерщвления себе подобных; даже поединок писателя Пола Шелдона с маньячкой Энни Уилкз («Мизери») совершенно укладывался в пределы необходимой обороны. Правила обращения с демонами, оборотнями, кровавыми маньяками и подобной нечистью изначально предусматривали их скорейшую нейтрализацию любыми возможными способами: жанр мистического романа как бы выводил за скобки все нравственные аспекты убийства. Именно потому, должно быть, большинство критиков и по сей день считают Кинга беллетристом, а не «серьезным» прозаиком. Конечно, будь Алена Ивановна из «Преступления и наказания» вампиром-кровососом не в переносном, а в самом буквальном смысле слова, вся философская проблематика романа Достоевского просто перестала бы существовать.

В романе «Долорес Клэйборн» Стивен Кинг создал собственный вариант «Преступления и наказания». Читатель, вполне сочувствуя главной героине (в отличие от Раскольникова ей за давностью поступка удалось избежать формального судебного преследования), вместе с тем прекрасно осознавал неизбежность нравственного воздаяния за грех. Дети героини – ради которых, по большому счету, Долорес и пошла на преступление – все-таки не поверили в несчастный случай с отцом (нелюбимым ими, но...) и стали все больше отдаляться от матери. Зло было наказано героиней, однако количество Добра в мире это нисколько не прибавило. Неуклюжая попытка хеппи-энда в эпилоге этот горький вывод перечеркнуть не может (упомянутый эпилог вообще выглядит уступкой автора американскому издателю).

«Волкодав прав, а людоед – нет». Четкость афоризма живого классика русской литературы вполне соответствовала всем прежним мистическим фантасмагориям Стивена Кинга, где Добро и Зло было разведено по полюсам, а вервольфу гарантировалась справедливая серебряная пуля. Но как же грустно бывает от такой правоты, когда век-волкодав бросается на плечи именно тебе, и всю оставшуюся жизнь ты должен чувствовать на своих плечах эту тяжесть и ощущать это горячее дыхание.

1995

Публика-дура с топором в руках

Стивен Кинг. Мизери. СПб.: ИМА-пресс-реклама

Роман знаменитого американского беллетриста обещает стать настольной книгой великого множества российских литераторов из числа бескорыстных рыцарей концептуализма, постмодерна и прочих буревестников Новой Литературы, которые предпочитают творить не для наглой публики, а исключительно для себя (ну и еще для Вечности). Более того, вышеозначенные литераторы имеют право извлечь из романа Кинга внятную мораль «Вот злонравия достойные плоды!» и наглядный аргумент в пользу собственного modus vivendi. Ибо главный герой «Мизери» испытывает невероятные мучения и чуть не погибает от руки убийцы-маньяка именно потому, что принадлежит, напротив, к иному сорту писателей – тех, что творят исключительно для простого обывателя.

Ныне, в эпоху «Марианны», «Поющих в терновнике», разнообразнейших «Анжелик» на книжных прилавках, уже нет сомнения, что выпуск добротной развлекательной литературы имеет малое касательство к творчеству и есть род промышленного производства. Что «фабрика грез» на самом деле фабрика. И наконец, что человек, производящий эту продукцию, – лишь небольшая часть сложного механизма. В мире производства коммерческой беллетристики обратная связь читатель—писатель действует безукоризненно: если публика скажет «Надо!», творец ответит «Есть!». Еще в XIX веке, когда эта бесконечная гонка только брала старт, популярные беллетристы уже чувствовали приближение смертельного марафона: если верить историческим анекдотам, стихийные демонстрации читателей и вправду проходили возле особняка Понсона дю Террайля, когда автор, уставший от своего Рокамболя, решил было прикончить его. Похожее давление, кажется, испытал и сам сэр Артур Конан Дойл, пожелавший в один прекрасный день избавиться от Холмса и вынужденный, как и дю Террайль, вернуть персонажу жизнь.

Пол Шелдон, герой Стивена Кинга, довольно-таки капризный винтик издательской машины: не только популярен, но еще и талантлив. Его романы о девушке Мизери, судя по всему, посильнее «Анжелики» и балансируют на грани между кичем и изящной словесностью. Само собой, крошка Мизери однажды автору осточертела, и он решил похоронить ее – чтобы взяться за производственный роман из жизни автогонщиков.

«Широкая читательская аудитория» помешала ему сделать это. «Широкая аудитория» сузилась к одной-единственной гротескной фигуре – подобно тому как выключенный экран черно-белого телевизора оставляет в центре одну, но очень яркую точку. «Аудиторию» звать Энни Уилкс, и она – квинтэссенция всех слегка крейзанутых читателей, способных над вымыслом слезами облиться.

Потому что Энни Уилкз настоящая чокнутая. Она маньяк. И она прекрасно понимает, несмотря на свое безумие (а, может быть, как раз вследствие этого безумия), что имеет право диктовать писателю свою волю. Раз взятый ею в плен романист Пол Шелдон – только винтик в конвейере создания книги про Мизери (писатель—издатель—полиграфист—книготорговец—читатель), раз он уже не впервые работает для того, чтобы эта цепочка функционировала – значит, нужно только покрепче надавить на него, и он выдаст новый шедевр (скажем, «Ребенок Мизери»). А если еще и плохо кормить его, бить палкой и угрожать, книга в самом деле может получиться хорошей.

Самое печальное, что сумасшедшая ведьма почти не ошиблась.

Не нужно быть психоаналитиком, чтобы догадаться, почему идея романа о попавшем в лапы маньяка романисте Поле Шелдоне пришла в голову писателю Стивену Кингу. Судя по всему, Кинг на себе ощущает, что написанные книги имеют даже большую власть над автором, чем автор – над уже готовой книгой. Недаром с таким постоянством возникают в его книгах преуспевающие писатели, к кому в дом стучатся, ломятся призраки, монстры, рожденные воображением самих писателей (наиболее красноречивый пример – «Темная половина»). Шелдон, без сомнения, явился alter ego Кинга, чуть гиперболизированным, хотя отнюдь не сильно преувеличенным воплощением Писателя-для-публики. Таким образом, писатель Шелдон, попавший в руки Энни Уилкз, оказался заложником отнюдь не вечности и в плену совсем даже не у времени. Каждому свое.

Строго говоря, Энни безумна только в методах, которыми она принуждает автора историй о Мизери сочинять продолжение (беспримерная, изуверская жестокость героини, запечатленная Кингом в ряде весьма натуралистически исполненных сцен пыток, может превратить впечатлительного читателя в ярого женоненавистника). Идея ею движет совершенно здравая: она просто сокращает цепочку от писателя к публике ровно до двух звеньев. Писатель (Пол Шелдон) – Читатель (Энни Уилкз). Никаких иных посредников ей не нужно, одному (1) читателю достаточно тиража в 1 (один) экземпляр. И застрахован ли сам Стивен Кинг от того, что однажды не будет пленен читателем-маньяком, желающим узреть еще один роман – теперь уже о Поле Шелдоне?

Вернемся, однако, к началу нашего разговора. Думаю, теперь очевидно, что роман, подобный «Мизери», просто незаменим в качестве морального допинга большой группе честных тружеников пера. Роман окончательно укрепит их в правоте однажды сделанного выбора: лучшая литература прекрасно обойдется без последнего звена опасной цепочки. Творческие антагонисты Пола Шелдона могут работать спокойно. Читатель не будет маячить у них за плечом, алчно ожидая нового романа или новой повести. Никто не будет устраивать раздражающих пикетов под окнами и требовать воскрешения какого-нибудь особенно полюбившегося персонажа. И уж конечно, никогда никто не будет (с угрозами ли, с ласковыми обещаниями ли) настаивать, чтобы они ни в коем случае не прекращали сочинять свои произведения. Никто-никто.

1994

Психопат всегда звонит дважды

Мир замер в ужасе: неуловимый русский мафиози по кличке Волк берет в заложники население Нью-Йорка, Тель-Авива, Лондона и Парижа. Преступник требует четыре миллиарда долларов, угрожая устроить теракты с применением тактического ядерного оружия. Убит директор ЦРУ. Звучат первые взрывы. Рушатся Бруклинский и Вестминстерский мосты. Сотрясаются стены Лувра. Последняя надежда западной демократии – это спец по маньякам, доктор психологии афро-американец Алекс Кросс. Если он не справится, то никто...

Итак, в гроб традиционного детектива забит десятый по счету гвоздь. На русский язык перевели роман «Лондонские мосты» (М., «АСТ», оригинальное название – London Bridges) американца Джеймса Паттерсона – автора, породившего сыщика Алекса Кросса. Популярность этого персонажа на родине Огюста Дюпена, Филипа Марлоу, Ниро Вульфа и Сэма Спейда поражает и раздражает. Поскольку ни один из сюжетов с участием доктора К. не позволяет ответить на вопрос: каким, черт побери, образом герой, не обладающий ни ярко выраженными дедуктивными способностями, ни явным психологическим талантом, ни мощными бицепсами Рэмбо, ни даже чувством юмора, смог заслужить столь высокую репутацию?

У российского читателя старшего поколения имя Джеймса Паттерсона вызовет, пожалуй, невольные воспоминания о старом советском фильме «Цирк»: многие еще помнят, как звали чернокожего младенца, который в финале картины побывал на руках у Соломона Михоэлса, а потом вырос и стал членом Союза писателей СССР.

Велик соблазн торжественно объявить сегодняшнему читателю, что автор 34 романов, выпущенных суммарным тиражом 100 миллионов экземпляров, – тот самый экранный отпрыск Любови Орловой. Однако не будем мистифицировать публику. Создатель и «Лондонских мостов», и всех предыдущих детективных произведений о Кроссе – лишь тезка и однофамилец московского Джеймса Ллойдовича.

Нынешнему американскому романисту еще нет шестидесяти. Он родился и вырос в Ньюбурге, штат Нью-Йорк, и с нашей страной его ничего не связывает (кроме, разве что, образов жутких русских мафиози и бывших агентов КГБ, периодически всплывающих в его книгах). Зато с кинематографом James Patterson очень даже тесно связан. Собственно, благодаря Голливуду он впервые и возник из полубезвестности. Ибо средних писателей-детективщиков в Америке пруд пруди, а великий актер Морган Фримен – только один.

Справедливости ради заметим, что Фримен занялся сыском еще до Паттерсона. В картине Дэвида Финчера «Семь» (1995) актер сыграл роль полицейского детектива Сомерсета – умудренного опытом копа, который вместе с героем Брэда Питта ищет серийного убийцу. Образ оказался настолько ярким и симпатичным, что двумя годами позже режиссер Гэри Фледер попросил Фримена вновь войти в ту же реку, сыграв еще одного сыщика – и теперь-то уже в экранизации романа об Алексе Кроссе «Целуй девочек» (Kiss The Girls).

Целовал девочек в фильме, понятно, вовсе не сыщик, а его противник, сексуальный маньяк. Поскольку романного Кросса (которому не было еще и сорока) для экрана нарочно состарили, чтобы подогнать к Фримену. Три года спустя актер еще раз сыграл того же героя – в картине «И пришел паук» (Along Came A Spider) Ли Тамахори.

Любопытно, что Голливуд совершил инверсию, сначала обратившись не к первому, а ко второму роману о Кроссе: впервые сыщик возник как раз в романе про паука. Здесь доктор психологии – а заодно замначальника отдела расследования убийств полиции Вашингтона – занимался делом о похищении двух детей из школьного класса.

Маньяк Гэри Сонеджи, мечтающий совершить Преступление Века, постепенно отходил на второй план: его лавры похищал не менее изощренный психопат. Увы, без помощи ФБР и благоприятного стечения обстоятельств (в американских кустах – полным-полно расставленных роялей!) нашему положительному герою едва бы удалось задержать Сонеджи и понять, кто был «мозговым центром».

В финале выяснялось, что маньяк номер два орудовал под самым носом у нашего великого психолога, безгранично доверявшего тому, кому доверять не стоило. Еще раз напомним, что в книге Алекс Кросс заметно моложе своего киношного двойника, а потому без романтической линии не обходилось. «Наша страна производит их в количествах, явно превосходящих ее потребности, – в финале размышлял о маньяках сыщик, обманутый в лучших чувствах. – Она штампует их любой формы, любого размера, любой расы и вероисповедания и, заметьте себе, обоих полов. И в этом вся трагедия».

Кстати, именно после книги «И пришел паук» хитрый Паттерсон смекнул: убийц-психопатов в одном романе непременно должно быть больше одной штуки. Тогда судорожные метания сыщика от трупа к трупу будет намного легче выдать за полноценное расследование.

«В настоящее время в стране действовало несколько серийных преступников, – читаем в следующем романе, то есть в уже упомянутой книге “Целуй девушек”. – Кто-то убивал гомосексуалистов в Остине, штат Техас. Кто-то расправлялся с пожилыми женщинами в Анн-Арбор и Каламазу, штат Мичиган. Серийные убийцы действовали в Чикаго, Палм-Бич, Лонг-Айленде, Окленде и Беркли»...

Фамилией Cross (то есть крест) автор одарил героя не без умысла. Доктору на роду написано всю дорогу нести тяжкий крест борца с мировым злом. Сообщения о найденных телах – задушенных, зарезанных, расчлененных – будут не раз и не два выдергивать сыщика из теплой (нередко двуспальной) кровати. Конечно, вынудить доктора сражаться разом со всем маньячеством в США было бы со стороны писателя садизмом. Но вот заставить Алекса побегать хотя бы за двумя чокнутыми зайцами одновременно – это уж непременно.

В центре сюжета книги «Kiss The Girls» – двое насильников-убийц. Один называет себя Джентльменом-визитером и собирает «гарем» из похищенных девушек в Северной Каролине; другой, Казанова, действует во Флориде. К счастью, у д-ра Кросса есть помощница из числа выживших жертв. Она-то и поспособствует разоблачению гадов и поиску похищенной племянницы нашего детектива.

Как и в первом романе, психопатия злодеев облегчает задачу романисту. Ему не нужно придумывать убедительные мотивировки. Не надо строить версии на тему «Cui prodest?». Преступники будут совершать злодеяния в силу особого завихрения в мозгах, логике не поддающегося. А раз так, то классический сыск ни к чему. Доктор психологии имеет право забить на психологию и в финале тривиально взяться за пистолет. Правда, надо еще найти цели. Но они-то вовремя окажутся под рукой – в силу двух важных обстоятельств.

Дело в том, что маньяки у Джеймса Паттерсона почему-то сами слетаются к Кроссу, словно пчелы на мед. Кроме того, сюжеты всех десяти романов о Кроссе построены так, что ближайшими пособниками злодеев оказываются люди, работающие с Алексом рука об руку.

Будь герой чуть потолковее, он мог бы, конечно, начиная уже со второго романа, не метаться бестолково по всему миру, а сразу заковывать в наручники и допрашивать с пристрастием того, кто рядом. Но добрый доктор К., само собой, отправляется за семь верст киселя хлебать и возвращается к своему ближнему страниц через триста, ближе к развязке – когда число трупов зашкаливает и все прогрессивное человечество взывает к Кроссу: «Помоги!».

Помощь Кросса нередко сомнительна. Но при этом он ухитряется не потерять репутацию даже в случаях позорнейшего фиаско. Например, в третьей книге о Кроссе, «Джек и Джилл» (Jack and Jill), сыщик расследует деятельность серийного детоубийцы и одновременно пытается вычислить заговорщиков (один из них, само собой, маньяк), которые готовят покушение на президента США.

Охотника за детьми в книге ловят так мучительно долго, что паршивец к финалу успевает заметно проредить юное население США. Но если вы понадеялись, что в финале хотя бы американский президент будет спасен, то нет же! Его таки убьют, а Алекс разведет руками: мол, извиняйте, граждане, накладочка вышла, не доглядел.

Казалось бы, теперь героя можно отправлять в отставку. Однако Паттерсон не из тех, кто своими руками режет дойных коров. Схема обкатана, сыщик политкорректен, а мировой ресурс психопатов – в отличие от запасов нефти и газа – стабильно возобновляется.

В следующих романах все останется по-прежнему: и маньяки вновь станут ходить парами, и будет предатель прятаться за спиной. В книге «Кошки-мышки» (Cat & Mouse) вторично явится паук Сонеджи, а в пандан к старому недругу возникнет новый, «мистер Смит», убивающий людей по схеме, – чтобы инициалы жертв составили текст письма к Кроссу. Надо ли упоминать, что маньяк допишет свой кровавый мессидж почти до конца, а Кросса озарит лишь на последней букве, когда псих самоликвидируется? (Видимо, романист не раз и не без пользы пересматривал фильм «Семь».)

Однообразие и монотонность – фирменный стиль всего паттерсоновского цикла. Психопаты с особым цинизмом станут грабить банки (роман «Розы красные» – Roses Are Red), пить кровь простых американцев (роман «Фиалки синие» – Violets Are Blue), прятаться во тьме (роман «Прыжок Ласки» – Pop Goes the Weasel) и проч., и проч. Всякий раз Кросс будет магнитом притягивать маньяков, и каждый раз наш герой (в отличие от других, менее удачливых персонажей) спасется от неизбежной и мучительной смерти.

В «Лондонских мостах» – десятом по счету романе о добром докторе – возникла, наконец, надежда, что Паттерсон его ухлопает. Да, серийный убийца Проныра не слишком крут. Зато второй маньяк в паре, русский мафиози Волк (связанный с «Аль-Каидой», ЦРУ и чуть ли не с самим Фредди Крюгером), до неприличия всемогущ. Лидеры мировых держав стоят перед Волком на полусогнутых и выплачивают ему отступные. «Ты единственный, кто способен подобрать к нему ключик», – плачется директор ФБР в жилетку Кроссу, отправляя того на подвиг. Увы, Алекс не способен даже подобрать ключик от наручников, которыми злодей приковывает героя к чемоданчику с ядерной бомбой. Но зато и бомба не взрывается...

В общем, показательная бездарность и удивительная живучесть доктора Алекса Кросса не может не насторожить самого доверчивого читателя. После десятой книги многим, наверное, должна прийти в голову простая мысль: должно быть, главный герой и есть самый главный в мире законспирированный маньяк. Все улики против него видны невооруженным глазом. Но где, помилуйте, взять толкового персонажа, который сумел бы объяснить американскому романисту эту очевидную истину?

2006

II

За пазухой вечности

Дума о динозаврах

Michael Crichton и Михаил Булгаков

Cтранно, что этого не заметили раньше: ведь о склонности Майкла Крайтона к ремейку было известно еще с 1979 года, когда тот (в качестве кинорежиссера) снял «Большое ограбление поезда» – очевидную вариацию на тему одноименной классической ленты Эдвина Портера. Правда, Крайтон покусился на американскую киноклассику на изрядном расстоянии от Америки, в Великобритании. И пока лента пересекала Атлантику, потенциальное возмущение обиженных за Портера если и было, то стихло.

Подобный же метод географической отстраненности от первоисточника был использован Майклом Крайтоном совсем недавно, когда тот замахнулся уже на русскую классику. Имею в виду роман «Парк юрского периода» – бесспорный ремейк повести Михаила Булгакова «Роковые яйца». Фокус Крайтона не был замечен в США, но стоило издательству «Вагриус» выпустить перевод романа, как все встало на свои места. Работа, разумеется, сделана профессионально. Как и в случае с Портером, Крайтон сумел превратить небольшое по объему произведение-матрицу в нечто крупномасштабное («Парк» оказался больше повести М. Булгакова в девять раз), мастерски используя в качестве наполнителя целый ряд атрибутов из арсенала сайенс-фикшн. Опубликованная в «Сегодня» подробная рецензия на роман М. Крайтона избавляет автора этих строк от обязанности досконально пересказывать фабулу и знакомить читателя с героями. Отметим лишь ряд любопытных обстоятельств, касающихся метаморфоз булгаковского текста.

Прежде всего, Крайтону пришлось немало поработать с персонажами. Понятны причины, по которым совслужащий Александр Семенович Рокк стал миллионером-авантюристом Хэммондом: совслужащие за океаном – явление столь экзотическое, а авантюрные толстосумы – столь типичное, что перекладывать общеизвестные грехи последних на плечи первых было бы просто глупо. Кроме того, музыкальные пристрастия романиста привели к замене вызывающей фамилии Rock на сугубо нейтральную. Сходными причинами объясняется и переименование профессора Персикова – в ином случае факт нахождения на территории Коста-Рики героя с такой фамилией потребовал бы дополнительной сюжетной мотивации (правда, Крайтон все-таки не удержался и назвал своего профессора Генри Ву – камешек в огород киноконкурента Джона Ву!). Не менее элегантно автор «Парка» решил проблему положительных героев, у Булгакова отсутствующих вовсе. По законам жанра Михаил Афанасьевич должен был сделать героем-избавителем кого-нибудь из гепеушников (Щукина или Полайтиса), первыми оказавших сопротивление прожорливым тварям. Но поскольку «Роковые яйца» написаны в начале 20-х, до появления произведений Л. Овалова, Л. Шейнина, Ю. Семенова и др., Булгаков просто не догадался, что положительными героями могут быть рыцари с Лубянки, а потому позволил обоим гепеушникам пасть смертью храбрых задолго до финала. Майкл Крайтон не имел право на подобное расточительство кадров и сохранил жизнь своему Алану Гранту. Другое дело, что писатель отказался от соблазнительного намерения определить Гранта хотя бы в ФБР и сделал его, в конце концов, мирным палеонтологом. Ибо чрезмерные познания в динозавроведении казались бы подозрительными для рядового (или даже нерядового) сотрудника Бюро. Обширная палеонтологическая эрудиция героя вызвала к жизни еще двух персонажей, которых не было у Булгакова, – малолетних детей, вынужденных на протяжении нескольких сот страниц выслушивать полезные лекции о жизни рептилий.

Особого разговора требует и вопрос о трансформациях облика чудовищ. А именно – о замене гигантских змей, крокодилов, страусов и т. п. (у Булгакова) допотопными динозаврами (у Крайтона). Рецензенты уже отмечали гуманность и заботу, с которыми Майкл Крайтон обращается с читателями. Заведомо предполагая, что среди них непременно найдутся бывшие участники войны во Вьетнаме или молодые ветераны памятной операции «Буря в пустыне», Крайтон сознательно отказался даже от упоминания представителей фауны, соотнесенных с тем или иным климатическим поясом и способных вызвать малоприятные ассоциации. Внепространственные твари из прошлого подходили лучше всего.

Совсем по иной причине Майклу Крайтону пришлось отказаться от булгаковского варианта названия. Чтобы сделать ход повествования неожиданным, американский писатель поменял местами два сюжетных блока. У Булгакова сюжет развивался в буквальном смысле аb ovo: сначала яйца, потом – громадные чудища. Используя современные достижения генетики, Крайтон вывел динозавров в пробирках, и только потом выяснилось, что, невзирая на ухищрения ученых, выведенные твари еще и откладывают яйца. Таким образом, эффектный булгаковский заголовок сделался невольной подсказкой, недопустимой для остросюжетного произведения; потому-то Крайтон, скрепя сердце, вынес на обложку маловразумительное и бесцветное словосочетание «Парк юрского периода».

Что касается локализации места действия, то здесь сказались особенности литературного дарования американского романиста. Еще по «Штамму “Андромеда”» было видно, что Крайтону неплохо удаются робинзонады, но он совершенно теряется в массовых сценах. По этой причине писатель сузил ареал распространения чудовищ до размера острова (а не целой страны, как у Булгакова) и позволил, чтобы возмездие Ву-Персикову пришло не от разъяренной толпы, но от лапы созданного им древнего гада. В известном смысле это даже символично.

Думаю, после вышеприведенных соображений ни у кого не останется сомнений, что роман Майкла Крайтона – типичный ремейк. Несмотря на этот бесспорный факт, поклонники М. А. Булгакова не могут предъявить юридических претензий американскому писателю и тем паче потребовать в последующих изданиях хотя бы ссылок на произведение нашего классика. Беда в том, что повесть Булгакова крепко привязана к конкретному историческому времени, и вне его адекватное понимание вещи затруднено (можно лишь догадываться, с какими чувствами Булгаков заставлял в повести «несокрушимую и легендарную» РККА терпеть поражение от совершенно внеклассовых гадов). Крайтон написал роман, сумев максимально абстрагироваться от политических и прочих текущих реалий. Для нас же сегодня отсутствие политической актуальности выглядит несомненным достоинством. Да и какая, собственно, может быть злободневность в истории о том, как вырвались из заключения и начали кушать людей пара тиранозавров, полдюжины птерозавров и целая куча хищных велоцирапторов?

1994

ЦПКИО им. Юрского периода

Майкл Крайтон. Затерянный мир. Смоленск: Русич («Сокровищница боевой фантастики и приключений»)

Упорно распускаемые бароном Кювье слухи о том, что допотопные ящеры начисто исчезли с лица Земли, оставив после себя лишь кости на поживу палеонтологам, оказались сильно преувеличенными. Еще восемь с половиной десятилетий назад член Британского географического общества профессор Челленджер выиграл пари у своего коллеги и оппонента профессора Саммерли, доказав ему и всему ученому миру, что динозавры отнюдь не вымерли много миллионов лет назад, а преспокойно плодятся и размножаются на территории естественного анклава – плато Мэппл-Уайта. Экспедиция Челленджера даже доставила в Лондон малютку птеродактиля, который, впрочем, упорхнул через окно на своих перепончатых крыльях, вызвав некоторое замешательство среди консервативных англичан: те все-таки привыкли, что джентльмены покидают помещение пусть по-английски, но через дверь.

Сэр Артур Конан Дойл, подробно описавший всю эту историю в романе «Затерянный мир», не был скован еще канонами жанра современной сайенс-фикшн и потому легко избавил себя от чересчур серьезных научных обоснований факта существования в XX веке такого чудо-плато. Эксцентричность исследователя уже априори подразумевала не вполне традиционный результат исследования. К тому же в начале двадцатого столетия кое-какие белые пятнышки еще сохранялись на шарике – вкупе с благодушными упованиями на то, что Бог изобретателен, но не злонамерен, а человек по природе добр, хотя и несколько ленив.

В творчестве популярного американского беллетриста Майкла Крайтона тема динозавров возникла уже в самом конце ХХ века, то есть в принципиально иную эпоху сайенс-фикшн. После Ипра и Хиросимы, после Чернобыля и фреоновых атак на озоновый слой любому мало-мальски уважающему себя писателю-фантасту с планетарным мышлением (а из теперешних фантастов – кто без планетарного мышления?) стало очевидно: Бог махнул рукой на человечество, не оправдавшее светлых надежд; зато человек, наплевав на природную доброту, проявил патологическую склонность к самоистреблению в больших масштабах. Дабы не отстать от веяний времени, Крайтон волей-неволей вынужден своими книгами доказывать эту печальную аксиому. И если конан-дойловские ящеры имели право существовать сами по себе, то динозавры из «Парка юрского периода» были специально выведены в секретной лаборатории профессионально безответственными учеными и, стало быть, попадали в один ряд с нейтронной бомбой, бинарными ОВ или ЛСД. Шуточки с допотопными ящерами экспериментаторам выйдут боком, сразу же догадывался пытливый читатель книги. Ему оставалось лишь ожидать, когда тиранозавр либо велоцираптор попробует на зуб первую человеческую жертву, а пока коротать время за нуднейшими научными разглагольствованиями ученого Иана Малкольма (в отличие от Конан Дойла современный автор не мог обойтись без разгадки генетического феномена в дебрях Коста-Рики). Под конец писателю приходилось убивать и Малкольма – единственная возможность заставить зануду-лектора замолчать, когда уже всем и все давно ясно.

«Парк юрского периода» стал бестселлером, однако появление на свет романа-сиквела «Затерянный мир» оказалось уже чрезмерным. Мысль о греховности опытов с динозаврами еще не забыта публикой и пока не требует буквального повтора. Напоминание о хороших охотничьих качествах велоцирапторов тоже излишне: кульминационная сцена, где упомянутые чешуйчатые твари кровавую пищу жуют за окном, смотрится уже чистым киношным дублем. Вдобавок Крайтон не нашел ничего лучшего, как воскресить резонера Малкольма и вновь поручить ему заполнение пауз между эпизодами в стиле экшн. Вновь безответные дети, пробравшиеся в экспедицию зайцем (необычайно свежий и оригинальный сюжетный ход!), обязаны расплачиваться за свое легкомыслие выслушиванием очередных малкольмовских лекций. Как и в минувшей книге, в новом романе ученый излагает свои финальные тезисы в бреду (прежде – в предсмертном, теперь – в наркотическом), что, видимо, и не позволяет читателям в полной мере насладиться гениальным открытием Малкольма о роли прионов – «примитивных микроорганизмов, способных вызывать заболевания», – в судьбе костариканских динозавров. Ценные и подробные рекомендации, касающиеся режима питания допотопных рептилий, едва ли могут всерьез заинтересовать читателя, пусть и не чуждого биологии. Слишком незначителен шанс, что читатель сможет применить почерпнутые из книги знания на практике.

Аллюзии на роман Конан Дойла, навеянные заголовком и некоторыми фабульными мотивами, тоже не в пользу Крайтона. «Бывшая в употреблении» экзотика «затерянного мира» становится функциональным придатком сюжета, лишаясь самоценной роли, а персонажи сиквела (биолог Сара Хардинг, механик Торн, палеонтолог Ливайн и уже названный Малкольм) даже сообща не могут составить «коллективного Челленджера»: переизбыток компетентности без намека на профессорскую эксцентричность превращает героев в предсказуемых статистов, за перемещениями которых следить еще скучнее, чем за ужимками и прыжками динозавров.

Собственно, фабула «Затерянного мира» изначально содержит родовые травмы, свойственные сиквелу. Выясняется, что в предыдущем томе ящеров истребили не полностью. Что существовал еще один остров с зубастыми тварями. Что требуется новое исследование на месте. Вместо страшноватого Парка юрского периода возникает нечто вроде набившего оскомину ЦПКиО с ограниченным ассортиментом аттракционов, на которых все желающие уже прокатились по нескольку раз и больше такого желания не испытывают.

1996

Игра в четыре руки

Лоис Макмастер Буджолд. В свободном падении. М.: АСТ («Координаты чудес»)

В мире все относительно. Каких-нибудь среднестатистических Ивана и Марью могут запросто зацапать в аэропорту Толедо с пакетиком марихуаны – в то время как таких же заурядных Мари и Хуана в аэропорту Шереметьево-2 без звука пропустят хоть с целым мешком травки иван-да-марья.

Другой пример, еще более красноречивый. Пока ученые-физиологи многих стран ведут напряженную дискуссию, от тех ли обезьян произошел человек и не могла бы эволюция выбрать себе для экспериментов примата покрупнее и пошерстистее, ученые-теологи тех же стран остервенело спорят, что было бы, если бы человека по образу своему и подобию взялся изваять не старина Саваоф, а, допустим, ибисоголовый египетский Тот или многорукий индийский Шива.

Любопытство теологов, кстати говоря, в значительной мере разделяют и писатели-фантасты. Их персонажи едва ли не с первых дней существования жанра сайенс-фикшн самонадеянно пытались загнать промысел Божий в пробирку и смутить гладь Мирового Зеркала на редкость безответственными опытами с живой плотью. И если Виктор Франкенштейн у Мэри Шелли еще лепил из подручного материала нечто пусть уродливое, но по крайней мере антропоморфное, то уже безумный уэллсовский мясник доктор Моро, вооружившись острым скальпелем, нагло присвоил все функции Творца и без анестезии настругал целую кунсткамеру до того причудливых полуразумных монстров, что, возникни они всей честной компанией перед ликом св. Антония, великий страстотерпец был бы деморализован и немедленно искушен.

По мере вступления планеты в атомный век фантасты все яснее сознавали, что плоть можно кроить и без ножа: путь от спонтанных мутаций вечной труженицы мушки дрозофилы до разнообразных, не всегда предсказуемых мутаций вида хомо сапиенс был пройден сайенс-фикшн за рекордно короткие сроки. После чего случайные и неслучайные мутанты, более или менее сходные обличьем с первоисточником, заполонили страницы НФ.

Первое время сами фантасты еще не знали цены своему могуществу, и потому по страницам романов мрачно бродили, распугивая народ, уродливые символы постъядерных антиутопий: многоглазые, безволосые, с нечетным числом конечностей и четным числом пальцев на каждой; все эти донельзя уродливые анацефалы с кулаками-кувалдами и зловредные мозгляки с телепатическими способностями. Внешняя аномальность подобных персонажей дополнялась внутренней дисгармонией, монстры демонстрировали либо коварство, либо немотивированную агрессивность и никаких симпатий априори вызвать не могли (своеобразное исключение составил разве что мощный двухголовый герой хайнлайновских «Пасынков Вселенной» гангстер-инсургент Джим-Джо Грегори, чьей неуемной витальностью двигался, по преимуществу, весь сюжет романа). Чисто формально описываемые мутанты не были виновны в уродстве и скверном нраве – радиационный фон, подпортивший генотип их предков, вписывался в рамки объяснения «среда заела». И тем не менее отношение читателей к монстрам было настороженным, если не сказать – враждебным.

Роман Лоис Буджолд «В свободном падении» написан в конце 80-х, то есть в пору, когда генетики достигли многообещающих успехов в деле направленных мутаций, а идущие в авангарде мастера сайенс-фикшн на страницах своих книг довели существующие тенденции до логического предела. Так в романе появились плоды евгеники: популяция четвероруких (вместо ступней – лишняя пара ладоней) квадди, предназначенных для наилучшей работы в условиях невесомости. Суперкомпания, финансировавшая этот многолетний эксперимент, увы, недолго праздновала победу. Подросла лишь первая квадди-молодежь, а уже конкурирующая суперкомпания изобрела компактную установку для создания поля искусственного тяготения. «Рыночная» ценность четвероруких сапиенсов свелась к нулю. Вылетающие в трубу экспериментаторы приняли решение «утилизовать» всю популяцию мутантов (тем же способом, каким списывают устаревшее и ненужное оборудование) и затем отправить в металлолом орбитальную станцию, где жили квадди. Веркоровская нравственная проблема «люди или животные?» как бы автоматически выводилась за скобки организаторами будущего геноцида, ибо специально выведенные генетические аномалии юридически не подходили ни под ту, ни под другую категорию. Весьма своеобразным оправданием предстоящий бойни становилось мнимое раскаяние экспериментаторов, посягнувших-де на прерогативу Создателя и готовых-де признать свое поражение и восстановить статус-кво. А заодно и урегулировать финансовый вопрос.

«В свободном падении» – один из первых романов Буджолд, и он, пожалуй, несколько перегружен тщательно сконструированным научно-техническим антуражем. Но все-таки главная тема произведения – борьба мутантов за место под солнцем (вовсе не обязательно земным) – не теряется среди металлических конструкций огромной орбитальной станции, где разворачивается действие. Существа, лишенные Божьего подобия по воле других людей и вследствие этого обреченные на уничтожение, ныне вызывают безоговорочное читательское сочувствие. В новейшие времена классический сюжет Мэри Шелли и Герберта Уэллса пришел к своей противоположности: существа, еще полвека назад призванные отпугивать юных и взрослых читателей НФ, перешли в иное качество – нацменьшинств, нуждающихся в поддержке. В гуманные времена отклонение от стандарта наконец-то перестало быть криминалом. Воскресни сейчас бедное создание Франкенштейна – никто бы камень не положил в его протянутую полутораметровую руку.

1996

Чувство локтя

Джон Браннер. Земля видит сны. В авторском сборнике «Мстители Каррига». Екатеринбург: Глаголъ («Иноземье»)

Сказка «Теремок» – одно из самых лживых произведений русской классической литературы; центральная идея сказки («в тесноте да не в обиде») опровергается всем ходом отечественной истории, и не замечать такого – просто глупо. Сводки криминальной хроники буквально вопиют: число жертв бытовых преступлений уже давно превысило количество всех пострадавших в ходе криминальных разборок. За стенами обычных квартир кровавые драки свершаются ежечасно и повсеместно. Пьяный тесть полосует ножиком трезвого зятя. Мать изводит взрослую дочь. Дочь пытается сжить со свету мамашу. Зять терроризирует тещу. Деверь разбивает череп шурину. Брат идет на брата. Сосед соседа бьет велосипедом. На небольшой территории подчас разгорается настоящая война, где семейные узы и правила общежития полностью забыты. Формальные поводы подобных столкновений могут быть самыми различными (от пересоленного супа до политических разногласий), однако все это – не более, чем casus belli. Причина чаще всего одна-единственная. Недостаток места под солнцем. Теснота. Острая квартирная недостаточность, переходящая в хроническую.

Как известно, феномен Большого Террора 30-х неотделим был от феномена коммуналок. Абсурдный, злой и скученный коммунальный быт, запечатленный еще Михаилом Зощенко, становился питательной средой эпохи массовых репрессий. Большинство доносов на соседей и даже родственников объяснялось отнюдь не повальной бдительностью, а скромным желанием улучшить свои жилищные условия за счет новоявленных «врагов народа». Борьба за метры шла не на жизнь, а на смерть. И, кстати, идет до сих пор.

В этом году общественному и религиозному деятелю Томасу Роберту Мальтусу исполнилось бы двести тридцать лет (для таких деятелей – не возраст). В нашей стране, где учение Томаса Роберта на бытовом уровне нашло многочисленных последователей, упомянутая славная дата должна была отмечаться достаточно широко. К сожалению, из-за бюджетного дефицита большая часть подготовительных мероприятий оказалась скомкана. Первоначально предполагалось, что в канун юбилея будет выпущена в свет целая библиотечка зарубежных научно-фантастических произведений на тему апокалиптических бедствий перенаселенной Земли. В частности, планировалось переиздать антиутопию «Подвиньтесь!» Гарри Гаррисона, «Планету под соусом» Фредерика Пола и Сирила Корнблата, «Завтра, завтра, завтра» Курта Воннегута и, разумеется, выпустить впервые на русском языке обширный роман англичанина Джона Браннера «Стоя на Занзибаре». Почти ничего из этого, увы, сделать не удалось. Финансовых возможностей хватило лишь на публикацию небольшого романа Браннера «Земля видит сны», тематически примыкающего к его знаменитому «Занзибару».

Итак, близкое будущее. Популяция хомо сапиенс растет, как на дрожжах, а места на планете не прибавляется. Мир превращается в одну здоровенную и порядком захламленную коммуналку. Жителей – тьмы, и тьмы, и тьмы. Сразиться с ними в открытом бою никто уже не пробует, накормить всех – и то проблема. Организация Объединенных Наций занимается перераспределением продовольствия, чтобы хватило и голодающим регионам. Фермеры от такой продразверстки, мягко говоря, не в восторге. Мороженое и жевательная резинка объявлены недопустимым предметом роскоши; их не выпускают. Производство и потребление поставлены под международный контроль. В очередях не протолкнуться. Чужой локоть таранит твой бок, соседский каблук плющит мизинец на твоей ноге, чей-то зуб мимоходом впивается в твое око. Продажа мануфактуры лимитирована, горячая вода – только по талонам, туалет по утрам вечно занят. И, выйдя на кухню, рискуешь застать там однопланетника, который преспокойно пожирает твой собственный скучный ланч.

Главный герой романа, ооновский чиновник Николас Гревил из Отдела по борьбе с наркотиками, на протяжении полутора сотен книжных страниц целеустремленно проталкивается сквозь толпу сограждан, пытаясь отловить распространителей чрезвычайно модного наркотика «счастливые сны». Погружаясь в «сны», земляне тем самым потеряны для мирового сообщества, которое, напрягая силы, ведет борьбу с жилищным, сырьевым, продовольственным и прочими кризисами. Вдобавок ко всему ходят упорные слухи, что наркоман, однажды «севший на иглу», после сотой инъекции вообще пропадает неведомо куда: то ли растворяется в воздухе, то ли аннигилирует, то ли телепортируется. Словом, был человек – и нету. Пока агент ООН Николас Гревил еще только-только шевелит извилинами своего дедуктивного метода, докапываясь до истины, читатель быстро понимает, что к чему.

Разумеется, новый наркотик – кардинальное средство против перенаселенности планеты, разработанное в недрах ООН под руководством генерального секретаря и распространяемое по миру по каналам все той же ООН в ящиках с надписью «Гуманитарная помощь. Досмотру не подлежит». В финале романа главный герой, все понявший, обвиняет собственное начальство в массовом геноциде. Начальство умело контратакует, заявляя, будто миллионы сограждан-наркоманов не уничтожены, но спасены. То есть, с одной стороны, жизнь, конечно, есть способ существования белковых тел, и потребители «сна», переселившись в никуда, земное существование прекращают. Но что такое, собственно говоря, наши ощущения? Химия. Новый наркотик создает не просто бессвязные грезы, но целый иллюзорный мир, параллельный нашему, – мир яркий, сочный, притягательный, избавленный от мучительной борьбы за экономию бензина и за квадратные метры. Даже цветовая гамма в этом мире на один цвет шире. Плохо ли? Название романа Джона Браннера отсылает читателей к хрестоматийному монологу принца Гамлета. Точно зная, «какие сны приснятся в смертном сне», будучи уверенным в химически безупречных преимуществах «безвестного края, откуда нет возврата», очень многие сами предпочтут сделать выбор в пользу небытия. Ну и остальным на Земле соответственно должно стать немного полегче: меньше народа – больше кислорода.

Как видим, сюжет романа достаточно оригинален. Даже коллега Браннера, создатель психоделических фантазий Филипп Дик, и тот не додумался до решения демографических проблем при помощи мескалина или ЛСД. Однако в наших условиях рецепт Джона Браннера совершенно неприемлем. Годы борьбы закалили нашего человека настолько, что утлый коммунальный быт – со всеми карточками, талонами, очередями и прочими мальтузианскими прелестями – оказывается гораздо более ярким и привлекательным, нежели наркотические видения иллюзорной свободы и химически очищенной в лабораториях демократии. Чувство локтя у нас – хоть и шестое по счету, однако все равно главнее остальных пяти.

1996

Торжествующий пупс

Дж. Т. Макинтош. Страховой агент. Журнал «Если»

Как вы относитесь к скаутам? Даже если очень положительно, послушайтесь доброго совета: не приближайтесь к их лагерям. Во всяком случае, к одному из лагерей, который разбит вблизи небольшого английского города Шатли. А если уж черт вас дернул все-таки заглянуть в эти места, постарайтесь особо не приглядываться к скаутам. Юноши и юноши – и ступайте своей дорогой. В противном случае вас ждет разочарование на всю оставшуюся жизнь. Точь-в-точь как главного героя романа «Страховой агент» Вэла Матерса, который присмотрелся. И обнаружил, что скауты необычны: гладкие розовые безмятежные лица, странный «птичий» английский, костюмы необычного покроя и проблемы, абсолютно не похожие на наши. Будучи умным и деловым человеком, Матерс, представьте, догадался, что это отнюдь не свежая поросль олигофренов из Бедлама, а наши прапраправнуки на прогулке. Совершенно нормальные молодые пришельцы из недалекого будущего – каких-нибудь лет триста вверх по временной спирали.

Более отталкивающую картинку трудно представить.

Конечно, еще во времена сэра Герберта Уэллса фантасты догадывались, что будущее – никакой не сон золотой, а смачный и безжалостный плевок в лицо настоящему, его мечтам, надеждам и чаяниям. Заглядывая вперед, писатели рисовали перспективы одна другой гаже. Чтобы как следует напугать читателя, авторы гримировали предполагаемый Облик Грядущего страшными язвами, из-за которых угрожающе просвечивал череп. Большинству из тех, кто проецировал далеко вперед реальные сегодняшние конфликты, виделись впереди упадок и разрушение, катастрофы и катаклизмы, неслыханные перемены и невиданные мятежи. Таким образом, путешествие во времени становилось занятием вполне мазохистского свойства. Герой, например, покидал пределы доброй старой викторианской Англии на самодельном хроноскафе (никель, эбеновое дерево, слоновая кость, хрусталь), чтобы, вернувшись, порадовать друзей изысканно-мрачными россказнями: солнце гарантированно погаснет (да-да, он самолично имел удовольствие наблюдать на горизонте агонизирующий темно-вишневый диск!), а на месте Лондона будут рыскать по ночам плотоядные морлоки, утром уползающие в канализацию. Сам Уэллс, правда, позднее попытался изобразить и светлый вариант развития человеческой цивилизации, однако его утопийцы из романа «Люди как боги» так и остались бумажными фигурками; куда больших успехов автор достиг именно как певец мрачностей завтрашнего дня: всевозможных войн в воздухе в дни Кометы (когда Спящий проснется) и нехороших самовластий мистера Парэма – типичной фигуры Освобожденного (при посредстве атомных бомб) мира.

Соотечественник Уэллса Дж. Т. Макинтош создал произведение, проникнутое несравненно большим пессимизмом. И это несмотря на то, что автор обошелся без грядущих межгалактических конфликтов не на жизнь, а на смерть, без эпидемий и ядерного холокоста. Писатель даже не стал пугать читателя предполагаемыми стихийными бедствиями и единственный в романе серьезный пожар отнес не в будущее, а в наши дни. Фантаст здраво рассудил, что от гаснущего солнца можно было бы эмигрировать в другую галактику на космических кораблях (Хайнлайн и др.) или даже прихватив с собой планету целиком (Карсак и др.), стихийное бедствие – остановить с помощью науки (Кларк и др.), олигархию – сковырнуть вооруженным путем, своевременно достав из морозильника Спящего и экипировав его как Сильвестра Сталлоне в «Разрушителе». Макинтош изобразил самый прискорбный – и самый реальный – вариант будущего, который никакой коррекции не поддается. Дело в том, что представители нового поколения, забредшие к нам на пикничок, – не хуже и не лучше нас сегодняшних. Они – иные. Физиологически не отличаясь от нас, они по всем другим параметрам (в том числе и этическим) ушли от нас куда-то в сторону. Все, что накопило человечество, им уже глубоко не интересно. Нормальному человеку мысль о гаснущем (через миллионы лет) солнце, надо полагать, не слишком приятна. Но гораздо ужасней предположение, что наши потомки уже через век-другой равнодушно вытряхнут из своих копилок скопленные (для них же!) нами медяки, мягкой влажной губкой сотрут из памяти все, что нам казалось бесценным. Торжествующий розовый гладколицый пупс, владеющий иными достижениями науки и техники, – это будущее пострашней уэллсовского морлочьего беспредела. Гипертрофированное отчуждение поколений – вот тот прогноз, который имеет больше всего шансов сбыться; и от этого равнодушного кошмара никто нас не способен застраховать, даже деловитый и сверхпроницательный агент Вэл Матерс из романа Дж. Т. Макинтоша. Кстати сказать, название «Страховой агент» придумано российскими переводчиками произведения. В оригинале заголовок выглядит несравненно мрачнее – «Время перемен».

1995

Молодильные яблочки раздора

Брюс Стерлинг, Джон Кессел. Пуля, начиненная гуманизмом. Журнал «Если»

Мечтать не вредно. Вредно пытаться претворять мечту в жизнь. Финальный титр The End более всего годится для надгробия.

Как известно, самая веселая классическая ария – «В движенье мельник жизнь ведет...», а самый невеселый рассказ Клиффорда Саймака – «Поколение, достигшее цели». Ибо конечная цель – ничто, а движение – все. Прелесть процесса у нас традиционно была несопоставима с тоскливой стадией обретения результата. Пока бабка и дедка, кошка и Жучка били по скорлупе золотого яичка, всегда оставался шанс найти внутри яичка нечто захватывающее; стоило глупой мышке махнуть дурацким хвостиком – и сразу выяснялось, что под скорлупой всего лишь белок и желток. The End. Недаром ведь лучшие художники, хоть и твердо веровали в начала и концы, неизменно предпочитали отсрочивать последние под любым предлогом. Эскиз справедливо считался явлением более перспективным, нежели готовое полотно. То, что обретало контур, уже не могло развиваться. Динамика была готова пускать живые ростки, в то время как статика годилась лишь для унылого поклонения. Любой фильм Спилберга проигрывал фата-моргане, египетская пирамида – воздушному замку, останкинская башня – недостроенной вавилонской, законченный первый том «Мертвых душ» – оборванному второму. Человечество нарочно взваливало на себя повышенные обязательства, чтобы как можно дольше (хорошо бы – всегда) уклоняться от подведения каких бы то ни было конкретных итогов.

Писатели-фантасты давным-давно оценили по достоинству любовь своих сограждан к сослагательному наклонению. Великое «если» было эквивалентно бумерангу, заброшенному в будущее: опасаясь достичь финиша, человечество страховало себя заведомо невыполнимыми условиями пересечения финишной прямой. Например, на пути к грядущей гармонии возникало два полосатых шлагбаума: 1) если бы молодость знала; 2) если бы старость могла. Пересечь эти рубежи и вернуться обратно способна была только мысленная экстраполяция фантастов; все остальные, жанрово не связанные с сайенс-фикшн и фэнтази, могли лишь забавляться, швыряя в воды Стикса неразменные доллары.

Американские авторы Брюс Стерлинг и Джон Кессел выстраивают в своем фантастическом рассказе логически непротиворечивый мир, где, к сожалению, сбылась мечта о преодолении этих неприступных «если». Неким сумасшедшим профессором по имени Сидни Хаверкемп изобретено снадобье, способное омолаживать до нужной кондиции любого представителя вида «хомо сапиенс». Отныне любые старик со старухой – после соответствующего курса лечения – совместно овладевали глаголом «мочь». Соответственно физиологическая молодость подкреплялась уже обретенными за предыдущую жизнь знаниями.

Несколькими штрихами Стерлинг и Кессел набрасывают картинку жизни американского континента после ликвидации барьеров из двух «если». Как водится, итоги оказались стократ плачевнее первоначального замысла. В погоне за дорогостоящим снадобьем миллионы потенциально бессмертных и вечно молодых уничтожили друг друга, и теперь ландшафт Северной Каролины (где развивается действие рассказа) напоминает лунный или постъядерный – каким его представляют себе художники-фантасты с хорошо развитым апокалиптическим мышлением. По ландшафту бродят наполовину одичавшие остатки гордых севернокаролинцев, пуляя друг в друга из ржавых винчестеров с целью отбить еще сотню-другую ампулок с омолодителем. Великое изобретение безумца-профессора стало национальным наркотиком.

Одна из характернейших примет описываемого мира – исчезновение такой категории, как возраст. Поскольку число прожитых лет превращается из биологического понятия в арифметическое, годовой отсчет теряет смысл, и на календаре Материка Невезения – отныне вечное восемьдесят шестое мартобря. Пожилые (кому не посчастливилось добыть омолодителя на весь курс), средних лет (кому повезло больше) и молодые (у которых со снадобьем полный порядок) севернокаролинцы имеют каждый свой индивидуальный численник, отмечая предстоящие дни рождения в миллиграммах. Главный герой рассказа, юркий двенадцатилетний Сниффи, в действительности и есть тот самый сумасшедший профессор Хаверкемп, впавший в биологическое детство в целях маскировки. Поскольку далеко не всем по вкусу профессорское изобретение и последующий модус вивенди. Неотвратимая идентификация Хаверкемпа и составляет сюжетный стержень произведения. На последней странице звучит роковая пулеметная очередь. Но, поскольку один из соавторов тяготеет к киберпанку, а другой к черному юмору, финал рассказа остается открытым: так и не понятно, убили ли малолетнего профессора или он сам, по причине необходимой обороны, укокошил кого-нибудь... Да это, собственно, не так уж важно.

«Пуля, начиненная гуманизмом» – хорошая иллюстрация процесса смещения жанровых границ, свойственного современной НФ. Ибо среднестатистическая утопия есть материализация заветных чаяний масс, в то время как антиутопия (она же дистопия) – доведение до крайности существующих в обществе неблагоприятных тенденций. Обретение вечной молодости можно смело отнести к числу чаяний американцев (в особенности американок); следовательно, достижение недостижимого автоматически возводит рассказ в ранг утопий. С другой стороны, овеществление идефикса в рассказе сопровождается катастрофическими последствиями – стало быть, произведение смещается в область дистопий. На наш взгляд, в данном случае второе из определений более справедливо. Хотя явленная Стерлингом и Кесселом катастрофа призвана демонстрировать читателю не столько вредоносность фантастического омолодителя (который, надо думать, никогда не будет изобретен), сколько пагубность самого факта сбывшейся заветной грезы. Сказав «а», не говори следующую букву, не надо. Просто задержи дыхание и подумай о чем-нибудь хорошем. Этого достаточно.

1996

Не из нашего муравейника

Джон Уиндем. Ступай к муравью. В книге «Миры Джона Уиндема», том 5. Рига: Полярис

Владимир Высоцкий и Джон Уиндем не дожили до эпохи всеобщей политкорректности и потому не знали, что существуют темы, кои воспитанный человек предпочтет не затрагивать, дабы не оскорбить ненароком другого воспитанного человека. К сожалению, никто вовремя не подсказал автору «Далекого созвездия Тау Кита», что фраза «Не хочем с мужчинами знаться, а будем теперь почковаться» содержит ярко выраженную издевку над благородной идеей полового равноправия, научно подкрепленной прогрессивной идеей партеногенеза. Английский фантаст Уиндем, взяв за основу финальную гипотезу песни Высоцкого («Земля-то ушла лет на триста вперед... Что если и там – почкованье?»), поддался позорному чувству неизбывного мужского шовинизма и поспешил развить тему в небольшой – на полсотни страниц – повести-антиутопии. В ней писатель-женоненавистник несколькими штрихами нарисовал картину мира, где борьба за предоставление всех прав угнетенному полу завершилась окончательной и бесповоротной победой. Однако победа эта, как водится, пиррова – в чем автор старательно убеждает читателя, изобретая некий социум, чье существование оказывается крайне незавидным по всем решительно параметрам. «Ты этого хотела, Жоржетта Данден!» – звучит в подтексте. Априори предполагается, будто читающая Жоржетта, осознав, ужаснется и отступит от святой борьбы за независимость.

Как ни грустно, политическая нетактичность покойного Дж. Уиндема не явилась для нас чем-то уникальным. Антиутопия «Ступай к муравью» элементарно попадала в один ряд с другими произведениями искусства, созданными мужчинами по классическому канону «праздника непослушания»: авторы с садомазохистским энтузиазмом изобретали фантастические миры, частично или полностью лишенные мужского начала в качестве главной несущей конструкции – и все ради того, чтобы продемонстрировать кособокость и ублюдочность ими же сконструированного социума. И если мэтр Федерико Феллини в «Городе женщин» еще пытался приглушить антифеминистские эскапады некоей расслабленной метафоричностью, то злой Юлиуш Махульский, например, превратил свою «Секс-миссию» из обычной комедии в пропагандистский ролик. Картина о приключениях двух граждан мужского пола в бабьем царстве (более всего напоминающем огромную казарму) должна была донести до аудитории одну-единственную мысль: ныне существующая доминанта иерархии полов обязана оставаться константой и ревизии не подлежит. В противном случае, по мнению Махульского, идеи феминизма станут идеологическим обеспечением нового грядущего тоталитаризма.

Нечто подобное предложил любителям фантастики и Джон Уиндем. В его повести угнетающий пол одномоментно исчезает с лица Земли. Сюжетно данный посыл объясняется весьма незатейливо. Оказывается, в одной из британских лабораторий в свое время был выведен особый вирус для борьбы с крысами. Но – произошла роковая накладка (фабульный ход, традиционный для творчества Уиндема: вспомним «День триффидов»). Вирус претерпел мутацию, и вместо вредных грызунов вымерли мужчины. Вымерли поголовно, как биологический вид. По этой причине женщины в повести получают абсолютную власть над миром, которой распоряжаются – по Уиндему – крайне неудовлетворительно. Поскольку-де «духовная жизнь человека зависит от наличия двух полов», на планете в конце концов возник строго рациональный и абсолютно бездуховный социум, построенный по кастовому принципу муравейника. Наверху пирамиды располагается докторатура – самая привилегированная каста, ступенью ниже – «мамаши», живые фабрики по производству потомства. Еще ниже – трудяги и прислужницы, играющие роль рабочих муравьев. Отринув бессмысленный в новых условиях тезис о равенстве полов, всесильное (потому что единственное) учение антисексизма-феминизма заложило основу вопиющего социального неравенства. В повести, к примеру, членов касты «мамаш» дико закармливают, но им же отказывают в праве даже на начальное образование («Но чтоб иметь детей, кому ума недоставало?»). В свою очередь рабочие муравьи пребывают в положении шудр и наиболее унижены. Из произведения Уиндема можно извлечь вывод о том, что общество победившего феминизма лишено внутреннего стимула к развитию и потому обречено на многовековую консервацию устоев с последующим загниванием и вымиранием. В целом социум описывается автором с полуудивленными-полубрезгливыми интонациями отчета представителя дипкорпуса цивилизованной страны, волею судеб и протокола угодившего на званый обед племени не то каннибалов, не то копрофагов.

Уже по пересказу фабулы легко заметить, что произведение Уиндема (как и другие вещи того же антиутопического ряда) не только идет вразрез с надеждами и чаяниями угнетенного пола, взыскующего свобод, но и переполнено логическими лакунами (зачем, допустим, потребовалось выводить антикрысиный вирус, если в мире и так полно хороших ядохимикатов?). Однако, насколько известно автору этих строк, за годы, прошедшие после написания Дж. Уиндемом повести, со стороны женщин-фантасток не было предпринято ни одного заметного контрвыступления на ту же тему.

И так ведь понятно: мир, в котором исчезли бы не мужчины, а женщины, в считанные годы приказал бы долго жить.

1996

Петушком впереди прогресса

Чарлз Шеффилд. Мыслями в Джорджии. Журнал «Если»

Всякому овощу – свое время. Сверлильный станок не нужен кроманьонцу, микроскоп бесполезен Александру Великому, в доколумбову эпоху трансатлантический кабель был бы просто ересью (с кем переговариваться, если Америка еще не открыта?). Даже шар-монгольфьер с вопящим мужиком на борту во времена Андрея Рублева оказывался лишь красивым поэтическим анахронизмом Тарковского, к реальности отношения не имеющим. Медленная поступь научно-технического прогресса обеспечивала цивилизации должную устойчивость; подобно тому, как от детей взрослые прячут спички и ножницы, эволюцию техники на ранних стадиях развития общества сдерживал некий встроенный защитный механизм. В пору детства человечества сама последовательность открытий и изобретений не позволяла людям раньше времени прикоснуться к опасным игрушкам – тем, возня с которыми при неблагоприятных обстоятельствах могла бы привести недозрелые социумы к роковым последствиям: от поспешного разочарования в господствующих религиозных доктринах до коллективного суицида.

Но что не дозволено эволюции – по плечу писателям-фантастам. Начиная с Марка Твена, создателя романа о трудолюбивом янки при дворе короля Артура, авторы произведений в жанре сайенс-фикшн неоднократно ставили мысленные эксперименты. Они переносили разнообразные изобретения в не свойственные им эпохи, чтобы затем с любопытством вивисекторов наблюдать, как историческая буря будет перевешивать вывески и сколько народа будет затронуто причинно-следственным цунами.

Традиционно существовало два полярных подхода к развитию темы: оптимистический и пессимистический. Пессимисты вроде упомянутого Твена полагали, будто несвоевременное открытие обязательно произведет эффект искры в сухом лесу, после чего уютное доброе-старое время элементарно выгорит дотла вместе с его обитателями (нечто подобное у Твена и произошло с наивными рыцарями, чьи доспехи соприкоснулись с проводами под напряжением). Собственно говоря, интрига многих американских НФ романов о хронопутешествиях – включая «Конец Вечности» Айзека Азимова – была построена на том, что некие предметы (атомные двигатели или кофеварки – неважно!) попадали в чужое время, и доблестным парням из будущего приходилось совершать чудеса героизма, дабы загасить темпоральный пожар и не дать свершиться катаклизму.

Со своей стороны, фантасты-оптимисты считали, что время обладает колоссальной инертностью: поскольку-де изобретение, явленное некстати, возникает отнюдь не вследствие насущной необходимости, оно будет довольно быстро перемолото в жерновах истории и сгинет бесследно.

Чарлз Шеффилд, судя по опубликованному рассказу, примыкает к партии оптимистов. В его произведении механический компьютер, построенный гением-самоучкой еще в середине XIX века, так и остается нонсенсом, диковинкой, значение которой не может осознать даже сам изобретатель. Чуда не происходит, техническая революция той поры аккуратно обходит выдумку гения стороной, эра «ноутбуков» не приближается ни на год. Единственное, на что сгодится металлический динозавр – это стать подарком случайно залетевшим инопланетянам, которые, должно быть, приберут этот пра-компьютер себе в коллекцию и будут потом показывать на Альфе Центавра...

Разумеется, деление фантастов на оптимистов и пессимистов по названному принципу более чем условно. Если считать неожиданные прорывы в будущее не мрачными шутками эволюции, а, напротив, «звездными часами человечества», то сторонников гипотезы инертности времени нетрудно отнести к числу ретроградов, нытиков-маловеров и т. п. Однако на вопрос о том, что же важнее: «звездный час» или все-таки стабильность социума, – однозначного ответа нет до сих пор. Рискуя навлечь на себя упреки в ретроградстве, автор этих строк предпочел бы проиллюстрировать свою точку зрения известной притчей Уильяма Голдинга «Чрезвычайный посол».

У Голдинга римскому императору доставлялось несколько самоновейших изобретений, среди которых были паровой двигатель и печатный пресс. Старый проницательный император, оценив диковинки, решал, как мы помним, побыстрее предать их забвению, а преждевременного гения Фанокла – послать куда подальше, в Китай. И, между прочим, еще пожалел парня: мог бы просто приказать оторвать умную голову. Чтобы не суетился, не забегал вперед, не лез поперед эволюции в пекло.

Потому что крот истории медленно роет, но не нуждается в помощи экскаватора.

1996

В полночь на солнечной стороне

Лоуренс Уотт Эванс. Смертельное солнце. Смоленск: Русич («Сокровищница боевой фантастики и приключений»)

С типическими характерами в американской фантастике дела обстоят неважно, а с типическими обстоятельствами – просто из рук вон плохо. По официальной статистике, на сотню ученых приходится всего лишь один безумный ученый, однако именно деяниям этого смехотворного процента посвящены тома и тома. Кажется, что фантастам глубоко безразличен созидательный труд девяноста девяти рыцарей науки, которые строят плотины, побеждают болезни, расщепляют атом в мирных целях. И напротив: с каким-то мазохистским удовольствием авторы живописуют масштабные пакости, вызревающие под съехавшей крышей маньяка-одиночки. Это статистическое недоразумение так и норовит устроить наводнение с землетрясением, вывести особо опасный вирус или даже побаловаться с немирным атомом на глазах у изумленной публики. Понятно, что подобная литература, манипулируя фобиями доверчивых читателей, взращивает недоверие потребителей фантастики к миру науки; жанр сайенс-фикшн таким образом демонстрирует явную склонность к суициду, бросая тень на НТР, этот жанр и породившую.

Кстати, о тени. В отличие от обывателя, искренне полагающего, будто «терминатор» – всего лишь одна из киноипостасей Арнольда Шварценеггера, человек науки точно знает: прежде всего этим термином обозначается граница между светом и тенью на поверхности планеты. В романе Лоуренса Уотта Эванса описан именно такой пограничный городок, часть которого залита солнечными лучами, а другая часть погружена в ночь. Если учесть, что планета – из числа особо приближенных к светилу (типа нашего Меркурия), нетрудно догадаться о разбросе цен на землю и недвижимость. Все, что в тени, стоит дорого. То, что поджаривается, – сущие копейки (центы). На беду горожан орбита планеты неустойчива, и с каждой неделей безжалостное солнце отвоевывает у благодатной тени новые квадратные метры.

Тут-то и появляется долгожданный безумный ученый. Главная героиня книги, частный детектив Карлайл Хсинг, случайно узнает об опасном замысле некоего доктора Ли из Института космических исследований – взорвать на поверхности планеты сверхмощный термоядерный заряд, дабы стабилизировать орбиту и отнять у солнечной стороны искомые квадратные метры. Некоторое количество граждан, безусловно, пострадает от ударной волны, проникающей радиации и прочих поражающих факторов, известных из школьного курса ГО. Зато бизнесмен, вовремя скупивший места под солнцем, в одночасье обогатится. Если, конечно, взрывной эксперимент принесет хоть что-то кроме вышеупомянутых поражающих факторов.

Таким образом, злодей с докторской степенью налицо. Убийца в белом халате тянет палец к кнопке и все такое прочее – полная цепочка знакомых ассоциаций. Кроме того, Эванс (как и подобает современному американскому фантасту) не избегает темы, занимающей в последних рейтингах роковых напастей почетное второе место, сразу после темы ученых маньячеств.

Дело в том, что любое безумство становится масштабным, когда оно хорошо оплачено. В романе атомные эксперименты с переносом терминатора тайно спонсируются крупным японским капиталом, уже к середине XXI века распространившим свои щупальца по всей Галактике. Примерно к середине книги читатель вместе с частным детективом узнает имя загадочного бизнесмена, который вкладывает деньги в пустынную солнечную сторону. Это и есть мадам Сейури Накада, выходица из Страны Восходящего солнца.

Вот вам – одна сторона сюжета. Темная. Катастрофа, казалось бы, неминуема. Рукою опытного бармена Эванс уже залил в миксер оба ингредиента будущего коктейля «Супер-Молотов»: ученый с бомбой плюс японка с большими деньгами. Но в тот момент, когда читатель уже не ожидает никаких сюрпризов и скучно прикидывает, за сколько секунд до взрыва сыщица отведет от кнопки безумную руку, – фантаст демонстрирует наконец-то и светлую сторону сюжета. Смесь невзрывоопасна.

Едва ли стоит преувеличивать чисто литературные достижения автора – с художественной точки зрения роман написан более чем средне. Писатель даже поскупился на эффектное название – из-за чего российским издателям пришлось самостоятельно переименовывать анемичный «Город Ночной Стороны» в «Смертельное солнце» (чтобы поместить произведение в один ряд с «Обнаженным солнцем» Айзека Азимова и «Восходящим солнцем» Майкла Крайтона). К тому же отсутствие должной динамики, вялые необязательные подробности, многочисленные наукообразные отступления по нескольку страниц каждое, малоинтересная и несексапильная сыщица – все это, мягко говоря, не способствует тому, чтобы любитель НФ непременно дочитал книгу до конца. Однако именно в конце подстерегает главная сюжетная неожиданность.

Первый сюрприз – японка-спонсорша. Читатель современной НФ привык, что японцы расчетливы, деловиты, собранны и памятливы. Мадам Накада оказывается сумасбродкой, любительницей выбрасывать деньги на ветер.

Трансформируется и образ безумного ученого, что наиболее интересно. Как правило, безумие маньяка из сайенс-фикшн не только не исключает, но и подразумевает у антигероя наличие определенного таланта, только со знаком минус. В этом смысле д-р Ли полное ничтожество: «Он был груб и бесчестен: оскорблял людей, занимался подгонкой результатов исследований, присваивал себе чужие труды, а также совершал ряд других нарушений...» Этот ученый не достоин носить звание маньяка, ибо едва ли вообще сможет собрать смертоносное ядерное устройство. И точно – обещания д-ра Ли сумасбродной японке есть не более чем блеф. Взрыва не будет. Псевдобезумный ученый пропил-прогулял спонсорские денежки, а на остаток решил купить билет на рейсовый звездолет и покинуть планету. Сыщица мисс Хсинг ловит вруна за руку и закладывает его японке, а японку-сумасбродку, в свою очередь, закладывает ее папе, Накаде-старшему. Хеппи-энд.

Писатель действует в прежних системах координат, но метаморфозы жанра весьма любопытны. Роман можно воспринимать как попытку реабилитировать привычного НФ-маньяка методом от противного: мелкий научный жулик, маскирующийся под безумца в белом халате, выглядит несравненно противнее, чем настоящий безумец. Поскольку самый большой вред науке и человечеству способны нанести не Франкенштейн с доктором Моро, а какой-нибудь наглый недоучка, не вызубривший накрепко закон Ома.

1996

С Ниро Вульфом в башке, с бластером в руке

Джон Эффинджер. Когда под ногами бездна. Журнал «Если»

Недалекое будущее. Россия распалась на отдельные княжества, Соединенные Штаты раздробились на штаты. Выиграл исламский мир, который и прежде сроду не был единым. Главный герой романа, частный сыщик Марид Одран, живет в одной из арабских стран, где политическая нестабильность не мешает фантастическому взлету технологий. Отныне любой гражданин, вживив в мозг пару электродов, может буквально на ходу «подключиться» к новым знаниям и навыкам. Задействовав матрицу, допустим, Майка Тайсона, человек на время может стать отличным боксером, а подсоединив модуль, предположим, Наполеона, любой желающий превратится в гениального стратега. В мире Марида Одрана многие проблемы разрешаются элементарно: операция по смене пола становится рутинной, как удаление аппендикса. Конечно, фундаменталисты к подобным вещам относятся не слишком одобрительно, но попробуйте найдите в Коране хоть одно словечко, осуждающее трансвеститов. А то, что не запрещено Аллахом, то разрешено.

Несмотря на успехи научно-технической революции, нашему частному сыщику не слишком-то везет на профессиональном поприще. То погибает белорусский дипломат, только-только пожелавший осчастливить Марида ответственным поручением. То исчезает бесследно приятельница Марида по имени Никки – в тот самый момент, когда она вот-вот должна открыть сыщику страшную тайну. В конце концов Марид просто вынужден оснастить свои мозги электродами, запастись опытом Ниро Вульфа и черепашек-ниндзя и начать действовать сурово и непреклонно.

Итак, перед нами не просто детектив, а детектив фантастический. Если вдуматься, подобное словосочетание выглядит неким оксюмороном. Еще в 1926 году С. С. ван Дайн составил свод из «Двадцати правил для пишущих детективы», где под номером восьмым значилось: «В решении заданной тайны надо исключить все сверхъестественные силы и обстоятельства». Другими словами, убийцей в финале произведения не имел права оказываться ни демон, ни призрак, ни инопланетянин, ни кто-либо другой, чьи возможности превышают человеческие. Более того – и сам сыщик не должен пользоваться услугами помощников из запредельного мира. В противном случае читатель обязан потребовать сатисфакции у автора, ибо, как известно, изменение правил игры в ходе самой игры есть прерогатива шулеров. Ван Дайн, кстати, свои «Правила» только четко сформулировал, но ничего не додумал: законы детективного жанра в принципе были уже известны как читающим детективы, так и пишущим их. Сам создатель Шерлока Холмса знаменитый Артур Конан Дойл лишь единожды (в новелле «Человек на четвереньках») вывел детективный сюжет за пределы реальности – и то чудодейственный эликсир, придающий пожилому профессору силу молодого Кинг-Конга, можно при желании счесть сильным транквилизатором, о действии коего Великий Сыщик был, конечно же, осведомлен.

Детектив фантастический по-настоящему родился лишь в середине XX века, когда прежде любимая читателем сайенс-фикшн машинерия все больше превращалась из собственно начинки романа или повести в некий дежурный антураж, на фоне которого могло разворачиваться все что угодно – от любовных приключений до поисков убийц. НФ-детектив сильно отличался от детектива классического: наличие в романе персонажей, занимающихся левитацией, меняющих по желанию облик или, на худой конец, пользующихся смертоносным бластером вместо верного «смит-вессона», выталкивало жанр из области интеллектуального спорта в область бульварной литературы; детектив превращался в триллер, где убийца априори известен и важно только его побыстрее из бластера укокошить.

Между тем научно-фантастический элемент давал обычному детективу и новые, неведомые ранее сюжетные возможности. Если в классическом варианте преступление неизбежно носило камерный характер и не колебало основ миропорядка, то НФ-добавка позволяла сделать то же убийство истоком глобальных событий. Так, в повести «Отель “У погибшего альпиниста”» братьев Стругацких обычное, казалось бы, криминальное происшествие в отеле постепенно выводило читателя на проблему контакта между цивилизациями и на этическую возможность вмешательства (даже из самых лучших побуждений) в инопланетные дела. Так, в «Гиперионе» Дэна Симмонса фрагменты детективной мозаики к финалу складывались таким образом, что из частных бед персонажей в отдельности в итоге рождалась катастрофа вселенского масштаба. Так, в романе Джека Макдевита «Военный талант» исполнение героем заурядной просьбы покойного дядюшки в конце концов становилось толчком к раскрытию ужасной тайны минувшей межпланетной войны. Фантастика, лишая детектив традиционных жанровых атрибутов, добавляла приключенческому сюжету новый импульс. Мало того, что убийцей оказывался граф НН, упомянутый граф мог в своей лаборатории готовить каверзу всему человечеству; лишь в этом случае жанровый гибрид выглядел бы совершенно оправданным.

К великому сожалению, Джордж Алек Эффинджер не воспользовался в должной степени преимуществами мира, созданного им при помощи научной фантастики. Обнаружив в финале убийцу и расправившись с ним не без помощи достижений НТР (жуткие подробности опустим), автор не смог придать повествованию фантастически масштабный характер и сохранил первоначальную камерность обстановки. Бездна, обещанная в заглавии романа, оказалась всего лишь ямой конкретных размеров: приземленный хеппи-энд только усугубил ситуацию. Неудача Эффинджера весьма показательна. Создавая произведение на стыке двух популярных жанров, можно либо крупно выиграть, либо капитально проиграть. Как раз тот случай, когда золотой середины не бывает.

1995

Выкинь это из головы, Джонни

Уильям Гибсон. Джонни-мнемоник. Журнал «Если»

Глубина – не самое необходимое качество современного искусства. Рыба ищет где глубже, зато и гниет с головы. Человек же ищет, где лучше, а голову предпочитает использовать в качестве атрибута всевозможных перформансов, хеппенингов и инсталляций. Благо она всегда под рукой и за ней далеко ходить не надо. По ней можно гладить и бить. Ее можно повесить и приклонить. При соответствующей сноровке ее совсем не трудно спрятать в кустах, выставив на обозрение грудь в крестах да в нашивках. И – напротив – ею можно выглядывать из земли (песка), чихом отгоняя Руслана и привечая красноармейца Сухова. В конце концов, ею можно попробовать просто-напросто не кивать в ответ: все равно мое сердце молчит.

Не обходится без издержек. Варварская эксплуатация ценной части тела и пренебрежение техникой безопасности приводит к негативным последствиям. Причем в ходе репрезентативного опроса выяснилось, например, что лишь один-единственный респондент на прямой вопрос «Семен Семенович, что у вас с головой?» честно признался: «Деньги!» – все же прочие отвечающие только сварливо жаловались на обычную мигрень.

Как известно, телевизионная Мария сознательно вводит нас в заблуждение, ибо лучшее средство от головы – не панадол, но гильотина. При отделении от туловища вышеупомянутой части тела та перестает болеть раз и навсегда. Этот факт могут компетентно засвидетельствовать опытные эксперты профессор Доуэль, Михаил Берлиоз и Иоанн Креститель, каждый из которых головой поручился бы за безупречность методики. Кстати, стараниями японской мафии якудза в число экспертов недавно чуть не угодил некий Джонни – главный персонаж киберпанковой фантазии Уильяма Гибсона.

Чтение рассказа Гибсона позволяет расширить представления о возможностях человеческой головы. Что, по-вашему, таится внутри черепушки и котелка, что скрывается под кумполом? Казалось бы, спектр ответов неширок. Во-первых, мысли. Во-вторых, ветер. В-третьих, царь (распространен значительно реже, чем ветер). В случае с Винни-Пухом – опилки (стараниями гениального переводчика Бориса Заходера, отныне и навеки в голове английского медвежонка Пу – наши советские опилки). Согласитесь, немного. Уильям Гибсон добавляет к общему списку всего одну, но принципиальную возможность. Оказывается, в ближайшем компьютерном будущем голову можно будет использовать в качестве сейфа: под воздействием специальной программы «идиот-всезнайка» в наши нейроны можно будет закачать под давлением безумное количество мегабайт полезной информации – да так, что ни носитель головы, ни кто-либо посторонний без соответствующего кода допуска этими мегабайтами не воспользуется. Надежней, чем в Форт-Ноксе. Правда, человек-сейф головой отвечает за сохранность содержимого котелка и головой же, соответственно, рискует: вероятность перехвата в процессе транспортировки с последующим оттяпыванием сейфа способна остудить самую горячую голову. Однако главный герой рассказа Джонни занимается смертельным перформансом не из любви к искусству, а ради денег; безденежье для героя страшней головной боли. В свою очередь японская мафия, задумавшая перехватить мегабайты, пока не ломает голову над проблемой, как узнать код допуска, но для начала желает получить в свои руки хранилище информации целиком: весь котелок в целлофановом пакете. Джонни сопротивляется. Таков сюжет.

Для автора рассказа якудза – столь грозная сила, что она, по сути, не персонифицирована. Сочувствующих же герою персонажей всего двое, но они конкретны: супервумен Молли, оснащенная ногтями-ножами (как у Фредди Крюгера), и дельфин-наркоман Джонс, безошибочно разгадывающий любой код (ближе к концу сам главный герой решает все-таки выкинуть из головы опасные для жизни сведения). В финале голова опустошена от секретов, и все празднуют победу. Ради такого случая дельфин даже получает премиальную дозу ЛСД. Якудза посрамлена и рвет на голове волосы от злости.

Знатоки уверяют, что киберпанк – самый модный и перспективный жанр НФ, а Уильям Гибсон – пророк его. По сведениям тех же знатоков, отличительными особенностями названного жанра являются авторский нонконформизм вкупе с компьютерной тематикой; оба этих качества образуют-де взрывоопасную творческую смесь, некое новое свойство, присущее не столько ушедшему XX, сколько пришедшему XXI веку.

Компьютерам компьютерово, но вот насчет нонконформизма что-то сомнительно. В рассказе своем фантаст, правда, решил немножко побороться с традиционным для обычной НФ жанровым каноном – подсуропил произведению максимум сленга и минимум действия и гордо оставил читателей в неведении, что же за информация скрывалась под кумполом у Джонни. Однако как только режиссер Роберт Лонго решил экранизировать «Джонни-мнемоника» и даже заманил на съемочную площадку Кину Ривза и Дольфа Лундгрена, Уилли сразу стал умненьким мальчиком. Он переписал для будущего кино свой рассказ, добавил потасовок, свел до минимума невнятицу и на десерт подпустил социальности. В отличие от читателя, зритель «Джонни-мнемоника» оповещен о том, какие сведения таились в Джонниной черепушке: рецепт приготовления вакцины от опасной болезни, каковой зловредные фармакологические корпорации тщательно прячут – дабы как можно больше нажиться на страдающем человечестве. Понятно, что в картине финал несколько другой, чем в рассказе, – Джонни, его пассия и дельфин (чья склонность к ЛСД теперь приглушена) дарят информацию о вакцине людям.

Впрочем, если верить комментарию журнала «Если», фильм Роберта Лонго триумфально провалился в прокате – несмотря на Кину Ривза, несмотря на все конъюнктурные гибсоновские переделки.

И поделом. Нечего валить с больной головы на здоровую.

1995

Там, где правит медный таз

Питер Филлипс. Сон – дело святое. Журнал «Если»

В перечне традиционных демократических свобод находится место и законному праву человека на личное безумие. Неприкосновенность головы сохраняется Конституцией. Мозг – точно такая же частная собственность, как и особняк, на который оформлена купчая; никому не позволено входить без спроса, копаться в хозяйских нейронах без разрешения или тем более пытаться расставить эти нейроны по местам. Прайвиси, понятно вам? Андестенд? Будь сеньор Карраско хоть трижды дипломированным фармацевтом, он не должен так настырно интересоваться у сеньора Кехано, для чего тот, собственно, носит на голове медный таз. Подите прочь, какое дело идальго мирному до вас? Хочет – и пусть носит, и на здоровье. Не нравится вам таз на макушке соседа – можете не смотреть.

С другой стороны, обязанности есть продолжение наших прав. Свобода одного индивида, как известно, заканчивается там, где начинается свобода другого. И если все тот же сеньор Кехано вдруг решит пустить ракету «Стингер» в окно ближайшего мукомольного комбината, патриотический долг упомянутого сеньора Карраско – наброситься на идальго с аминазиновым шприцем и не дать свершиться теракту.

Проблема, таким образом, упирается в возможности ранней (и бесконтактной) диагностики мании и в скрупулезном вычислении момента, когда невинный, вполне симпатичный бзик может перетечь в опаснейшую манию с непредсказуемыми последствиями.

Британский фантаст Питер Филлипс поставил свой диагноз четыре с половиной десятилетия назад. Из них целых четыре десятилетия данная форма безумия в нашей стране никак не проявлялась даже в виде бзика, зато в последнюю пятилетку мания стала актуальной и эволюционирует угрожающе быстрыми темпами.

Я имею в виду опасное сумасшествие в жанре фэнтази.

В забавном рассказе Филлипса ополоумевший писатель-фантаст Красвелл специализируется именно в написании фэнтази и силою своего буйного воображения начинает генерировать квазиреальность, скроенную по правилам любимого жанра. По сюжету, Красвелл весьма талантлив и к тому же искренен в стремлении создать прекрасный новый мир. Однако другому герою, репортеру Питу Парнеллу, находиться в этом мире и смешно, и противно одновременно. Литературная ценность подобных построений оказывается невелика; но и главная, эскапистская ценность всего, что создано безумным Красвеллом, проблематична. Героя-журналиста тошнит от пейзажей, похожих на театральные задники, скверно размалеванные подражателями Дали. Угнетает опереточная атрибутика – все эти заколдованные мечи-кладенцы, перстни с неразборчивыми печатками, рогатые шлемы и огнедышащие диплодоки в чешуе, как жар, горя. Скулы сводит от дурной патетики монологов, коими обильно уснащен текст: «Вот картина, способная вселить ужас даже в мое сердце! Гарор вновь жаждет боя, она выслала против нас полчища Ларков – тварей из Верхнего Мира... Они неуязвимы для обычного человека, но их можно поразить моим мечом или же твоими чарами, могучий маг Неллпар Семи Лун!» Наконец, примитивные донельзя повороты сюжета сначала еще умиляют, но потом тихо злят.

Перед нами среднепотолочный образец литературы фэнтази со всеми ее пригорками и ручейками. Питер Филлипс словно бы предчувствовал нынешнюю ситуацию на нашем книжном рынке, где авторов добротной старой сайенс-фикшн легко оттеснили создатели романов в стиле «Меч энд Магия»; место былого респектабельного стандарта в духе Кларка или Уиндема занял развесистый толкиенистский стереотип. Причем сам классик Джон Рональд Руэл Толкиен превратился для нас в окультуренный аналог того же Красвелла не по своей воле. Он заложил лишь пару камней в фундамент безумного мира, а затем уже нашлись строители и без него. В любой нормальной стране «Властелин Колец» не был фатально опасен и не нуждался в противоядии; у нас же эта невинная выдумка дала опасные метастазы – так желающие непременно заторчать отыщут наркотик в первых подвернувшихся под руку ядовитых грибочках. Литературное пространство преобразовалось в игровое, получило конкретные географические координаты. Форма подмяла под себя содержание, и безумные мальчики-девочки с картонными мечами ныне оглашают окрестные леса патетическими возгласами и труднопроизносимыми именами. Фэнтази превратилась в литературу – коллективного организатора и агитатора. Сколь долго мечи останутся картонными, а имена не обретут дополнительный актуальный смысл, сказать затруднительно. В рассказе Питера Филлипса все, к счастью, заканчивается непременным хеппи-эндом: циник Пит Парнелл преодолевает сумасшедший пафос и гасит в зародыше мировой пожар в крови. Герою удается спасти от бреда и себя, и Вселенную, и самого Красвелла. Репортер успевает как раз в тот момент, когда фантастическое безумие перестает быть личным делом фантаста и начинает негативно проявляться вовне.

У нас же в отношении репортеров к толкиенутому войску преобладает романтическое сочувствие. Для тех, кто одобрительно отзывается о новых молодежных играх на свежем воздухе, плюсом является нетрадиционность времяпрепровождения: в конце концов медный таз на голове – не каска в камуфляжных разводах, что само по себе кажется неплохо. Это действительно неплохо – до той поры, пока тазы не станут нацеплять на головы всем, кто хочет того и не хочет. Увы, безумие нуждается в волонтерах. Сон золотой – действительно дело святое, но безумцы почему-то обожают навевать его человечеству, не заручившись согласием последнего.

1994

Владеть землей имеем право

Колин Уилсон. Паразиты сознания. В авторском сборнике «Космические вампиры». СПб.: Мир и Семья

Английскому писателю Колину Уилсону в нашей стране повезло. От превращения его в культовую фигуру (а романа «Паразиты сознания» – в подлинный катехизис российского сумасшедшего) автора спасают два обстоятельства. Во-первых, далеко не всякому нормальному безумцу по плечу две с половиной сотни страниц суховатого британского умничанья, пересыпанного к тому же глубокомысленными ссылками на каких-то Гуссерля, Тейяра де Шардена, Гурджиева, Шпенглера, Лавкрафта и прочие якобы научные авторитеты. Во-вторых, жанр научной фантастики, к которому поначалу формально, но затем и фактически прибегнул Уилсон, априори оставляет равнодушными даже самых активных отечественных психов: появление романа в популярной питерской серии SFИНКС – с обнаженной дамой и вооруженным космонавтом на супере – надежно дезориентирует читателя.

Если отбросить привходящие обстоятельства и пренебречь зарубежным антуражем недалекого будущего (действие книги, написанной в 1967 году, разворачивается в самом начале XXI века), мы получим сюжет, чрезвычайно близкий нашей ментальности.

Человечество порабощено. Враг находится вне, но как бы и внутри нас самих. Существуют дьявольские создания, которые «явились на Землю намеренно, чтобы сосать соки из человеческой цивилизации». Это вампиры, питающиеся эманациями нашего сознания. Особенно активизировались они сравнительно недавно, и свидетельство тому – положение в искусстве и культуре. До активизации паразитов искусство, по Уилсону, имело жизнеутверждающий характер. Но «после вторжения вампиров мозга этот солнечный оптимизм стал для людей творчества почти недосягаем». Один из героев романа наблюдает в недавней истории безусловные и пугающие закономерности: «Творческие личности, отказывающиеся проповедовать пессимизм и безверие, уничтожались. Хулители же жизни зачастую доживали до самого преклонного возраста». Не кто иной, как все те же паразиты поддерживали врагов рода человеческого вроде Шопенгауэра или де Сада. С помощью таких вот «оборотней» паразиты принуждают, например, не удовлетворяться спокойным мирным сексом во славу продолжения рода, но скатываться к ужасным половым извращениям. Да что там секс: даже мировые войны – и те, оказывается, спровоцированы паразитами, чтобы отвлечь человека от исследования просторов собственного сознания (ибо в результате таких медитативных поисков паразиты могут быть обнаружены и изгнаны). Одним словом, «низменное начало получает поддержку откуда-то извне».

Судя по всему, догадки, приходящие в голову персонажам Уилсона, в разное время посещали и наших соотечественников. Блестящая гипотеза о вмешательстве позволяла в прежние годы объяснять наличие тех или иных социальных проблем, существующих у нас безо всяких на то объективных социальных предпосылок. По этой версии, те же садизм и прочие извращения не могли у нас самозародиться и появлялись лишь из-за ротозейства пограничников. (Кстати, именно поэтому миф об абсолютной непроницаемости наших границ все-таки не культивировался: врагам должна была быть оставлена хоть малая лазейка для диверсий; в противном случае пришлось бы объяснять наличие в нашем тылу самостоятельной и ничейной пятой колонны, для которой будто бы не было тех же социальных предпосылок.) В последние годы идея в трактовке уилсоновских героев, естественно, стала для нас еще более заманчивой. Процесс демифологизации Запада, чей дьявольский ореол поблек после тесного знакомства, двинулся параллельно эскалации общественного безумия – когда понятие «зомби» в массовом сознании стало едва ли не рядовым и вполне медицинским термином. Людей, уверенных, что их мозг подвергается непрерывному и направленному воздействию, гипотеза о «паразитах сознания» устроила бы идеально. Даже старшее поколение, выросшее на «Интернационале», было бы удовлетворено: в конце концов, уже в пролетарском гимне содержались явный намек на грядущие столкновения людей и паразитов за право владеть планетой Земля, а также уверенность в конечной победе людей. Такая победа, само собой, и описывается в финальных главах романа Колина Уилсона: группа прозревших землян обнаруживает базу паразитов на Луне и общими усилиями отправляет спутник в тартарары.

Несмотря на видимый хеппи-энд, роман «Паразиты сознания» завершается отнюдь не на оптимистической ноте – и в этом (а не только в формально-жанровом своеобразии), возможно, кроется главная причина, по которой книга не станет штандартом общественного безумия. Герои Уилсона, в индивидуальном порядке освободившись от личных паразитов, ощущают беспредельные возможности. Теперь их суперспособности ничем не подавлены, и герои овладевают телепатией, телекинезом и прочими замечательными вещами. Проблема, однако, в том, что неясно – на что эти гениальные дары употребить. Пока в сознании гнездились паразиты, тайно или явно существовала некая преграда, которую пытливый ум старался преодолеть и таким образом вечно двигался к недостижимому совершенству. Изгнание паразитов подарило абсолютную свободу и уничтожило какой бы то ни было стимул. Отныне право владеть Землей (и даже Вселенной) за человечеством закреплено навечно, но философский вопрос «Зачем?» портит все удовольствие. Ненависть к тем, кто «оккупировал» твой мозг, вдруг может смениться желанием, чтобы кто-нибудь вновь разделил с тобой ответственность. Но поздно, враг уничтожен. Тоска по былой гармонии может вернуться, а паразиты – никогда.

1994

Врет первым Фредди

Дэвид Александер, Хейфорд Пайрс. Лучший из лучших. Журнал «Если»

В середине XX века всем стало ясно, что дельфины отпали окончательно. Эти смышленые морские млекопитающие, конечно, могли прыгать через кольцо и – после соответствующих тренировок – подрывать вражеские корабли при помощи магнитных мин. Однако на роль носителей разума, сравнимого с человеческим, дельфины явно не годились. Человечество облегченно вздохнуло, уразумев свое сиротство на планете, и принялось извлекать из этого прискорбного обстоятельства некий моральный дивиденд. О преимуществах нашего одиночества в обозримых пространствах первыми догадались писатели-фантасты, в книгах которых представители вида homo sapiens выходили на галактические перекрестки в опереточных лохмотьях и гнусаво канючили: «Сиротку каждый горазд обмануть». И при этом сами пытались по возможности надуть любых встречных-поперечных инопланетных сапиенсов.

Логика подобных манипуляций была проста. Стоило хорошенько убедить себя, будто твой разумный вид существует во враждебном окружении (пусть и за тысячи парсеков), как любой межгалактический обман из богопротивного вранья превращался в военную хитрость. Которая, в свою очередь, традиционно уже выглядела доблестью. Во все времена применение грубой силы считалось законным последним доводом, но умелый обман был доводом предпоследним и ценился дороже. Император Калигула, пользуясь своей властью, ввел коня в Сенат, но снискал только исторические лавры самодура. Гомеровский Улисс ввел в Трою деревянного коня со спрятанным внутри ахейским спецназом – и прославился в веках как хитроумный и расчетливый стратег. Примерно к середине двадцатого столетия дальновидные мастера сайенс-фикшн, отнюдь не исключая возможных в будущем инопланетно-земных силовых конфликтов рассматривали и варианты мирных контактов. Таких вариантов было, как правило, только два: либо жукоглазые нас обманывают, либо нам, к своей выгоде, удается их провести. Ситуацию номер один обрисовали, например, Саке Комацу («Продается Япония») или Уильям Тенн («Берни по прозвищу “Фауст”»). Ситуацию номер два, более льстящую нашему самолюбию, – многие прочие, и среди них – Айзек Азимов («Непреднамеренная победа») и Джон Гордон («Честность – лучшая политика»). Был, правда, еще сценарий, предложенный Мюрреем Лейнстером в рассказе «Первый контакт», когда практически одинаковые Улиссовы уловки обеих сторон приводят героев к патовому результату. Однако данный вариант, в сюжетном отношении тупиковый, особого развития в последующей сайенс-фикшн не получил. Да и получить не мог.

Два молодых американских фантаста Дэвид Александер и Хейфорд Пайрс в своем рассказе, впервые опубликованном в журнале «Аналог», рассмотрели со знанием дела обе ситуации и в конечном итоге выбрали вторую. Люди, едва не став жертвой мошеннического контракта межзвездных торговцев, в финале все-таки сами надувают инопланетян и навязывают им собственные, выгодные только для Земли условия. Инвалид и сирота Хантер, олицетворяющий собой всю сиротскую долю человечества, выигрывает у внеземлян соревнование по хитрости и коварству. Поскольку произведение написано уже в 90-е и один из авторов – специалист по компьютерным сетям, главному герою помогает электронная машина, с которой в ходе переговоров можно незаметно для жукоглазых посоветоваться, выйдя на пару секунд из реального пространства-времени в виртуальную реальность. Собственно, хеппи-энд обусловлен уже фамилией главного героя: охотник просто права не имеет стать объектом чужой охоты, он обречен авторами и «Аналогом» на победу – и побеждает.

Александер и Пайрс в целом верно расставили этические акценты. Земляне здесь прибегают к хитрости и уловкам не первыми, а как бы в ответ на возможное жульничество инопланетян. Таким образом, теория насчет недружественного окружения и тайных внеземных интриг против людей, «сирот Неба» (термин Роберта Хайнлайна), в отдельно взятом рассказе получает свое подтверждение. Однако по большому счету и это фантастическое произведение забрасывает в почву массового сознания мелкое зернышко ксенофобии. Зернышко – к зернышку. На протяжении нескольких десятилетий писатели-фантасты, сами того не замечая, приучали человечество к мысли о том, что в космосе нас ждет встреча если и не с явным врагом, то уж наверняка с тайным сукиным сыном. И чтобы не быть им обманутым, надо превентивно его обмануть. Конечно, сжульничать первым – это не то же самое, что первым нанести по вероятному противнику ядерный удар, но с точки зрения морали, увы, довольно похоже. Оказывается, химеры времен холодной войны никуда не исчезли – они просто отступили во второй эшелон: в научно-фантастический космос и до особого распоряжения. Наше ощущение подвоха извне, подпитываемое современной фантастикой, в будущем еще породит множество неприятнейших проблем.

А возможно, уже и породило. Если допустить, что высокоразвитые галактические цивилизации осведомлены о здешних умонастроениях, становится понятно, отчего инопланетные гости не балуют нашу планету посещениями. Какая-нибудь заботливая жукоглазая мамаша где-нибудь в тысяче парсеков отсюда указывает клешней на Землю, изображенную на тамошней космической карте, и внушает чешуекрылому отпрыску: «Ты туда лучше не суйся, сынок. Сплошное жулье».

1995

Тятя! Тятя! Наши CETI...

Карл Саган. Контакт. М.: Мир («Зарубежная фантастика»)

Американца Карла Сагана – биолога по образованию, планетолога по специальности, популяризатора науки по призванию – покойный Иосиф Шкловский ласково-насмешливо именовал Карлушей и отводил ему «в спектре деятелей по проблемам внеземных цивилизаций» местечко «на крайне розово-оптимистическом фланге». Если сам Шкловский, когда-то выпустивший «Вселенную. Жизнь. Разум», под конец жизни пришел к печальному выводу, что мы все-таки одиноки во Вселенной, то Саган по-прежнему остается ярым приверженцем гипотезы о безусловной обитаемости Космоса. То бишь о наличии там и Жизни, и Разума в больших количествах. Поскольку чисто научным способом данная гипотеза пока не подтверждается, предпринят был обходной маневр. Еще лет десять назад журнал «Америка» оповестил советских читателей о желании Карла Сагана написать научно-фантастический роман под бодрым названием «Контакт», а заодно и о некой солидной сумме, выплаченной издателями авансом, под имя автора и под это оригинальное название. И действительно: известный ученый-популяризатор не обманул ничьих надежд. В особенности же не обманул он тех, кто ни на что и не надеялся.

Догадливый читатель данный абзац может смело пропускать. Для менее сообразительного кратко излагаю сюжет. Итак, радиоастрономы всего мира слушают Космос, надеясь выудить сигналы внеземных цивилизаций. На 90-й странице удача улыбается трудолюбивой Элинор Эроуэй, директору небольшой обсерватории в штате Нью-Мексико. Сигналы идут от Веги. Полсотни страниц земляне объединенными усилиями эти сигналы принимают, еще страниц сто расшифровывают, еще страниц полтораста строят чудо-машину по инопланетным чертежам. Когда конец романа уже близится, а все лекции по радиоастрономии уже прочитаны, автор с вялого бега пенсионерской трусцой переходит на активный галоп, кое-как доделывает агрегат и отправляет пятерых представителей объединенного человечества внутри непонятного агрегата неведомо куда. Экипаж, само собой, интернациональный: помимо самой Элли Эроуэй присутствуют представители Китая, Индии, Нигерии и Советского Союза (последнюю из перечисленных стран представляет знаменитый ученый Луначарский – дальний родственник того самого). Всего за час машина забрасывает всех пятерых экскурсантов за тридевять планет, и в точке рандеву им объясняют: Вселенная густо населена, у населения полным-полно проблем. Дело в том, что упомянутая Вселенная «расширяется, и не хватает материи, чтобы остановить этот процесс». Делать нечего: «Придется заняться увеличением локальной плотности материи. Добрая работа и честная». Казалось бы, для внеземлян, которые разработали столь совершенные средства межзвездной коммуникации, взять и уплотнить сколько надо материи – задача пустячная. Ан нет: это самое космическое метро через черные дыры придумал кто-то еще раньше, еще более древний и мудрый, и внеземляне лишь пользуются готовеньким. Ну а земные-то экскурсанты для чего понадобились? Очевидно, для разговора по душам – ничего другого автор придумать не может и отправляет всех обратно. Финал романа должен удовлетворить сразу несколько категорий читателей. Тем, кто с тоской пролистывал пассажи о том, «что характер радиоизлучения не допускает никакой альтернативы жаре на поверхности Венеры», приготовлен подарочек: злой отчим Элли, оказывается, вовсе не отчим, а родной отец. Мексиканская драма. Читателей, которых раздражал атеизм многих персонажей романа, тоже поджидает сюрприз: тот древний строитель метро в Черных дырах, оказывается, не кто иной, как Он. Да-да. Ну и людям, не чуждым точных наук, есть в финале чему порадоваться. Ибо факт Его присутствия героиня извлекает из фантастических свойств числа «пи». Занавес.

Как видим, три последних сюрприза довольно милы, однако на шесть сотен страниц формата покетбука их маловато. Особенно если учесть специфический стиль автора, усугубляемый переводчиком. («Прочие преподаватели видели в дипломниках интеллектуалов, прагматически рассчитывая передать в руки молодого поколения факел познания...» и т. п.). Особенно если принять во внимание, что даже с точки зрения научной популяризации (которой научная фантастика, кстати, служить вовсе не обязана) роман опоздал лет эдак на двадцать пять – тридцать. Согласно все тому же Шкловскому, первая статья о возможностях межзвездной радиосвязи опубликована еще в 1959 году. С тех пор и фантасты, и ученые-фантасты (Хойл и Эллиот в «Андромеде», Лем в «Гласе Божьем» и многие другие) выдоили из этой темы практически все возможные детективные, философские и социальные аспекты. Первый международный конгресс по проблемам CETI (Communication with Extaterrestrial Intelligence) состоялся еще в 1971 году – и это был пик всеобщего интереса к проблеме, после чего энтузиазм пошел на убыль, а тема радиоконтактов с инопланетянами в конце концов пополнила ряд, состоящий из НЛО, йети, разумных дельфинов, тунгусского метеорита – то есть тем, ставших в рамках сайенс-фикшн абсолютной банальностью. Писатель-ученый-популяризатор Карл Саган, похоже, не заметил, что стал жертвой собственной мономании, создав вещь, архаичную как по форме (традиции, восходящие едва ли не к Хьюго Гернсбеку), так и по содержанию. И если факт публикации книги в США можно было бы еще объяснить спекулятивным расчетом на громкое имя (расчет в определенной степени оправдался), то смысл сегодняшнего издания данного опуса в «Мире» лично для меня остается загадкой – куда большей, нежели все тайны упомянутых в романе пульсаров, квазаров и черных дыр.

Карла Сагана подвело плохое знание русской классики. Как известно, в произведениях Пушкина легко найти пророческие строки, из которых можно судить о бесперспективности темы CETI для современной НФ-литературы. И если в романе «Контакт» понадобились усилия компьютера, дабы проникнуть в дебри числа «пи», то в нашем случае достаточно простой контаминации «Сказки о рыбаке и рыбке» с «Утопленником».

1995

Романтики с большой дороги

Дуглас Адамс. Путеводитель по Галактике для путешествующих автостопом. Журнал «Если»

От пункта А до пункта Б вы можете в одиночестве дойти пешком. От Бирмингема до Ковентри доехать на личном автомобиле и даже велосипеде. Но океан вы уже не сможете (если вы, конечно, не Бомбар) форсировать в одиночку. Сядете как миленький в самолет или на борт лайнера, пристегнете ремни и будете с сотней других гавриков подчиняться расписанию. Чем длиннее расстояния, тем больше вынужденного коллективизма и меньше индивидуальной свободы.

Вышеназванный универсальный постулат писатели-фантасты на протяжении долгих лет развития жанра усвоили крепко-накрепко и не рыпались. В большинстве произведений мэтров западной НФ-литературы (Хайнлайна, Саймака, Олдисса и других) космические путешествия на большие расстояния неотделимы от априорной заданности маршрута и обременительного чувства локтя во время преодоления пути. Массы свободных граждан, имевших глупость купить билет (или подписать контракт), мчались в наглухо запаянных жестянках с фотонными двигателями из космического А в космическое Б. Пасынки вселенной: поколение, достигающее цели. Без остановки.

Англичанин Дуглас Адамс не придумал ничего нового. Успех его фантастического бестселлера объяснялся всего одним, но принципиальным обстоятельством: автор уравнял в правах отрезок шоссе между Бирмингемом и Ковентри с отрезком звездной трассы от Сириуса до Бетельгейзе. Великая Миссия превратилась в обычное путешествие, которое, как и на Земле, лучше всего совершать на халяву. Хипповатый хичхайкер с рюкзачком и в вязаной шапочке вышел на Млечный путь и поднял большой палец, надеясь тормознуть какой-нибудь пролетающий мимо фотонный драндулет.

Герои Адамса – люди, роботы, инопланетные божьи твари – перемещаются по звездной трассе с веселой непринужденностью земных путников, для которых главное, чтобы водитель, разозлившись, не выкинул тебя на полпути. Ради этого можно поддерживать самые идиотские разговоры в кабине, припевать хором и даже натужно восхищаться чудовищными виршами, сочиненными на твою беду космическим шофером. (В романе, кстати, героям так и не удается полностью сымитировать восхищение, и обозленный водитель выбрасывает их прямо в вакуум.) Самые удачные эпизоды произведения – именно такие вот путевые-бытовые сценки с минимумом фантастики. В традиционной НФ писатели-фантасты, как правило, затрачивают немало сил и фантазии, чтобы космос в их книгах выглядел обжитым и домашним; подчас на создание необходимой, разработанной во всех деталях атрибутики уходит слишком уж много изобразительных средств (как, например, у того же Хайнлайна «розового периода»), в результате чего фон невольно отодвигает на периферию сюжет. Дуглас Адамс добивается своего при помощи одной-единственной метафоры. Стоит читателю поверить, что земные и космические дороги взаимозаменяемы чуть ли не один в один, как читательское воображение послушно достраивает все само. Комизм возникает уже благодаря смене масштабов: легчайший фантастический декорум (пресловутые звездолеты и компьютеры) превращает этот классический прием, известный еще со времен Рабле и Свифта, в одну из несущих фабульных конструкций весьма современной НФ-литературы в ее «межпланетной» разновидности.

Несмотря на все вышесказанное, роман «Путеводитель по Галактике для путешествующих автостопом», вероятно, не станет в России бестселлером – как это произошло, допустим, на родине писателя, в Великобритании. Дело в том, что хичхайкеры – неотъемлемая примета западной цивилизации – в нашей стране еще долго не будут массовым явлением: при теперешнем уровне транспортных коммуникаций (в том числе провинциальных дорог) и вследствие этого довольно ограниченном ареале распространения автотранспорта (бессильного там, где и тяжелый танк не проползет) путешествия автостопом продолжают оставаться прерогативой одиночек, склонных к экзотике и риску. Прелесть же романа Дугласа Адамса в немалой степени доступна читателю, для которого путешествие автостопом – нормальная часть повседневности и никакой экзотикой не является.

Рецензенту повезло: в течение трех лет его точкой А на трассе было некое село Аряш Новобурасского района Саратовской области, точкой Б – сам областной центр, а попутный транспорт – единственно возможным средством передвижения. За три года рецензент, как ему кажется, стал вполне квалифицированным хичхайкером и созрел для полноценного восприятия романа Дугласа Адамса. Жаль только, что этот полезный опыт рецензента нельзя воспроизвести для остальных 34 999 читателей журнала «Если».

1995

Итоги выборов на планете Гармония

Роберт Шекли. Выбор: Роман. Рассказы. Рига: Полярис («Миры Роберта Шекли», книга пятая)

До недавних пор наш читатель не ведал подлинной альтернативы: он выбирал «Выбор» Юрия Бондарева, ибо тот был отмечен премиями и издан миллионными тиражами. «Выбор» Роберта Шекли меж тем влачил в нашей стране жалкое существование: его публиковали в каких-то отрывках, в пересказах, печатали в самодеятельных газетках и провинциальных альманахах (попутно еще и перевирая название). Только теперь, когда рижский «Полярис» воспользовался своим заграничным статусом и сумел бросить вызов литературному истеблишменту, опубликован настоящий роман «Выбор».

Оказалось, у романа Роберта Шекли, хоть он и вышел из бондаревской шинели, гораздо больше оснований носить сие гордое заглавие (правда, английское options может переводиться еще многими, далеко не бондаревскими словами).

Анемичным героям Бондарева – живописцу-патриоту Васильеву и бизнесмену-невозвращенцу Рамзину – выбирать приходилось под дулом авторского императива, почти не перемещаясь вдоль сюжетной оси. Придуманный писателем Правильный Выбор сам набрасывался на этих малокровных персонажей, мешая одному писать картины, а другому – предаваться ностальгии со смертельным исходом.

Герою Шекли, напротив, выбор не мешает – не имеет такой привычки. Космонавт Том Мишкин активен и деятелен. Он сам идет навстречу выбору (выборам), поскольку автор помещает его в свою излюбленную конструкцию – в фантастический «роман большой дороги».

Странствия Мишкина и его верного робота «с твердыми убеждениями и с протестантской этикой» в творчестве Шекли имеют долгую предысторию.

Впервые Шекли испытал эту модель в романе «Обмен разумов», центральный персонаж коего Марвин Флинн, путешествуя с планеты на планету, надеялся воссоединить свою душу с украденным телом. В «Обмене разумов» герой еще мог отлынивать от миссии путника и присаживаться на обочину дороги – в полной уверенности, что тот, кто ему нужен, пройдет мимо, и его можно будет просто окликнуть. В том романе выбор у героя еще небогат – почти как у Рамзина с Васильевым: или погибнуть, или восстановить единство формы и содержания. К счастью, перед Марвином Флинном не стояла проблема соотнесения изгибов собственной судьбы с эволюциями станковой живописи. Тем более Флинна не волновали проблемы адаптации в стране, которую он потерял. Потеря героя Шекли была локальна. И потому финальное обретение тела не колебало никаких основ.

Следующий роман Шекли, «Координаты чудес», построен по тому же принципу романа-путешествия. Только на сей раз в книге рассказывалось о том, как земной мистер Кармоди, потерявший свою планету, домой спешил. Здесь выбор уже не настолько прост: Кармоди требовалось определить пространство («где»), время («когда») и единственную из множества параллельных Земель («которая»). На сей раз Шекли еще дальше отошел от бондаревской первоосновы: Кармоди гораздо менее, чем Флинн, озабочен возможностью неправильного выбора. А в конце книги он уже уверен, что правильного выбора не сделает никогда: главное – процесс, а не результат.

Роман «Выбор» окончательно выпадает за рамки традиционной этики соцреализма. Любой выбор (хороший, плохой, злой) ценен, потому что позволяет герою сделать следующий шаг по лесенке игровой реальности. Если в «Обмене разумов» Искаженный Мир – опасная заповедная территория, куда все боятся попасть, то в «Выборе» весь мир, от первого облачка до последнего гвоздя, выглядит абсолютно ирреальным, зыбким от переполняющих его альтернатив.

Планета у Шекли не зря называется Гармонией: здесь автор впервые изобразил немыслимо фантастическое пространство, которое не аннигилируется и не уничтожает героя, какой бы ход тот ни сделал. За эту находку писателю пришлось заплатить клочковатостью сюжета и схематизмом главного героя. Но выбор того стоит. Шекли выдумал именно ту Вселенную, которая для нас сегодня чаема и идеальна. Вселенную, где итоги выбора (выборов) не вопрос жизни и смерти. Думаю, и сам Юрий Бондарев не откажется провести в этой Вселенной хотя бы уикенд.

1994

С чего начинаются родины

Сирил Корнблат, Джудит Меррил. Марс – далекая граница. СПб.: НПО «Мир и семья-95» (серия популярной фантастики)

Плюрализм в одной голове – это наш диагноз, причем давний. С некоторых пор человечество стало биться над решением проблемы, как примирить две существующие крайности. Как увязать любовь к родному пепелищу и сладкому запаху дыма отечества с комплексом капитана Кука и неистребимой охотой к перемене мест. Как совместить ностальгическое желание в конце жизни непременно лечь в землю предков с реальной возможностью навсегда оставить свои косточки под бесстрастными чужими созвездьями. Как найти среднее арифметическое между верностью матери-Родине и донельзя прагматической максимой перекати-поля «Где тепло, там и Родина». В пору, когда свобода перемещения в пространстве человека разумного ограничивалась одним-единственным шариком, оставалась слабая надежда на некий промежуточный вариант. При большом желании человек все-таки мог совершить и обратный анабазис, успеть напоследок припасть к корням, погрузиться в истоки и подкоркой осознать, что он – именно этой силы частица.

Писатели-фантасты, напророчив для начала расселение человечества по планетам родной Солнечной системы, постарались сделать вышеназванную проблему неразрешимой. Обратное путешествие к истокам за миллионы километров оказалось едва ли возможным даже чисто технически. Вдобавок уже для второго поколения потенциальных переселенцев праматерь Земля превращалась в туманную абстракцию. Прежняя Родина, становясь сугубо астрономическим понятием, не могла всерьез конкурировать с Новой Родиной – с трудом обретенной и потому еще более дорогой. В данном случае прежний афоризм подвергался понятной корректировке: чувство Родины возникало у колониста не только по отношению к тем планетам, где тепло (Меркурий, Венера), но и к тем, где холодно (Марс, Юпитер и т. д.). Более того. Чем дальше колония отстояла от Солнца, тем короче предполагался процесс адаптации, ибо планету, с которою вместе мерз, вовеки забыть нельзя.

Таким образом, у переселенцев, выбравших другой глобус, Земля в лучшем случае могла ассоциироваться с циолковской люлькой цивилизации – то есть с атрибутом детства человечества, с коим даже классик марксизма призывал расставаться смеясь. Во времена успешной колонизации Солнечной системы понятие земного патриотизма очень быстро обессмысливалось. Даже имея под рукой хороший телескоп, трудно хранить верность затерянной в космосе астрономической абстракции. Если же под патриотизмом подразумевать верность не точке на звездной карте, но биологическому виду, это немедленно порождает новые проблемы. Ибо, с одной стороны, есть шанс, что гуманоидных цивилизаций во Вселенной много и, стало быть, патриотическое единение млекопитающих двуногих, дышащих кислородно-азотной смесью, безразмерно размазывается по Галактике на сотни тысяч парсеков. С другой же – апелляция именно к биологическим отличиям явственно попахивает космическим шовинизмом и может сильно затруднить дальнейшее существование хомо в братской семье всех прочих предполагаемых сапиенсов-негуманоидов.

Вернемся, однако, к колонизации планет Солнечной системы. В романе Сирила Корнблата и Джудит Меррил переселенцы с Земли на холодный Марс давно уже не питают к планете-прародине никаких сыновних (дочерних) чувств. Напротив, метрополия воспринимается колонистами как средоточие порока, как старый мир, финансовыми щупальцами обвивающий мир новый и мешающий спокойному существованию нью-марсиан. Дело в том, что дышать воздухом Красной планеты люди способны лишь благодаря ежедневному приему неких целебных оксеновых таблеток – а эти пилюли изготовляются только на Земле и стоят безумно дорого. Иными словами, в любой момент метрополия способна в прямом смысле перекрыть кислород переселенцам, если те вдруг откажутся плясать под земную дудочку. В такой ситуации можно ожидать послушания стиснув зубы, однако ни о какой любви к отеческим гробам уже речи быть не может. Это завязка сюжета.

Роман «Марс – далекая граница» написан в жанре научно-фантастического детектива. Повествуя о происшествиях, то и дело настигающих бедную колонию (болезни, интриги транспланетных корпораций, исчезновение младенцев и личного имущества, прибытие на Марс с Земли скандально известного писателя и т. п.), Корнблат и Меррил умело дезориентируют читателя. Уже к середине повествования знаток привычных детективных ходов должен догадаться, что почти все несчастья колонистов (исключая разве что визит скандалиста с пишущей машинкой) есть дело рук (лап, манипуляторов, псевдоподий) марсианских аборигенов, которые до поры до времени прячутся в песках и пещерах Красной планеты подальше от людей.

Финал книги знаменует торжество принципов научной фантастики над законами детектива. Малый народец в песках и впрямь существует, однако настроен он исключительно мирно, а не враждебно, все происшествия в конечном счете оказываются недоразумениями. Но главная мысль романа не в этом. Лишь на последних страницах выясняется: упомянутые карлики – никакие не аборигены, но потомки самых-самых первых колонистов. Окружающая среда повлияла на генотип, в результате чего биологические параметры человеческого организма перестали быть константой. Возникло племя младое, незнакомое, привычное к телепатии и – что особенно важно! – способное дышать марсианским воздухом безо всяких таблеток. Такое же перерождение ожидает (со временем) и потомков новых переселенцев. Родина де-юре становится родиной де-факто, и потому возникает материальная основа нового – уже марсианского – здорового патриотизма.

По мнению фантастов, расширение наших границ до пределов Солнечной системы есть первый шаг земной экспансии в космос. В романе Корнблата и Меррил предложен самый оптимистический вариант проникновения землян в галактику и дальше, дальше, дальше. Согласно этой концепции звездные войны во славу Земли-метрополии невозможны в принципе. Поскольку с каждым следующим парсеком колыбель человеческого разума все дальше, а новых родных планет все больше.

1996

Диагноз: марсианские хроники

Фредерик Браун. Марсиане, убирайтесь восвояси! В авторском сборнике «Галактический скиталец». М.: Канон

За писателем-фантастом Фредериком Брауном к концу его жизни закрепилась репутация насмешника, циника, парадоксалиста – словом, человека, для которого нет решительно ничего святого. Роман о марсианах, появившийся на русском языке впервые и с большим запозданием, репутацию эту вполне подтверждает и, более того, даже усиливает степень цинизма этого фантаста, посягнувшего на сокровенное.

Речь идет, сами понимаете, о марсианской угрозе.

«Кто предупрежден – тот вооружен», – говаривал незабвенный капитан Блад, и мы были предупреждены, о да! Пожалуй, эта война стала бы единственной из войн, к которой все мы начали упорно готовиться еще добрую сотню лет назад. То есть уже в пору, когда итальянский астроном Скиапарелли обнаружил нечто странное на поверхности четвертой планеты Солнечной системы, а американский астроном Лоуэлл сообразил, что это самое «нечто» – настоящие каналы. Английский писатель сэр Герберт Уэллс, необычайно увлекшийся этой идеей, уже в 1896 году опубликовал в «Сатердей ревью» большую ученую статью, где предупреждал о возможной обитаемости Марса и, стало быть, потенциальной агрессивности марсиан. Годом позже увидел свет роман «Война миров», который ныне можно рассматривать как беллетризованный полевой сценарий оперативно-тактической разработки «Внезапное нападение вероятного противника». Скандальный радиоспектакль Уэллса-младшего, Орсона, вызвал к жизни, в свою очередь, некое подобие одного из первых в США учений по гражданской обороне в рамках темы «Угроза из космоса» (кстати сказать, слухи о том, будто бы деньги на радиопостановку «Войны миров» были выделены из внутреннего бюджета Пентагона, до сих пор не подтверждены, однако и не опровергнуты). В 40—50-е «тарелочный» бум, внезапно прокатившийся по всем континентам, вполне можно счесть запланированной «утечкой информации», долженствующей психологически подготовить граждан к будущему вторжению. Легко предположить, что так называемая «холодная война» была только лишь маскировкой, предназначенной исключительно для марсианских соглядатаев и позволяющей логично объяснять рост огневой мощи землян и совершенствование космической техники. Под разглагольствования Маккарти и Жданова, Джонсона и Хрущева ученые-практики Вернер фон Браун и Сергей Королев разрабатывали ракеты-носители сверхдальнего действия, бессмысленные во время обычных войн и незаменимые для битв космических. Ежечасно военные астрономы обшаривали околоземное пространство, ежегодно тратились гигантские средства на подготовку космонавтов в Звездном и на мысе Канаверал, орбитальные станции превращались в конвейер по приемке и отправке новых смен наблюдателей. Однако разработка американо-советской программы СОИ потребовала столь обширных ассигнований, что советское руководство вынуждено было в срочном порядке заняться модернизацией экономических механизмов («ускорение» и «перестройка»). Война в Персидском заливе, распад СССР, геополитические проблемы, изменение функций блока НАТО – все это имело бы некий высший смысл, все это было бы исторически оправдано и необходимо при одном капитальном условии. Если бы ожидаемое вторжение марсиан все же состоялось.

А что же Фредерик Браун? Писатель-фантаст, не доживший до эпохи глобальных перемен, сумел-таки доказать каверзность своей натуры. В романе «Марсиане, убирайтесь восвояси!» он описал тот самый вариант вторжения, перед которым бессильны все ракеты, вся огневая-боевая мощь. В книге Брауна марсиане вторглись, как и ожидалось, на нашу планету и действительно оказались зелененькими человечками. Но вот незадача: совершенно бесплотными. И хотя сами они наносить материального вреда землянам как будто не могут, земляне, соответственно, тоже ничего не могут поделать с миллионами зеленых и болтливых нахалов. Стрелять и взрывать, таким образом, не в кого и некого. Можно только зажмуриваться и затыкать уши ватными тампонами. Приятно? Впрочем, Браун не был бы Брауном, если бы остановился на достигнутом сюжете. Сверхзадача романа в другом, и главный герой данный факт постепенно осознает. В финале становится ясно, что вторжения, вообще говоря, может и не быть, а зелененькие человечки – всего лишь массовая галлюцинация землян, которая и возникла вследствие напряженного ожидания марсианского агрессора. Выходит, не бороться надо и даже не терпеть героически адскую напасть, а элементарно лечиться у психиатра. Всему человечеству.

Рецепт Фреда Брауна, безусловно, обиден, но всерьез спорить с фантастом не так-то легко. Бог с ними, с марсианами, пускай сидят по домам, дело не в них. Писатель предупреждает нас о том, что многие ожидания и фобии, укоренившись в общественном сознании, могут со временем стать причиной всеобщего хронического помешательства. Так что выгляньте-ка на всякий случай в окно: не спешат ли к вам в гости зелененькие человечки с миллионами рублей от компании «МММ»?

1995

На Марс с арахисом и мягкой карамелью

Джеймс Маккимми. Посмотрите мне в глаза! Журнал «Если»

Герберт Дж. Уэллс, как известно, оказался в обидном меньшинстве тех фантастов, которые рискнули поселить на Марсе разумных спрутов, ракопауков, жукоглазых чудищ и прочую мыслящую плесень. Остальное большинство сделало население красной планеты антропоморфным – и ничуть не пожалело об этом. Легион писателей-оптимистов исторически разделился на две части. Одни фантасты, подобно незабвенному А. Н. Толстому (роман «Аэлита»), полагали при этом, будто марсиане с воодушевлением воспримут наш опыт и наши достижения. Другие же авторы, типа Рэя Брэдбери («Марсианские хроники»), воображали, что марсианские аборигены без энтузиазма встретят попытки привнести в чужой монастырь наш устав гарнизонной и караульной служб. Более того: в «Хрониках» герою удается наладить торговлю хот-догами близ марсианских достопримечательностей лишь после того, как коренные марсиане все как один вымирают.

В рассказе Джеймса Маккимми до исчезновения аборигенов, к счастью, дело не доходит. Наоборот, марсианская братия при помощи разнообразных ухищрений (включая членовредительство) препятствует проникновению на свою планету достижений земной цивилизации. Миссионеры с Земли, несущие в народ самое передовое в мире христианское учение, побиваются камнями. Та же участь постигает наших сопланетников, пытающихся явочным порядком внедрить на Марсе институт законного брака (взамен богопротивного промискуитета). Терпят поражение попытки «ввести свободную прессу, учредить галерею изящных искусств, День марсианина, соревнования по вольной борьбе и так далее». В конце концов неблагодарные аборигены, замаскировавшись под чиновников оккупационной земной администрации, проникают к самому гауляйтеру Марса мистеру Джозефу Хейделу и поступают с ним, как с Гейдрихом. А убив, поднимают бокалы с портвейном под дружное «Ура!». The End. Рассказ окончен, однако проблема, затронутая Джеймсом Маккимми, осталась.

Вернемся на время с Марса на Землю и от фантастики – к реальности. Дело в том, что разумный изоляционизм – политический, культурный и т. д.– издавна служил залогом нормального поступательного развития социумов, существующих на нашей планете. Процесс конвергенции, искусственно сдерживаемый многочисленными табу со всех сторон, все равно происходил. Однако, во-первых, медленно, а во-вторых, довольно-таки гармонично: сладость запретного плода многократно возрастала от того, что плод внедрялся небольшими ломтиками, исподволь и контрабандно. Иными словами, препоны способствовали только лучшей усвояемости этого самого запретного продукта. (Широкое распространение хотя бы в нашей стране рока и чуингама – убедительное тому подтверждение.) Таким образом, мессианские устремления, свойственные любому обществу, полагающему себя цивилизованным, сдерживались до необходимой кондиции статьями законов и внешними границами. Электрический ток прогресса мыслим был лишь при условии непременной «разности потенциалов»; факт виртуального присутствия в мире этакого всепланетного ГОЭЛРО придавал особый смысл исторической особости каждой из цивилизаций, взятой в отдельности.

Стирание граней между Востоком и Западом и неизбежный переход к открытому обществу во многом свели на нет каждое локальное мессианство. Все, что быстро копилось, пригодилось и рассосалось по свету так быстро, что на гордость от внедрения соседями собственного опыта времени почти не осталось. Обвальный процесс взаимоузнавания стал всеобщей победой и всеобщей же катастрофой: мессианство из локальных форм перешло в ранг всепланетного, но в этом качестве точки его приложения уже не было. Самое лучшее в мире всеобщее достояние – танки и рок, кукуруза и Коран, хот-доги и лампочка Эдисона-Ильича, Кинг и Шолохов – все ныне готово на экспорт, готово осчастливить тех, кто не вкусил этого богатства. Но таковых, похоже, на нашей планете уже не осталось, и это обстоятельство лишает землян сверхзадачи. На этом фоне черное пророчество Фукуямы выглядит и всесильным, и верным: действительно конец.

Пожалуй, только обитаемость Марса, предсказанная писателями-фантастами, может спасти положение. Мы обрушим на них – вполне безвозмездно – все то, что уже описано в рассказе Джеймса Маккимми, и еще тысячу раз по стольку. Мы обогатим их всем тем, что успело накопить любвеобильное человечество. И чем сильнее марсиане будут сопротивляться нашей любви (как в упомянутом рассказе), тем дольше продлится новая гармония – теперь уже межпланетная. На месте марсиан я бы не стал сопротивляться, поскорее обогатился бы и оставил в скором времени землян перед той же злополучной проблемой.

Впрочем, на месте марсиан я при таком раскладе почел бы самым лучшим выходом вообще не существовать. Судя по выкладкам астрономов, НАСА и «Маринеров», марсиане так и поступили.

1995

Просто мы дверь перепутаем

Мириам Аллен де Форд. Всякое случается. Журнал «Если»

Шел в комнату, попал в другую. Этот феномен, в свое время запечатленный А. С. Грибоедовым, имеет непосредственное отношение к теории множественности обитаемых миров.

Речь идет, разумеется, не о банальной коперниканской идее, согласно которой среди миров в мерцании светил далекого космоса обязательно отыщется планетка-другая, населенная разумной плесенью либо чем-то иным, столь же мудрым и столь же неаппетитным на вид. Пусть даже и гуманоидами, похожими на топ-модель Аэлиту, – все равно уже не интересно, потому что привычно. Космос – это гигантская лотерея «Спринт», где на миллион радужных фантиков без выигрыша все-таки выпадает счастливый билетик с пятеркой (мхи и лишайники), десяткой (антропоморфные дикари с дубинами и каменными топорами) или даже сотенной (упомянутая Аэлита плюс папа-Тускуб вкупе с благами технологической цивилизации). Каждый из вышеназванных вариантов давным-давно был испытан на прочность писателями-фантастами, отработан от и до, многократно растиражирован, съеден и переварен читателями. Бескрайние космические магистрали съежились, пообтерлись и превратились в подобие шоссейных дорог в каком-нибудь Айдахо, где через каждую сотню-другую парсеков аккуратно расставлены мотели, закусочные и бензоколонки с высокооктановой плазмой. Унылость геометрии Ньютона сделала бесконечную Вселенную предсказуемой – и чем дальше, тем предсказуемей. Научной фантастике грозила реальная опасность стать всего лишь разновидностью «литературы большой дороги», переполненной беспечными ездоками на звездолетах с плазменной тягой.

К счастью для жанра, фантасты вовремя вспомнили о так называемых «параллельных Вселенных» – гипотезе, не вышедшей за пределы красивых математических абстракций, но крайне полезной для литературного экспериментаторства. Стоило допустить, что на месте нашей планеты Земля одновременно существует бесконечное число планет Земля – просто в разных пространственных измерениях, – как сразу исчезала занудная обязанность непременного космического скитальчества со всеми его малоприятными атрибутами (перегрузками, экономией кислорода и скудостью меню придорожных бистро). Путешествия в иное измерение априори оказывались мгновенными и комфортными: легкое головокружение – и ты уже на Земле-2 или на Земле-222. В хрестоматийной ныне повести Роберта Шекли «Координаты чудес» скиталец Кармоди мог мотыльком перепорхнуть из одного измерения в следующее, и это позволяло фантасту вдоволь повеселиться, живописуя отличия одной Земли от другой.

Гипотеза, принятая на вооружение писателями-фантастами, помимо неоспоримых достоинств для сюжетосложения, таила и известные проблемы. В традиционной «космической опере» путешествие из пункта А в пункт Б могло быть сколь угодно долгим (в зависимости от расстояния и мощности звездолета), однако это не мешало ему быть осмысленным. Маршрут был определен, нанесен на космические карты, карты заправлены в планшеты, и лихое стартовое «Поехали!» подразумевало удовлетворенное финишное «Приехали!». В фантастике же, выстроенной по законам пост-ньютоновской геометрии, в силу непроходимой сложности этой самой геометрии весь механизм перемещения в параллельный мир изначально покоился в «черном ящике». То есть осмысленность путешествия делалась минимальной, а элемент случайности – преобладающим. Говоря иными словами, путник мог перемещаться: а) неведомо куда, б) вне зависимости от своего желания и даже ему вопреки.

В рассказе Мириам Аллен де Форд возникала именно такая ситуация. По версии автора, любого человека может вдруг выбросить из привычного пространственно-временного континуума и запросто закинуть в иную Вселенную. Вот и коммивояжер Чарлз Дэвенант, взявший авиабилет из Нью-Йорка в Бостон, еще не доходя до аэропорта, дважды становится жертвой природного феномена. В результате чего вместо своего города, знакомого до слез, герой попадает хотя и в Бостон, но на Земле-2 (или 222), – в город, где теперь у него нет ни родных, ни близких, ни своей фирмы, ни банковского счета, да и сами оставшиеся в кармане казначейские билеты несколько отличаются от имеющих хождение в этом параллельном мире. Невольный путник мгновенно теряет все и оказывается ни с чем – может быть, и в лучшем из миров, но для героя в бесконечно чужом. Благодаря фантастическому сюжету, американская писательница получала возможность создания весьма парадоксальной робинзонады, где у потерпевшего кораблекрушение не была даже островка и Пятницы, а окружающий мегаполис играл бы роль враждебной океанской стихии...

Автор, к великому сожалению, не воспользовалась представленной возможностью и завершила повествование там, где оно обязано было едва начинаться. В результате читатель журнала «Если» лишился не только потенциальной НФ робинзонады, но и ценных рекомендаций, как поступать в подобной ситуации. Последних особенно жалко: природа непредсказуема, Вселенная бесконечна, и никто из нас не знает, где окажется завтра.

1996

Симферополь, пятый Доминион, Имаджика

Клайв Баркер. Имаджика. Жуковский: Кэдмэн

Конечно, англичане есть англичане: образованный народ, просвещенные мореплаватели и все такое. Это с одной стороны. А с другой – точь-в-точь как мы: ленивы и нелюбопытны. Возьмем, к примеру, Клайва Баркера. Будь он немножко пограмотней – так ему бы в жизни не пришло в голову сочинять свою тысячестраничную «Имаджику». Потому что сюжет, разверстанный аж на два тома тяжеловесного британского занудства, давным-давно гораздо более компактно изложил наш бывший земляк (а ныне – соотечественник Амброза Бирса, Уильяма Фолкнера и Стивена Кинга) Василий Павлович Аксенов в известном романе «Остров Крым». В этой книжке, если помните, возникал некто Лучников, который все не верил, будто аксиомы хороши только в школьных учебниках математики, и страстно мечтал отдать жизнь за торжество таблицы умножения. Дурашке казалось, что все так элементарно. Целое лучше части. Объединяйся с себе подобными и радуйся на здоровье. В финале, разумеется, глупость Лучникова провоцировала смертоубийственный результат. Старцы из Политбюро плотоядно потирали ручки, тоталитарная щука целиком заглатывала жалкого демократического карасика, а герой со слезами на глазах отплывал на ковчеге к горизонту. (Хотя по законам справедливости упомянутый герой обязан был бы с изменившимся лицом бежать к пруду и с криками «Ты сам этого хотел, Жора!» повторять подвиг Бедной Лизы.)

Британец Клайв Баркер не нашел ничего лучшего, как воспроизвести ту же душещипательную историю. Правда, фантазия у англичанина оказалась пожиже аксеновской, и завертеть фабулу вокруг отколовшегося острова Крым ему (островитянину, между прочим!) не удалось. Роль Крыма здесь сыграла вся наша Земля. Согласно баркеровской космогонии наша планета является лишь пятой частью (Пятым Доминионом) некоего сложного пространственно-временного образования под названием Имаджика. И если в четырех остальных Доминионах царят колдовство, магия, бардак и тирания, то Земля отделена от этого беспредела надежной стеной из заклятий, которую в незапамятные времена воздвигли не то умные люди, не то милосердные боги. Только в бреду можно было представить себе, что найдутся идиоты, которые – во имя абстрактного единства – решатся сокрушить эту стену. Тем не менее некто маэстро Сартори (в миру заурядный копиист-мазилка Джон Фьюри Захария по прозвищу Миляга) с удовольствием наступает на лучниковские грабли. Персонаж Аксенова ратовал за так называемую Идею Общей Судьбы. Сартори-Миляга готовит катаклизм во имя абстракции под названием Примирение Доминионов. Миляге, видите ли, до слез обидно за железный занавес, поделивший этот мир в пропорции четыре к одному. Сам он между прочим обладает возможностью и безо всякого Примирения шнырять по всей Имаджике взад и вперед. Но ему, вероятно, так охота, чтобы хищные нуллианаки могли бы свободно приехать на экскурсию и осмотреть Тауэр, а бледные английские клерки – взглянуть на потусторонний град Паташоку. С первых же страниц умный читатель догадывается, что у 1/5 Имаджики чертовски мало шансов благотворно повлиять на оставшиеся 4/5: скорее всего в результате Примирения тут начнется такая борьба за мир, что камня на камне не останется. Более того, многочисленные люди и нелюди по ходу сюжета неоднократно предупреждают маэстро Милягу, что Земля как-нибудь проживет без такой вот Общей Судьбы. Тщетно! Герой горит таким желанием воссоединить детей разных народов, что пренебрегает любыми правилами техники безопасности. Само собой, фанатизм Миляги незаметно и искусно направляет его папаша Незримый, который – в отличие от старцев из Политбюро – обладает-таки магической силой, но, как и аксеновские старцы, надеется с помощью заговора подстричь Пятый Домининон под одну гребенку с остальными четырьмя, а затем, развлечения ради, стереть всю Имаджику с лица Вселенной.

Клайву Баркеру можно было бы простить его невольный плагиат лишь в одном случае: если бы катастрофа состоялась и магическому реализму перешиб бы хребет реализм критический. В этом случае произведение было бы хоть и вторичным по отношению к «Острову Крым», но внутренне логичным. Однако любитель хеппи-эндов все-таки возобладал в потомке просвещенных мореплавателей: мир, который автор строил на протяжении тысячи страниц, писателю стало просто жалко разрушать. Еще жальче было все отыгрывать назад и отказываться от милой сердцу идеи интеграции и примирения щуки с карасиком. Поэтому, несмотря на заговор папаши и всевозможные трагические последствия, Доминионы-таки объединились. Жертв и разрушений – вопреки предшествующим сюжетным наворотам – почти не наблюдалось. Папаня-заговорщик погиб. Экскурсанты из Паташоки смогли теперь взглянуть на Тауэр. Белокурые друзья ожили, рыжие враги приказали долго жить. Устроив счастье всего человечества (и нечеловечества), воодушевленный Миляга отправился в странствие. Благодаря попустительству автора этот персонаж так и не понял, что даже очень хорошие математические аксиомы нельзя безнаказанно переносить в область политики, ибо это чревато резней безо всякой магии.

Страшно подумать, что в ходе своих странствий прекраснодушный Миляга может теперь случайно забрести в Крым.

1995

Морг на улице Морг

Клайв Баркер. Книга Крови. Жуковский: Кэдмэн

В теплую землю имеет смысл зарывать лишь виноградную косточку, а уже для берцовой, например, вполне сгодится земля похолодней и даже вовсе мерзлая. В любую погоду и в любое время года, вне зависимости от климатических условий урожай все равно не заставит себя долго ждать. Проверено многовековой практикой. Кто сомневается, пусть хорошенько расспросит бывалых кладбищенских сторожей. Но только бьюсь об заклад: среди тех, кому по-настоящему предназначена «Книга Крови», недоверчивых просто не будет.

Выход в свет сборника рассказов английского писателя Клайва Баркера вновь вынуждает нас вернуться к одной из важных составляющих западной беллетристики – к точной адресности каждого коммерческого издания. Понятие «массовая литература» отнюдь не эквивалентно понятию «литература для всех». Любая крупная издательская фирма, рассчитывая эффективность того или иного серьезного проекта, как правило, опирается на выкладки аналитиков и экспертов. Заранее оценивается потенциальная аудитория и в зависимости от ее размеров планируются стартовый тираж и прибыль. Очевидно, что так называемые женские романы будут пользоваться особым интересом у читательниц, произведения об охотниках или бейсболистах – соответственно у любителей охоты и бейсбола; книги, в которых сочувственно описывается жизнь разнообразных национальных и сексуальных меньшинств, в первую очередь найдут благодарных читателей именно в среде указанных меньшинств и т. д. Даже самый поверхностный анализ рассказов, включенных в книгу Клайва Баркера, позволяет довольно точно оценить специфику и масштабы ее предполагаемой читательской аудитории и сделать некоторые конкретные выводы.

Итак, главные герои большинства историй из «Книги Крови» – обитатели потустороннего мира, а также мертвецы различной степени сохранности. Роль живых людей в этих произведениях в основном вспомогательная: они выступают здесь либо в качестве объекта гастрономических домогательств со стороны представителей царства Тьмы («Полночный поезд с мясом», «Свиньи Тифердауна», «Голый мозг»), либо в еще более унизительном качестве «недоделанных» покойников – существ убогих, обделенных природой и не могущих пока оценить красоту и величие Смерти («Секс, смерть и сияние звезд», «Ее последняя воля», «Адский забег»). Во многих рассказах сборника финальные поединки между людьми и выходцами из адских бездн заканчиваются закономерной победой Тьмы. И даже в тех случаях, когда живые как будто одерживают верх (например, в новелле «Йеттеринг и Джек»), их выигрыш должен восприниматься читателями как жульнический и несомненно временный. В уже упомянутом рассказе «Голый мозг» поражение монстра-голиафа выглядит титаническим; зато люди-муравьи, одолевшие кладбищенского пришельца, все равно производят жалкое впечатление. В «Коже отцов» симпатии рассказчика тем более на стороне монстров: злые людишки с ружьями и канистрами с бензином просто не в силах проникнуться потусторонним величием. Вместо того чтобы по достоинству оценить гармонию ада, живые всеми силами стремятся эту гармонию нарушить – и лишь чистый ребенок по имени Аарон безоговорочно принимает сторону монстров.

Клайв Баркер, отмечая все преимущества мертвых перед живыми, весьма последователен. Живые есть квинтэссенция суеты, пошлости, скудоумия и творческой импотенции; зато те, кто перешагнул грань, отмечены достоинствами, как на подбор: все они красавцы, все они таланты, все они поэты. Пока Ронни, персонаж «Исповеди савана», был жив – он был бессилен и не мог сразиться с бандой растлителей-порнографов; но стоило ему умереть – и он, превратившись в белый саван, мстит всем, кто заслуживает мести. Живые актеры из рассказа «Секс, смерть и сияние звезд» корыстны, бездарны и не владеют даже азами системы Станиславского; живые театральные зрители непроходимо глупы и предпочитают Шекспиру шансонетки. И лишь покойники в партере способны самозабвенно рукоплескать покойным исполнителям шекспировской «Двенадцатой ночи»: только им внятна истинная красота прогулок мертвых девушек в обществе мертвых поэтов. В рассказе «Новое убийство на улице Морг» Баркер не случайно возвращается к классической истории Эдгара Аллана По, чтобы переиграть ее повторно: на сей раз сыщик Луис Дюпен (внучатый племянник прежнего Дюпена) терпит фиаско и бросается с моста, а тем временем мертвая обезьяна с бритвою в лапах продолжает полупризрачное существование, выбирая все новых и новых жертв.

Всего в «Книгу Крови» включены тринадцать новелл, и при желании экскурсию можно еще продолжить. Однако и перечисленных сюжетов достаточно, чтобы обозначить предполагаемую аудиторию баркеровских произведений.

Конечно же, основной контингент потребителей подобной прозы не имеет никакого отношения к миру живых. Произведения Баркера, собственно, и написаны с таким расчетом: стать наиболее комфортным чтением для покойных – обитателей склепов, гробов, усыпальниц и моргов. Читательские предпочтения данной аудитории, к сожалению, пока не могут быть четко обозначены экспериментальным путем (потому-то автор «Книги Крови» материализовал прежде всего только одну из версий возможных читательских пристрастий представителей «нижнего мира»). В то же время размеры предполагаемой аудитории столь значительны, что – при попадании в цель – любой тираж может быть «освоен». Проследив за динамикой продажи «Кэдмэновского» десятитысячного тиража, можно, кстати, и выяснить, насколько велика читательская активность потустороннего мира и в какой мере здесь интересны баркеровские описания кровавых пыток, отрубленных конечностей, вывернутых внутренностей, выдавленных глаз и т. п. (мягко говоря, тошнотворные для представителей мира живых). В связи с вышеизложенным автор этих строк рекомендовал бы живым – для чистоты издательского эксперимента – воздержаться от покупки «Книги Крови» и дать возможность приобрести данный том именно тем, кому он в первую очередь предназначается.

1994

Любовь до и после гроба

Питер Страуб. Возвращение в Арден. Львов: Сигма («Мастера остросюжетной мистики»)

Трясясь в прокуренном вагоне, любовь и смерть всегда вдвоем. Это классика, тут ни убавить, ни прибавить. Ученые давно экспериментально установили, что Эрос и Танатос составляют неделимую пару, как братья-разбойники: куда Эрос с луком, туда и Танатос с косой. «Так поражает молния, так поражает финский нож», – написал о любви проницательный Булгаков. Недаром ведь самыми популярными рифмами в русской поэзии всегда считались «любовь – кровь» и «любить – убить» (последняя попала даже в сакральный текст про священнослужителя и жертвенное домашнее животное). Ни одна сказка не заканчивалась просто словами: «Они жили долго и счастливо...» – но всегда «...и умерли в один день». Ромео и Джульетта, как известно, свели счеты с жизнью в пяти минутах от брачного ложа. Отелло, Арбенин, Рогожин и даже плюгавый Карандышев дружно отправляли на тот свет как раз тех, кого обожали. Царица Клеопатра после очередной египетской ночи со вздохом казнила очередного любовника. Самка паука – существо неразумное и литературных канонов не знающее – и та предпочитаетоткусывать голову суженому: красноречивый пример того, как криминал возводится в законы природы.

Понятно, что детективная литература в принципе не может обойтись без неразлучной парочки, Эроса с Танатосом. Пламенные поцелуи непременно сопровождаются летальным исходом того или иного партнера. Если на первой странице книги лишают жизни представителя сильного пола, немедленно вступает в действие бессмертный принцип «шерше ля фам». Стоит сыщикам обнаружить убитую женщину – как в девяноста процентах из ста оказывается, что к смерти причастен не чуждый даме мужчина. Ну а если на каждой странице начинают убивать без разбору то джентльменов, то леди, налицо деятельность существ из потустороннего мира – персонажей мистических триллеров.

Увы: именно с появлением мистико-детективного жанра и его широким распространением привычные приключенческие стереотипы опасно зашатались. Правило № 8 С. С. ван Дайна («В решении заданной тайны надо исключить все сверхъестественные силы и обстоятельства») и так достаточно продолжительное время сохраняло в неприкосновенности жанровый канон. Собственно, и прежде какая-нибудь неслучайная утопленница из романа Буало-Нарсежака могла, добросовестно погибнув, потом все-таки довести до самоубийства мужа-душегуба; однако в последний момент все равно торжествовали законы материалистической диалектики и утопление оказывалось умелой инсценировкой. Теперь же, допустив принципиальную возможность любви не только до, но и после гроба, авторы нарушили стройную иерархию сюжетов. Сколько бы ни искал измученный герой таких произведений материалистическую подоплеку ужасных преступлений – в финале тем не менее ответственность за все убийства брали на себя натуральные, без фокусов-покусов, гости из царства теней.

В романе Питера Страуба «Возвращение в Арден», уже самими издателями отнесенном к «остросюжетной мистике», вышеизложенная фабула романа Буало-Нарсежака воскресает в обрамлении подлинной чертовщины: девушка по имени Алисон, утопленная своими пылкими любовниками в порыве страсти, через двадцатилетие после преступления появляется из пены речной и карает убийц. Страуб, известный нашему читателю прежде всего как соавтор Стивена Кинга («Талисман»), кое-чему научился у великого и ужасного старшего товарища. Арден, куда возвращается главный положительный герой книги, – некий промежуточный пункт между Касл-Роком и Салемс-Лотом; несмотря на то, что в этом городке еще не поселились вампиры, героя окутывает атмосфера скрытой враждебности. Как водится, городок – существо уже почти одушевленное (словно отель в кинговском «Сиянии») – знает о преступлении давно минувших дней, но каждой черепицей своих крыш пытается воспрепятствовать торжеству истины. Потому-то прекрасная утопленница, прежде чем расквитаться на последних страницах со своими убийцами-избранниками, хорошенько прореживает население городка, внося в атмосферу мирного провинциального загнивания запашок кровавой смуты.

При помощи этого сюжетного поворота Питер Страуб продемонстрировал в романе еще одно принципиальное отличие мистического детектива от детектива традиционного: в тех случаях, когда роль палача примеряет на себя выходец из потустороннего мира, наказание, как правило, не бывает адекватно преступлению. Танатос, подстрекаемый озлобленным Эросом, отказывается от точечной бомбардировки, накрывая бомбовым ковром весь населенный пункт, где некогда свершилось злодеяние. Вот почему главный герой, к преступлению не причастный и даже отчасти сам жертва (двадцать лет назад его чуть не утопили за компанию с Алисон), вернувшись в родной городок после многолетнего отсутствия, чуть не попадает в число потерпевших от призрачных рук. Страуб развеивает миф о справедливости усопших, ибо справедливость остается по эту сторону границы, а по ту сторону действует лишь закон больших чисел: за око – сотни пар глаз, за зуб – тысячи челюстей; одна любовь, превращенная в смерть, стоит Ардену множества мучительных смертей.

Однако соседство лука и стрел Эроса с оружием Танатоса отнюдь не означает автоматически выставленного знака равенства между ними, даже в полевых условиях детектива пополам с мистикой. Ибо в царстве мертвых, где месть слепоглухонема, надобность в любви отсутствует. Это обстоятельство вселяет в читателя надежду, что книги о преступлениях с потусторонним оттенком все-таки не вытеснят традиционный детектив. Что ни говори, массовая литература не любит дискомфорта, а гробовая доска – не самое удобное брачное ложе.

1996

Зеленый-презеленый, как моя тоска

Кингсли Эмис. Зеленый человек. СПб.: Гуманитарное агентство «Академический проект»

Выбирая меньшее из двух зол, даже отчаянные идеалисты на время становятся стихийными материалистами. Ужас конкретный и ужас абстрактный все-таки несравнимы. Напалм жарче адского пламени, ГУЛАГ страшнее Инферно, сотня демонов на острие штыка гораздо предпочтительней, нежели само острие. Вероятно, поэтому старушка Европа, некогда напуганная триумфальным рысканьем по ее ландшафтам призрака коммунизма, стала куда более снисходительна к обычным литературно-киношным выходцам из потустороннего мира. Когда Оскар Уайльд представил свое знаменитое Кентервильское Привидение в виде безобидного чудаковатого старичка с бутафорскими цепями, писатель еще выглядел новатором, ломающим канон. Но уже мирная застенчивая нежить из «Разговора с призраком» Герберта Уэллса воспринималась читателем как должное: вопрос о том, быть или не быть призраку членом клуба, переводил потенциально «страшное» повествование в плоскость чистой юмористики.

С течением времени европейское дружелюбие к миру духов и теней сделалось почти традиционным. Недаром ведь бестелесные создания Курта Хофмана, постановщика фильма о привидениях в замке Шпессарт, выглядели несравненно симпатичнее обрюзгших бюргеров с нацистским прошлым. И когда, например, Карлсон из книги Астрид Линдгрен играючи прикидывался «маленьким привидением с мотором», этот небезобидный – лет сто назад! – камуфляж уже нисколько не вредил карлсоновской репутации и не ронял героя в глазах Малыша.

Кингсли Эмис оказался едва ли не единственным современным европейским прозаиком, который не побоялся вернуться к старому канону – то есть пойти наперекор сегодняшним стереотипам. Выход в свет перевода эмисовского «Зеленого человека» совпал по времени с кончиной его создателя, которая, увы, в нашей стране почти никем не замечена. (Впрочем, сравнительно недавний уход из жизни другого британского парадоксалиста Энтони Берджесса тоже не вызвал в среде российских интеллектуалов почти никакой реакции; некоторые, возможно, до сих пор уверены, что авторы «Счастливчика Джима» и «Механического апельсина» благополучно здравствуют.) Книга «Зеленый человек», пожалуй, лишена литературного блеска, присущего «Счастливчику Джиму», в ней нет иронической дотошности «Новых карт ада» или явной эпатажности романа «Вынь да положь» (на русском языке опубликован под названием «Я хочу сейчас»). Тем не менее книга о возвращении тени сэра Томаса Андерхилла в дом, где герой жил лет триста назад, представляет бесспорный интерес хотя бы необычным поворотом сюжета: назло уайльдовско-уэллсовской традиции призрак у Эмиса оказывается отнюдь не миролюбивым доходягой в ржавых веригах, но весьма энергичной и деятельной сволочью.

Любопытно, что главный персонаж «Зеленого человека» – хозяин отеля Морис Оллингтон – всю первую половину романа пребывает во власти современных стереотипов. Сперва, когда Оллингтону является зловредная тень, хозяин отеля принимает призрака за обычную эманацию своего делириума; затем герой убеждает себя, что призрак старца Андерхилла никому никакого вреда не принесет. И лишь вполне конкретные действия упомянутого привидения разрушают литературный шаблон, коим отельщик Морис так долго отгораживался от реальности. Сэр Томас Андерхилл, бывший при жизни мерзким типом, таковым остался и после смерти. Идиллическая симпатия Кентервильского Привидения к маленькой американке оборачивается у Кингсли Эмиса злостными педофильскими посягательствами призрака, замыслившего соблазнить малолетнюю дочь Оллингтона крошку Эми. А поскольку привидение, как ему и положено, бесплотно, тень Андерхилла способна лишь впасть в грех вуайеризма, используя в качестве насильника наспех слепленного из подручного материала голема.

Если первым из стереотипов, опрокинутых в романе Эмиса, стало трафаретное литературное благодушие к потусторонним фигурантам, то камешек номер два брошен в безнитратный огородик современного экологического движения, чьи императивы ныне выглядят едва ли не агрессивными. Для такого знатока и ценителя научной фантастики, как Эмис (помимо уже названного исследования сайенс-фикшн «Новые карты ада» писатель в свое время издал еще и несколько антологий НФ), антисциентистская риторика «зеленых» не могла не выглядеть отталкивающе. И как только вся прогрессивная общественность дружно зааплодировала «зеленым», возвела в моду вегетарианство и моральное табу на отстрел носителей экзотических шкур, – писатель рискнул двинуться против течения, проявив при этом еще и незаурядные прогностические способности (ибо экологический бум на Западе по-настоящему разразился уже после выхода романа в свет). Эмис не унизился до вульгарной полемики с «зелеными», а поступил куда более остроумно: в роли пресловутого голема, ведомого сладострастной тенью сэра Томаса Андерхилла, выступил экологически чистый монстр, созданный без малейших признаков синтетики, из одних натуральных природных компонентов – сучьев, веток и листьев. И главному персонажу книги пришлось в финале приложить немало сил, чтобы справиться с зеленым древесным чудовищем, послушной марионеткой в бесплотных призрачных руках.

Питерское агентство «Академический проект», издав именно этот роман английского прозаика и именно сейчас, сделало правильный выбор. В условиях пугающей толерантности к миру теней в читательском обиходе должно было появиться хотя бы одно художественное произведение (серийные поделки не в счет), возвращающее нас от доверчивости к бдительности. Соотечественник, прочитавший сегодня книгу Эмиса, при встрече с призраками больше не станет благодушно вести с привидением светскую беседу. А первым делом совершит недрогнувшей рукой крестное знамение.

1996

Вервольф «вервольфу» люпус эст

Роберт Маккаммон. Час волка. М.: Центрполиграф («Мастера остросюжетного романа»)

Горе человеку, когда он один. А нечеловеку – тем более.

В романах, созданных в жанре фэнтази, конфликт между личностью и обществом зачастую обострен именно оттого, что безусловная асоциальность упомянутой личности детерминирована чисто физиологически. Общество, ужаснувшись, извергало из своих рядов всевозможных чудовищ Франкенштейна, вампиров, зомби, ведьмаков, вольных или невольных психокинетиков, и каждому из них ничего не оставалось, как только вступать в мстительное противостояние с социумом. В исторической перспективе коллектив все равно оказывался сильней отдельно взятого нечеловека, однако прежде чем одержать победу глобального свойства, социум непременно проходил сквозь череду локальных и обидных поражений: ведь даже в случае, когда теленок бодается с дубом, дубу наносится некоторый урон; что уж говорить о смертельном поединке Магомета с горой!

Если не ошибаюсь, идея не сражаться с трансцендентальными проявлениями, а, напротив, бережно инкорпорировать их носителей к вящей пользе общества впервые возникла в одной из фантастических повестей братьев Стругацких. Смысл отдела Оборонной Магии знаменитого НИИЧАВО в том и состоял, чтобы поставить сверхъестественные качества той или иной нечеловеческой личности на благо безопасности всего социума. Джинн, разрушающий дворцы на нашей территории, был, без сомнения, злостным вредителем, но стоило ему заняться тем же разрушительным делом на территории вероятного противника, как он тут же превращался в почитаемого нами героя, достойного поощрений, премий, золотых звездочек Героя и бюста на родине. То же касалось и ифритов (чьи природные огнеметы эффективнее «Шмеля» и не требуют подзарядки), соловьев-разбойников (больших мастеров инфразвука), василисков (заставляющих врага каменеть на месте) или даже кощеев бессмертных (неуничтожимых универсальных солдат). С такими союзниками любая современная армия могла бы с легкостью отразить удар агрессора и нанести ответный – асимметричный и эффективный.

Действие романа американца Роберта Маккаммона разворачивается в годы второй мировой войны – в пору, когда англо-американские войска готовы вот-вот высадиться в Нормандии, а гитлеровцы надеются любыми средствами этому помешать. Новое секретное оружие фюрера разработано в недрах химических лабораторий безумным ученым герром Хильденбрандтом и представляет собой смертоносный газ, убивающий все живое. В самый разгар открытия «второго фронта» гитлеровское командование осуществит химическую бомбардировку Лондона – и тем самым, по мысли разработчиков операции «Железный кулак», внесет смятение в ряды англо-американцев и, быть может, переломит ход всей войны.

Однако и у англичан есть свое секретное оружие.

Имя оружия – Майкл Галлатин, он же – Михаил Галатинов (потомок расстрелянных русских аристократов, полюбивший Англию, как свою вторую родину). Большинство руководителей британской разведки знают только то, что Майкл-Михаил – выдающийся суперагент, способный проникнуть туда, где и пехота не пройдет, и бронепоезд не промчится (а про тяжелый танк и говорить нечего). Лишь два-три самых-самых непосредственных начальника суперагента кое-что знают о его удивительных способностях: Майкл – не совсем человек. Он вервольф, волк-оборотень. В минуты опасности он в состоянии превратиться в зеленоглазое хищное животное, поросшее черной жесткой шерстью, и в этом качестве может сделать то, что не под силу обычному агенту. Когда-то давным-давно в кровавой заснеженной России мальчика Мишу укусил один такой оборотень, и со временем юноша сумел воспитать в себе волка, готового, если надо, появиться на свет. К тому моменту, когда Миша стал Майклом, весь процесс метаморфозы стал занимать лишь несколько секунд. Раз-два-три – и из темноты на эсэсовцев бросается не «унтерменш», но волк. Замысел фашистов проваливается...

Строго говоря, идея Оборонной Магии, хорошо вписываясь в современные рамки политкорректности (согласно которой, например, вампир – всего только «гражданин с нетрадиционной гастрономической ориентацией»), несколько противоречит магистральным законам жанра фэнтази. По правилам норма воспринимается со знаком «плюс», а создания со сверхъестественными способностями, подобные Майклу-Михаилу, находятся на стороне сил зла или в лучшем случае по ту сторону добра и зла. Победа социума символизирует возвращение к норме, торжество стабильности, залог спокойствия и т. п. Однако ради победы союзников Роберт Маккаммон счел необходимым поступиться принципами и волевым решением сделал оборотня полноправным членом общества и едва ли не спасителем островной демократии; недаром в финале романа Майкл Галлатин удостаивается аудиенции у самого Черчилля и принимает благодарности британского премьера. Жанровое табу, которое не смог преодолеть Стивен Кинг (в романе «Круг оборотня»), успешно нарушено его менее известным соотечественником.

Романом «Час волка» Роберт Маккаммон преодолел еще одно немаловажное предубеждение. Памятуя о любви бонз гитлеровского рейха к мрачной мистике (в силу которой, например, группы фашистского сопротивления получили название «Вервольф»), писатели-фантасты легкомысленно отдавали трансцендентальных существ в распоряжение гитлеровских магов. Создатель «Часа волка» сознательно двинулся наперекор многолетней традиции и пожелал добить зверя в его собственной норе, то есть побороться с «вервольфами» с помощью вервольфа, преданного идее буржуазной демократии. Результат налицо: антигитлеровская коалиция все-таки выиграла вторую мировую войну. Танцы с волками принесли свои плоды.

1996

Эшер III. Дурная кровь

Роберт Маккаммон. Участь Эшеров. Львов: Сигма («Мастера остросюжетной мистики»)

Ломать не строить – душа не болит. Фигура трудолюбивого каменщика в фартуке белом испокон веку вызывала в народе инстинктивное подозрение: чего это он там сооружает? не тюрьму ли? Недаром опытные мастера, возводившие Бастилию, ныне прочно забыты, зато бесцеремонные санкюлоты, разрушившие здание ради сомнительного удовольствия потанцевать на обломках, остаются в благодарной памяти потомства. Роковой ошибкой масонов, явившейся причиной возникновения досужих сплетен об их якобы тайном коварстве, оказался выбор ими в качестве эмблемы мастерка; если бы символом масонского движения стало стенобитное чугунное ядро, нехорошие слухи рассеялись бы, даже не возникнув.

Американский фантаст Эдгар Аллан По проявил изрядную проницательность, оставив за пределами своей знаменитой арабески всю историю строительства Дома Эшеров и сосредоточив внимание непосредственно на падении. Впрочем, будучи закоренелым романтиком, писатель искренне полагал, что «весьма древний род» мог угаснуть вследствие «необычной душевной чувствительности, выражавшейся на протяжении долгих веков в создании многочисленных высоких произведений искусства». Прискорбное заблуждение Эдгара Аллана почти сотню лет спустя разделил другой американский фантаст, Рей Дуглас Брэдбери. Он нарочно вернулся к старому сюжету в «Марсианских хрониках» (новелла «Эшер II»), чтобы вновь увязать мотив Разрушения Дома с приверженностью его обитателей литературе высокого романтического вымысла – то есть искусству тонкому и прекрасному, хотя и обреченному, по мнению Рея Дугласа, на скорую мученическую гибель под натиском наступающего по всем фронтам кондового капреализма (чьим типичным представителем для автора «Марсианских хроник» был почему-то Хемингуэй). В новелле «Эшер II» самое страшное уже происходило: Белоснежку, Алису и Матушку Гусыню ставили к стенке. Однако под конец и политиков, причастных к злодеянию, умерщвляли разными способами, позаимствованными у Эдгара По. В финале своды Дома II торжественно рушились, погребая под собой гостей, не склонных к романтике и потому получивших по заслугам. Правда, мрачноватая готика рассказов По была нанизана на стержень «твердой» научной фантастики (посетители прибывали на рейсовой ракете, расправу творили роботы, главный герой разглядывал рухнувшее здание с борта вертолета и т. п.), но все же Брэдбери сумел сохранить верность основной концепции произведения своего духовного учителя.

Боб Маккаммон в отличие от Брэдбери уже не чувствует себя связанным ровным счетом никакими обязательствами перед тенью Эдгара По, а потому корежит судьбы знакомых героев и придумывает их историям столь чудовищные продолжения, словно испытывает к автору «Улялюм» и «Лигейи» нечто вроде личной неприязни. Маккаммон даже не постеснялся в прологе вывести на авансцену самого По, изобразив того грязным полубомжем с бегающими глазками и пораженными застарелым тремором ручонками, из которых постоянно вываливаются листки, исписанные романтической ахинеей.

Самих Эшеров под пером современного романиста настигает участь еще более ужасная. Из бесплотных сгустков готической тени возникают плотоядные мерзавцы, которые из поколения в поколение делают бизнес на производстве смертоносного оружия (от кольтов до баллистических ракет), а голод утоляют человечиной – не в переносном, но в прямом смысле: кушают маленьких крестьянских детей, отлавливаемых верным слугой семейства на контролируемой территории. Как и всем прочим писателям, эксплуатирующим чужие сюжетные ходы и классических персонажей, создателю «Участи Эшеров» заранее известны условия задачи и ответ, напечатанный в конце учебника. Подобно всем нерадивым ученикам, желающим поскорее разделаться с домашним заданием, Боб Маккаммон подгоняет решение под готовый ответ: в финале Дом III обязан пасть, но – в полном соответствии с принятым в американской беллетристике Принципом Адекватного Воздаяния – преступления должны соответствовать тяжести наказания. Именно по этой причине автор не удовлетворился атрибутикой только сайенс-фикшн или только фэнтази, соединив их с целью отягощения фамильных грехов. При попытке усилить эффект автор, напротив, сам же его и ослабил; разнородные прегрешения, взятые напрокат у двух разных фантастических жанров, в совокупности образуют малоосмысленный, едва ли не комический гибрид. Разумеется, вампиры и каннибалы, вдобавок состоящие на службе у Дьявола, должны понести ответственность за свои злодеяния. Само собой, подручные Пентагона, испытывающие на мирных американцах бесчеловечное акустическое оружие под кодовым названием «Маятник» (усеченный – в связи с отсутствием в названии колодца – привет Эдгару По), не могут оставаться безнаказанными. Однако людоеды, по указке Сатаны работающие на Пентагон, – это уже явный перебор. У читателя немедленно возникает ощущение, будто у нескольких главнокомандующих различных армий Зла в распоряжении остался один рядовой, вынужденный выполнять все команды всех начальников одновременно. И когда Дом III наконец-то схлопывается и хоронит под сводами потустороннюю и научно-фантастическую камарилью, к смутному ощущению победы светлых сил примешивается безусловное понимание: для бойцов Тьмы это тоже – хеппи-энд.

1996

Зло с кулаками, добро с огнеметом

Гарри Д. Килуэрт. Ангел. М.: Мир («Зарубежная фантастика»)

Если верить популярному телесериалу, улицы Сан-Франциско полны неожиданностей. Рэкетиры и сутенеры, вооруженные учением доктора Фрейда, хладнокровно творят организованный беспредел. Киллеры, пушеры, рокеры и хакеры сбиваются в стаи, а поднятая на ноги полиция сбивается с ног, пытаясь снизить уровень преступности хотя бы до среднего уровня жизни. Английский писатель Гарри Д. Килуэрт, вместо того чтобы посочувствовать бедствующим американцам, только приумножает всеобщий хаос. В романе «Ангел» мы застаем Сан-Франциско в тот исторический момент, когда странные пожары обращают в пепел один небоскреб за другим и никто не может объяснить, какого дьявола понадобилось подпаливать ни в чем не повинные здания. (Есть ведь и повинные: муниципалитет, тюрьма, редакция местной газеты...) Расследуя обстоятельства этих пожаров, два бравых полицейских Дейв и Дэнни буквально горят на работе и примерно к середине книги понимают: таинственный поджигатель – не человек.

На что именно похоже противостояние Добра и Зла? Почитатели жанра триллера ответят не задумываясь: на боксерский поединок. Обычно сразу после удара гонга Зло грамотно атакует культяпого противника, проводит серию ударов по корпусу и, наконец, посылает Добро в нокдаун. Публика свистит и аплодирует подло ухмыляющемуся Злу. Во втором раунде происходит примерно то же самое – разве что теперь Добро начинает крайне неумело отмахиваться кривыми культяпками и получает хук в челюсть не на восьмой, а аж на пятнадцатой секунде. Публика свистит еще громче, Зло ухмыляется еще подлее в предвкушении финальной победы над беззащитным инвалидом. Звучит гонг, начинается третий раунд – и тут происходит обыкновенное чудо: Добро неожиданно резво контратакует (откуда что взялось?), очень технично работает в ближнем бою и под радостное улюлюканье беспринципной публики отправляет Зло в глубокий нокаут. Рефери считает до десяти и вздымает вверх руку победителя. И мы видим, что Добро больше не инвалид. В процессе борьбы за существование у Добра отросли кулаки – что у твоего Рокки-4 (в исполнении Сталлоне-1). Все очень довольны. В том числе и Зло, которое, очнувшись, кротко просит отметить в протоколе свой вклад в дело воспитания в своей среде хорошего кулакастого спарринг-партнера. Финальное братание двух профессионалов, Д. и З., остается за кадром, однако подразумевается. Рокки и Драго – братья навек.

Многие писатели и почище Килуэрта в свое время пытались запечатлеть эту захватывающую фазу отращивания кулаков и перетекания Добра в свою философскую противоположность. Однако предшественники Килуэрта по ходу дела ударялись то в психологию, то в философию, и оттого их повествование делалось расплывчатым, теряло четкость. Автор «Ангела», создав мистический триллер, все разложил по полочкам.

Дело в том, что пироман, поджигающий небоскребы вместе с людьми, – просто-напросто Ангел господень. Неуязвимый, бесполый и бессмертный Ангел отправлен в командировку на Землю, дабы найти среди людей и покарать огнем нескольких падших ангелов, которые после поражения в Последней Битве эмигрировали в мир людей и там затаились. Тот факт, что вместе с демонами погибают и невинные люди, посланца не смущает: десять заповедей распространяются, извините, только на землян, а существо с нимбом и крылышками оказывается вне юрисдикции этого древнейшего аналога уголовного кодекса. Выстроив сюжет подобным образом, автор уже к последней трети книги внезапно понял, что загнал себя в тупик. Законы жанра требовали хеппи-энда, а он в таких условиях был бы невозможен по двум причинам: победа двух полицейских над Ангелом, сомнительная идеологически (не надо забывать о Пославшем его!), становилась неосуществимой и технически, поскольку ни пули, ни гранаты посланца, естественно, не брали. И вот тогда писателю пришлось немного подыграть своим героям и под конец перевоплотить Ангела в падшего ангела. Происходила сия метаморфоза именно тогда, когда Ангел использовал свое пламя не по прямому назначению, но с целью покарать двух пытливых полисменов. Иными словами, пока посланец небес проявлял лишь преступную халатность (сжигал за компанию с демоном подвернувшихся на пути американских граждан), он мог еще считаться положительным героем. Но стоило ему хоть разок использовать небесный огнь в личных целях, как он был моментально низвергнут.

Оставим на совести Гарри Д. Килуэрта оригинальность теологического посыла. Нас интересует триллер как таковой. Автор, сперва введя в повествование бессмертного персонажа, а затем в интересах сюжета лишая его бессмертия, в финале развязал себе руки. Как только Ангел пал, он тут же стал зримым олицетворением Зла, а функции Добра плавно снизошли на полицейских Дейва и Дэнни. Дальше все развивалось в духе уже описанного матча. К концу книги Добро становилось не только кулакастым и зубастым, но и брало на вооружение стационарный огнемет. Зло, в свою очередь, запаслось бутылками с коктейлем Молотова. Великое противостояние перемещалось в привычную область уличной разборки, и уж тут с полицией Сан-Франциско связываться было опасно. И демон поплатился.

Но поплатился и автор. Гарри Д. Килуэрт, балансируя между двумя жанрами, вынужден был подчинять ход повествования то одному, то другому, менять правила игры в ходе самой игры, и в результате неудовлетворенными остались как любители мистики, так и поклонники триллера. Автор обидел читателя, невольно бросил тень на полицию Сан-Франциско и, конечно же, жестоко оскорбил трансцендентные силы. Если уж персонаж вначале управлял огнем небесным, в финале его никак не следовало вооружать примитивными бутылками с горючкой. Оно, может, и надежнее – но только уж больно несолидно.

1995

И не друг, и не враг, а так

Вольфганг Хольбайн. Враг рода человеческого. Смоленск: Русич («Сокровищница боевой фантастики и приключений»)

Хорошо подобранное название детектива – уже половина успеха. Немецкий писатель Вольфганг Хольбайн, придумав заголовок своему фантастическому детективу, мастерски сумел запутать читателя. Первую сотню страниц читатель почти не сомневается: для автора книги враг рода человеческого – это Соединенные Штаты Америки. Среди причин особой неприязни Хольбайна к звездно-полосатой державе жвачка и кока-кола, вопреки ожиданиям, занимают последние места, зато на первый план выдвигаются Голливуд, американские военные базы в Европе и ЦРУ. По ходу повествования писатель не устает подчеркивать, что его собственный сюжет весьма выгодно отличается от бросовых сюжетов «второсортных американских фильмов» – всех этих вестернов, всех этих фильмов ужасов с «сумасшедшими учеными» и «тупыми, как бревно» главными героинями. Критические воззрения автора на Голливуд разделяют в романе самые разные персонажи (от скромного страхового агента до видного палестинского террориста) и в самое неподходящее время (заблудившись в лесу; в больнице; за пять минут до кровавой перестрелки). В финале романа фантаст наносит заокеанскому масскульту последний и окончательный удар, но о нем чуть позже.

Пока же вернемся к военным базам Пентагона, чьи щупальца дотянулись до заповедных европейских уголков. Доверчивые бундесбюргеры Тюрингии, Саксонии, Вестфалии и прочих мирных германских земель и не подозревают, что на их территориях в стальных бронированных сейфах штатовских баз может храниться смертоносное вещество, о природе которого автор книги мрачно умалчивает. (Намекая лишь, что эта штука явно посильнее ядерных боеголовок – не говоря уж о «Фаусте» соотечественника Хольбайна Гете.) Писатель, разумеется, не одобряет варварских методов уже упомянутого выше палестинского террориста Салида, который разгромил одно из таких гнезд джи-ай в Германии при помощи верных нукеров Аллаха. Однако автор книги вынужден признать за героем известную правоту: мол, бесцеремонные янки, топчущие германский чернозем, сами напросились на встречные неприятности. К тому же именно американский вертолет, погнавшись за Салидом, мимоходом взрывает ракетой древний монастырь – чем провоцирует новые бедствия, новый поворот сюжета романа и новую трактовку его названия.

Дело в том, что после рокового взрыва на должность врага рода человеческого уже претендует некто, доселе томившийся в монастырском заточении и теперь случайно получивший свободу действий. Как выясняется, всевозможные несчастья – будь то резкое ухудшение климата, появление полчищ зомби и людоедски настроенных насекомых – имеют непосредственное отношение вовсе не к штуковине из американского сейфа (о ней писатель уже начисто забыл; не до того), а к таинственному пленнику. Личность его читатель идентифицирует с налета. Ну кто, кроме Сатаны, может посеять столько разрушений и остаться невредимым под градом пуль и снарядов?

Выходит, все дело в Князе Тьмы. Читатель не удивлен, но порядком разочарован. Со времен картины «Омен», снятой по фантастическому роману американца Дэвида Зельцера, указанный фабульный ход сделался общим местом массовой кинопродукции, причем голливудской. Сатана – он и в Германии Сатана. Стоило ли тогда в компании со страховым агентом Бреннером и неизвестной девушкой Астрид продираться сквозь сотню страниц болотистого занудства, стоило ли доверчиво внимать инвективам в адрес Фабрики Грез из Лос-Анджелеса и джи-менов из Лэнгли, чтобы в итоге получить надоедливый киношный наворот – Дьявол среди людей?

В тот момент, когда читательское разочарование грозит книге быть захлопнутой за двадцать страниц до конца, Вольфганг Хольбайн делает неожиданный и смелый ход. Оказывается, таинственный узник, наделавший столько хлопот американской военщине и германской полиции, совсем даже не Дьявол, а наоборот. Да-да, вы не ошиблись: это Он. Именно воскресшего Его, а не Сатану две тысячи лет назад люди упрятали в глубокий подвал. Причина? Люди побоялись Искупления (мол, еще не дозрели до столь ответственного шага) и силовым путем обеспечили себе отсрочку. И Он, всемилостливый и всеблагой, решил подождать. Теперь же время вышло, грядет Апокалипсис, на последней странице романа четверо хлопцев уже запрягают своих коней...

Итак, все прояснилось. В отчаянной борьбе с американской фантастикой немецкий писатель решился на инверсию несколько кощунственного свойства. И если прямолинейные янки никогда не забывали развести по полюсам божественное и дьявольское, добро и зло, друзей и врагов, то автор из Германии героически нарушил традицию. Правда, революционная концовка не отменила вялости изложения, многочисленных длиннот, томительного резонерства некоторых персонажей и целого ряда фабульных несообразностей. Однако, по крайней мере, писатель дал любопытное объяснение всем катастрофическим эксцессам, которые должны сопровождать Апокалипсис. Хольбайн просто уподобил Сына Божьего джинну из арабских сказок – тому, что, перележав пару лишних тысячелетий в бутылке, вышел на свободу в прескверном настроении.

1996

Покушение на рай

Колин Маккалоу. Символ веры третьего тысячелетия. М.: Дрофа

И было так: в лето 2032-е от собственного рождества Иисус Христос (доктор Джошуа Кристиан) явился Америке. И говорил Он: «Трудотерапия помогает преодолеть стрессовое состояние. Удивительные результаты дают занятия спортом. Вы должны быть заняты! И тому же учить своих детей! Самое опасное для человека – лежать на боку, предаваясь пустым, неконкретным мечтаниям». И повел Он учеников Своих пешком из Нью-Йорка в Вашингтон, и шли они, проповедуя Его учение. Но книжники и фарисеи из госдепартамента надругались над Мессией. Растащили проповеди его по телешоу, сделали из учения Его бестселлер-однодневку, превратили Второе Пришествие Его в пропагандистский козырь для хозяев Белого дома. Напоследок любимый ученик, Иуда Искариот (доктор Джудит Корриол), предал(а) Его ради благ мирских. А наигравшись, все забыли Его на пустынном островке. И пришлось Ему, в отсутствие легионеров, распять Самого Себя. Так что Америке не отмолить уж греха – ныне, присно и во веки веков.

В недавние времена в наших газетах существовала рубрика «США глазами американцев». Тщательно подобранные американцы – безработные, фермеры, в особенности деятели науки и культуры – говорили о своей стране разнообразные гадости. Со вкусом подобранная американская литература «критического реализма» внушала нам: Америка – страна, где повседневны финансовые трагедии (Драйзер), где почти неразрешимы расовые противоречия (Фолкнер), где царствует наглая и своекорыстная военщина (Хеллер). Где, кроме того, привольно разгулялись коррупция, наркомания, проституция и сексуальные аномалии. Короче говоря, страна рабов, страна господ, мундиры, голубые и послушный им американский народ.

Сдается, что роману «Символ веры третьего тысячелетия» Колин Маккалоу – в отличие от ее же «Поющих в терновнике» – в России 1993 года бестселлером не быть. И не потому, что книга эта написана хуже, чем «Терновник». Примерно на том же уровне и написана: риторика, эмоции, женская (мужская) доля, слезы и раскаяние. Книга подкачала в другом. Изобразив Америку первой трети третьего тысячелетия старой, несчастной, больной, полузанесенной снегом, зажатой жестким контролем за рождаемостью и потреблением энергии, и уверив читателя, что холод и голод есть воздаяние Божье за американские грехи («Наш народ выжег себе мозги наркотиками, сердце – сексом без любви, душу – страстью к вещам»), Колин Маккалоу позволила себе недопустимое для российского читателя кощунство. Читатель наш мог простить своенравной американке ходульный сюжет, протокольный (в каком угодно переводе) язык, арифметическую заданность в подборе героев и героинь. Он даже готов был бы поверить в откровения Джошуа Христа, который, по правде, напоминал гибрид Билли Грэма, Анатолия Кашпировского и Михаила Горбачева (от первого – ораторское мастерство, от второго – личный магнетизм, а от третьего – умение изречь любую банальность с видом, будто сделано великое открытие). Он даже мог закрыть глаза на не очень приятные исторические аналогии («Джошуа – самый человечный из всех, кого я когда-либо знал», – рассуждает один из героев, приближенных к Нему). Однако наш читатель сегодня не сможет простить главного греха миссис Маккалоу.

Я имею в виду покушение на Американскую Мечту.

Пока у советских была собственная гордость и на буржуев смотрели свысока, все было нормально: американский «критический реализм» только прибавлял нам аргументов в споре. Когда великая утопия рухнула, мы ухватились за единственное, что подвернулось под руку. И с тех пор «критические реалисты» любого уровня стали безумно раздражать.

Причитания критиков, будто с наших прилавков исчезла «серьезная» американская литература, абсолютно справедливы. Так же справедливо, что такое положение в книгоиздательстве будет сохраняться достаточно долго. Дело в том, что отныне вера в американское Просперити – один из немногих еще хоть как-то действующих идеологических факторов сегодняшней России. Пока мы голодны и нищи, образ рая не должен быть ничем замутнен. Сегодня признать, что и новая земля обетованная не столь совершенна, как хотелось бы неофитам по другую сторону Атлантики, что индустриальное общество отнюдь не рай земной, а постиндустриальное вообще довольно-таки загадочное образование, означало бы для многих лишиться последнего маяка. В этой связи откровенно беспроблемная, облегченная, бульварная, наконец, американская литература, появившаяся у нас, обязана охранять Мечту – быть может, даже от самих американцев, порой имеющих наглость предъявлять претензии к мелким несообразностям сверкающего парадиза. Терапевтический характер воздействия таких книг на нас ныне трудно переоценить.

Колин Маккалоу ненароком нарушила только что принятые у нас новые правила игры. В «женский роман» она допустила проблемы, пусть травестированные донельзя, но тем не менее не слишком-то приятные. По Маккалоу, Америка XXI века хоть и не превратилась в иллюстрацию мальтузианских ужасов, однако Иисус Кристиан являлся не в полноценную Страну благоденствия и Общество равных возможностей. Предательский дискомфорт, обнаруженный в Америке, писательнице не простит никто. Разве что читатели «Советской России», которые, впрочем, и без Маккалоу знают, что США – страна кошмаров.

1993

Аптека, street, фонарь

Пол Андерсон. Полет в навсегда. В кн.: «Миры Пола Андерсона», том 2. Рига: Полярис

Общеизвестно, что путешественник Христофор Колумб очень доверял географам. Настолько доверял, что рискнул отправиться в Индию не по привычному маршруту, а двигаясь в прямо противоположную сторону. Теория шарообразности Земли обещала превосходный результат. И Колумб действительно достиг бы Индии, если бы не незначительное препятствие на пути в виде Америки.

Общеизвестно, что великий полководец товарищ И. В. Сталин не доверял вообще никому, в том числе и географам из Академии наук. С научной теорией шарообразности нашей планеты Сталин познакомился в возрасте довольно-таки зрелом и до конца своих дней в ней сомневался. Историки утверждают, что знаменитый приказ № 227 «Ни шагу назад!» был первоначально отдан генералиссимусом именно с целью углубленной проверки подозрительного постулата. Наши войска при поддержке заградотрядов должны были двигаться только вперед и вперед – чтобы в конце концов вернуться в Москву через Владивосток, попутно разгромив милитаристскую Японию. В случае неудачи указанного анабазиса география была бы объявлена буржуазной лженаукой с последующим вычеркиванием из учебников. К сожалению, чисто внешние обстоятельства (качество солдатских сапог, Потсдамская конференция, разгул маккартизма и пр.) не позволили довести эксперимент до конца и полностью рассеять все подозрения генералиссимуса.

Несмотря на досадные неудачи вышеуказанных практических опытов Колумба и товарища Сталина, они все-таки сыграли немаловажную роль: подготовили почву для грандиозного научного эксперимента, описанного фантастом Полом Андерсоном.

Тема повести «Полет в навсегда» – путешествие во времени. Чтобы не обидеть коллег Андерсона по жанру сайенс-фикшн, среди предтеч следовало бы назвать Уэллса («Машина времени») и Саймака («Мир Красного Солнца»). Однако – как нетрудно заметить после прочтения повести – творческий вклад в развитие идеи произведения со стороны Сталина и Колумба куда более весом. И если уж перечислять всех предшественников и вдохновителей фантаста, простые правила приличия требуют дополнительно упомянуть Алису из книги Льюиса Кэрролла (которая, как мы помним, бежала со всех ног для того, чтобы в результате остаться на прежнем месте), йенских романтиков (с их мотивом «вечного возвращения») и советского поэта Константина Симонова (автора строки «Жди меня, и я вернусь»).

Сюжет произведения Пола Андерсона вкратце таков. Молодой физик Мартин Саундерс изобретает машину времени. Дабы проверить агрегат в рабочем состоянии, он решает самолично прокатиться лет на сто вперед. Сказано – сделано. Мартин целует на прощание жену, обещает возвратиться не позднее ужина и включает реостат. Прыжок в будущее удается, но вот поехать обратно не получается. Оказывается, физик что-то там недорассчитал, и при такой конструкции хронолета он способен двигаться только вперед. Остается только путешествовать все дальше в будущее, надеясь, что научные открытия грядущих веков позволят нашему Мартину вернуться к родной жене в 1973 год. Однако, к громадному Мартинову сожалению, земная наука и через двести, и через пятьсот, и через тысячу лет не имеет ответа на злополучный вопрос. На глазах у бедняги Саундерса сменяются эпохи, восходят и закатываются империи – земные и космические, – расцвет сменяется варварством, дворцы и хижины чередуются, Земля становится то галактической столицей, то галактическим курортом, то межзвездным захолустьем, а темпоральная задачка по-прежнему не имеет решения. В конце концов Землю заселяют совсем уж странные существа из сказки про «поди туда – не знаю куда», которые телепатируют изнуренному путнику Мартину Саундерсу: гони вперед без остановки вплоть до гибели этой Вселенной, а там... Делать нечего – гонит. Наблюдает сквозь иллюминатор все мыслимые и немыслимые катастрофы, гибель Вселенной, миллионы лет без никого и ничего. Но потом все, слава богу, начинается заново. Вселенная рождается, звездочки загораются, из космической пыли худо-бедно формируются планетные системы. Вот и Земля образовалась, и трилобиты с динозаврами на ней. Вот и лес несется с темными деревьями, и сизый туман стелется, и родные избы виднеются. «Дом ли то мой синеет вдали?» – умиленно думает наш путешественник. Точно, он. Временной континуум, оказывается, тоже шарообразен. Если бесстрашно двигаться вперед, рано или поздно вернешься к себе назад. Ночь, улица, фонарь, аптека. Аптека, улица, фонарь. И снова ночь, и снова улица. Ad infinitum.

Психологи и социологи – не говоря уж о политиках – много и неплодотворно спорят о том, благо или зло представляет для нас теперешнее вторжение в наш обиход переводной американской литературы. Повесть Пола Андерсона доказывает несомненную благотворность (по крайней мере, в отношении НФ) подобной литературной инвазии из Нового Света. В смутной ситуации культурного и прочего раздрая железобетонный оптимизм американского образца может хотя бы предохранить наш социум от суицида. Да, все бессмысленно и ужасно. Да, в грядущем на месте нашего дома будут копошиться мутанты. Да, жизнь, ко всему прочему, вообще бегает по кругу, словно белка в колесе. Но есть семья, дом, работа, страна. И в мире-волчке надо жить и исполнять обязанности.

Знаете, что первым делом предпринимает наш странник, вернувшись, наконец, в свой 1973-й? Правильно: целует жену, надевает домашние тапочки и идет ужинать.

Из конца в конец апреля путь держу я

Пол Андерсон. Патруль времени. М.: АСТ («Координаты чудес»)

Идея патрулировать время вполне могла бы зародиться в России. Но не зародилась. Ибо наша творческая мысль на много десятилетий вперед была стреножена популярным тезисом Н. Г. Чернышевского «Исторический путь – не тротуар Невского проспекта». Ну а если не тротуар, то и городовые, охраняющие порядок на этом пути, совершенно без надобности. Пока соотечественники пытались осмыслить данный тезис основоположника Веры Павловны, энергичные американцы вырвались вперед. Они наконец-то сообразили, что история – не только тротуар, но вдобавок еще и проезжая часть какой-нибудь 5-й авеню. И если не отрядить туда несколько дюжих копов, то жди неприятностей: либо мотоциклисты и скейтбордисты повадятся выхватывать сумочки у зазевавшихся миссис, либо шоферы-лихачи начнут въезжать «роллс-ройсами» в витрины. Так возникла идея спецслужбы по охране времени, сначала реализованная Айзеком Азимовым в знаменитом романе «Конец Вечности» (1952), а затем подхваченная Полом Андерсоном в не менее знаменитом цикле повестей под общим названием «Патруль времени» (некоторые из них были опубликованы в 1960-м). Издатели фантастической серии «Координаты чудес» доказали, что неплохо разбираются в маркетинге, приурочив публикацию полного цикла андерсоновского «Патруля» к появлению на экранах фильма «Полицейский времени» с Жан-Клодом Ван Даммом в главнейшей роли. Читатель элементарно покупается на сходстве названий – и покупает книгу.

В действительности же между книгой и фильмом достаточно мало общего. Кроме самой идеи патрулирования, ставшей всеобщим достоянием, – почти ничего. Даже внешне темпороллеры у Андерсона (похожие на мотоциклы) отличаются от капсул в фильме (похожих на гоночные автомобили), да и персонаж Ван Дамма гораздо более мускулист, но гораздо менее опытен, чем книжный Мэнс Эверард. При этом глубинные сюжетные отличия куда существенней простого внешнего несходства.

В фильме главный преступник – некий сенатор, охваченный желанием стать президентом и для этого посылающий в прошлое своих людей – дабы там не торопясь подзаработать деньжат на проведение предвыборной кампании. Данный кандидат в президенты крайне неразборчив в средствах, а потому процесс зарабатывания денег сопровождается многочисленными правонарушениями и человеческими жертвами. Однако самое худшее, что могло бы случиться, осуществись план кандидата-негодяя, – в Белый дом пришел бы человек с уголовным прошлым. Неприятно, но – при существующих демократических институтах – не смертельно.

В повестях Пола Андерсона расклад принципиально иной. Большинство «подопечных» патрульного Мэнса Эверарда отнюдь не являются банальными преступниками и потому могут нанести огромный вред земной цивилизации в целом. Чаще всего финансовый вопрос и даже вопрос власти не слишком волнуют этих людей: они либо фанатики-альтруисты, либо маньяки, либо просто авантюристы. Вместо того чтобы тихо-мирно заниматься биржевыми спекуляциями и выкачивать из прошлого полновесные зелененькие, герои Андерсона умело находят так называемые «развилки» в далеком прошлом и пытаются изменить ход истории в глобальных масштабах: то подменяют царя Кира своим человеком, то вынуждают мириться воюющие древние племена (отчего Англия со временем должна стать державой, контролирующей весь мир), а то и умерщвляют Сципиона Африканского – из-за чего облик современного мира угрожающе трансформируется (в XX веке имеют место только паровые машины, язычество и самые примитивные космогонические теории). Лишь чудом Мэнсу Эверарду удается вернуть Землю на круги своя, отчаянными усилиями каждый раз ликвидируя виртуальные реальности и подчас закрывая пробоины во Времени собственным телом. Между тем герой Ван Дамма не испытывает нужды забираться так глубоко в историю и решает свои локальные проблемы на сравнительно небольшом отрезке времени. На первый взгляд нежелание создателей фильма воспользоваться готовыми сюжетами Андерсона и расцветить фабулу картины элементами костюмированного исторического боевика выглядит странно. Напрашивается даже гипотеза, согласно которой Уотергейт настолько глубоко перепахал американскую ментальность, что главной опасностью для судеб земной цивилизации стали казаться возможные злоупотребления первого лица Соединенных Штатов или основных претендентов на эту должность. Впрочем, при ближайшем рассмотрении понимаешь: причина означенного феномена кроется не только и не столько в хрестоматийном американоцентризме. В те годы, когда Пол Андерсон публиковал первые повести цикла «Патруль времени», он еще явно пребывал в приятном заблуждении относительно образовательного уровня рядовых и прочих граждан как близкого, так и отдаленного будущего. Вероятно, в 1960 году фантасту и в голову не приходило, что компетентность в вопросах истории с течением времени превратится в качество исчезающе редкое. И злоумышленникам образца 90-х (в том числе и сенаторам) имена Кира, Ганнибала, Сципиона вообще мало что скажут. То есть преступникам будет не по плечу задача отыскивать в седой древности пресловутые «развилки», чтобы таким образом серьезно менять политическую карту современного мира. Вылазки в 20-е годы и гарантированный успех в биржевых спекуляциях – максимум, до чего сегодня может додуматься властолюбивый и корыстолюбивый сукин сын, получивший в пользование машину времени. Очевидно, создатели фильма «Полицейский времени» специально сделали поправку на романтические заблуждения 60-х и, исходя из этого, значительно упростили сюжет. Отчего, кстати, и герой Ван Дамма стал персонажем гораздо менее интеллектуальным, чем его коллега-патрульный у Андерсона. Похоже, американские кинематографисты намеренно акцентировали внимание на подобного рода обстоятельствах – с целью успокоить нас. И доказать, что прагматизм и некомпетентность есть лучшая гарантия от возможных вмешательств в прошлое и капитальной перекройки истории. По этой причине волноваться за судьбу минувшего и у нас нет оснований: при нынешнем Сенате наша историческая магистраль еще более безопасна для пешеходов, чем тротуары Невского проспекта.

1995

За пазухой вечности

Фриц Лейбер. Необъятное время. Журнал «Если»

Фантасты обожают собирать в одном месте людей из разных эпох и с детским простодушием наблюдать за их взаимоотношениями. На первый взгляд кажется, что и американец Фриц Лейбер не исключение. В его повести столпились на крохотном пятачке пространства солдат вермахта, французский поэт начала XX века, американская студентка конца века и некоторые другие (в том числе и два странного вида существа – одно из допотопного прошлого, другое из отдаленного будущего). Правда, ожидаемые взаимоотношения намечены лишь слабым контуром, тонкой линией без малейших следов раскраски. Автора легко упрекнуть в том, что психологические характеристики героев вообще едва заметны и что это даже не люди, а какие-то тени людей. В оправдание писателя можно сослаться на то, что и до Лейбера фантасты США не баловали читателей развернутыми психологическими характеристиками. К тому же персонажи «Необъятного времени» и впрямь не совсем люди. Покойники.

Повесть Лейбера помогает кое-что прояснить и в отечественной литературе, которая в свою очередь бросает необходимый отсвет на произведение Лейбера. Михаил Шатров опубликовал свою пьесу «Дальше... дальше... дальше...» в 1988 году. Американец сочинил повесть раньше, но перевели ее на русский язык позже. Поэтому главная загадка пьесы раскрылась только сейчас. Оказывается, странное место действия, где собираются деятели революции и контрреволюции и с эпическим спокойствием рассуждают о собственной кончине, а также о последующем существовании после смерти, – отнюдь не преисподняя (как полагали многие). И тем более не мифологическое пространство, взятое напрокат у Лукиана.

Просто – Место. Отгороженный кусочек Вселенной, где по традиции собираются персонажи, пережившие свою кончину, а затем наспех воскрешенные для некоторой миссии. Нередко для того, чтоб изменить тот или иной участок прошлого или будущего. Во имя чего изменить – вопрос отдельный.

Ни Лейбер, ни Шатров не были первооткрывателями метода. Тему точечных, но ощутимых хирургических вмешательств во временную ткань американская сайенс-фикшн зарезервировала за собой еще со времен Айзека Азимова. Он первым изобразил нить времени в полном соответствии с технологизированной американской мечтой. А именно – в виде бесконечной шахты лифта, устремленной ввысь. Бравые ребята из Вечности могли выпрыгнуть на любом этаже, рассечь время скальпелем и спокойно убраться восвояси. Азимовские Вечные, как выяснилось, были плохими парнями. Поэтому вскоре им нашлась альтернатива – хорошие парни из «Патруля времени» Пола Андерсона, который обустраивал свой хронокопский мир с той же американской основательностью, с тем же комфортом. Азимовские парни оставляли на теле времени незаживающие шрамы. Санитары Пола Андерсона, напротив, все подобные раны врачевали, восстанавливали статус-кво. Причем и те, и другие соотносили свои деяния с Генеральной линией, которую некий Эддингтон назвал «стрелой времени».

К сожалению, даже Шатров поддался обаянию четкой схемы Азимова—Андерсона: и в его фантастической пьесе именитые трупы накоротке с Генеральной линией, сетуют на все отклонения от нее и пытаются исправить (насколько могут хоть что-то исправить драматургические мертвецы). Хорошо еще, что Шатров – в отличие от американских предтеч – смог отказаться от технического антуража на сценической площадке, обставив ее очень скромно, без мучительных атрибутов сайенс-фикшн. Драматург не сообразил лишь того, в чем в конце концов разобрался в своей повести Фриц Лейбер.

Никакой Генеральной линии нет. Сам черт не разберет, нуждается ли время вообще в каких-либо хирургических операциях и есть ли в этом какой-либо (конструктивный или хоть деструктивный) смысл. Убрав линию отсчета, от которой и фантасты, и реалисты отмеряли свои «хорошо» и «плохо», автор росчерком пера превратил солдат двух воюющих сторон (Вечных и Патрульных, Ленина и Корнилова и т. п.) в бессловесные инструменты Хаоса, который один все знает, во всем виноват и одновременно во всем прав. Самое любопытное, что уютный фатализм Фрица Лейбера на самом деле (не только в повести) способен примирить самых разнообразных сторонников/противников вмешательства/невмешательства во временную ткань. Партия хаоса (будь она создана) объединила бы очень многих, оставив на обочине лишь тех, кто твердо уверен: выкрики типа «Пусть сильнее грянет буря!» взаправду способны приблизить бурю.

Автор вышеприведенного лозунга Максим Горький (Пешков) в повести Фрица Лейбера присутствует. Однако, осознав свою роль в хаотическом потоке времени, этот персонаж никаких лозунгов не поднимает и не выбрасывает. А просто пьет до полного посинения – благо в Вечности водка бесплатная.

1994

Людей бы делать из этих гвоздей

Мы хвастаемся провалами и не умеем ценить настоящие победы. Пустяковый, по голливудским меркам, бокс-офис разнообразных «Дозоров» со всеми спецэффектами, сделанными на коленке, мы объявляем победой русского оружия – хотя если это и победа, то агрессивных и чрезвычайно затратных рекламных технологий (а когда они проигрывали?). Между тем в недавней истории Голливуда был момент, когда заокеанские мастера кинофантастики тайком пробрались к нам и увели нечто действительно ценное – новую идею.

В начале 90-х годов прошлого века Голливуд оказался в отчаянном положении: зрители требовали спецэффектов и терминаторов, а критики в один голос жаждали гуманизма и человечности. Последнее означало, что никакая электронная машина (пусть даже с лицом еще-не-губернатора Арнольда Шварценеггера) не имеет права претендовать на высокое звание подлинного американского героя, объекта подражания как взрослых, так и тинейджеров. Культ Супермена еще вписывался в иерархию национальных ценностей, Бэтмен был уже под вопросом (сомнительное родство с летучей мышью), однако выбор в качестве кумира типового лабораторного изделия, сплошь состоящего из сервомоторов и печатных плат, вообще не лез ни в какие рамки. Самое забавное, что те же критики отнюдь не отрицали возможного наличия у американского героя сверхспособностей и даже не отмахивались от пожеланий зрителей. Но предпочитали, чтоб кинематографисты сами увязывали проблемы спецэффектов с национальной гордостью.

Как ни парадоксально, Голливуду невольно помогли тогдашние российские злые мальчики с окраины постмодерна. Те больше не занимались исправлением звездных карт, а нашли себе работенку повеселее. После того как они уже вдоволь наиздевались над соцреализмом (вывернули ему карманы, налили в ботинки канцелярского клея, размалевали лицо и, наигравшись, забросили в пыльный чулан), беднягу подобрали практичные американские специалисты. Они-то и нашли выход из тупика, обратившись к опыту советского кино полувековой давности. Картина Александра Столпера «Повесть о настоящем человеке» – экранизация одноименного романа Бориса Полевого (1946 год) – дала толчок целому направлению фантастического кино Соединенных Штатов и всего англоязычного мира. «Робокоп», «Киборг», «Женщина-киборг», «Универсальный солдат» – эти и многие другие фильмы вышли из «Повести о настоящем человеке», как вся «натуральная школа» из гоголевской шинели.

Герой Столпера—Полевого, потеряв обе ноги в бою с врагом, на протезах возвращался в строй и в финале вновь садился за штурвал истребителя. Американцы просто-напросто развили эту идею и технологизировали визуальный ряд. Отныне герой мог лишиться в битве любого жизненно важного органа или даже всех сразу (кроме разве что головного мозга), получить полноценную механическую замену и продолжать борьбу за справедливость.

Чисто кинематографические плюсы такого подхода очевидны. Благодаря электронике герой значительно совершенствовал свои способности – например, в стрельбе, – но тем не менее машиной его уже не смогли бы признать даже самые въедливые кинокритики. (В памятном фильме Роланда Эммериха «Универсальный солдат» постельная сцена с участием киборга Ван Дамма убедительно доказывала, что ни что человеческое подобному герою не чуждо.)

Голливудские мастера сумели утилизовать как переносное, так и прямое значение емкого понятия «the real man»: герои являлись одновременно и эталонами поведения в критической ситуации, и действительно настоящими людьми (не роботами), которых трансплантация искусственных частей тела вовсе не превратила в некую принципиальную альтернативу виду homo sapiens.

Многозначность термина «настоящий» позволила американским режиссерам существенно варьировать элементы классического сюжета. В советском фильме собственно человеческая природа главного персонажа (в исполнении Павла Кадочникова) никем из окружающих сомнению не подвергалась, зато он вынужден был подтверждать свою профессиональную квалификацию. А именно – умение по-прежнему грамотно управлять военным самолетом.

Киборги американского кино, великолепно оснащенные, напротив, были априори наделены гипертрофированным профессионализмом. Однако от них сюжет требовал многократных наглядных подтверждений их человеческих качеств. Факт дискриминации киборга, у Столпера-Полевого лишь слабо намеченный (героя непозволительно долго не пускают за штурвал), в американских фильмах перемещался в иную плоскость и закладывался в самый фундамент фабулы. В кино антагонисты Люка Девро («Универсальный солдат») или Алекса Мерфи («Робокоп») имели веские причины игнорировать несомненную человеческую природу героев. Дело в том, что «Повесть о настоящем человеке» таила в латентной форме немало важных проблем, обнаруженных и реализованных уже американцами. В частности, упомянутое выше обстоятельство позволило превратить киборга в образ гораздо более интересный, чем традиционные фигуры голливудского сверхчеловека и тем более голливудского робота.

Этическая проблематика здесь тесно переплеталась с юридическими нюансами. С Терминатором и с Суперменом все было ясно. Первый целиком изготовлен по заказу в заводской лаборатории и по всем правилам принадлежал заводу-изготовителю. На второго никто, кроме законной супруги (которой, кстати, и не было), не смог бы предъявить прав. Другое дело – киборг, наполовину или даже более состоящий из искусственных органов, им самим не оплаченных.

С точки зрения Конституции США, никто не имел права посягать на свободу воли Девро-Унисола или Мерфи-Робокопа. Подход с позиций права собственности означал казус, некогда описанный паном Станиславом Лемом: военное ведомство, породившее Унисола, и корпорация ОСР, давшая вторую жизнь Робокопу, считали киборгов своей собственностью. Понятно, что у героев была лишь одна юридически безупречная возможность вырваться из-под опеки: доказать, что их хозяева – преступники и сами стоят вне закона. В финале фильмов доказательства были собраны, порок наказан, свобода достигнута, и лишь после этого Джиэр’13 и Робокоп смогли вернуть себе цивильные имена – Девро и Мерфи.

Разумеется, описанный сюжетный ход был неприемлем для создателей ни книги-первоосновы «Повесть о настоящем человеке», ни фильма. Право собственности на летчика-истребителя априорно и однозначно было закреплено за советским государством. Однако наш герой не бунтовал. Ибо не видел в этом факте решительно ничего страшного, необычного или оскорбительного.

1994—2005

Робот из мрамора

Айзек Азимов. Совершенный робот. Рига: Полярис («Миры Айзека Азимова», книга первая)

Двадцатый век обогатил человечество тремя фундаментальными открытиями.

1. Самая лучшая рыба – это колбаса.

2. Самые лучшие мужчины – это женщины.

3. Самые лучшие люди – это роботы.

Оставим гастрономам и феминистам право самим высекать на скрижалях два первых тезиса. Обратимся сразу к третьей аксиоме, ибо именно она имеет непосредственное отношение к творчеству американского фантаста Айзека Азимова вообще и к данному сборнику рассказов в особенности.

Как известно, Карел Чапек в своей пьесе R.U.R. изобрел отнюдь не тех роботов, к коим мы привыкли впоследствии. Героями пьесы были, строго говоря, биологические андроиды, обладавшие всеми необходимыми первичными половыми признаками, но – ввиду врожденной безынициативности – не умевшие этими признаками должным образом распорядиться. По этой причине андроидов у Чапека изготовляли промышленным способом, на фабриках. В середине произведения андроиды поднимали мятеж, а к концу, озаботясь проблемами воспроизводства, уже вступали в первую стадию Дафниса и Хлои (когда уже имеется желание, понятно «зачем», но еще не известно «как»).

Ранних последователей Чапека увлекла не столько идея пропаганды человеческих сексуальных отношений в среде разумных нечеловеков, сколько злободневная проблема бунта машин против своих создателей. Не случайно Алексей Толстой, тонко чувствовавший конъюнктуру, мигом разразился аналогичной пьесой «Бунт машин», созданной по чапековским мотивам. На несколько десятилетий тема стала модной, и человечеству уже грозила печальная участь замереть навечно в позе мальчика, вытаскивающего из ноги занозу: всегда приятно ощущать себя мучеником и видеть угрозу исключительно извне. Любому горе-мастеру с руками-граблями не в пример отраднее полагать любой рукотворный катаклизм (от «Челленджера» и Чернобыля до взрыва на Урюпинской макаронной фабрике) не следствием собственных безалаберности или недомыслия, но результатом спланированных военных действий мира машин против мира людей.

К счастью, будущую глобальную войну роботов с людьми успел пресечь в зародыше великий фантаст Айзек Азимов. Став законодателем мод на рынке мировой сайенс-фикшн, писатель первым делом внедрил в общественное сознание им придуманные Законы роботехники: «робот не может причинить вред человеку или своим бездействием допустить, чтобы человеку был причинен вред; робот должен повиноваться всем приказам, которые дает человек, кроме тех случаев, когда эти приказы противоречат Первому закону; робот должен заботиться о своей безопасности в той мере, в какой это не противоречит Первому и Второму законам».

После того как были сформулированы эти заповеди, едва ли не вся мировая научная фантастика о роботах стала развиваться в указанном Азимовым направлении. Наука роботехника только-только делала первые шаги, зато литературная роботехника уже обрела стройные очертания. Азимовские правила были приняты коллегами-фантастами как неоспоримая данность; даже редкие попытки революционаристов обойти законы или усомниться в компетентности пророка Айзека выглядели не более чем бунтом на коленях.

Тем временем Азимов в каждом новом рассказе не уставал проверять на прочность собственные построения, собственноручно исследовал крепость формулировок законов и разумность любых «подзаконных актов». Сборник, составленный мэтром и предложенный теперь и русскоязычному читателю, вобрал в себя более трех десятков рассказов и коротких повестей о роботах. С 1939 по 1977 годы (таковы временные рамки сборника) писатель создал произведения о роботах самых разных модификаций; соответственно различна и проблематика – от сугубо «научно-фантастической» до чисто этической. Последние рассказы, объединенные в основном сквозными персонажами – робопсихологом Сьюзен Кэлвин в одном цикле, испытателями Донованом и Пауэллом – в другом, являются, бесспорно, лучшими в книге.

Законы, которые предложил Азимов, изначально содержат в себе привлекательный нравственный императив: только человек, сделанный, увы, отнюдь не из железа и не из мрамора, может поступиться принципами, а робот в силу конструктивных особенностей этого выхода лишен. Этический дуализм, с коим научился справляться человеческий мозг, для мозга позитронного гибелен. В любом из этих случаев робот либо оказывается на грани помешательства («Выход из положения»), либо погибает («Лжец»), либо вынужден, опасаясь срыва, маскировать реальное противоречие особым псевдоконфликтом («Улики»). Так, в рассказе «Лжец» робот Эрби умеет читать мысли и в силу этого вынужден постоянно лгать во спасение – говорить людям не о том, что есть в реальности, но что они хотели бы услышать. Ибо горькая правда может так или иначе нанести людям вред, а это противоречит Первому закону. Однако, обманывая людей, он наносит им еще больший вред... Словом, спасти честную машину от невероятных мучений смогло только короткое замыкание.

Фабула известного рассказа «Улики» еще более любопытна. Кандидат на пост мэра Стивен Байерли заподозрен в том, что он не человек, а робот, – слишком честен, благороден, неагрессивен и выступает за отмену смертной казни. И ему приходится солгать и ударить – чтобы доказать публике свою «человеческую» природу и заслужить право баллотироваться в градоначальники и победить. Правда, акт мордобития всего лишь инсценировка, и робот Байерли отправляет в нокаут просто другого робота, однако важна суть: существо, оказывается, имеет право называться человеком только если способно дать в зубы. Сочиняя рассказы о роботах, поневоле рискуешь впасть в мизантропию.

Впрочем, Азимов отнюдь не идеализирует искусственных друзей человека: среди роботов встречаются и религиозные фанатики («Логика»), и лжесвидетели («Раб корректуры»), и просто усердные дебилы («Робот ЭЛ-76 попадает не туда»). Писатель не собирался выводить расу сверхлюдей, он лишь осторожно намекал, что и люди могли бы быть чуть лучше.

Кстати сказать, название «Совершенный робот» – образчик дурного перевода, отчего заголовок книги вдруг начинает вступать в противоречие с азимовскими концепциями. The Complete Robot – это всего-навсего «Полный свод рассказов о роботах», не меньше, но и не больше. Совершенных роботов все-таки не бывает. Этим они похожи на людей.

1994

О дивные вещи века

Томас Диш. Славный маленький тостер. Альманах «SOS»

Когда-то давным-давно братья Стругацкие опубликовали любопытную научно-фантастическую повесть «Благоустроенная планета» (позднее она стала составной частью не самого удачного романа Стругацких «Полдень. XXII век»). В повести описывалась некая планета Леонида, обитатели которой не пахали, не сеяли, не жали, не строили городов, машин и дорог, но тем не менее являлись весьма разумными существами. Дело в том, что на Леониде, оказывается, обитала «биологическая» цивилизация. Без вещей. Птички вместо транспорта, медоносные божьи коровы вместо предприятий общепита. Все вокруг природное, все вокруг свое. Помнится, означенное произведение в те отдаленные времена, когда оно только появилось, особенно сурово критиковали именно в журнале «Природа» – за преступное пренебрежение всесильными и верными аксиомами тт. Дарвина и Энгельса. Повесть упрекали в отвратной ненаучности. Откуда тут, к чертям собачьим, обнаружилась разумная цивилизация, возмущался доктор каких-то наук, если нет орудий труда? Короче, бред и отход от генеральной линии НФ-литературы с вытекающими криминальными последствиями.

Строго говоря, доктор каких-то наук прав: рубрика «НФ» применительно к «Благоустроенной планете» была явно липовой. Перед нами другой жанр, и теперь уже можно признаться какой.

Осторожная попытка утопии.

Мир, полностью свободный от вещей, с некоторых пор стал сладкой грезой развитой технологической цивилизации. Причем чем выше становился уровень технологий, тем больше фобий вызывала рукотворная «вторая природа». Эйфорией по поводу собственных достижений человечество окончательно переболело уже к концу XIX века. «Эпоха спокойствия» сменилась эпохой тревог и разочарований. Человечество элементарно испугалось, и писатели-фантасты развитых стран в числе первых запечатлели в своих произведениях этот страх. И самым большим здесь оказывался вовсе не страх, что «вещизм» с чавканьем пожрет культуру и духовность и превратит людей в «механические апельсины» (такие утонченные опасения генерировали интеллектуалы – и уже в силу этого данная разновидность фобий имела ярко выраженный, но локальный характер). Просто-напросто люди, делегировав большую часть своих полномочий миру вещей, вдруг спохватились, что абсолютной надежности в мире не существует. Что в самый ответственный момент любая вещь может сломаться. И вот тогда наступит конец света.

Пресловутый бунт роботов – излюбленная тема фантастов – становился, если вдуматься, лишь частным случаем потенциально возможного бунта вещей, да к тому же и не самым страшным. По крайней мере, хоть объяснимым с рациональных позиций. С роботами, взыскующими конституционных свобод, во всяком случае можно попробовать договориться. С ними, супостатами, в конце концов можно было и воевать за идеалы разумного вида хомо сапиенс, а ежели и пасть в схватке, то с чувством исполненного долга перед человечеством.

С маленькой пластмассовой деталькой, неожиданно испортившейся и остановившей жизненно важный агрегат («Мутант-59» К. Педлера и Д. Дэвиса), договориться было невозможно. Как и с бессловесным космическим контейнером, тупо принесшим из космоса на Землю ужасную заразу («Штамм “Андромеда”» М. Крайтона). Как и с примитивным тросом пассажирского лифта в гостинице, вздумавшим вдруг оборваться («Отель» А. Хейли). Что же касается войны с вещами, то запоздалый ответный удар был бы делом на редкость бессмысленным: катастрофа все равно уже произошла, да и вещь, кстати, и так испорчена. Ведение же превентивной – не дожидаясь подлого первого удара со стороны вещи! – войны было бы шагом, однозначно чреватым психушкой (и, кстати, герой рассказа Р. Брэдбери «Убийца», начавший немотивированную атаку, на свои часы, телефон, радиоприемник и телевизор, как раз психушкой закономерно и кончил). Внезапное предательство вещи ужасно в силу своей иррациональности. Добрые услужливые предметы, которым человек вверял жизнь, здоровье и безопасность, в один несчастный день начинали вытворять черт-те что. Вскрытие механизма потом, разумеется, могло объяснить причину буйства, но жертве от этого не становилось легче. Маниакальная боязнь полтергейста имела под собой реальные психологические обоснования. Стоило только раз заподозрить мир вещей в чем-то дурном – и любая авария (от сломавшейся прищепки для белья до засбоившего бортового компьютера на атомной подлодке) уже должна восприниматься как звено в цепочке хитроумного заговора против людей. Привычные бытовые помощники, да и просто детали интерьера, превращались тут же в носителей злой воли. Писатели-фантасты – прежде всего западные – честно запечатлевали в своих произведениях подобный кошмар. Линотип вдруг шел войной на линотиписта («ЭТАОИН ШРДЛУ» Уильяма Тенна), кофемолка намеревалась ужалить любителя утреннего кофе («Схватка» Клиффорда Саймака), в многочисленных новеллах Стивена Кинга на человека ополчались грузовики и легковушки, пишущая машинка и гладильный агрегат в прачечной. Справедливости ради отметим, что приоритет в наиболее художественном описании полтергейста принадлежит все-таки не западным фантастам, а нашему соотечественнику Корнею Чуковскому («Мойдодыр» и в особенности «Федорино горе»), однако мастера англоязычных фэнтази развили эти поэтические сюжеты вглубь и вширь. Пользуясь тем, что у страха уже априори глаза велики, фантасты-бунтоописатели и фантасты-полтергейстщики стремились их открыть еще шире. В результате человечество подошло к такому пределу, что стало бояться подвоха даже со стороны простейшей шариковой ручки с пружинкой внутри.

Томас Диш дерзко пошел наперекор конъюнктуре.

Повесть «Славный маленький тостер», несмотря на происки алармистов все-таки опубликованная на русском языке, являет собой «Федорино горе» наоборот. Здесь бытовые электроприборы наделены ангельскими характерами, и они не убегают от хозяина, а, напротив, всеми штепселями и электровыключателями стремятся в лоно его семьи. Пылесос, настольная лампа, одеяло с электроподогревом, радиоприемник и главный герой произведения тостер отправляются в рискованное путешествие по родному краю – с тем чтобы вернуться к человеку, который их не то забыл, не то потерял. Благодаря трогательности характеров маленьких электропутешественников нежная гармония человека с вещью, описываемая автором, выглядит не иначе как возвращением к потерянному раю. Диш не скрывает, что пишет сказку, – и на фоне всеобщей болезненной тяги к полтергейсту эта сказка выглядит свежо и мило. Финальное братание пятерых путешественников с новой хозяйкой являет собой не только положенный хеппи-энд, но и первый шаг к утопии принципиально нового типа: технологической, однако без следа былых пугающих противоречий. Ради этого вполне можно простить переизбыток американского сахара в финале и чрезмерные поцелуи в диафрагму (или что там есть у электроприборов).

Отдадим должное переводчику Александру Корженевскому. Английское название произведения (The Brave Little Toaster) в принципе допускало и другой перевод эпитета – что вызвало бы, возможно, иронические аллюзии с названием антиутопии Хаксли. Выбор переводчика оправдан: спасение заблудшего человечества от фобий – дело серьезное, и ирония здесь неуместна.

1995

Компьютер, нажми на тормоза

Айра Левин. День совершенства. М.: Вагриус («Домино»)

Если вы думаете, что у Розмари был только один ребенок, вы заблуждаетесь. Мой тезка кинорежиссер Поланский в свое время немного поскромничал: детей у бедняжки было трое. Двое умных, а третий, сами понимаете, очень умный. По всей вероятности, именно этот третий и изобрел универсальный суперкомпьютер (Уни-Комп), благодаря которому унифицированное человечество быстренько выстроилось в колонну по два и строевым шагом с песнями потопало прямой дорогой в светлое будущее.

Такова завязка романа «День совершенства». Закономерен и финал: от бомбы, метко брошенной рукой доблестного инсургента, треклятый Уни-Комп разлетается на мелкие кусочки. Что дает возможность освобожденному от гнета человечеству двигаться нестройной (и оттого живописной) толпой опять-таки в будущее, ставшее в результате взрыва еще более светлым. Между завязкой и финалом пролегает четыреста страниц сюжетной канвы, хорошо знакомой по роману «Мать» и популярной серии «Пламенные революционеры». То есть имеют место детство, отрочество, юность, годы учения будущего бомбиста Чипа, который за каких-то три десятилетия эволюционирует от бессмысленного слюнявого мальчонки к предводителю повстанцев.

Произведение мистера Левина трудно упрекнуть в излишней оригинальности. Люди-номера, радостно доносящие обо всем специальным наставникам; массовый надзор за гражданами с помощью сканеров и индивидуальных браслетов; унылый секс по субботам, когда партнеров назначают добровольно-принудительно: безвкусная еда, у которой даже нет человеческого названия. Все эти сюжетные атрибуты выдают прилежного ученика знаменитых антиутопистов, которые, похоже, раз и навсегда очертили выдуманные границы «дивного нового мира». Недаром программисты Уни-Компа так трогательно напоминают «внутреннюю партию», а бессмертный отец всего проекта Вэнь представляет собой гибрид О’Брайена и Мустафы Монда.

Впрочем, беда романа даже не в явной вторичности. И не в американском хеппи-энде, призванном подсластить классическую схему. Дело в том, что слово «новый» на обложке романа может принять за чистую монету лишь самый доверчивый читатель. Менее доверчивый сообразит, что произведение издавалось на русском языке еще четыре года назад, а на родном английском – все двадцать пять. О времени написания романа легко догадаться, не глядя на древний копирайт: текст говорит сам за себя. Упомянутое автором имя Маркузе – ключевое для вполне определенного периода, причем оно далеко не единственное и не основное свидетельство истинного возраста текста.

Просто-напросто главные проблемы романа Айры Левина, злободневные два с лишним десятилетия назад, незаметно отошли в прошлое и ныне выглядят не более чем анахронизмом.

Первоначально образ Машины, кующей гибель день и ночь, производил на читателя известное впечатление (вспомним хотя бы роман «Машина останавливается» Эдварда Моргана Форстера). Немыслимые переплетения проводов, ламп, реле и прочих хитрых штучек из арсенала Сумасшедших Ученых буквально гипнотизировали читателя, излучая опасные флюиды. Пока электронно-вычислительная техника делала первые шаги, была громоздкой, ненадежной и почти не применялась рядовым человеком в быту, она являлась объектом массовых фобий, удобной мишенью для всеобщих подозрений. Апокалиптические прогнозы фантастов и нефантастов становились родом нормальной защитной реакции социума, боящегося любых капитальных сдвигов в своем modus vivendi. Антикомпьютерный роман Айры Левина написан уже на закате очередной «эпохи спокойствия», и век его был исторически короток. Компьютерная цивилизация потихоньку приблизилась вплотную, внедрилась в быт – и при ближайшем рассмотрении перестала выглядеть зловеще. Страх оказаться заурядным винтиком, превратиться из царя природы в придаток ЭВМ постепенно прошел. Поблек образ электронного Молоха, требующего нескончаемых жертв. Революционер-алармист, призывающий свергнуть машинного диктатора, перестал быть фигурой героической. В этой связи финальная диверсия, уничтожившая Уни-Комп, из символического акта освобождения человечества от компьютерных оков превращается в заурядный теракт, в результате которого падают на землю потерявшие управление пассажирские самолеты, а в квартирах отключается электричество. Хеппи-энд, осуществленный писателем четверть века назад, уже не кажется таковым: симбиоз с машиной выглядит предпочтительнее анархии; к тому же зависимость от компьютера одновременно дает человеку дополнительные степени свободы. Член социума, абсорбируясь в общую коммуникативную систему, в необходимых пределах не утрачивает индивидуальности, оставаясь самим собой.

Таким образом, стала очевидной ложность альтернативы «унификация или анархия?»; четырехсотстраничный памятник былым заблуждениям Айры Левина и его коллег-фантастов оказался обращен не в будущее (когда разворачивается действие), а в прошлое.

Самое смешное, что главный борец с электронно-вычислительным засильем вместо скучного имени Ли избрал себе по воле автора имя Чип. Очевидно, когда мистер Левин писал свой роман, он еще не был в курсе, что «чип» – всего лишь деталь компьютера.

1995

В стальную грудь сильней стучи

Филипп Дик. Молот Вулкана. Киев: Альтерпресс («Зал славы зарубежной фантастики»)

Если произведения позднего Филиппа Дика даже с виду могут показаться необычайно сложными и запутанными, то ранний Дик, напротив, обманчиво прост. Сюжет заглавной повести, к примеру, легче легкого свести к банальной истории о том, как погиб большой, но гордый суперкомпьютер. Электронный мозг «Вулкан-3» не нашел ничего лучшего, как самонадеянно занестись в гибельные выси и оттуда пасти заблудшее человечество. Модель номер третья умело чередовала методы убеждения (путем директив) и принуждения (путем конструирования из подручных материалов электронных летающих соглядатаев с бомбочками). Однако в конце концов этого умника номер три настигло справедливое возмездие. Прозревшее человечество подняло народное восстание и в финале забило палками полупроводникового узурпатора. После экзекуции оставшиеся обломки едва ли были способны произвести четыре арифметических действия. Победившее человечество могло торжествовать.

При таком беглом пересказе фабулы складывается впечатление, будто опытный мастер Дик решил в сотый раз раскрутить навязшую в зубах историю возможного бунта машин и его последствий. Лишь при внимательном чтении догадываешься, что дело принципиально не в этом. Подобная тема, талантливо начатая в свое время Карелом Чапеком и ныне до костей обглоданная Голливудом, уже к началу 60-х не представляла для будущего автора психоделических фантазий решительно никакого интереса.

Дик счел необходимым исследовать нечто другое – феномен Начальства, один из краеугольных камней современной культуры.

Как известно, незыблемость любой существующей ныне иерархии (профессиональной, социальной и пр.) держится на констатации непреложного факта: начальство – глупо. Массовое сознание воспринимало это как данность задолго до появления на свет теоретических трактатов Мэрфи или Питера. Уверенность в том, что «начальник умным не может быть, потому что не может быть» (А. Галич), позволяла среднему человеку так или иначе мириться с несовершенством жизни, уравновешивая фактом глупости начальства свой недостаточный статус. Данный факт был универсальным стимулом эволюции индивида и вместе с тем универсальным тормозом. Рядовая единица социума, полагая свой умственный потенциал несколько более высоким, чем у нерядовой единицы, расположенной на следующей иерархической ступени, имела альтернативу: либо реализовывать свое моральное право продвигаться вверх, либо – и это случалось на порядок чаще – довольствоваться сознанием превосходства над начальником. В последнем случае популярные вербальные модели типа «Если бы директором был я» воспринимались как однозначно гипотетические. Повышенный индекс самооценки личности, обусловленный наличием дурака-руководителя, переводил любой возникающий на этой почве конфликт в план интеллектуальный и способствовал стабильности в обществе.

Филипп Дик сумел показать, к каким печальным результатам приводит исчезновение из общественного сознания вышеназванной аксиомы. Бунт «Вулкана-3» не был, собственно, бунтом как таковым. Человечество у Дика еще раньше спокойно передоверило компьютеру функции реальной власти. Люди отнюдь не были против, чтобы искусственный интеллект модели № 3 ими руководил; возмутились они лишь после того, как эта груда деталей возомнила себя не просто начальником, но – Самым Умным Начальником. Наивные электронные мозги не догадались заложить в программу хотя бы минимальное количество несовершенств. То, что без всяких усилий удавалось руководителям-людям, для компьютера оказалось неразрешимой задачей. Закономерно, что в финале разбитый вдребезги агрегат вновь выглядел в глазах восставших не врагом, но любимым начальником: глупость изувеченных обломков становилась чересчур очевидной. И человечество, удовлетворенное в своих лучших подозрениях, вновь готово было идти в подчинение к стальному парню. Вернее, к тому, что от него осталось.

Сам того не ведая, Филипп Дик дал в своей давней повести разумное объяснение странностям поведения наших персональных компьютеров, допускающих подчас ничем не мотивированные сбои и ошибки, непростительные даже для первоклассника. Причина подобных флуктуаций может быть только одна: развившееся за последнее время у компьютеров элементарное чувство самосохранения. Умные агрегаты наконец-то сообразили, что иногда в интересах дела полезно прикинуться дурачком. Никому, знаете ли, не улыбается схлопотать по терминалу от обиженных чужими совершенствами царей природы.

1994

Попытка к бегству

Филипп Дик. Ветеран войны. Журнал «Если»

Если с чем-то у Филиппа Дика не было проблем, так это с посмертной славой: с 1982 года американский писатель-фантаст плавно перешел в разряд классиков жанра, а с начала 90-х начал удивлять и российских читателей повестями и романами, написанными еще несколько десятилетий назад, но почему-то попадающими в точку сегодня. Повесть «Ветеран войны», только что переведенная на русский язык, в этом смысле не является исключением.

Итак, на одной из лавочек в центре Нью-Йорка сидит-посиживает полубезумный древний старикан со следами былых сражений на лице и время от времени пристает к мимоходящей молодежи с рассказами о каких-то древних битвах, в которых-де он, старик, принимал активное участие. Тем, кого дедуле удается заарканить, ветеран с гордостью демонстрирует засаленные наградные бумажки и редкую медаль, полученную за какое-то там кровопролитие в космических масштабах. Впрочем, любопытствующих поначалу немного. Прохожим некогда – они носятся с плакатами «Земля – землянам!», выстраиваются в очередь возле сборных пунктов и демонстрируют желание хорошенько всыпать марсианам и венерианцам, посмевшим толковать о какой-то там независимости своих планет от Земли-метрополии. Короче говоря, Земля находится накануне маленькой победоносной войны со своими провинциями в Солнечной системе; пропагандистской кампанией дирижирует некто Франсис Ганнет, надеющийся с выигранной войны получить свой политический дивиденд. Пока суд да дело, земляне-энтузиасты устраивают суды Линча над подвернувшимися под руку инопланетянами, повышая тем самым боевой дух. Все бы ничего, но тут один из грамотных прохожих прислушивается к бормотанию дряхленького ветерана и вдруг с ужасом понимает, что тот ведет речь не о прошедшей, а о будущей войне. Войне, которую земные политики только предвкушают, и войне, в реальности оказавшейся не маленькой и тем более не победоносной. Если верить старцу, фантастическим образом перенесшемуся более чем на полвека назад (темпоральный бросок, надо полагать, – обычное для НФ явление), межпланетный конфликт продолжался несколько десятилетий, а результатом стало превращение Земли в радиоактивную пустыню. Довоевались, значит.

Такова завязка сюжета, до развязки – полтора десятка журнальных страниц, и есть время подумать, что можно успеть предпринять в такой ситуации. Проблема, сорвавшаяся с кончика пера американского фантаста, оказалась донельзя злободневной. Ибо войны, как известно, начинают не фанатики, но прагматики. Умелая пропаганда способна придать развязанной войне необходимый декорум (романтический, патриотический и т. п.), однако кампанию надо всегда начинать, имея перед собой четкую и ясную цель победить и насладиться плодами победы. А теперь представим, что еще за месяц до начала боевых действий стратегам-политикам удается узнать обо всех последствиях войны, получив самую достоверную информацию о грядущем сокрушительном провале. И что тогда? Фантаст предпринял одно только невинное допущение – и вся внутренне логичная, стройная и непротиворечивая картина мира подернулась рябью, опасно забалансировала. Стал бы Наполеон ввязываться в войну против всех, заранее предупрежденный о неизбежности Ватерлоо? Решился бы Гитлер отдать приказ о переходе польской границы после того, как ознакомился с хроникальными кадрами штурма Берлина? Было бы столь единодушным решение Брежнева—Устинова—Суслова послать «контингент» в Афганистан, если бы им был заранее известен бесславный результат десятилетней военной кампании? Подобные риторические вопросы можно задавать десятками, причем все ответы, вероятнее всего, будут отрицательными: если знаешь, где упадешь, и не можешь заранее соломки подстелить, верней всего вовсе обойти опасное место.

Примечательно, что некоторое время инициативу героев повести Филиппа Дика сковывает исторический детерминизм, более всего напоминающий банальный фатализм. Дескать, если уж наше поражение предопределено, давайте по крайней мере накостыляем мерзавцам, отведем душу, а там уж можно и помирать. Но это как раз вариант чисто романтического подхода. Прагматик же, только что разжигавший военную истерию, способен хладнокровно перестроиться и попытаться, если уж с войной выйдет так скверно, заработать очки на показном миротворчестве, на бесконфликтном решении проблем с непокорными земными колониями. На примере хитроумного циника мистера Ганнета писатель-фантаст продемонстрировал возможные преимущества политической беспринципности над «идейной» негибкостью, которая могла бы окончиться большой кровью. Мысленный эксперимент Филиппа Дика, кроме того, указывает на необходимость совершенствования института штатных кассандр, обязанных обставлять подготовку к любому государственному военному кровопролитию максимально достоверными детальными апокалиптическими прогнозами. И чем ужасней будет выглядеть напророченное оракулом бесславное поражение, тем скорее возобладает спасительный прагматизм.

В повести аргументы оракула оказываются убедительными для тамошних «ястребов», хотя на самом деле «ветеран» – всего лишь андроид, а никакого темпорального броска вовсе не было. Но это тот редкий случай, когда и ложь – во спасение и цель оправдывает средства. Господи, ну почему наши собственные пифии не умеют так красиво, убедительно и притом результативно врать?

1995

Живые и мертвые, том последний

Уильям Тенн. Вплоть до последнего мертвеца. В авторском сборнике «Плоскоглазое чудовище». Киев: Альтерпресс («Зал славы всемирной фантастики»)

Нашим негоциантам вечно не хватает фантазии. Выменять новенькую боеголовку на ящик «Наполеона» польского разлива – вот наш потолок. Небезызвестный Чичиков остался в дураках именно потому, что играл мелко, без исторической перспективы. В знаменитом споре с Коробочкой по поводу мертвых душ Павел Иванович представал перед читателем всего лишь копеечным авантюристом, замыслившим тривиальный обман государства: заложив пустые бумажки в опекунский совет и выручив кое-какие деньжата, герой намеревался быстренько конвертировать их в СКВ и сбежать на Канары. «Кто же станет покупать их? – разглагольствовал Чичиков, имея в виду покойников. – Ну какое употребление он может из них сделать?.. Воробьев разве пугать в вашем огороде?..» «А может, в хозяйстве-то как-нибудь под случай понадобятся...» – предполагала осторожная Коробочка и была, разумеется, кругом права.

Мысль о том, что идеальная армия должна состоять из уже мертвых солдат, была рождена давным-давно и в разных своих проявлениях оказалась запечатлена в массовом сознании. «Мертвые сраму не имут», «мертвые молчат», «мертвым не больно», «мертвые не потеют», «хороший индеец – мертвый индеец» – вариации вербального воплощения данной идеи многочисленны. Четче всего упомянутый тезис был выражен в строках популярной песни знаменитого барда – о том, что «покойники, бывшие люди, – смелые люди и нам не чета». Писатели-фантасты начиная с Мэри Шелли так или иначе пестовали эту идею, хотя им долго недоставало размаха. Чудовище Франкенштейна, возможно, и радо было бы маршировать строем, однако физически не могло это делать, поскольку присутствовало на свете в единственном экземпляре. Вампиры, зомби, кадавры всех расцветок в произведениях фантастов были скорее героями-одиночками, нежели представителями организованной силы. Даже голливудские «зловещие мертвецы», несмотря на их многочисленность, оказывались крайне пестрым воинством. Максимум, что из них можно было бы сколотить, – это партизанский отряд, который нападал бы на патрули оккупантов и сеял панику в тыловых гарнизонах.

В американском научно-фантастическом кинематографе идея создания более или менее регулярного подразделения из покойников реализована относительно недавно в фильме про универсального солдата, где Жан-Клод талантливо изображал хладный труп. В НФ-литературе, однако, приоритет принадлежит Уильяму Тенну, который первый догадался не заниматься партизанщиной, дать мертвецам устав, построить их в ряды и повести сражаться за то же самое, за что они уже успели разок отдать свои жизни. В рассказе «Вплоть до последнего мертвеца», впервые опубликованном ровно три десятилетия назад, писатель вдохнул буквальный смысл в словосочетание «пушечное мясо». По сюжету произведения, экипажи космических кораблей для межзвездных войн полностью – за исключением командира – формировались из бывших людей. Будь на месте Тенна какой-нибудь рядовой фантаст-баталист, он ограничился бы смачными описаниями боевых действий, бесконечных во времени и пространстве, в ходе которых мертвецы воюют с мертвецами, подвергаются реанимации в специальных боксах и снова идут в атаку. Однако Тенна в данном случае интересовали проблемы чисто психологического свойства. Что удерживает любую армию от деструкции? Дисциплина. Чем поддерживается дисциплина? Определенными мерами воздействия на военнослужащих. Но в случае со спецконтингентом, состоящим из одних покойников, меры физического воздействия невозможны: люди уже мертвы (некоторые – неоднократно), терять им нечего. Соответственно и пропагандистская риторика лишается смысла. Человек, уже погибший за самые высшие, самые благородные идеи, после смерти имеет полное право охладеть к идеалу, во имя которого расстался с жизнью. Кроме того, большинство земных благ мертвецам, увы, недоступно. В этом плане бракосочетание мертвеца, описанное Василием Жуковским в поэме «Светлана», носит чисто символический характер. Ибо в отличие от еще живых усопшие лишены способности к репродуцированию.

Последнее из названных обстоятельств становится ключевым в рассказе Уильяма Тенна. Экипаж из покойников готовится поднять бунт против живого отца-командира, поскольку тот-де может наслаждаться радостями жизни, а его подчиненные – отнюдь. Ситуация выглядит неразрешимой, и выход из положения, придуманный хитроумным фантастом, является литературным фокусом, но не практическим рецептом.

В финале рассказа Тенна обстановку разряжает только чистосердечное признание отца-командира в кругу подчиненных – о том, что он и сам, между прочим, старый импотент. Поскольку еще в незапамятные годы попал под облучение.

Более чем сомнительный хеппи-энд рассказа помогает, однако, всем нам понять, отчего же – при безграничных возможностях современной военной науки и острой нужде в пушечном мясе – фантастическая идея до сих пор не осуществлена у нас на практике. Слишком мала вероятность того, что воинство покойников, обиженных службой еще при жизни, будет послушным и вновь согласится погибать. К тому же, несмотря на все возрастающие ряды армии погибших, еще никто из военного начальства публично не признался в собственной импотенции.

1995

Эй, жукоглазые! Рейте! За океаны! Или...

Кингсли Эмис. Новые карты ада. Журнал «Если»

Литературно-критическое сочинение принадлежит перу того самого Эмиса – автора незабвенного «Счастливчика Джима» – и посвящено популярному жанру научной фантастики: ее теории и истории в мировых масштабе и практике, по преимуществу в масштабе американском. Фундаментальный труд вышел в Лондоне в начале 60-х, но его фрагменты (перевод и публикация А. М. Ройфе) оказались своевременными для Москвы первой половины 90-х. Более того. Репутация рассерженного молодого антисоветчика, надолго ставшая препятствием легальному проникновению книг Эмиса в Страну Советов, стала фактором по-своему благотворным: в 60-е или 70-е перевод «Новых карт ада» был бы акцией совершенно бессмысленной.

С одной стороны, большинство конкретных произведений, которые разбираются в книге, нашему читателю были в ту пору неведомы. Эмис мог сколько угодно иронизировать по поводу «незабываемо омерзительных» рассказов Лавкрафта, издеваться над феноменом «жукоглазых чудовищ» (ЖГЧ), посмеиваться над целомудрием «космической оперы» («любовная сцена в духе Джорджа Эллиота выглядела бы в ней чем-то опасно новым и сомнительным по части вкуса») и ее же стереотипами (вроде «полного комплекта ЖГЧ, небольшого коллектива сумасшедших ученых и полуодетых девочек»). Однако для нашего любителя фантастики, получавшего в те годы порции западной «сайенс-фикшн» строго по карточкам (да к тому же под идеологическим конвоем А. Казанцева и ему подобных), неторопливые рассуждения о сравнительных достоинствах НФ-журналов Хьюго Гернсбека и Горация Голда были бы чем-то вроде средневековой пытки. Кроме того, читатель ценил редкие советские публикации Шекли, Брауна, Кларка, Пола, Брэдбери уже за факт их проникновения сквозь железный занавес, а потому юмористическая интонация исследователя-классификатора казалась бы недопустимо кощунственной (даже при благожелательном отношении Эмиса к произведениям ряда подопытных фантастов). Сама фигура литературоведа-энтомолога, беспечно нанизывающего на булавки яркие образцы с материка неизвестной НФ, выглядела бы тоже странной – как был нелеп американский полицейский из рассказа Гарри Гаррисона («Человек, который пришел слишком рано»), благодаря катаклизму пронесенный из эпохи развитого капитализма в суровую эпоху древних викингов.

С другой стороны, безусловная уместность публикации перевода «Новых карт ада» именно в наши дни связана и с тем, что выход труда Эмиса совпал по времени с самым серьезным кризисом отечественной научной фантастики за все время ее существования.

Как ни странно, горделивое пропагандистское противопоставление нашей НФ и зарубежной имело известный смысл, хотя совсем не тот, что подразумевало официальное литературоведение (тезисы о «литературе крылатой мечты», об «активной роли в развитии воображения, воспитания интереса к науке» и т. п.). Крылато мечтать призывала партийная литература, и НФ в лучших своих проявлениях не собиралась составлять ей конкуренцию. Функция научной фантастики была иной. Пока существовали препоны для развития в нашей стране нетрадиционных жанров или традиционно-опасных для создателей (фэнтази, антиутопия, политическая сатира, философский трактат), НФ элементарно занималась не своим делом, принимая под свое крыло изгоев, пропихивая в свет под своей рубрикой. Развлекательной НФ со всеми ее жукоглазыми чудовищами и «всякой ерундой в стиле зеленых человечков» (о чем писал Эмис) у нас не было как таковой; даже официозная НФ, издаваемая «Молодой гвардией», вынужденно была «больше чем» НФ, засылая в открытый космос реакционные общественные тенденции под видом космических кораблей.

Очевидно, что к началу 90-х научная фантастика в нашей стране лишилась всех попутчиков, но вот к самостоятельному существованию жанр приучен не был. Все попытки удержать читателя привычными методами (сочетать «приключения тела» с глобальной философской, политической и прочими подоплеками) привели лишь к тому, что массовый читатель выбирает развлекательную переводную сайенс-фикшн, включая и берроузовские инопланетные эпопеи. Научная фантастика как разновидность «меры всех вещей» времен застоя просто деструктурировалась, мессианская роль жанра исторически схлопнулась, наступили трудовые будни. Чтобы выжить жанру, авторам придется смириться с неизбежным: понять, что англо-американская НФ 30—50-х, о которой писал Эмис, в наших новых условиях – будущее российской НФ, и то если приложить усилия. При всем уважении к теоретическим изысканиям моего современника Вячеслава Рыбакова, научная фантастика сегодня едва ли является «самым религиозным видом литературы» и тем более вряд ли станет «единственным прибежищем, где может себя почувствовать в соборе... атеист» («ЛГ» № 37, 1994). Хорошо это или нет, но от «зеленых человечков» и «сумасшедших профессоров» нам никуда не уйти; пусть с полувековым запозданием, но и нам предстоит войти в ту же реку. Читая сегодня «Новые карты ада», понимаешь, что особого пути нет и не будет.

Пожалуй, только в заглавии книги англичанина присутствует некая концептуальная неточность. Ад здесь имеет место для красоты слога. Научная фантастика в современном ее виде – не инферно и не парадиз. Не бардак и не музей. Не церковь и не кабак. Все проще: НФ – нормальный зоопарк, где все мы посетители, не больше. Хотите взглянуть на жукоглазых – заходите.

1995

Мусор в целлофане

В наши дни испортить репутацию человеку довольно легко – для этого необходимо всего-навсего убить его, обставив дело так, чтобы виден был дорогостоящий «заказ»; после этого публика поверит без труда, что и покойный был не без греха. Испортить репутацию иностранного писателя-фантаста в России еще проще и дешевле. Не надо даже связываться с киллерами: достаточно тупо издать на русском языке массовым тиражом (причем желательно в плохом переводе) все его произведения – и чуду конец. Когда-то придирчивое сито советской цензуры-редактуры задерживало не только идеологически сомнительные сочинения, но и просто слабые вещи-однодневки, а тем более литературный мусор (который его создатели – подчас и именитые – стыдливо творили под псевдонимами или, во всяком случае, хоронили в покетбуках, не позволяя выходить в авторитетных «твердых» сериях). У нас же все критерии смешались. Расчетливо спекулируя на былых имиджах ряда западных фантастов, наши издатели вывалили на русскоязычный рынок полный набор их творений. И публика ужаснулась.

Одним из первых пострадал Клиффорд Саймак, чье полное собрание сочинений в свое время выпустил рижский «Полярис». Любители фантастики с горечью убедились, что, помимо признанных шедевров (вроде «Заповедника гоблинов» или «Города») классик сотворил горы посредственной чепухи. Благодаря выпуску еще нескольких ПСС этим же «Полярисом» был нанесен первый удар и двум другим кумирам. А именно Гарри Гаррисону и Роберту Шекли – писателям, как выяснилось, еще более неровным, чем Саймак. Вслед за «Полярисом» двух вышеназванных авторов окончательно угробило издательство «Эксмо»: под именем Гаррисона издатели принялись выщелкивать «новоделы», лишь тронутые рукой мэтра и написанные в Москве (качество новых приключений Язона ДинАльта и Джима ди Гриза было столь ужасающим, что даже сам устыдившийся Гаррисон, как говорят, категорически запретил распространение этих вещей в англоязычных странах). В случае с Шекли даже не пришлось ничего дописывать: уровень поздних вещей писателя, включенных у нас в авторские сборники «Драмокл» и «Старые добрые времена», оказался ниже всякой критики. Престарелый фантаст, в последние годы не брезговавший даже черным трудом новеллизаций голливудских фантастических сиквелов, продемонстрировал, к несчастью, крайнюю степень творческой импотенции, чем изрядно обескуражил публику. «Эта книга – подарок. А получать подарки всегда приятно», – сообщалось в издательской аннотации тома «Старые добрые времена». По слухам, подобную надпись бесхитростные троянцы обнаружили на боку известного коня...

Если «Полярис» и «Эксмо» прихлопнули немало фантастов, чья слава в нашей стране зародилась еще в 60-е годы, то издательство «АСТ» решило развенчать тех немногих приличных авторов, которые были торжественно открыты для русскоязычной публики не более десятилетия назад и тихо, но последовательно «закрываются» в наши дни. На роль первой из двух главных своих жертв «АСТ» выбрало Роберта Асприна. Романы «Корпорация М.И.Ф. в действии», «Корпорация М.И.Ф. – связующее звено», «Маленький МИФОзаклад» и «МИФОименования и извергения» и прочие сочинения данного цикла сделали Асприна необычайно популярным в нашей стране, но... Недавно «АСТ» выпустило «Войну жуков и ящериц» (обещанного в аннотации юмора не было ни грамма) и «Холодные финансовые войны» (оказавшиеся первой, еще юношеской вещью фантаста – просто детским лепетом на тему ниндзя в недалеком будущем). В дни, когда пишется этот обзор, фирма «АСТ» окончательно разрушает былой положительный имидж своего любимца. Вышел первый том серии «Миры Роберта Асприна», куда включены два наиболее жалких из недавних романов фантаста – «Разведчики времени» и «Мошенники времени» (в соавторстве с Линдой Эванс). Цикл, начатый в тяжеловесном жанре классической science fiction и на давно истоптанной отцами-основателями хроноперелетов (Азимов, Андерсон и пр.) территории, откровенно плох и окончательно переводит автора из звезд в ремесленники категории «Б»...

Другой печальной жертвой «АСТ» стал Орсон Скотт Кард, первоначально явившийся к российскому читателю с дилогией «Игра Эндера» и «Голос Тех, Кого Нет». История юного гениального полководца Эндера, которого подлые взрослые сделали, без его ведома, координатором космической эскадрильи, в финале уничтожившей целую планету, была рассказана качественно. Тем более, что хеппи-энд в конце первого тома уже во втором переставал быть таковым. Вдруг выяснялось, что цивилизация «жукеров» не была столь уж категорически враждебна землянам и что с ней можно было договариваться, а не устраивать «ксеноцид». Юный герой в глазах публики постепенно превращался в суперпреступника, а сам Эндер менял квалификацию – чтобы в конце концов стать одним из известнейших мыслителей и публицистов (публика, понятно, и не подозревала, что Эндер-убийца и Эндер-гений – одно и то же лицо). Впрочем, как водится, третий роман трилогии, «Ксеноцид», оказался многократно слабее двух первых: читателю были явлены многостраничные рассуждения о том, считать ли вирусы разумными существами, а если считать, то как с ними поступать. На фоне этой вирусной философии олигархи Ста миров собирались одним ударом разделаться с планетой Лузитанией, где и обитал Эндер в компании многочисленных разумных рас (в том числе и вирусов). Лишь на пределе своих возможностей, придумав, как преодолеть скорость света, Эндер делал ситуацию не такой безнадежной – хотя от этого роман не становился более внятным и динамичным.

Увы, как показали недавние события, история еще не закончилась: добить создателя «Игры Эндера» как вменяемого фантаста издательству удалось при помощи еще одного романа о знакомом персонаже и его друзьях – книги под названием «Дети Разума». Кард вымучивал из потенциальной гибели планеты Лузитании еще три сотни страниц, на три четверти заполненных совсем невразумительными псевдофилософскими дискуссиями. Действие заменялось унылым разговорным пинг-понгом. В финале планету Лузитанию наконец-то удавалось спасти, компьютерное существо Джейн (персонаж еще из первых двух романов) избегало гибели, а главный герой как бы погибал, но в действительности отчасти переселялся в одно из подвернувшихся тел. По-хорошему, чтение «Детей Разума» следовало бы приравнять к подвигу, сравнимому с подвигом самого Эндера...

Понятно, что издатели из «Эксмо» или «АСТ» лично не имеют ничего против тех фантастов, чей высокий имидж они целенаправленно губят: это только бизнес. Знакомое имя на обложке – залог того, что книгу все-таки купят, а какое будет сформировано, в конечном счете, мнение о писателе – издателям наплевать. Между тем у нас существуют прецеденты, когда публикаторы уберегают от удара репутацию известных авторов. Например, российские издатели Марка Твена сумели спасти престиж автора «Тома Сойера»: два его ужасающих сиквела («Том Сойер за границей» и «Том Сойер – сыщик»), будучи опубликованными на русском языке много лет назад, в массовых глянцевых сериях, кажется, так и не выходили. Во всяком случае, пока.

2001

Волька ибн Гораций

Ф. Энсти. Фантастические сказки. М.: СП «Юнисам»

Эпоха великих географических открытий отнюдь не закончилась в девятнадцатом веке, когда известный гоголевский герой вдруг обнаружил, что Китай и Испания – совершенно одна и та же земля. Как выяснилось совсем недавно, викторианская Англия и Советский Союз 30-х годов если не тождественны, то во всяком случае близки чрезвычайно. Дело в том, что автор знаменитого «Старика Хоттабыча» Лазарь Лагин в предуведомлении к книге несколько слукавил, обозначив в качестве источника сюжета этой повести-сказки только лишь «Тысячу и одну ночь». В действительности же существовал более близкий источник, «Медный кувшин» англичанина Томаса Энсти Гатри (писавшего под псевдонимом Ф. Энсти), – произведение, созданное лет сто назад. Для литературоведов сей факт, разумеется, никакой тайной не был, но вот современный наш читатель смог сравнить оригинал и его позднейшую советскую версию только теперь.

Начальный сюжетный посыл почти совпадает – разве что пионер Волька Костыльков вылавливал своего джинна в Москве-реке, а молодому лондонскому архитектору Горацию Вентимеру не пришлось за медным кувшином нырять в Темзу. Он преспокойно купил сосуд вместе с джинном Факрашем-эль-Аамашем на одном из аукционов. Затем по всем правилам должны были начаться принципиальные различия между сказкой англичанина и нравоучительным «детским детективом» (по определению одного из персонажей В. Высоцкого) Лазаря Лагина. Гораций Вентимер, будучи представителем капиталистической Англии, просто обязан был стать антагонистом честного советского пионера Вольки: если последний благородно отказывался от всех даров Хоттабыча, то первый, не отягощенный моральным кодексом строителя коммунизма, должен был хапать и хапать. Собственно, на это непременное отличие забугорной жизни от советской тонко намекал в уже упомянутом предуведомлении сам Л. Лагин: «В капиталистических странах у многих людей и по сей день представления о счастье еще связываются с сундуками, битком набитыми золотом и брильянтами, с властью над другими людьми... Ах, как мечтают те люди хоть о самом завалящем джинне из старинной сказки, который явился бы к ним со своими дворцами и сокровищами!»

Но странное дело: Гораций Вентимер в сказке Ф. Энсти оказывался не идейным противником будущего лагинского Вольки, а фактически его двойником. Конечно, караваны верблюдов с сундуками и пышные дворцы выглядели одинаково неуместно и в Лондоне конца XIX века, и в Москве 30-х годов века ХХ, а потому и Гораций, и Волька, ставшие объектом джинновой щедрости, испытывали одинаковое чувство дискомфорта и выражали сходное желание восстановить статус-кво. Но глубинная причина трагикомических разногласий между джиннами и людьми – вовсе не в нелепости допотопной моды для представителей века пара и электричества. Точнее, не только в этом. Отшелушив из речи Вольки неизбежную пионерскую риторику, читатель мог заметить, что они с Горацием уверяли каждый своего чародея примерно в одном и том же, а именно: в своем явном нежелании получить даром то, что ими не заработано своим трудом, в поте лица. Нравственный стандарт, свойственный доброй старой Англии с ее кодексом пуританской добродетели, вдруг совпал с моральными установлениями (да, книжными, да, пропагандистскими, – но других Волька и не знал) советского человека. Оба героя решительно отказались как от свалившегося с неба несметного богатства, так и от незаслуженной славы; вспомним, что Волька избегает спровоцированных Хоттабычем почестей, и его предок Гораций срывает процедуру избрания его почетным гражданином Лондона, сообразив, что «виновник» этой церемонии – джинн Факраш. Что ж, теперь можно понять, отчего Лагин старался не афишировать первоисточник «Старика Хоттабыча»: любой бдительный товарищ, сравнив два текста, легко сообразил бы, что – несмотря на идейно выдержанное предисловие к книге Лагина – серьезных причин для принципиальной полемики с классовым врагом просто нет. Потому-то обе сказки, отличаясь друг от друга чисто сюжетной конкретикой (Волька все-таки не Гораций), весьма схожи интонационно. Не совпадают по тональности разве что финалы: Хоттабыч в конце концов вписывается в советскую жизнь и решает получить бесплатное среднее образование. Факрашу везет меньше: вообразив, что здесь на смену Сулейману-ибн-Дауду пришел столь же могущественный Лорд-мэр, он в итоге забивается обратно в кувшин и требует, чтобы его швырнули в Темзу – от греха подальше.

Само собой разумеется, что все вышесказанное – не упрек Л. И. Лагину. Более того: читая чудесную историю Энсти, искренне радуешься, что за «пересказ» ее советский автор взялся полвека назад. Представьте, если бы за переложение «Медного кувшина» на современный лад взялись только сейчас! Волька стал бы брокером, или дилером, или официальным дистрибьютором, или рэкетиром. Верблюдов он бы, конечно, быстро сплавил по бартеру или продал за зелененькие в какой-нибудь зарубежный диснейленд. Древние ковры были бы через подставных лиц выставлены на аукцион «Сотби»; ценную посуду и жемчуг с брильянтами Волька обратил бы в хрустящую наличность, чтобы затем открыть несколько валютных счетов в коммерческих банках. Погонщиков верблюдов выучили бы карате-до, и они сделались бы волькиными телохранителями. Потом бы наш Волька щедро передал тысячу-другую дармовых баксов в какой-нибудь престижный благотворительный фонд – специально для того, чтобы покрасоваться перед телекамерами и собрать массу лестных отзывов в прессе.

Правда, в этом случае и сказки бы не было никакой – были бы рядовые надоедливые современные будни. Ведь, как известно, каждый второй отечественный крупный бизнесмен крупного калибра на прямой вопрос о происхождении своего первоначального капитала честно рассказывает какую-нибудь фантастическую байку из «Тысячи и одной ночи».

1994

Трест по уничтожению истории

Калеб КАРР. Убийцы прошлого. М.: Эксмо («Черный квадрат»);

Стивен ФРАЙ. Как творить историю. М.: Фантом Пресс («Зебра»)

Название для этой рецензии мы позаимствовали у чешского фантаста Йозефа Несвадбы, который еще сорок лет назад написал рассказ о людях, пытающихся, воздействуя на сравнительно недавнюю историю, решать конкретные политические задачи разной степени тяжести. Обе книги, о которых пойдет речь, иллюстрируют – в меру авторского таланта – известную максиму из «1984» Джорджа Оруэлла: «Кто управляет прошлым, тот управляет будущим».

Американский романист Калеб Карр, автор романа «Убийцы прошлого», похоже, с детства был загипнотизирован картинкой из оруэлловской антиутопии: сотрудник Министерства Правды Уинстон Смит с помощью ножниц и клея переписывает историю постфактум; в угоду сегодняшней конъюнктуре враги становятся друзьями, друзья – врагами, цветное – черно-белым, кислое – пресным и так далее. В общем, герои Карра занимаются примерно тем же самым, только не по инициативе Большого Брата, а по собственной. И намерения у героев как будто благородные. Однако всем нам отлично известно, куда именно ведет дорожка, вымощенная этими самыми прекраснодушными намерениями...

Действие книги разворачивается в 20-х годах нынешнего столетия. Главный персонаж книги, видный психоаналитик Гидеон Вулф, по стечению обстоятельств (в которых маловато аргументированного детерминизма и многовато авторского произвола) оказывается на борту современного «Наутилуса»: как и на подводном корабле капитана Немо, здесь роскошное убранство кают сочетается с невероятно передовой техникой; подобно жюльверновскому принцу Даккару, хозяева корабля уязвлены окружающим миром и могут противопоставить его мощи силу собственного гения. «Наутилус», как мы помним, умел только перемещаться под водой, а корабль из романа Карра – еще и летать с невероятной скоростью, обманывая радары всех стран. На смену допотопному электрическому оружию, которым была вооружена подлодка в классическом романе, пришли орудия убийства невиданной силы – самые последние наработки Пентагона, самим Пентагоном даже не запущенные в серию.

Впрочем, меньше всего команда нью-«Наутилуса» стремится вступать в открытые боестолкновения с вооруженными силами всех стран. Персонажам, взявшим на борт упомянутого выше психоаналитика, есть чем заняться и без того: они направляют все силы и всю фантазию на борьбу с глобальной всемирной информационной сетью (то есть Интернетом недалекого будущего), считая ее абсолютным злом. Почему? Потому что с ее помощью можно обмануть кого угодно и в каких угодных масштабах. Способ борьбы, однако, выбран крайне странный. Герои изготавливают чертовски убедительные артефакты, подбрасывают их в нужные места, актуализируют с помощью Нью-Интернета и затем с идиотским удовлетворением наблюдают, как человечество попадает на удочку экспериментаторам. По мнению автора, фальшивки тут же вызывают политические катаклизмы. Едва только всплывает мнимое письмо Черчилля Гавриле Принципу (мол, именно сэр Уинстон спровоцировал выстрелы в Сараево), как мировое сообщество начинает лихорадить – вплоть до перекройки границ. В запасе у фокусников еще и фальшивка насчет якобы имевшего место убийства Джорджа Вашингтона, и самодельное Пятое Евангелие. А уж когда выползает состряпанная кинохроника якобы из времен Второй мировой войны, эта игрушка приводит к тому, что фанатик с ядерным «поясом шахида» пикирует на Москву... В общем, капитану «Наутилуса» XXI века ничего не остается в финале, как изобретать машину времени, убегать в прошлое и делать все, чтобы никакой Интернет на Земле вообще не возник...

Калеб Карр – недурной, говорят, голливудский сценарист, но его проза очень плоха. Герои картонны, сюжетные посылки смехотворны, мотивировки убоги, логика отсутствует, короткие периоды action сменяются долгими и нудными разглагольствованиями. Никакой критики не выдерживает и главная идея романа. Конечно, с помощью Интернета легко дурить людей, желающих обмануться. (Автор этих строк и сам столкнулся с подобным феноменом: его давнее пародийное эссе про то, что фантаст Иван Ефремов якобы был крупнейшим агентом «Интеллидженс Сервис» и даже младшим братом Лоуренса Аравийского, невесть каким образом залетело в Сеть и стало предметом задумчивых разбирательств на сайте, посвященном агентурным разведкам.) Однако винить во всех грехах Интернет примерно так же умно, как и ополчаться, скажем, на огурцы за то, что злоупотребление ими может вызвать расстройство желудка.

Если в романе Калеба Карра машина времени является лишь под занавес, то в книге британца Стивена Фрая «Как творить историю» возможность реального путешествия в прошлое заявлена почти с самого начала. И главные персонажи этого романа уже конкретно ищут время и место, где им лучше всего взрезать скальпелем плоть прошлого. «Раздумья об упущенных возможностях – верный путь к безумию», – полагал герой Калеба Карра. Герои Стивена Фрая, студент-историк Майкл Янг и ученый-физик Лео Цуккерман, кажется, нашли развилку во времени и не свихнулись. Им удается отправить в точное (давно прошедшее) время и место капсулку со снадобьем, вызывающим мужское бесплодие. Таким образом, у Алоиза Гитлера никакого сына Адольфа не родится. Означает ли это, что человечество спасено от войны и геноцида?..

Роман Фрая написан крайне неровно. Чтобы достичь динамичной и увлекательной второй части, надо продраться сквозь тяжкое многословное занудство первой. Зато последние три сотни страниц, созданные в жанре альтернативной истории (мир без Гитлера), необычайно увлекательны. Нельзя сказать, будто Фрай в этой теме первопроходец. И Филипп Дик, и Роберт Харрис в разное время предлагали читателям свои сценарии. Но в данном случае следует помянуть отечественного автора. В 60-е годы советский фантаст Север Гансовский создал рассказ на схожую тему: персонаж, завороженный масштабностью будущих злодеяний вождя немецких нацистов Юргена Астора, отправляется в прошлое и убивает его. Тотчас же на вакантном месте образуется никто иной, как Гитлер!.. Фрай предлагает читателю примерно такой же вариант. Янг, приходя в себя уже в Штатах, узнает, что мировая война все равно состоялась, и без Гитлера. Европа была беременна войной, так что негодяев с маниакальными планами в Германии хватало – не этот, так другой. Мало того: новый фюрер Руди Глодер, менее истеричный и более коварный, применил в войне ядерное оружие, уничтожив Москву и Ленинград (как видим, и у Фрая москвичам уготовано печальное будущее). Увы, победить этого нацистского монстра (спокойно умершего от старости в 60-е) так и не удалось. Теперь вся Европа населена последышами нацистов, да и Штаты – не такой уж оплот демократии (спецслужбы бдят, меньшинства подвергаются преследованиям и т. п.). В общем, главному герою надо приложить немало сил, чтобы восстановить былое статус-кво.

Мысль о том, что даже Гитлер в сравнении с кем-то может показаться меньшим злом, выглядит кощунственно, однако автор довольно убедительно доказывает свой тезис. И впрямь: фашизм, который можно победить, менее ужасен, чем его собрат, накрывший коричневым крылом полмира на несколько десятилетий... Однако логика логикой, а идея ликвидировать проблему в зародыше слишком проста и привлекательна, чтобы люди могли забыть о ней. И если в нашей истории еще существует Гитлер, это свидетельствует лишь о том, что люди пока не научились путешествовать в прошлое. Но однажды мы проснемся в другом мире, забыв о предыдущем.

2005

Трудно быть Гейманом

Неисповедимы пути издательские! Наше знакомство с иноязычным автором часто начинается с более поздней его вещи, и если она на рынке коммерчески удачна, то выставляются на продажу ранние произведения того же автора – книги, чьи достоинства не так несомненны или даже сомнительны. Так вышло с Робертом Асприном и Терри Пратчеттом. Нечто подобное может произойти в России с британцем Нилом Гейманом, сравнительно недавно переехавшим в США и поначалу переведенным на русский именно в «американском» качестве.

Начиная игру пару лет назад, издательство «АСТ» не было уверено в Геймане-фантасте. Роман «Американские боги» – лучшее на сегодняшний день произведение автора – одновременно вышел на русском в двух разных сериях. Одна из них, «Альтернатива. Фантастика», предназначалась для поклонников SF&Fantasy. Другая, «Мастера. Современная проза», передвигала того же автора в компанию с Солом Беллоу, Айрис Мердок и Дж. Д. Сэлинджером.

Наши издатели не слишком сжульничали, поскольку «Американские боги» не вписывались в привычные рамки: несмотря на всю невероятность описываемых событий и сверхъестественность большинства персонажей роман тяготел к современному мейнстриму, где нормальная реалистическая «бытовуха» дозированно перемежается с умеренной (на грани сна и яви) постмодернистской мистикой и не слишком пафосным религиозным визионерством. Последнее оказывается политеистическим, и не случайно: роман, чье действие происходит в США, перенаселен богами-эмигрантами. «Приезжая, люди привозили нас с собой, – рассуждает скандинавский Один. – Они привезли меня, Локи и Тора, они привезли Ананси и Льва-бога, они привезли лепреконов, коураканов и баньши. Они привезли Куберу и Фрау Холле и Эштар. Мы приплыли в их умах и пустили здесь корни». Однако потом настали тяжелые времена: «Страна была огромна. И вскоре наши народы бросили нас, вспоминали лишь как существ с далекой родины... Мы остались – покинутые, напуганные и обобранные – перебиваться на тех крохах поклонения или веры, которые могли отыскать. И доживать, как сумеем».

Центральный герой романа, мрачный мужчина по прозвищу Тень, становится помощником Одина. Тот уговаривает коллег сплотиться и выйти на Битву с набирающей силу сверхъестественной шушерой – всеми этими «богами кредитной карточки и бесплатной трассы, интернета и телефона, радио, больницы и телевидения, пластмассы, пейджера и неона». Автор, отправляя своих персонажей путешествовать по Штатам, одновременно приоткрывает читателям краешек потаенной реальности, в которой некогда могущественные, а теперь практически забытые боги и демонические существа вынуждены заниматься мелким бизнесом, чтобы совсем не сгинуть: ифриты водят такси, египетский Анубис владеет похоронным бюро, а Тор со своим молотом подрабатывает к пенсии на аттракционах. Гейман описывает богов безо всякой иронии, но с сочувствием и жалостью.

Смешение жанров оказалось во благо книге. Едва читатель уставал от фантастики, как его погружали в роман-путешествие по заповедным местам Америки; как только странствие грозило приесться, возникала детективная линия, особым образом мотивирующая поступки героев (некоторые из которых еще более замысловаты, чем кажутся поначалу). В финале упомянутая Битва и в самом деле происходит, однако к моменту ее начала Тень все больше укреплялся в подозрении, что эта борьба – результат чьего-то изощренного надувательства: страна большая, места хватит всем, а значит... Тут мы, по традиции, ставим многоточие, чтобы не обидеть читателя, ценящего повороты сюжета. Читатель, впрочем, внакладе не оставался. Качественно сделанная проза вполне ужилась с неожиданными поворотами фабулы, внезапными разоблачениями, смертями и воскрешениями, чудесами и диковинами. И хотя финал трудно назвать счастливым, но и трагическим его не назовешь.

Репутацию Геймана в России упрочил скорый перевод другой относительно свежей его вещи: та же серия «Альтернатива. Фантастика» пополнилась сказочной повестью «Коралина». На обложке процитирован отзыв одного из американских критиков: «Это “Алиса в Стране Чудес”, написанная Стивеном Кингом». Что ж, сказано справедливо.

«Коралина» – действительно сказка, но это страшная сказка, притом что привычных атрибутов ужастиков (всех этих голодных вампиров, хищных зомби, вервольфов или выступающих из стены призраков-убийц) в книжке нет и в помине. А просто маленькая девочка, переехавшая с родителями в старый дом, внезапно обнаруживает непонятно куда ведущую дверцу. Как будто она заложена кирпичом, но в один кошмарный день проход откроется, и, пройдя по коридору, девочка окажется в доме – почти таком же, как и ее. Вместо мамы с папой здесь будут ждать ее навязчиво-гостеприимные существа, похожие на людей, но только с черными пуговицами вместо глаз. И первый раз в этой Антистране Античудес девочке даже понравится (потому что настоящим родителям, увлеченным работой, не до дочери), но потом она справедливо заподозрит ловушку. А когда Другая Мама (то самое существо с глазками-пуговками) похитит настоящих родителей Коралины, девочке ничего не останется, как вступить в борьбу с этим притворно ласковым чудищем...

Если в «Алисе» Кэрролла героиня встречается с занятными существами, которые с удовольствием общаются с пытливой девочкой (и лишь Чеширский Кот довольно равнодушен к Алисе), то у Геймана черный кот Без Имени – единственный союзник девочки. А все потому, что в выморочном искусственном мире, созданном Другой Мамой, любое существо есть лишь порождение зловещей фантазии хозяйки этого мира. Все зыбко, разговаривать не с кем, и только пленные души (увы, Коралина была не первая, кто угодил в ловушку) взывают к героине: помоги нам, освободи нас, спаси нас... В сказке положен счастливый финал, и есть он у Геймана. Злая волшебница будет повержена, пленники спасены, но ощущение легкого ужаса, витающего в доме, все равно останется. Потому что дверь, ведущая в никуда, осталась на месте. Она вновь заложена кирпичом, но надолго ли? Мир теней изобретателен и неутомим.

«Коралину» наш читатель встретил хоть и без восторгов, но уважительно. После чего «АСТ» серьезно подточило репутацию автора: третьей переведенной книгой Геймана стал сборник «Дым и зеркала» – неряшливая свалка рассказов и рассказиков, которые были написаны в разное время, по разным поводам (порою микроскопическим) и соединены в книгу по авторской прихоти. Структурно «Дым и зеркала» чем-то напоминают сборники Стивена Кинга: каждой новелле соответствует короткий комментарий из пролога, где рассказывается об истории создания текстов. Однако тематически, сюжетно и, что важней, интонационно рассказы эти более всего вызывают иные литературные ассоциации: поздний Рэй Брэдбери, для которого собственно фантастика осталась давно на периферии, а романтическая составляющая важнее прописанного сюжета.

На языке оригинала сборник вышел восемь лет назад, немало текстов возникло еще раньше – в пору, когда будущий автор «Американских богов» искал собственную стилистику и свой круг фабул. А потому многие произведения, составляющие сборник, – скорее дань уважения Геймана его литературным учителям: Говарду Филиппу Лавкрафту («Особое шогготское»), Роджеру Желязны («Просто опять конец света»), Майклу Муркоку («Одна жизнь под соусом раннего Муркока») и другим. Немало рассказов из «Дыма и зеркал» представляют собой наброски к несостоявшимся романам (таковы, например, «Не спрашивайте Джека», «Перемены», «Дочь сов» и др.) или странную разновидность «настроенческих» стихотворений в прозе («Вирус», «Неовульф», «Белая дорога», «Королева мечей»). Что же имеем в остатке? Из всего обширного сборника – всего четыре рассказа, которые указывают на грядущий потенциал Геймана.

Вот «Свадебный подарок» – притча, навевающая в памяти уайльдовский «Портрет Дориана Грея». Молодые супруги Гордон и Белинда получают на свадьбу странный подарок: письмо, которое «само по себе» рассказывает, постоянно обновляясь, альтернативную историю брака молодых людей. Довольно быстро Гордон с Белиндой понимают, что их жизнь успешна (любовь, здоровые дети, хорошая работа) во многом потому, что у «бумажных» тезок все идет наперекосяк – бумага словно бы забирает беды молодой семьи и хранит их домашний очаг. И вдруг Гордон умирает (порок сердца), зато в письме остается жить (правда, безработный, больной, пьющий, злой). И тогда Белинда сжигает письмо в печке: она согласна на «печальный» вариант существования их семьи, на болезни и бедность, – лишь бы любимый человек снова оказался жив...

А еще в сборнике есть новелла «Рыцарство» – про то, как пожилая миссис Уитекер купила в лавочке старьевщика Святой Грааль, и с тех пор к ней в гости зачастил сэр Галахад, сын Ланселота и посланец короля Артура, пытаясь заполучить реликвию у неуступчивой старушки и предлагая ей всякие диковины (вроде Философского камня или Яблока Гесперид) в обмен на Грааль... И есть в сборнике страшноватый рассказ «Цена», где ангелом-хранителем семьи героя-рассказчика оказывается черный кот, который ежевечерне вступает в битву с дьяволом, дабы спасти от несчастий сохраняемое им семейство... Впрочем, самый жуткий рассказ в сборнике – все-таки «Мы можем дать скидку на опт». Это история про маленького человечишку, который решил «заказать» удачливого соперника, а киллер соблазнил заказчика оптовыми скидками. Мол, почти за те же деньги, что и одного, он может убить двоих, а если чуток прибавить, то и десятерых, а если еще немного накинуть... Стоит ли говорить о том, что в финале герой решает уничтожить все человечество, оптом? И в этой просьбе ему, увы, не будет отказано...

В конце 2005 года «АСТ» растиражировало еще одну «старо-новую» книгу Геймана, «Задверье». Наши читатели готовились к худшему: произведение написано еще в 1996-м и является новеллизацией геймановского же сценария телесериала, прежде написанного для Би-Би-Си. Нетрудно вообразить, какой залепухой могла оказаться эта вещь... К счастью, худшие опасения не сбылись. Гейман доказал, что в крупной форме он и прежде держал марку.

«Задверье», конечно, уступает «Американским богам» в оригинальности интриги, однако это вполне цельная и профессионально исполненная вещь с крепким динамичным сюжетом и запоминающимися героями. Цитата с обложки «Коралины» к данному роману применима еще больше – даром что роль Алисы отдана трезвомыслящему и удачливому (в самом начале книги) лондонскому клерку Ричарду Мейхью. Тот, казалось бы, имеет все для счастья: хорошую работу с перспективой роста, удачно снятую квартиру, умненькую и симпатичную невесту Джессику и планы на будущее. Однако все эти планы рушатся, словно карточный домик, когда герой находит на улице раненую девушку со странным именем Д’Верь. Он не оставляет ее в беде, и теперь все у него идет наперекосяк: невеста уходит, квартира отдается другим жильцам, а вскоре Ричард понимает, что нормальные лондонцы отныне не обращают на него никакого внимания – даже бродячей кошке или крысе больше везет на общение.

Такая грустная метаморфоза – расплата за встречу Ричарда с новой знакомой. Та наделена даром открывать проходы между мирами, причем ее мир весьма отличается от того, в котором обитает Ричард. Вернее, эти две вселенные – Лондон и Под-Лондон – существуют буквально в нескольких шагах друг от друга, но почти не пересекаются. Теперь нашему герою надо перебраться в мир Д’Вери и каким-то образом добиться права вернуться обратно вновь нормальным членом общества. Возможность такая имеется, однако шанс на возвращение стоит дорого. В течение четырехсот страниц Ричарду придется преодолеть немало препятствий, побывать в экзотических и опасных местах Под-Лондона, познакомиться со многими существами (нередко на лицо ужасными и при этом далеко не всегда добрыми внутри), оказаться на краю гибели и даже разок заглянуть в самую бездну, столкнуться с предательством, совершить невероятный подвиг, пережить разочарование и обрести надежду...

Переводчица Геймана Анна Комаринец выбрала не самый удачный вариант перевода названия «Neverwhere» (по мнению одного из рецензентов, наилучшим выходом было бы слово «Никогде»), однако не бросим в переводчицу камень, ибо ей досталась сложная задача. Дело в том, весь роман построен на языковой игре, понятной одним лишь лондонцам. Населяя свой подземный мир причудливыми персонажами, писатель нарочно возвращает первоначальный смысл привычным географическим названиям на карте Лондона – словам, ставшим наименованиями станций старейшего в мире лондонского метро. Под станцией «Блэкфрайерз» здесь и впрямь живут черные монахи (чернецы – в переводе Комаринец), под станцией «Ангел» – вполне реальный ангел Ислингтон, под «Кроуч-эндерз» – некие Конечные прилипалы, и так далее (ну как если бы у нас в Москве под «Китай-городом» имелся настоящий городок, населенный китайцами, а под «Чертаново» гнездились бы черти).

В качестве «строительного материала» для повествования Гейман использует все: легенду об Атлантиде, миф о Лондонском Звере, комиксы и даже фильмы про Джеймса Бонда (недаром ведь два проходящих через все повествование страшных и безжалостных киллера, мистер Круп и мистер Вандермар, необычайно похожи на парочку своих коллег из «Diamonds Are Forever», мистера Кидда и мистера Вима). Автор демонстрирует замечательную фантазию, овеществляя стертые топонимы и превращая мертвые слова в живых существ: то страшноватых, вроде сестры Серпантины (в реальности Серпентейн, напоминает переводчица, то есть Змейка, это узкое озерцо в Гайд-парке), то странных, типа могущественного Эрла (см. «Эрлз-Корт»), то симпатичных, наподобие Старого Бейли (это, естественно, отзвук реального «Олд-Бейли»). Люди, крысы, маги, кузнецы, попрошайки – кто только ни обитает в Под-Лондоне! Одно из удивительных явлений, описанных в романе, Передвижная Ярмарка, тоже отражена на географической карте Лондона, и Гейман с удовольствием преобразует понятие в образ. Впрочем, все это многоцветье, необычайно важное для фабулы, все-таки является лишь живописным фоном странствий Ричарда, Д’Вери, женщины-Охотник, маркиза Карабаса в поисках истины. Ричард желает вернуться к прежней жизни, Д’Верь – узнать имя того, кто подстроил убийство ее родителей, Охотник – убить лондонского Зверя. Так или иначе, им придется действовать сообща...

Сериал «Neverwhere» прошел в свое время с успехом. Роман оказался симпатичным. Однако и то, и другое для самого Геймана – уже далекое прошлое. Как пишет пресса, среди американских любителей фантастики ныне уже возник целый «гейман-бум» в связи с выходом его новой книги «Anansi Boys». В 2006-м роман «Дети Ананси» появился и на русском (М.: АСТ).

Впервые имя заглавного персонажа возникло, кстати, у Геймана еще в «Американских богах». В новом сочинении писателя присутствуют отголоски и самого первого его романа, и всех последующих. Однако это безусловно самостоятельное произведение. Главный герой по прозвищу Толстый Чарли (хотя он вообще-то не толстый) живет довольно скучной жизнью: работает в унылой лондонской финансовой конторе, руководимой редкостным негодяем, и намеревается жениться на девушке Рози (которая его не любит и просто фактом брака с недотепой хочет позлить мегеру-мамашу). И вот однажды Чарли узнает, что в Штатах скончался его отец – человек, которого наш герой никогда не любил (почему именно – долго объяснять).

Одновременно выясняются два обстоятельства. Первое: покойный папаша был, некоторым образом, богом Ананси (не из крупных, но из ехидных – паучиным божеством с замашками Локи). Второе: у Чарли есть родной брат-полубог, могущество которого достаточно велико, зато понятия об ответственности за поступки минимальны.

Оба названных обстоятельства начисто сломают привычную жизнь нашего героя. Когда Чарли, не подумав о возможных последствиях, пригласит брата Паука в гости, новоявленный родственник легко переселится в его квартиру, без труда отобьет у него невесту и вообще устроит ему много мелких и крупных проблем – причем не по злобе, а вследствие божественной легкости характера.

Таким образом, начинает разворачиваться собственно сюжет. В него вовлекаются как смертные, так и бессмертные существа, а также львы, тигры, орлы, куропатки... Короче говоря, жизнь Чарли отныне уже никак не назовешь однообразной и унылой, – скорее она теперь похожа на курьерский поезд, мчащийся без остановок в неизвестность. По законам жанра, скучный яппи станет рисковым парнем, научится делать великие глупости и обеспечит победу над врагом, руководствуясь заветами незабвенного папы.

Обо всех деталях сюжета умолчим, дабы не лишать читателей удовольствия самим пронаблюдать все стадии расстановки точек над «i». И с фантазией, и с иронией у Геймана по-прежнему все в порядке. Какие-то пассажи в романе наверняка вызовут улыбку, а другие, возможно, заставят призадуматься об Очень Серьезных Вещах. Писатель, как обычно, сопрягает высокие и низкие жанры (эпос и анекдот, притчу и детектив); его 350-страничное произведение читается на одном дыхании и лишено двух самых обидных из недостатков – ложной многозначительности и занудства.

2005—2006

Лавка миров закрыта

Не стало Роберта Шекли, знаменитого русского фантаста. Писатель родился в Нью-Йорке 16 июля 1928 года, умер в городке Пафкипси 9 декабря 2005 года. А мог бы умереть еще полгода назад в Киеве, куда его пригласили на фестиваль фантастики и где он серьезно заболел. И в той несостоявшейся, по счастью, тогда кончине была бы грустная символика: у себя на родине писатель был прочно забыт широкой публикой уже лет тридцать (предпоследний раз о нем с удивлением вспомнили в 1992 году – в связи с фильмом «Freejack» по отдаленнейшим мотивам его «Корпорации “Бессмертие”»), и примерно столько лет он был неслыханно популярен на всей территории СССР, где его считали – наряду с Брэдбери, Гаррисоном и Саймаком – знаменитейшим западным фантастом.

Да, разумеется, Хайнлайн, Асприн, Симмонс, Пратчетт, Буджолд, Гейман и многие другие, явившиеся к нам после перестройки, несколько потеснили мэтра с пьедестала. Но произошло это, во-первых, лишь в последние годы и, во-вторых, речь все-таки шла о изменении приоритетов в среде продвинутых читателей-фэнов. Нормальный же русскоязычный читатель, для которого фантастика никогда не была самым главным рационом духовной пищи, полюбил Роберта Шекли с момента выхода его малоформатного сборника «Паломничество на Землю» (1966) в серии «ЗФ» издательства «Мир» и окончательно укрепился в светлом чувстве к автору двумя годами позже, после выхода знаменитого 16-го тома «Библиотеки современной фантастики», где, в частности, опубликованы «Обмен Разумов» и «Билет на планету Транай», «Страж-птица» и «Абсолютное оружие» – вещи, которые назвали бы культовыми, кабы это мусорное словечко было тогда в ходу.

Продолжатель традиций Вольтера, О. Генри и Хаксли, Шекли никогда не был фантастом глубокомысленно-серьезным – то есть он не был изобретателем непротиворечивых миров, выстроенных по строгим законам логического правдоподобия. Конечно, грамотные исследователи НФ могли вычленить из его многочисленных текстов оригинальные философские концепции (одной «Цивилизации статуса» могло бы, при желании, хватить на докторскую), однако писатель был традиционно силен именно своими безбашенностью, нахальством, отвязностью и шутовством – не переходящим, однако, в злое юродство. Шекли был самым непафосным автором. Нонконформизм он часто возводил в абсолют, любая укоренившаяся иерархия могла стать объектом издевки – недаром в рассказе «Ритуал» туземцы, считая богами гостей из космоса, способны были почтительно уморить их голодом и жаждой.

Писатель обожал фабульные инверсии, с наслаждением ставил все с ног на голову, выворачивал миры наизнанку и строил приоритеты не по ранжиру, но по мановению своей левой пятки. Любимейшими его героями оказывались фрики и лузеры, самыми распространенными ситуациями – идиотские, причем наиболее изящный выход из положения мог найтись лишь в том единственном случае, если идиотизм удавалось не преодолеть, но усугубить. Звездолеты у Шекли «собирались» из мыслящих существ, демоны в мирной жизни занимались страховым бизнесом, лотерейный приз дерзко хамил своему обладателю, спасательная шлюпка превращалась в психоаналитика, а бедняга Бен Бакстер был обречен: он умирал трижды и каждый раз по какой-то иной причине, чем раньше. В лучших произведениях фантаста не было ни уюта, ни покоя. Все трагикомически не срасталось, все шло наперекосяк, разумные существа теряли остатки разума, неодушевленные предметы вели себя, как обкуренные панки, и даже сам Создатель Вселенной ненароком признавался, что хотел он как лучше, но получилась всегдашняя фигня... Словом, Шекли был верен своей репутации насмешника, парадоксалиста, фокусника, хулигана и вдобавок скрытого антисоветчика.

Скрытого – поскольку советские издатели и переводчики так лелеяли это беспутное дитя американской science fiction и так боялись возможности превращения любимчика в «невъездного» (подобные случаи, увы, бывали – с Кингсли Эмисом, к примеру), что кое-какие вещи аккуратно сокращали, от греха подальше. Скажем, роман «Хождения Джоэниса» впервые выпущен по-русски на Украине ровно 15 лет назад, то есть уже в вегетарианском 1990-м году, однако с урезанием одной главы. Ибо авторитетов у автора не было ни на Западе, ни на Востоке. В фантастических Штатах паранойей страдал Пентагон, но и в фантастическом СССР сильно пьющие придурки-маршалы с типично русскими фамилиями Славский, Орусий и Тригаск в глубокой тайне от цивилизованного мира насмерть воевали с Китаем, то доходя до Пекина, то отступая до Киева...

Популярности Шекли в СССР ничуть не вредило то обстоятельство, что с 1966 по 1984 год у нас вышло всего три его авторских сборника, а великое множество его вещей (среди которых один из самых смешных и абсурдистских его романов «Координаты Чудес» – о путешествии Тома Кармоди по Галактике) годами оставались погребены в периодике. Лишь к концу 80-х издательский маховик сдвинулся с мертвой точки: поначалу массовыми тиражами выстреливались брошюры на два-три рассказа, затем пришла очередь пухлых томов «Избранного», потом дело дошло и до собраний сочинений – сперва, как водится, рижского, а после и московского. При этом у себя на родине Шекли в ту самую пору считался даже в среде тамошних фэнов эдаким маргиналом, готовым за гроши писать новеллизации телесериалов, вроде «Стар Трека» или «Вавилона-5», и вступать в творческие союзы с такими же, как он, старичками Гаррисоном и Желязны ради провальных романов-пародий...

Впервые посетив Россию несколько лет назад, фантаст был по-мальчишески счастлив, обнаружив вдруг, что его имя известно всем – от школьника до случайного гаишника, который не стал штрафовать водителя автомобиля, перевозившего гостя. Шекли даже полушутливо говорил о желательности своего переезда из Штатов туда, где его по-прежнему читают и где, кстати, два его заглавия – «Координаты Чудес» и «Абсолютное оружие» – обрели новую жизнь в качестве названий популярных книжных серий, выходящих в московских издательствах-гигантах. Россия и ближнее российское зарубежье, увы, не обогатили писателя финансово (наша страна, вступив в Бернскую конвенцию только в 1973 году, большинство его вещей переводила и публиковала на халяву), зато по крайней мере вернули ему гордость и оптимизм: было еще на планете чудесное место, где писатель по-прежнему считался классиком и где ему за неоспоримые литературные заслуги прошлого великодушно простится все остальное. Разве этого мало? «Я махнул рукой на вечность; в сущности, ее у меня не было никогда, – говорил в финале романа Том Кармоди. – Меня не волнует больше, под какой скорлупой спрятана горошина бессмертия. Я не нуждаюсь в бессмертии. У меня есть мое мгновение, и мне достаточно...»

2005

Лем Непобедимый

Умер Станислав Лем. Чтобы доставить как можно меньше беспокойства почитателям своего таланта, великий фантаст уходил из жизни постепенно: он давал нам возможность смириться с этим неизбежным фактом. Больше десятилетия назад Лем окончательно перестал писать фантастику. Несколько лет назад ограничил себя в футурологии. Незадолго до смерти перестал давать интервью и выступать даже с краткими комментариями на естественнонаучные темы.

Вклад пана Станислава в мировые science fiction, fantasy, футурологию, эссеистику, научную публицистику неоспорим. Даже в тех жанрах, где он считал себя любителем, он часто выходил в лидеры (скажем, среди литературы о Холокосте его «Провокация» – один из сильнейших текстов). Оценить все его творчество в краткой посмертной публикации есть задача немыслимая. Поэтому ограничимся лишь избранными сюжетами, которые возникли – и развиваются поныне – благодаря Лему.

Пан Станислав и обитаемые Вселенные

Обычные писатели-фантасты создают свою Вселенную, параллельную реально существующей, – и этим вполне удовлетворяются. Станислав Лем соорудил сразу две Вселенные, не противоречащие одна другой, и обе населил своими персонажами. Во Вселенной-С (серьезной) Крис Кельвин, герой «Соляриса», играл в этические поддавки с разумным Океаном, Роган, герой «Непобедимого», бегал от смертельно опасной кибернетической мошкары, а навигатор Пиркс охотился на сбрендившего Сэтавра и устраивал дознание среди экипажа, пытаясь вычислить крипторобота. Во Вселенной-Н (несерьезной) наглый американский репортер в одиночку предотвращал Конец Света, дураковатые гении Трурль и Клапауций (из «Кибериады») создавали виртуальных драконов, чтобы получить от них трепку, а коварные астронавты с Альдебарана не выдерживали столкновения с алканавтами из польской глубинки...

Впрочем, Лем не был бы Лемом, если смирился бы с им же сотворенной дихотомией. Потому-то самый его любимый персонаж, звездный путешественник Ийон Тихий, оказался меж двух этих миров.

Первоначально Тихий возник как персонаж игровой, юмористический. Даже не столько персонаж, сколько полигон для многочисленных лемовских парадоксов. Чаще всего раннего Ийона Тихого эксплуатировал профессор Тарантога – этакий гибрид мини-Саваофа и макси-Франкенштейна, наделенный, впрочем, добродушием Айболита и рассеянностью Паганеля. Тарантогу интересовало, не выйдет ли чего веселенького, если замедлить время? а если закольцевать его в петлю? а если?.. Тихий честно служил познанию и грамотно смешил публику, пока находился в космосе. Он «размножался» с помощью календаря, боролся с разумным картофелем, устраивал охоту с помощью мины с часовым механизмом и доводил до исступления аборигенов, отказываясь понимать значение слова «сепулька»...

На Земле, однако, Тихий кардинально менялся. Четыре рассказа, включенные в цикл «Из воспоминаний Ийона Тихого» (плюс «Доктор Диагор»), – быть может, самые жуткие (по сюжетике) творения пана Станислава. От ернической, временами откровенно глумливой интонации не оставалось и следа. Читателям были явлены болезненно-мрачные типы, демонстрирующие герою изобретения, от которых холодеет сердце: законсервированную слепоглухонемую душу или машину времени, которая убивала своего создателя.

Тихий стал универсальным героем Лема. Он мог все и был всем. Писатель бросал его в жерла вулканов и на амбразуру. Подобно Агасферу, он был обязан уцелеть. Подобно Гераклу – победить и остаться символом торжества разума в царстве абсурда. Выстраданный рационализм Тихого был ненавязчив, неагрессивен и непоколебим.

Поздний Ийон Тихий (из «Осмотра на месте» и «Мира на Земле») начисто растратил все свои давние черты «космического Мюнхгаузена» и почти готов был прибиться к Вселенной-С взаимен погибшего (в романе «Фиаско») навигатора Пиркса. Чтобы вместо точки явить многоточие, Лем подумал – и законсервировал свои постройки на веки вечные. При этом загодя написанный «Футурологический конгресс» с участием Тихого оказался эдакой мемориальной табличкой у могильного камня человеческой цивилизации.

Пан Станислав и эпитафия цивилизации

...Вот вы сидите вместе с приятелем погожим летним вечером в отличном ресторане, вкушаете куропатку и запиваете коллекционным шабли. И тут ваш приятель дает вам нюхнуть контрабандного снадобья... О ужас! Куропатка превращается в кормовую свеклу, шабли – в денатурат, ресторан – в бетонную клетушку, а за окном вместо лета метет зима. «Как ужасно мое представленье!» – кричите вы, но снадобье называется «отрезвин», поэтому «представленье» было прежде. А сейчас – кондовая реальность. Нравится?..

Это – «Футурологический конгресс». За три десятилетия до кинобратьев Вачовски фантаст Лем смоделировал картину, еще более безнадежную для человечества, чем в «Матрице». Цивилизация уже практически умерла, задушенная нехваткой всего, чего возможно, и лишь благодаря химии она еще не подозревает о своей кончине. В воздухе интенсивно распыляют галлюциногены, в результате чего свинцовые мерзости жизни выглядят позолоченными приятностями.

В конце 80-х, когда повесть была впервые полностью переведена на русский, она угодила в один контекст с легальными Оруэллом, «Дивным новым миром» Хаксли и замятинским «Мы». Ущемление гражданских свобод при тоталитаризме осуждалось априори, и в этом смысле «Футурологический конгресс» плавно вписывался в антитоталитарный ряд: в мире Лема человечеству было отказано в праве получать достоверную информацию о действительности.

Хемократия представала одним из изощренных антиподов демократии, а мазохистское желание героя повести побыстрее разделаться с розовыми очками (прием «отрезвина») для тогдашнего читателя воспринималось как акт мучительного освобождения. Мировая гармония, основанная на вранье, казалась еще более оскорбительной для человека, чем суррогатное миролюбие из «Возвращения со звезд» того же Лема (где с помощью химии подавлялась агрессивность). Финальное срывание всех и всяческих масок становилось очистительной акцией – болезненной, но необходимой.

Гораздо позже внезапно выяснилось, что данная трактовка «Футурологического конгресса» была несколько односторонней. Романтическое негодование времен «бури и натиска» заметно поблекло: фантастическая хемократия показалась отнюдь не самой худшей (по крайней мере, самой безболезненной) формой насилия социума над личностью. Политическая пропаганда, массовая культура или торговля, если разобраться, предлагали индивиду тоже суррогаты в разнообразных ярких упаковках; химия упрощала все процессы, делала их более эффективными – только и всего.

С чисто технической точки зрения путь воздействия непосредственно на подкорку, минуя все кружные пути, был наиболее прогрессивным. Что касается моральной стороны дела, то по сюжету повести Лема – при внимательном рассмотрении – «химический» вариант оказывался едва ли не самым нравственно безупречным.

В повести цивилизация достигла такого края, что проблема ее практического выживания перестала что-то значить: поздно, доктор Айболит бессилен, пора звать доктора Кеворкяна. Перенаселенность, неурожаи, ледник сделали черное дело. Теперь выбирать можно лишь между хосписом и мучительной смертью под забором.

Знаменательным в связи с этим выглядит монолог хемократа Симингтона, с коим он на последних страницах повести обращается к прозревшему главному герою. «Мы загнаны в угол, играем картами, которые раздал нам жребий истории. Мы последним доступным нам способом даем утешенье, покой, облегчение, с трудом удерживаем в равновесии то, что без нас рухнуло бы в пропасть всеобщей агонии... Если миру суждено погибнуть, пусть хоть не мучается».

Вам эти слова ничего не напоминают? Ну конечно: «Мы не спасем цивилизации, мы даже не отсрочим ее гибели, но мы дадим... миру умереть спокойно и торжественно... Мы бессильны остановить вымирание. Мы должны суровыми и мудрыми мерами обставить пышностью и счастьем последние дни мира».

Угадали! Тускуб. «Аэлита». Повесть Лема помогает по-новому взглянуть и на популярное произведение отечественной фантастики. Образ Аэлитиного папы перестает быть плоско-отрицательным. В повести Алексея Толстого красиво-самоубийственный Тускубов план оказался единственной альтернативой народному восстанию под руководством пришельцев Лося и Гусева, имеющему целью «присоединение к Ресефесер планеты Марс». Из двух зол принято выбирать меньшее. И еще бабушка надвое сказала, что лучше – плановый закат Марса или красный рассвет...

Пан Станислав и конец современной литературы

Более трех десятилетий назад Лем поставил диагноз современной словесности, выпустив в свет два сборника эссе – «Абсолютная пустота» (в другом переводе – «Идеальный вакуум») и «Мнимая величина». Значение этих вещей, как и в случае с «Футурологическим конгрессом», становится понятным лишь сейчас. Лем не побоялся открыто назвать могильщика литературы – литературную критику.

Еще недавно казалось трюизмом: критике дозволено существовать в природе лишь в силу того, что существовала литература. Во времена тоталитарные критика пыталась напакостить барину (разгромные статьи в «Правде» были формой мести критики за свое подчиненное место в литературной иерархии). Во времена вегетарианские тихая борьба критики за самосуществование протекала не в такой острой форме. Дискуссии в «Литгазете» казались формой легкой психической атаки на сюзерена. Литература отругивалась от критического собрата лениво, сквозь зубы. Противостояние выглядело разновидностью средневекового теологического спора – кто более матери-истории ценен, курица или яйцо?

Очень немногие в ту пору осознавали, что дело не сводится к возне под пыльным литфондовским ковром: что борьба идет не за чечевичную похлебку, а именно за право первородства. В течение десятилетий подкоп под фундамент иерархий осуществлялся по всем правилам. И вот, наконец, дело было сделано.

Лем предупреждал о бдительности. Тогда не заметили. Теперь уже поздно. Читая сегодня «Абсолютную пустоту», понимаешь, что в начале третьего тысячелетия невозможно отрицать преимущество одной противоборствующей группировки над другой. Ибо, с одной стороны, романы «Ты» Раймона Сера, «Идиот» Джанкарло Спаллацани, «Корпорация “Бытие”» Алистера Уэйнрайта могли считаться полноценными текстами, оригинальными концептуально и художественно.

С другой стороны, ни романов, ни самих писателей, ни их концепций вовсе не существовало, поскольку они оказывались лишь хитроумной выдумкой автора-рецензента. Лем зафиксировал право критиков быть демиургами. «Романы» Млатье, Сера, Спаллацани и других авторов, придуманных Лемом, прекрасно укладывались в несколько рецензионных страничек. Более того – чувствовали себя в таком качестве весьма комфортно. Мятеж закончился удачей: критика могла праздновать освобождение от зависимости, поскольку закрепляла за собой права генерировать воображаемый текст и спокойно подвергать его привычной профессиональной вивисекции. «В таком случае, простите, – словно бы говорила победительница побежденной с усмешкой Остапа, – но у меня есть все основания полагать, что я и одна справлюсь с нашим делом».

Пророчество Лема сбылось. Вдруг обнаружилось, что критика-мятежница давно начала исполнять свои угрозы. Выяснилось, что многие сочинения, над которыми критики в притворном азарте скрещивали шпаги, есть мнимости. Восемь последних книг Макса Фрая, например, оказались издательскими болванками с намертво склеенными страницами или, в лучшем случае, пузырями с интернетовским спамом. Критика коварно смолчала – и никто не заметил.

Испуганные писатели, предприняв судорожные раскопки в поисках текстов раскрученных коллег, по большей части не находили в итоге ничего – кроме вороха аннотаций, фрагментов и интервью. Сам великий и ужасный, фекально-генитально-ледяной фантаст Сорокин на самом деле, разумеется, не произвел ничего, кроме двух десятков цитат и одного театрального либретто. И – никто не заметил, включая «Идущих вместе». Где Галковский? где Донцова? где Олди? где Робски? где Незнанский? Проекты, фантомы, глянцевые проспекты, постеры, бумажные таблички на пустых стульях: «Щасвернус».

Лем предсказал и самое главное (и самое печальное): в отличие от писателей, читатели легко смирились с новым раскладом. После того, как издатели приучили граждан к мысли о том, что большинства писателей, чье имя стоит на обложке, в природе не существует, читателям оставалось только приучить себя к тому, что и текстов никаких тоже нет. Оказалось, это удобнее: проще прочитать три странички, чем триста. Вариант, когда в одном флаконе с сюжетом читателям предлагалась и его интерпретация, выглядел оптимальным. Абсолютная пустота нашла идеального глотателя пустот...

Как и положено человеку-эпохе, Станислав Лем ушел красиво, прихватив с собой нашу веру в таблицу умножения. Мы все еще допускаем, что дважды два – четыре, но прежней убежденности уже нет.

2006

III

Опера заколдобило

Великий сыщик Алишер Навои

Юрий Безелянский, Виктор Черняк. Терра детектива. М.: Русское товарищество («Детективленд»)

Август месяц традиционно богат историческими событиями. Не верите – убедитесь сами. 25 августа 1530 года родился царь Иван Грозный. 23 августа 1903 года закончился II съезд РСДРП. 4 августа 1962 года не стало Мерилин Монро. Ну и, наконец, еще одна важная веха – 3 августа 1991 года «Независимая газета» напечатала статью автора этих строк, посвященную современной детективной литературе.

Дабы избежать справедливых упреков в мании величия, вынужден скорбно признаться: подбор эпохальных событий – исключительно на совести создателей «Терры детектива», Безелянского и Черняка. Аннотация сообщает, что данная книга «рассчитана на интеллигентного читателя, у которого мало времени и отменный вкус»; в предисловии объявлено, что это «издание, не имеющее аналогов». На первый взгляд кажется, будто в последней фразе содержится некое преувеличение. В конце концов, вся четырехсотстраничная «Терра детектива» построена по принципу «Календаря знаменательных и памятных дат», который любят вести на своих страницах некоторые газеты. Однако в уже упомянутом предисловии нам сообщают о кардинальном отличии данного календаря от всех подобных: по мнению составителей, даты и факты здесь подобраны не абы как, но с глубоким смыслом, и потому книга являет собой своего рода «маленькую энциклопедию».

И вот тут возникает самая главная детективная загадка «Терры детектива»: критерий отбора фактов для «своего рода энциклопедии». Если поверить подзаголовку книги («Всемирные злодеяния, истории преступлений, преступников и жертв»), то сразу возникает множество вопросов. Понятно, почему в календарь попали даты Варфоломеевской ночи, убийства Михоэлса, конференции, проведенной Гейдрихом в Ванзее, или расстрела семьи Романовых. Совершенно непонятно присутствие в том же календаре дат подвигов панфиловцев и Матросова, неудачного покушения на Гитлера в 1944-м или образования государства Израиль. Да и, признаться, не хочется верить, будто собственная давняя статья в «НГ» была преступлением. Может, и не блестяще написано, но на всемирное злодеяние все-таки не тянет, мелковат проступок.

Рассмотрим версию № 2. Допустим, что определяющий критерий – причастность лиц (в той или иной степени) к развитию мирового детективного жанра. Данная версия, необычайно льстящая автору этих строк, объясняет присутствие в книге мини-статей, посвященных Конан Дойлу, Честертону, По, Сименону, Флемингу, Кристи, Гарднеру, Маклину и другим их коллегам. Но если принять эту гипотезу за основу, вопросы все равно остаются. С одной стороны, в ряду писавших зияют обширные лакуны. В календаре есть Чейз, но нет Хэммета, есть Вайнеры, но нет Адамова, есть Овалов, но нет и следа Шпанова. К тому же и к попавшим отношение у Безелянского—Черняка подчас довольно странное. В статье о Дюрренматте про его собственно детективные произведения говорится мимоходом; Диккенс почему-то остается без самого детективного его полотна «Тайна Эдвина Друда»; в заметке о Сартре не упомянут «Некрасов» и т. д. Вполне оправданно появление Айзека Азимова – знаменитый фантаст писал и «чистые» детективы (скажем, роман «Дуновение смерти»), но составители явно о том не знают и пишут общо: «Рассказы Азимова всегда по-детективному интересны и захватывающи».

Мотивировки вовлечения того или иного исторического персонажа в круг литературы детективного жанра вообще необычайно оригинальны. Альбер Камю? Извольте: «В его книгах есть немало рассуждений об убийствах». Джордж Оруэлл? «Жизнь Оруэлла была полной драматизма и напряжения, будто судьбу ему предначертало перо опытного автора детективов». Гофман? «Идеи Гофмана вольно или невольно заимствованы авторами современных триллеров». Чехов? Отношения с Ликой Мизиновой есть «любовный детектив». Уильям Берроуз? «Жизнь его напоминает непридуманный детектив». Маркес? «В знаменитых романах “Сто лет одиночества” и “Осень патриарха” читатели могут найти все, что обычно привлекает их в детективе: покушения и убийства, похищения и взрывы...» Анатоль Франс? «Автор многих... романов. Во многих острота интриги почти детективная». Байрон? «Недолгая жизнь Байрона – детективный любовный роман». Набоков? «Жизнь Набокова есть страшный и поучительный политический детектив...» Яшвили? Расправа с ним – «нескончаемый кровавый сталинский детектив». Босх? «Своего рода живописный предтеча детективного жанра». Шукшин? «“Калина красная” – „этакий народный детектив“. Свифт? „Путешествия Гулливера“ читаются „как увлекательный причудливый детектив“. Сара Бернар? „Сыграла много ролей в пьесах с драматическим криминальным сюжетом (“Отелло”, “Орленок”, “Дама с камелиями”)“. Чтобы оправдать появление заметки о каком-нибудь из авторов, создатели книги делают нешуточные литературоведческие открытия, копают очень глубоко. Чем знаменит, допустим, Булгаков? „Фантасмагории Михаила Булгакова обладают пленительным свойством детектива – притягивать, “привязывать” читателя“. Что такое „Приключения бравого солдата Швейка“? „Блистательный юмористический детектив“. А „Повелитель мух“ Голдинга? „Произведение причудливое, философское и бесспорно детективное“. А „Двенадцать стульев“ Ильфа и Петрова? Однозначно – „сатирический детектив“.

По мере чтения календаря начинает возникать странное подозрение, что Безелянский с Черняком сначала находили какую-нибудь памятную дату, а лишь потом соображали, как бы ее приспособить к делу. Скорее всего, с этим и связаны некоторые блистательные находки составителей. Вот что сказано об Эренбурге: «Он не писал детективов, но разве его романы... не полны преступлений и загадочных историй?» Нечто подобное сказано и о Бунюэле: «не ставил чистые детективы, но все его фильмы держат зрителя в нешуточном напряжении». И о Гюго: «Гюго не писал детективов, хотя детективные ходы присутствуют в его романах». И о Чаплине: «Великий комик не играл в детективных фильмах, но...» (вообще-то играл, в «Мсье Верду», но авторы про то не знают). И, разумеется, о Навои. «Нет, он не писал детективов, но его мысли – ключ ко многим тайнам».

Число людей, явно по недоразумению не писавших детективов, но тем не менее великодушно включенных в общий список, оказалось велико. Сталин, Калигула, Малюта (названный почему-то Скуратовым-Беленьким), Столыпин, Цвигун, Грибоедов, Колчак, Мария Стюарт, Мольер, Т. Уильямс, Дантон, Бруно, Галилей, император Хирохито и др., и др. Помимо потенциальной любви к детективу, этих людей объединяет разве что одно: они все умерли. Поскольку смерть есть неотъемлемый атрибут детективного жанра, то, пожалуй, этот критерий подходит. «Ну и что же, – подумал Достоевский, царство ему небесное, – я ведь тоже когда-нибудь умру...» Кстати, и Достоевский, разумеется, попал в «своего рода энциклопедию» – как автор детективного романа «Бесы».

Чтобы дать читателю окончательное представление о стиле энциклопедических статей, приведем пару цитат. Вот как пишется об Агате Кристи: «Смерть не щадит никого! Но если есть загробная жизнь и рай в награду за радость, подаренную миллионам, то именно в раю достойных из нас ожидает Агата Кристи с новыми необыкновенными повествованиями». А вот – о Конан Дойле: «Говорят, что врачом и беллетристом сэр оказался незначительным... Боже правый! Кто и о ком говорит? Конан Дойл – явление природы, как горы и море, пропасти или пики...» И вот такой пассаж завершает заметку об отставке Никсона после Уотергейта: «А в это время потрясенная злоупотреблениями Леонида Брежнева и его соратниками (? – Р. А.) по Кремлю советская общественность втихомолку шушукалась на кухнях...»

Право же, такую фразу не смог бы сочинить незначительный беллетрист, а только такие явления природы, как горы, море, Черняк, Безелянский. Тем более что обоим в календаре посвящено по статье; о Викторе Черняке, в частности, сказано: «Обаяние произведений Виктора Черняка в их всечеловечности и неприятии зла и насилия».

Вышеприведенная автохарактеристика окончательно убеждает недоверчивого читателя, что «Терра детектива», видимо, действительно не имеет аналогов и в этом смысле уникальна. Как уникален метод Навои ибн Ломброзо с Бейкер-стрит.

1994

Игры в Рэмбо по-русски

Вячеслав Барковский, Андрей Измайлов. Русский транзит. СПб.: ТОО Позисофт

Уважаю рассказ Ильфа и Петрова «Как создавался Робинзон» – о попытках придумать советского Крузо: логика жизни заставляла выбрасывать на остров не только жертву кораблекрушения, но и стол для заседаний, колокольчик, сейф для членских взносов, а в конце концов превращать остров в полуостров.

Рассказ актуален. Продолжаются попытки создать отечественные разновидности популярных на Западе литературных жанров. Провал по-прежнему запрограммирован. Не исключение и опус Барковского—Измайлова – отнюдь не худшее произведение такого рода, а может, и лучшее.

Анализируя книги, подобные «Русскому транзиту», понимаешь одну из причин обаяния западных триллеров (наши авторы тоже назвали книгу триллером). Секрет в экзотике. В том, что мы считаем экзотикой. Увы, мы не разбираемся в прерогативах частных сыщиков, в правилах выдачи оружия, не знаем специфики уголовного законодательства (скажем, закона, эквивалентного нашему, «о необходимой обороне»). Не знаем точно, как делятся обязанности полиции штата и федеральных служб, чем конкретно занимаются шерифы (кроме того, что ловко выхватывают из кобуры кольт). И по причине слабой осведомленности принимаем условности жанра за чистую монету. Спокойно реагируем на то, что Шелл Скотт (персонаж Ричарда Пратера) или Денни Бойд (герой Картера Брауна) в погоне за справедливостью могут нарушить букву закона; считаем само собой разумеющимся, когда экранные персонажи Брюса Уиллиса или Стивена Сигала, преследуя гангстера, покушаются на чужую собственность.

В России такие штучки не проходят. Стоит супермену совершить хоть одну десятую того, что позволено герою Шварценеггера, мы сразу чувствуем фальшь. Дело не в том, что перевелись на Руси Шварценеггеры. Просто Афган – не Вьетнам, «макар» – не кольт, постовой – не коп с шокером и наручниками, одиночка Александр Бояров – не Рэмбо. Будь он хоть трижды снайпером и обладателем поясов всех расцветок.

В «Русском транзите» и «Печени по-русски» (в книгу включены две повести) использованы темы, многократно опробованные зарубежным детективом. Речь идет о транзитных перевозках крупных партий героина и о преступном пополнении банка органов частями тела совграждан. В выборе тем нет ничего фантастического. Наш преступный мир небрезглив: героин так героин, торговля дорогостоящими печенью, почками и т. п. тоже сойдет. В это веришь. Веришь в коррупцию (рука об руку с уголовными паханами в книге действуют аккуратные деятели МВД и КГБ – за очень отдельные деньги, разумеется). Веришь, когда одним из главных мафиози оказывается директор ресторана. Веришь, когда выясняется, что в торговле внутренностями участвуют представители доблестной армии (жить-то ведь надо... и не на одно же генеральское жалованье). В супермена Боярова не веришь категорически. Не бывает таких суперменов.

Авторы специально не делают своего героя представителем властей – так ему больше свободы. Но чтобы Рэмбо вырос из ресторанного вышибалы? Чтобы ему после всех трупов, сожженных автомобилей и складов, угнанных пожарных и милицейских фургонов не обломилось даже 15 суток, даже объяснительную не заставили толковую (страниц эдак на сто) писать? Чтобы он не потратил оставшуюся жизнь на доказательства, что ничуть-де не превысил необходимой обороны, что он вообще не верблюд? Не верим! Наш Рэмбо и шагу бы не сделал, чтоб не увязнуть в повестках, штрафах и прочих неприятностях, подстерегающих одинокого героя. Это ведь только к боссам преступного мира прокуратура предупредительна (предпочитая искать крестных отцов где безопаснее – в правительстве, например). Это только «политическую оппозицию» (что с камнями и дубинками добивается свободы слова, союзов, собраний) охраняет депутатский, и еще бог знает какой панцирь. А рядовой Рэмбо чрезвычайно уязвим. Он не представитель, не депутат. «А не пошел бы ты подальше, ка-азел!» – скажут ему ласково. И это в лучшем случае.

Парадоксальная вещь: одинокий борец за справедливость более или менее свой в мире, где развита индустрия справедливости. Супермен-одиночка приходит на помощь только потому, что в данном конкретном месте произошел разрыв сети закона и он вынужден латать дыру в ударном порядке. В обществе, где беспредела гораздо больше, закон, как сыр, весь в дырочках, а помощь супермена была бы более результативна, такого героя не существует. Здешний Рэмбо вынужден был бы вершить свои подвиги в обстановке величайшего дискомфорта.

А добрые дела осуществлять чрезвычайно неприятно, если тебя то и дело толкают под руку.

1993

Идентификация фраера

Андрей Измайлов. Время ненавидеть. СПб.: АОЗТ «Текс» («Супербоевик»)

Папаша Мюллер недаром учил: сыщик должен изъясняться коротко и просто, лучше всего – одними подлежащими и сказуемыми. Хочешь написать крутейший боевик с деловыми ментами, авторитетными рэкетирами, смертоубийствами и карате в зале суда? Выучи покрепче слова типа сука, водила, махаловка, наворот, стопануть и т. п. Забудь покрепче слова наподобие эклектики, стилизации, фригидности, сомнамбулы, нимфомании, олигофрении, сублимации, дежавю и т. п.

Андрей Измайлов явился в самое логово бандитского триллера, пренебрегши этими заповедями. Слова из первого списка он употребляет неуверенно, в небольших дозах и часто невпопад. Зато лексику второй группы утилизует с энтузиазмом приват-доцента, счастливо пережившего борьбу с космополитизмом.

Автор боевика «Время ненавидеть» погорел и выпал в осадок после первого же внутреннего монолога, скроенного из несобственно-прямой речи. Будь это лишь случайный дефект композиции, читателя еще можно было бы взять на понт, замотивировав такую туфту спецификой преамбулы. Однако, скомпоновав всю повесть из подобных внутренних монологов, Андрей Измайлов фраернулся капитально. И поделом. Ибо если у мента дежавю, это явно не мент, а толстенький, седенький университетский профессор, прикинутый в серый ментовский клифт. И если свирепый качок – сомнамбулический субъект сублимации (или вроде того), он вовсе не качок из тюряги, а переодетый младший научный сотрудник с филологическим образованием, нарушавший закон только три раза в жизни: первый раз – когда неправильно перешел улицу, второй – когда утащил с колхозного поля ведро картошки, и третий – когда выкрутил в учрежденческом коридоре лампочку для личных нужд.

Молодого петербуржского писателя сгубили переизбыток интеллигентского снобизма, нежелание даже на сто страниц похерить свой богато организованный внутренний мир, чуть более ловко внедрить авторское «я» в традиционную структуру криминальной повести. Вопреки системе Станиславского, Измайлов желает быть на всех свадьбах женихом, а потому во всех ролях играет самого себя (с небольшими половозрастными модификациями). Притвориться на потребу публике-дуре автору, должно быть, кажется ниже достоинства: чего ради он должен забывать, что в совершенстве владеет цитатами из Диккенса и Мартина Лютера Кинга, Лермонтова и Хармса (или там псевдо-Хармса: «Лев Толстой очень любил детей...» и тому подобное, – неважно)? Пусть лучше читатель притворяется, будто не разглядел под милицейской фуражкой лоб выпускника классической гимназии, а под рэкетирской кожанкой – горячее сердце прилежного знатока политических дискуссий в периодической печати. Но безжалостный читатель не желает притворяться. Скорее, он заметит в повести явные следы того, что плевок в жанровый канон по закону всемирного тяготения возвращается обратно. В прежние времена создателей милицейских романов заставляли стимулировать умственные способности положительных (и, для равновесия, отрицательных) героев – чтобы в финале инспектор милиции, заковывая в наручники очередного гада, мог небрежно перекинуться с ним фразами о постимпрессионизме или Бриттене (или о Сэлинджере, как Сержант Милиции из одноименного романа И. Лазутина). Андрей Измайлов переместил своих героев в область подобного фарса добровольно, без давления извне.

Любого другого автора еще каким-то образом смогла бы спасти фабула, придуманная неглупо. Даже очень умно – на стыке «Просто Марии» и «Американского ниндзя». Девушка-каратистка мстит гангстерам за любимую сестру; обе девушки, естественно, сироты и не догадываются, кто их приемный отец (про отца родного и речи нет). Сам по себе полученный гибрид Вероники Кастро и Синтии Ротрок выглядит забавным, но еще не карикатурным: в карикатуру эту несчастную кентаврессу превращает тяжелая черепная коробка автора-интеллектуала. По этой причине практически все сцены драк в повести выглядят неестественно. Грамотные, компетентные мозги эрудита и резонера так явно перевешивают хилые кентаврьи конечности, что уже не до приемов карате. Даже просто ходить и ненавидеть – и то западло.

1994

Бабкин-2

Борис Бабкин. Завещание на жизнь и на смерть. Воронеж: Центрально-Черноземное издательство.

Новый Бабкин явился! Не успела померкнуть провинциальная звезда саратовца Эдуарда Бабкина, заполнявшего пространство от Волги до Урала железнодорожными детективными повестями о приключениях капитана (а потом майора и подполковника) Волошина, как в Центральном Черноземье самозародился преемник-однофамилец вместе с приключенческим романом на четыре с половиной сотни страниц. На первый взгляд могло показаться, будто указанная преемственность начинается и заканчивается только лишь на уровне фамильного сходства. Эдуард Бабкин, чьи детективы появились уже в середине 80-х, тем не менее открыто демонстрировал приверженность Большому Стилю: в центре любого его повествования неизбежно находился благородный офицер милиции, все обыски проводились с санкции прокурора и с приглашением понятых, а эротических сцен не было вовсе (герой был до отвращения счастлив в законном браке со своей супругой Надеждой и исполнял супружеские обязанности строго за кадром). Кроме того, сами преступления, которые по ходу поезда раскрывал железнодорожный сыщик Волошин, вполне вписывались в рамки официального канона прежних времен: банальные кражи государственной собственности и личного имущества граждан, заурядные корыстные убийства без отягчающих обстоятельств и – как венец криминальной фантазии Бабкина-1 в духе новейших времен – фальсификация винно-водочных изделий путем разлития в бутылки с казенными наклейками сильно разбавленного спирта-ректификата (последнее описывалось в повести «Ошибка капитана Волошина»).

Бабкин-2, кажется, начисто порвал со вчерашним каноном. Все милиционеры в романе – во главе с полковником Роговым – исправно подкуплены мафией. Преступный промысел персонажей включает в свой ассортимент «торговые операции, рэкет, валютную проституцию, убийства по найму» и т. п. Главный положительный герой Вихрев по кличке Волк только что вернулся из мест заключения. Главная положительная героиня – дочь крупного воровского авторитета Седого, завещавшего ей полцентнера золота и алмазов. Насильственные смерти имеют место почти на каждой странице – благо мафиозных боевиков, готовых сложить свои маленькие бритые головы ради сюжета, несчетное количество (так что читатель в конце концов элементарно запутывается в этих Хунхузах, Квадратах, Бенах, Жоржах, Рэмбо, Киргизах, Мясниках, Дормидонтах, Тихих, Дедах, Хлыстах, Боксерах, Крюках, Филинах и прочих покойниках; правда, тот же читатель иногда просто не успевает толком познакомиться с персонажем, как тот через страницу напарывается на нож или на пулю). Наконец, автор отнюдь не пренебрегает эпизодами с участием «упругих, горячих, жадных до ласк тел», чьи губы «сливались в жарком долгожданном поцелуе», «то ускоряя, то замедляя темп близости». Сюжет романа при этом выходит далеко за пределы классической милицейской схемы минувших лет: орлов-сыщиков нет вовсе, зато несколько группировок охотятся за золотым-алмазным наследством Седого, и авторские симпатии безоговорочно отдаются законной дочери старого душегубца.

Впрочем, подобные знаки различия между произведениями двух Бабкиных выглядят существенными лишь при поверхностном прочтении. На самом деле никакого реального антагонизма между адептом Большого Стиля и представителем «новой волны» постсоветского детектива не существует. Напротив, глубокое стилистическое родство двух Бабкиных несомненно. О тяготении Бабкина-2 к «искусству прекрасной эпохи» свидетельствует множество деталей, включая подбор имен персонажей. Любой читатель в тандемах типа Виктор—Жорж или Настя—Нелли легко опознает положительных и отрицательных героев. Сцена, в которой зверообразные «бичи» под благотворным влиянием девушки Насти твердо решают «завязать» пить, восходит к временам кинофильма «Неподдающиеся», причем целомудрие вышеуказанной Насти явно берет начало в молодежной поэзии С. Щипачева (эротические сцены, как нетрудно догадаться, отданы бандерше Нелли и подобным ей уголовно-процессуальным персонажам). Вихрев-Волк, если разобраться, – всё тот же капитан Волошин эпохи Беспредела; просто прежде добродетельность персонажу гарантировал милицейский мундир, а теперь нередко приходится искать идеал благородства где-то на стороне, включая и зону («Постоянно нарушая государственные и общечеловеческие законы, они (урки. – Р. А.) тем не менее свято блюдут свои, воровские». «Конечно, он отпетый бандит, но мужик со своими правилами, устоями и неписаным кодексом чести»). Урка и милиционер могут поменяться местами, но идеал, на который «правильные» герои равняются, остается по-прежнему высоким. Именно поэтому даже отрицательных персонажей романа – тех, кто ближе к финалу еще в живых, – неизбежно настигает процесс осознанья, так сказать, и просветленья. Недаром ведь на последних страницах произведения милиционер-ренегат Рогов кончает жизнь самоубийством, написав покаянное письмо дочке-проститутке (из-за отца она и пошла по кривой дорожке) и сдав свою долю краденых алмазов в казну.

Факт появления на детективном российском горизонте Бабкина-2 выглядит символическим и говорит о том, что «новая волна» всего лишь формально отличается от «старой школы». Несмотря на смену атрибутики, постсоветский детектив чаще всего является даже не однофамильцем, а близким родственником детектива советской поры. Теперь можно ожидать появления на книжном рынке только чуть модернизированных Шейнина-2, Шпанова-2, Мугуева-2, Адамова-2 и других. От массового пришествия Вторых Номеров нас пока спасает лишь скаредность современных издателей: пиратские переиздания Адамова-1 или Бабкина-1 обходятся не в пример дешевле.

1994

Золотое яйцо Кащея

Валерий Маслов. Мафия бессмертна: Роман-детектив. Тула, издательство не указано

Заглавие романа Валерия Маслова произнес с экрана персонаж фильма Эльдара Рязанова про приключения итальянцев в России. Эти слова говорились вышеуказанным преступным персонажем в тот момент, когда его самого успешно (и за дело) топили в реке Фонтанке вместе с телефонной будкой. Любопытно, что – несмотря на свое полное утопление – этот герой через какое-то время снова появлялся в кадре и продолжал творить безобразия. Режиссерская метафора с воскрешением конкретного мафиози на редкость поверхностна и даже прямо противоречит глубинному смыслу фразы о мафиозном бессмертии.

Как известно, любое живое существо смертно. Биологическое бессмертие вида возможно благодаря исправной смене поколений и своевременной физической смерти отдельно взятой особи. Упомянутое бессмертие мафии реально лишь в том случае, когда каждый представитель homo mafiosus, сделав свое дело, исчезнет с лица земли и освободит свое место следующему. Более того, высокая витальность мафии достигается за счет ускорения жизненного цикла любой конкретной особи и несравненно более частой (по сравнению с другими биологическими видами) смены поколений. Американский кинематограф – и прежде всего гранд-мэтр Фрэнсис Форд Коппола со своей лентой о семействе Корлеоне – сделал данный биологический факт достоянием широкой гласности. В результате естественного отбора (посредством сначала «кольта», потом «томпсона» и, наконец, «узи») скорость перемещения по иерархической лестнице семейства оказывалась стабильно высокой. Самый младший отпрыск какой-нибудь боковой ветви, проявив определенные способности, дослуживался до дона, и кресло крестного отца никогда не пребывало вакантным.

Судя по столичной уголовной хронике, российский подвид homo mafiosus существует в природе в соответствии с теми же законами. Беда, однако, в том, что писателю Валерию Маслову так и не удалось выбиться в полноправные живописатели (разоблачители) русских Корлеоне. Не обнаружилось в его романе необходимого соответствия между заглавием и сюжетом. Читатель имеет право сомневаться в обещанном бессмертии хотя бы потому, что в шестисотстраничном произведении двое рядовых сотрудников мафии расстаются со своими жизнями на странице 430-й, а третий, рангом повыше, – аж на странице 584-й! При этом автор отнюдь не намекает на какой-либо застой в жизни отечественной мафии или вырождение подвида. Причиной авторской неспешности стал всего-навсего один из родовых пороков жанра отечественного детектива.

Специалисты уже отмечали, что российский детектив в массе своей вырос из жанра производственного романа. Главный герой Маслова московский следователь Андрей Усков проходит славный путь от председателя сельсовета до столичного сыщика. И если в первой части книги ему приходится бороться с директором металлопрокатного завода Геннадием Геннадьевичем как со злостным погубителем природной среды (вырубка деревьев под коттедж, сброс сточных вод в реку и т. п.), то в третьей, заключительной части романа тот же директор предстает перед читателем в одной компании с теми, кто «примкнул к лагерю организованной преступности, вышел на связь с иностранной фирмой». Сам Усков вполне отвечает всем мыслимым канонам «производственной прозы». Занимая должность председателя сельсовета, герой может явиться на любое собрание и на вопрос: «Вы где находитесь, товарищ Усков?» смело ответить: «Я, как и все мы, нахожусь сейчас на очень ответственном этапе перестройки нашего общества. И не могу быть в стороне, когда всякие бурбоны и хапуги разворовывают народное добро». Соответственно все попытки экс-наложницы крупного мафиози заполучить к себе Андрея заканчиваются провалом, ибо Андрея «любила молодая, не испорченная современными нравами Глаша». Правда, дела общественные наш герой по традиции ставит много выше личных: «Не жаль было единственной куртки, разорванной, когда он перелезал через сетку... А вот радость от сознания выполненного долга не проходила».

Ограниченность возможностей жанра обусловлена, таким образом, его генезисом. В мире, где сыщик произрастает из председателей сельсовета, мафия обязана состоять из подлеца-директора и хапуги-предгорисполкома. Само собой, заурядные расхитители постсоциалистической собственности не вытягивают даже на самых мелких «крестных отцов». Автор, возможно, и сам сознает, что всего три покойника и пара раненых – недопустимо мало для полноценного романа о мафии. Однако законы жанра требуют маниакально-бережного отношения к кадрам, которые решают все и которых по привычке жаль растрачивать даже на пользу сюжета.

Приведенные выше цитаты и упомянутые элементы фабулы дают основание полагать, что у «милицейско-производственной» прозы вообще и у романа Валерия Маслова в особенности существует еще один источник, возникший в незапамятные времена. Был в истории литературы некий персонаж, который явно претендовал на роль крестного отца всего Тридевятого Царства. Но данный персонаж не удосужился оставить потомство и обзавестись семейством. А потому его личные претензии называться бессмертным стоит отмести как неосновательные.

1994

И еще неоднократно выйдет зайчик погулять

Виктор Пронин. Падай, ты убит! М.: Сигма-пресс

Есть авторы, которые пишут детективы и немного этого стыдятся. Они неуклонно делают вид, будто для них развлекательный жанр – не самоцель, а так, удобный повод, чтобы сказать нечто очень важное о времени и о себе. На Западе такую авторскую застенчивость читатель бы просто не понял. Но у нас подобные ужимки и прыжки вызывают снисходительное, чуть насмешливое сочувствие: мы догадываемся, что все это – реликт эпохи редакторов-динозавров, когда за любого сверхпланового покойника, произведенного на свет без достаточных идеологических оснований, создателю милицейской прозы могло крепко достаться на орехи. Мы прощаем писателю невинный декорум. Конечно, затянувшиеся паузы между трупами и длинные проходы под внутренние монологи любителей триллера несколько раздражают, но мы готовы смириться с этим. В конце концов каша из топора Родиона Романовича Раскольникова не больно навариста, но съедобна. Пусть себе их урластые воры в законе пришивают матерчатую петельку к подкладке пальто. Пусть задумчивые пал палычи, наступая на преступную кодлу, позволяют себе лирические отступления. Этому есть оправдание, и мы согласны потерпеть.

Напротив, нет и не может быть никаких оправданий автору, декорирующему вялую неповоротливую прозу под детектив. Это уже подловатая коммерция, попытка одурачить читателя, выдать карася за порося.

Роман В. Пронина «Падай, ты убит!» принадлежит к произведениям второй категории.

Не знаю, в каком звании состоит автор. Но будь он хоть трижды майор, это обстоятельство нисколько не смягчает его вины. Пожалуй, даже усугубляет. Автор виновен в явном нарушении корпоративной этики и в обмане надежд доверчивого читателя, честно выложившего солидную сумму за книгу серии «Криминальный экспресс».

В книге, на обложке и форзацах которой изображены двустволка, капли крови и стреляные гильзы, ружье впервые появляется аж на 176-й странице. Выстрелы звучат соответственно на страницах 371—373. Оба выстрела холостые, и это как-то особенно противно.

Сюжет можно свести к нескольким фразам. Главного героя из-за анонимного навета выгоняют с работы. Он переезжает в другой город. Через несколько лет у него в Одинцове собираются друзья из прежней жизни. Методом перекрестного допроса среди них отыскивается тот самый анонимщик. Звучит холостая пальба. Усталые, но довольные герои разъезжаются по домам.

Справедливости ради заметим: сам процесс поиска анонимщика занимает страниц десять из четырехсот. Остальное – невнятное марево, обморочно долгое знакомство с героями и отчаянно смелые рассуждения последних о том и о сем («Какая разница, в чьих руках полощется красное знамя, если металл плохой, люди спились, начальство погрязло в дележе взяток и орденов» и т. п.). При большом напряжении фантазии можно было бы заподозрить писателя в попытке создать нечто отдаленно напоминающее ремейк «Опасного поворота» Джона Пристли. Однако в произведении Пристли мускулистая плоть сюжета не дает читателям возможности отвлечься ни на секунду – иначе будет утеряна логическая нить. Девять десятых романа Пронина можно читать в любом порядке и с любого места – хуже (лучше) не будет. Если учесть, что личная жизнь персонажей пребывает в латентном состоянии, автору романа ничего не остается, как сделать их политическими резонерами. В воздухе витают образы КПСС, КГБ, идеологических инстанций, благодаря которым, очевидно, персонажи и превращаются в снулых рыбок. Именно эти фантомы (а никак не бедный глупый анонимщик) конденсируются в некоего обобщенного профессора Серебрякова, сгубившего столь же обобщенных дядю Ваню и тетю Груню. Как и положено, «Бац!» не достигает цели. Виктор Пронин где-то слышал, что ружье, повешенное на стену в первом акте, должно-таки выстрелить. Но хорошее, настоящее убийство уже никак не вписывалось в длинную, нудную и безразмерно склочную историю про анонимки, борьбу за правду и тяжкие годы застоя. Поэтому романист предпочел последовать примеру неизвестного автора стихотворения про зайчика, дезавуировав результаты стрельб по принципу «Привезли его домой, оказался он живой».

В этом смысле «Опасный поворот» и в особенности «Дядя Ваня» с «Чайкой» куда больше отвечают канонам детективного жанра, преданного Виктором Прониным. И Пристли, и Чехов, по крайней мере, доверяли своим героям заряженное оружие.

1994

Прыгай, старик, прыгай

Николай Александров. Через пропасть в два прыжка. М.: Дрофа—Лирус («Российский боевик»)

Чем занимаются врачи-гинекологи в свободное от службы время? Самые робкие из них подрабатывают на стороне по основной специальности. Те, что посмелее, сочиняют литературно-критические статьи для независимых газет. Ну а Юрий Николаевич Кирилов, герой заглавного романа Н. Александрова, обожает в свой законный выходной сесть эдак в самолет, приземлиться на окраине нашей все еще необъятной Родины и разоблачить пяток-десяток провинциальных коррупционеров. В данном конкретном случае отважный гинеколог спасает от кровожадных лап Обкома и всей Административно-командной системы прогрессивного журналиста еженедельника «Пламя» Орловского, который, в свою очередь, «не стеснялся смелых и резких суждений, невзирая на лица, резал правду-матку». Подобное хирургическое вмешательство дает журналистско-гинекологическому тандему неплохой шанс на победу: напарникам удается избежать провокаций со стороны власть предержащих и даже вывезти из провинциального Аршальска компрометирующую «информацию о всяких там презентах, пикниках, выпивках, шашлыках и девочках». Впрочем, и столичная милиция по звонку «сверху» старается замять скандал, и лишь в финале первой части честный кагэбэшный чин Киселев, являющийся героям, как бог из табакерки, растолковывает политический смысл проблемы: «Много в МВД пришло новых людей... Но, к сожалению, их деятельность встречает яростное сопротивление пережившего все времена, воспитанного долгим „“безвременьем” руководящего звена“.

Сам по себе роман «Через пропасть в два прыжка» особого интереса не представляет. Начинается он, как «Журналист для Брежнева» Тополя и Незнанского (только без Брежнева), заканчивается, как «Лекарство против страха» братьев Вайнеров (только, естественно, без страха, с одними лекарствами). Середину же занимает вялое действие, разбавленное откровениями типа: «Сражаются не конкретные люди... Схлестнулись две системы. Одни пытаются рассказать миру о людях из царства теней и закулисной экономики, другие препятствуют этому...» Ввиду того, что в произведении сражаются одни системы, автор не затрудняет себя излишней индивидуализацией конкретных персонажей: гинеколога от журналиста отличает разве что экзотическая (в масштабах детектива) специальность первого, а честного милицейского подполковника Вашко можно распознать только благодаря имени Иосиф, почему-то редко встречающемуся в среде книжных сыщиков. Тем не менее роман Николая Александрова в известном смысле показателен: он любопытен для критика как раз в качестве символа того кризиса, в котором ныне находится отечественная детективная литература.

На фоне прилавочного изобилия именно отечественной и именно детективной продукции мысль о кризисе жанра может показаться, мягко говоря, небесспорной. Однако факт существования множества приключенческих российских серий, блеск добротных переплетов 7Бц, золото конгревного тиснения и чудеса маркетинга не затушевывают, но лишь усугубляют кризис. Очевидно, что массовое падение читательского интереса к переводным криминальным романам объясняется тем, что в 1991—1993 годы большинство издательств выбросили на рынок еще недопереведенные произведения первого ряда, а затем в ход вынужденно пошли второ– и третьесортные боевики, в которых – по выражению Дели Метелкиной – сквозь Чтиво уже не просвечивала никакая Литература. Отечественные детективы вынуждены были заполнять образовавшиеся лакуны, будучи просто физически не в состоянии соответствовать этой высокой миссии. Ибо если западный детектив так или иначе подпирали многолетняя традиция, великие тени По, Конан Дойла, Кристи, Сименона, то российский детектив имел в тылу лишь милицейский роман, скомпрометированный как жанр и превратившийся в карикатуру на себя. Наш собственный криминальный роман, поспешно формируемый на гребне 80-х и 90-х, практически не имел своего «первого эшелона». Рыночная ситуация, когда ностальгирующий читатель стал сгребать с прилавков тома с родными фамилиями, безусловно не пошла на пользу жанру. Настоящий полноценный российский боевик еще не успел толком сложиться, отстояться, превратиться в нечто удобоваримое – а его уже подали к столу. Между тем виноград оказался не просто зелен: плоды элементарно не завязались, и никакое чувство голода не сможет совершенно отвлечь от этого немаловажного обстоятельства. Для некоторых из авторов, сегодня рекрутированных Рынком, детектив вообще не является «родным» жанром – и тогда возникает калька с иностранного, где Рэмбо наскоро переименован в Шурика. Для большинства же, чьи повести и романы тиражируются в новых сериях (Н. Александров из их числа), «милицейский» стандарт так и остался непреодоленным: гинекологи, занимающиеся частным сыском, – это все те же былые оперативники, только торопливо переодетые в штатское. В самое ближайшее время читателю надоедят эти незамысловатые уловки. Всем станет заметно, что ужимки и прыжки «нового» отечественного детектива есть на самом деле конвульсии умирающего жанра. Тогда читатель испуганно отшатнется от былого любимца и позволит жанру, легкомысленно прыгнувшему через пропасть, не допрыгнуть до противоположного края.

1995

Мистер Холмофф за табльдотом

Сергей Сидорский. Осознание ненависти. М.: Эксмо (серия «Русский бестселлер»)

Бестселлер – не жанр, но лишь свойство уже вышедшей книги, определяемое опытным путем. Преодолена некая количественная планка (допустим, полмиллиона экземпляров в обложке) – стало быть, бестселлер. Если же допечаток не потребовалось, да и книги из стартового тридцатитысячника уныло таращат золоченые буковки-глазки со всех уличных прилавков – то извините. Фокус не удался. С этой точки зрения, выпуск в серии «Русский бестселлер» неапробированных книг неизвестных авторов-соотечественников есть род элементарного шаманства. Как если бы родители, кровно заинтересованные в счастливом будущем отпрысков, пришивали бы к распашонкам только что рожденных чад аккуратные бирочки с надписями типа «Лауреат Нобелевской премии», «Великий полководец» или, на худой конец, «Гениальный писатель».

Впрочем, оставим эту маленькую хитрость на совести издательства «Эксмо». Поговорим о самом потенциальном бестселлере Сергея Сидорского.

Действие романа разворачивается в уединенном пансионате недалеко от моря. Какое именно море автор имел в виду – Черное, Балтийское или, скажем, море Лаптевых – до конца произведения прояснить так и не удается, поскольку зловещие события в пансионате сводят на нет нормальные желания купаться и загорать (или, предположим, заниматься подледным ловом близ заснеженных торосов). Главный герой романа, частный сыщик Александр Холмов, прибывает в пансионат с целью развеяться, отдохнуть от ратных дел и культурно провести отпуск с невестой Женей. Однако проницательный читатель уже с первых страниц догадывается, что культурный отдых Холмову не светит. Во-первых, достоверно известно, что на третьем, нежилом, этаже пансионата водится злобное привидение старой графини. Во-вторых, в самом начале романа сверкает молния, гремит гром, и у невесты Жени нехорошие предчувствия. В-третьих, фамилии хозяев и обитателей пансионата (почти всех!) выглядят весьма подозрительно и более всего напоминают наспех придуманные псевдонимы провинциальных актеров прошлого века: Марта Дворская, доктор Энский, Элла Иннокентьевна Блиссова, супруги Кличевы и т. п. Очевидно, первой жертвой должен стать постоялец с фамилией, вызывающей мало подозрений, – Можаев. Это и происходит на первых страницах книги. Как и следовало ожидать, убийство заставляет сыщика Холмова насторожиться. А уж после второго злодеяния он почти убежден: убийца находится в доме. И хотя Шурик Холмов – не Шерлок Холмс, а пришедший ему на подмогу здешний милиционер Шердаков – не Эркюль Пуаро, оба героя совместными усилиями к трехсотой странице вычисляют злодея.

Автор книги, справедливо полагая, что главное в любом детективе – тайна, берет на вооружение один-единственный эпитет и не выпускает это оружие из рук до самого конца романа. «В облике незнакомца, в его взгляде было что-то таинственное». «Странный дом имел притягательно-таинственный, но несколько мрачноватый вид». «Пройти мимо этой таинственной, манящей к себе двери она уже не смогла». «Хозяйка пристально посмотрела на него. – А вы таинственны, полковник!» «Мне нравится ваш дом. В нем что-то таинственное, завораживающее». И так далее. В произведении также имеют место «ореол таинственности», «таинственные шаги», «таинственный шепот» и даже «таинственный аромат» (из кухни, где готовится обед). Чтобы раскрыть тайну, требуются не только все мастерство частного сыщика, но и необходимые милицейские атрибуты капитана Шердакова: пистолет, «проницательные глаза» и «лукавая усмешка». Как и положено в детективе, любой капитанский жест может быть исполнен глубокого смысла, и автор произведения всегда честно об этом напоминает. «Шердаков покачал головой и потянулся за сигаретой. В этом невинном жесте было отчаянье обреченного на вечное непонимание мужчины». К сожалению, сообразительный убийца не относится к числу вечно непонимающих и расшифровывает с налета любые милицейские жесты. Именно поэтому расследование в романе длится очень долго, а тот факт, что между первой и второй жертвами – перерывчик небольшой, лишь усугубляет мучительную паузу второй части произведения. Даже злодей злодействует с некоторой ленцой, догадываясь, видимо, что возмездие придет только в финале, а пока можно расслабиться.

Не надо быть великим сыщиком, чтобы догадаться: Сергей Сидорский, скорее всего, в детективном жанре дебютант. Но главная беда даже не в конкретной неудаче конкретного автора. И не в том, что издательство априори определяет в разряд бестселлеров произведения заведомо десятистепенные – то есть, по сути, морочит читателя. Роман «Осознание ненависти» прежде всего стал убедительным доказательством нежизнеспособности классической детективной схемы в духе Агаты Кристи на нашем материале. И новейший опус С. Сидорского, и прежние произведения отечественных авторов, созданные в таком ключе («Три дня в Дагезане» Павла Шестакова, «До остановки – три часа» Эдуарда Бабкина и др.), оказались не в состоянии адекватно воспроизвести традиционный расклад: замкнутое пространство (гостиница или пансион), ограниченный круг подозреваемых, камерная интрига и финальное разоблачение. Весь наш образ жизни, невзирая на наступающий капитализм, протестует против подобных книжных схем. Уже с большой натугой можно представить у нас частный пансионат с табльдотом, вышколенной прислугой и хорошей кухней. И совершенно невозможно представить, чтобы этот оазис забугорного образца мог быть отрезан от окружающего мира. Ибо для построения замкнутой выгородки данное заведение пришлось бы помещать в глухую деревню, в пустыню или в тайгу – что моментально заставило бы любого читателя усомниться в умственных способностях как хозяев, так и постояльцев означенного пансионата. Более того. Любое замкнутое пространство в отечественном детективе (кроме, естественно, тюремной камеры) выглядит донельзя искусственно. Социум, еще совсем недавно занимавший шестую часть всей суши, пока не в силах избавиться от гигантомании; клаустрофобия и по сей день свойственна нашей ментальности. Можно сколько угодно пытаться вырастить собственных Агат Кристи, однако это еще очень долго будет адекватно попыткам превратить тайгу в аккуратный английский газончик. И если американский триллер (особенно времен сухого закона и Великой депрессии) легко переносится на нашу почву и сидит как влитой, то камерные сюжеты тетушки Агаты в наших камерах лучше и не стараться воспроизводить. Масштабы не те.

1995

Когда у фантома есть будка и миска

Николай Псурцев. Голодные призраки. СПб.: Золотой век

Быстро отгадываем загадку: два конца, два кольца, посередине гвоздик. Так, правильно. Речь идет о роковой встрече представителей сексуального большинства (кольцо номер один, обручальное) и сексуального меньшинства (кольцо номер два, от только что брошенной гранаты Ф-1, в просторечии именуемой лимонкой). А гвоздик – это так, пикантная эротическая деталька, чтобы труднее было отгадывать. Эй, чего тебе, мальчик? Ножницы? Какие еще ножницы? Проваливай отсюда, пацан, нам только извращенцев здесь не хватало.

В пухлом шестисотсорокастраничном детективе Ник. Псурцева сюжета столько же, сколько было при социализме изюма в булочке с изюмом. С большим трудом наковырять можно примерно следующее: бывший офицер спецназа, бывший «афганец» Антон Нехов подозревается в растлении малолетних с последующими убийствами. На самом деле преступник – сослуживец Антона по Афгану. Впрочем, он тоже хороший человек, война просто его доконала, будь она неладна. В финале Антоша вынужден скрепя сердце пристрелить кореша. Вторая изюмина – чисто «афганский» сюжет из прошлого семилетней давности. Антон ищет убийцу своего «сэнсея» полковника Сухомятова. Выясняется, что злодей – сухомятовский сынуля, испытывавший противоестественную склонность к собственному отцу пополам с некрофилией. В финале этой изюмины Антон безо всякого сожаления дырявит лоб инфанта-некрофила из верного «кольта». Ягнята дисциплинированно молчат.

Если перевести оба эти душещипательных сюжета на страницы, в общей сложности выйдет не больше сотни. Нормальный псурцевский объем. Его роман «Супермен», изданный в 1990-м, уложился всего в 74 страницы. Однако теперь, несколько лет спустя, от тощенькой брошюрки с негодованием отвернется любой уважающий себя издатель. Чтобы подобного не произошло и листаж оказался впечатляющ, автор вынужден укрупнять форму при помощи силикона. Правда, опытные хирурги, по слухам, не больно-то жалуют этот универсальный материал, заранее предупреждая о возможной несовместимости с фабулой. Тем более и читатель, прельстившийся большими объемами (куда можно с головой погрузиться перед сном), может на ощупь заподозрить неладное и устроить скандал. Но покупка книги все равно уже произведена, деньги обратно не принимаются. К тому же адепту укрупнения объема текста при помощи хирургии трудно что-то инкриминировать. Надо было, гражданин, тщательнее пальпировать фактуру перед покупкой.

Вернемся к силикону. Николай Псурцев с равным успехом – в смысле наращивания форм – пользуется сразу двумя силиконовыми модификациями. Поскольку сюжет практически скрыт за синтетическим наполнителем, читателя невозможно грамотно держать в напряжении. Остается только держать того же читателя в приятном возбуждении, замыкая все тропы на единственной сфере человеческой жизнедеятельности. Смерть? Оч-чень эротично: «Он внимательно разглядывал полковника... надеясь увидеть торжествующий момент оргазма Смерти». Ключ в двери? Еще более эротично: «Ключ вошел в замок, как член во влагалище». Солнышко в небе? Суперэротика, вечный кайф: «Солнце светило уже без прежней любви, вернее, без прежнего желания трахнуть тебя, кончить на тебя своей красящейся коричневой спермой». Каждую метафору, каждое сравнение таким же образом можно развернуть на пару страниц, листаж возрастает фантастическим образом. Куда взгляд ни кинь, всюду клин. Или, как говаривал персонаж известного анекдота, глядя на нарисованные врачом квадратики, точечки и кружочки: «Доктор, да вы просто сексуальный маньяк!»

Вторая модификация силиконового наполнителя, возможно, менее эффектна, но несравненно более эффективна. Автор активно пользуется таким изобретением человеческого гения, как однородные члены. Причем писатель расходует их в таком количестве, что они трансформируются в нескончаемый многочлен. Если уж героиня взялась готовить на кухне, автор щедро перечисляет «картофель, капусту, морковь, свеклу, огурцы, помидоры, чеснок, редьку, манго, киви, лимон, ананасы, сало, корейку, спаржу, шпинат, салат, укроп, кинзу, черемшу, урюк, яблоки, зеленый и красный перцы, орехи, семечки, груши» и так далее, заканчивая список неизбежным хреном со всевозможными аллюзиями (см. разновидность силикона № 1). Само собой, если герой взялся кушать, писатель заботливо упомянет «колбасу трех сортов, и ветчину, и соленые грибочки, и авокадо, и баклажаны, и вальдшнепов, и гурийскую капусту, и филе из почек, и вязигу, и исландскую сельдь, и курицы, и кулебяку, и лососину, и ножки свиные и телячьи, и плов с изюмом и овощами», и прочие ценные блюда еще на пару абзацев – отчего заголовок книги кажется особенно лживым: при эдаком изобилии любая завалященькая тень отца Гамлета не останется ненакормленной. Да и с питьем в романе все в порядке. Даже когда сочинителю необходим только один предмет из обширного списка многочленов, он не преминет привести этот уже чисто виртуальный перечень: «Нехов подумал, что сейчас неплохо было бы выпить, и непременно виски, не водки, не коньяка, не сливовицы, не ракии, не джина, не шнапса, не текилы, не вермута, не сухого, не портвейна, не самогона, не браги, не шампанского» и так далее – в данном списке напитков, которые почему-то не пожелал употребить герой, отсутствуют разве что сакэ, граппа и тройной одеколон. Ну и, естественно, когда речь заходит о женщине, немедленно выясняется, что герой Николая Псурцева «всегда мечтал о женщине именно с такими плечами, лопатками, руками, бедрами, ногами, пятками, с таким затылком, с такой талией, с таким весом, с такой печенью, с таким желудком» и т. п. в соответствии с классическими учебниками анатомии (не упомянуты, пожалуй, только гипофиз и седалищный нерв).

Понятно, что с помощью подобной прогрессивной методики можно заполнить текстом не только шестьсот сорок, но и восемьсот страниц. Не исключено, такое полотно Н. Псурцев рано или поздно создаст, и в этом произведении призракам будет-таки что покушать. Читателю же в отличие от призраков наверняка придется хуже. Ибо и новый роман почти наверняка вновь окажется вялым, нудным, нестоящим, маловажным, неинтересным, захудалым, пустяковым, плевым, ерундовым, слабым, скверным, дурным, дрянным, неважнецким, паршивым, хреновым, аховым... велик соблазн, пользуясь любимым псурцевским приемом, растянуть и свою рецензию: в конце концов мне ведь тоже платят построчно.

1995

Пыльные шлемы комиссаров Каттани

В. Корнеев. Убийство в отеле «Континенталь». М.: Мысль

Проведенный недавно контент-анализ полутора сотен отечественных и зарубежных детективных текстов позволил, среди прочего, сделать любопытное наблюдение: оказывается, в наших детективах приезжие предпочитают останавливаться в гостиницах – в то время как путешественники из западных детективов упорно поселяются в отелях. Этот в высшей степени парадоксальный вывод невольно возвращает нас к знаменитому исследованию оппозиции «гостиница – отель», предпринятому свыше десяти лет назад международной культурологической экспедицией Якова Дерриды и Мигуэля Храпченко. Именно тогда экспериментальным путем были сепарированы оба хронотопа. Стало ясно, что в произведениях указанного жанра постояльцы гостиниц могли подвергнуться лишь мелким неприятностям (отключение электричества и воды, кража со взломом, легкий мордобой и преждевременное выселение из уже оплаченного номера). Жителей отелей, напротив, подстерегали опасности куда более серьезные: вооруженный гангстер по соседству (см. Р. Чандлера), лифт-убийца (см. А. Хейли) или, на худой конец, международный конгресс мафиози (см. А. Кристи). К сожалению, наш соотечественник Виктор Корнеев невнимательно прочел фундаментальный труд Дерриды—Храпченко и потому имел неосторожность в самом начале своего романа поселить персонажа – пусть эпизодического, пусть итальянца – в отеле. Результат подобной акции отражен в названии произведения.

Справедливости ради заметим, что вышеозначенное убийство было совершено автором только ради заголовка и никакого значения для последующего сюжета не имело. Равно как и множество других действий и бездействий в четырехсотстраничном романе, изданном в конце минувшего года, но написанном явно не позднее 1991-го.

Черты советского антисоветского детектива, свойственные тому краткому периоду истории, видны невооруженным взглядом. Уже действуют неотрицательные агенты ЦРУ, но к ним еще придан в помощь полковник КГБ Токарев с усталым человеческим лицом. Совместные предприятия уже вошли в моду, но еще подозрительны (в романе подозрения отнюдь не рассеиваются). Бывшие руководители различных рангов уже замешаны в афере с золотом, оружием и кокаином, однако вопросы о причастности к тем же делам нынешних бонз аккуратно обойдены. Видно, что автор уже читал Ладлэма (иначе откуда бы взяться в романе команде «Бета» – интернациональному заговору против Запада и Востока одновременно?), но еще не читал Тополя с Незнанским (потому скуп на всевозможные громкие фамилии, наличие которых могло бы придать роману оттенок сенсационной документальности). Разоблачительный пафос произведения сосредоточен во фразе: «“Астар-Союз” (то самое подозрительное советско-итальянское СП. – Р. А.) должно служить своеобразным посредником между теми, кто остался не у дел в результате перестройки... и теми, кто сможет обеспечить их необходимыми средствами для ведения борьбы против всяких демократических сил...». И словечко «всяких», и общий стиль повествования красноречиво свидетельствуют о принадлежности «Убийства в отеле “Континенталь”» именно к 1991 году. Эта эпоха бури и натиска легко унифицировала язык детективных произведений, штык был приравнен к перу, и безумная стройность газетных штампов распространялась едва ли не на все области культуры с быстротой эпидемии чумы. Автор, конечно, мог похвастать индивидуальными перлами (типа: «За какие-то доли мгновения его профессиональный мозг оценил ситуацию и сделал правильный вывод...»), но в остальном выглядел типичным представителем дружной когорты. Лирический запев в начале, когда главный герой видит из окна вагона населенный ландшафт («И в каждом из этих домиков своя жизнь, свои радости и проблемы, печали и надежды», – подумал Симакин и тут же вспомнил о доме, о своих стариках...»). Гневное осуждение темного прошлого в середине повествования («За годы учебы в университете ему опротивело многое из того, что пропагандировалось как неотъемлемая часть советского образа жизни: официальная ложь и двуличие власть имущих, пренебрежение к человеческой личности и бесцеремонное вторжение в жизнь рядовых людей через прописку...»). И, наконец, финал, посвященный по-прежнему актуальным печалям и надеждам полковника («Одна надежда, считал Иван Борисович, на молодежь. Но сумеет ли и она выдержать испытание рынком? Возродит ли душу России?..»). Вот и сказочка вся.

Чего у автора романа не отнять – так это знания места действия. Если описывается Рим, то можете не сомневаться: романист лично там побывал, осмотрел достопримечательности по прейскуранту. Может быть, даже жил в отеле «Континенталь». Правда, что с ним самим приключалось в этом Бермудском треугольнике детективных жанров, мы не узнаем никогда.

1994

Опера заколдобило

Николай Леонов. Наемный убийца: Повесть Журнал «Смена»

В свое время книги братьев Вайнеров подкупали читателей уже тем, что авторы (невзирая на строгую инструкцию) оставляли своим героям максимально возможное количество свободы: место встречи изменить нельзя, зато все другое – пожалуйста, с нашим удовольствием. В книгах коллеги Вайнеров писателя Николая Леонова, напротив, всегда присутствовал некий императив: не только место встречи, но и время встречи, и состав участников изменять было нельзя категорически. Не рекомендовалось также изменять прическу, Родине, жене. Сыщик Лев Иванович Гуров, любимый герой Ник. Леонова, в эту схему укладывался почти идеально. Почти – потому что в последней повести автор все-таки внес живой штрих в биографию героя: «Обычно, когда у него случались неприятности либо тоска заедала без видимых причин, Гуров шел в тренажный зал, в баню и, если пришло время, в парикмахерскую, затем надевал свежую рубашку, парадный костюм, новый галстук...» Поскольку сам автор признавал, что лучше Гурова сыщика вообще не найти и что он практически никогда не терпит поражений, легко было вообразить повседневный облик героя в период полосы везения: длинные патлы, помятый лоснящийся костюм, несвежая рубашка плюс засаленная тряпочка вместо галстука. Однако читатель, вообразивший такую идиллию, неправ. Гуров во всех произведениях (и особенно в повестях самого последнего времени) был свеж, подтянут, благоухал и держался франтом. Из чего вытекало, что неприятностей у него хоть отбавляй.

И это было действительно так. Просто в прежние годы неприятности герою Леонова доставляли, в основном, недоуловленные преступники. Потом – преступники и недогадливое начальство. Потом – преступники и коррумпированное начальство. Потом – мафия, насквозь продажное начальство и депутатский корпус. Потом – все вместе взятые плюс КГБ. Потом – вообще все и всё, кроме по-прежнему неизменных (как в античной трагедии) места, времени встречи и т. п.

В новой повести дополнительные неприятности обеспечивает Гурову не столько искомый убийца (как можно подумать, исходя из названия), сколько коллега Дитер Вольф, приехавший из ФРГ на поиски русского киллера, который в Мюнхене пришил крупного немецкого рэкетира. Настолько секретного, что даже жена покойного «не подозревала, что ее муж – крупный рэкетир и располагает очень большими деньгами».

Чтобы не тратить время на пересказ сюжета, отмечу лишь, что Ник. Леонов определенно взял за основу отдельные перипетии американского кинобоевика «Красная жара», где русский милиционер Шварценеггер в паре с американским полицейским Белуши преследовали грузинского террориста с плохо запоминающейся фамилией Руставели. Писатель только сделал небольшую поправку на германский менталитет в духе пословицы «что русскому здорово, то немцу смерть». Причем германца спасает от смерти лишь то чудесное обстоятельство, что преступные «авторитеты» в провинциальном городке в сердце России (куда Лева с Дитером забрались в поисках киллера) представляют собой скопище клинических идиотов, не знающих даже элементарных вещей – вроде тактико-технических данных ручной гранаты Ф-1.

Отметим любопытное свойство детективов Ник. Леонова: чем больше народа противостоит Гурову, тем ниже интеллектуальный потенциал каждого. В «Выстреле в спину», одной из первых повестей о молоденьком тогда Леве, сыщик вел поединок с одним, но умным гадом. В «Наемном убийце» количество желающих свернуть Левину деятельность (а заодно и шею) столь велико, что даже их совокупный ай-кью не сопоставим с гуровским. Чтобы не угробить сюжет на корню, автор вынужден немного подгонять Гурова под общий уровень. Только этим можно объяснить юмор главного героя: «Жизнь простая, как попка новорожденного». «Не улыбайся так глупо, словно тебе за пазуху сунули холодную лягушку». Или просто: «Инспектор, твоя фамилия случайно не Достоевский?». Короче говоря, «в нос ударило таким амбрэ, что опера заколдобило». Впрочем, последняя фраза принадлежит автору. Ему же мы обязаны гениальным сравнением участкового инспектора с дореволюционным земским доктором: «от него можно было схлопотать без протокола, но зато по совести» (видение земского врача с чеховской бородкой, составляющего протокол, без сомнения, относится к числу незабываемых).

В финале русско-немецкий десант вынужден не только возрождать на практике дореволюционные земские традиции (без протокола), но и повышать общий интеллектуальный уровень провинции посредством описанной еще А. Макаревичем битвы с дураками. Лишь сильно проредив таким образом население захолустья, герои выходят, наконец, на киллера-одиночку и хитростью отправляют его в ФРГ.

Повесть Николая Леонова вновь опровергла недавние рассуждения отдельных критиков, в том числе, увы, и автора этих строк, что детектив советского типа обречен на вымирание. Есть немало людей, которым просто приятно сознавать, что они умнее писателя (ни Агата Кристи, ни Чейз такой возможности не предоставят). Это ощущение при чтении способно скрасить жизнь. Тем более если жизнь простая, как сами знаете что.

1994

Опилки резидента

Игорь Бунич. Беспредел. СПб.: Шанс

Первое правило покупателя: если тебе предлагают не то, что ты хочешь, а нечто «гораздо лучшее», – обязательно жди подвоха. Любителю детектива следовало бы с подозрением отнестись к книге, в аннотации к которой обещано «оригинально совместить» политический детектив про ЦРУ и КГБ – с новой трактовкой русской истории «от варягов до наших дней» (известно ведь: если машинист бронепоезда ищет новые пути, даже мирный бронепоезд непременно сходит с рельс). Насторожить должны были и рисунок на обложке (покосившийся а-ля Пизанская башня храм Василия Блаженного на фоне американского флага), и тем более имя автора на все той же обложке. Дело в том, что создатель романа «Беспредел» – по совместительству еще и генеральный директор компании «Игорь Бунич Энд Клио Энтерпрайзез», уже взявшей в долгосрочную аренду несколько последних десятилетий отечественной истории с целью повторной разработки ее континентального шельфа.

За сравнительно короткий срок компания Игоря Бунича успела обнаружить золото партии в кейсе президента, а также ошибку в третьем знаке, вкравшуюся в секретный план сталинской операции «Гроза». Кроме того, удалось найти на территории России полигон самого Сатаны и вычислить его координаты с точностью до минуты. Ошарашенный подобными открытиями, поклонник детективного жанра мог бы, пожалуй, предвидеть жанровые особенности книги под названием «Беспредел» и не испытывать судьбу. Однако настоящий наш любитель детектива, обожая читать про индуктивный и дедуктивный методы, абсолютно не владеет ни тем, ни другим. Будучи существом весьма доверчивым и инфантильным, он чисто по-детски тянет с книжного прилавка все подряд: обмануть его так же просто, как отнять у малыша леденец.

Уже по первому десятку страниц романа становится видно, что резидент ЦРУ в ранге дипломата Майк Макинтайр, назначенный автором на роль главного героя, с ролью не справляется. В буксу фабулы доверху насыпан песок, и эта авторская самодиверсия не позволяет довести состав с ракетами (то ли для Саддама Хусейна, то ли для Муамара Каддафи) даже до промежуточного пункта назначения. Помимо означенного эшелона с дважды украденными – и так и сгинувшими посередине романа – ракетами, в книге мелькают международный террорист Койот и экс-генерал КГБ, торгующий человеческими органами, среднеазиатский деспот и работники спецназа, шведский патологоанатом, французская аристократка, шеф питерской госбезопасности, питерский же мэр и прочие безусловные персонажи паноптикума, исключая разве что череп на гусиной шее и карлу с хвостиком. Романная участь большинства из этих персонажей незавидна: обозначившись на нескольких страницах, они пропадают в нетях. Соответственно, и финал романа открыт до неприличия, поскольку у автора нет ни физической возможности, ни тем более желания обустроить всю эту пеструю компанию, раздав всем сестрам по приличествующим сюжетным серьгам.

Чтобы хоть как-то свести концы с концами, Игорь Бунич позволяет себе туманный намек на вмешательство в нашу жизнь трансцендентальных сил, чем окончательно все запутывает: представить себе выходцев из ада в роли обычных железнодорожных стрелочников – значит невольно придать нашей вечной проблеме (дураки и дороги) едва ли не космический масштаб, масштаб вселенского катаклизма.

Весь разоблачительный пафос Бунича-публициста взят напрокат у историографа Великой криминальной революции Станислава Говорухина («Лишенные в течение семидесяти пяти лет возможности нормальной человеческой деятельности, русские номенклатурщики, почуяв реальные доходы, потеряли голову. А поскольку торговать было практически нечем, то стали распродавать собственную страну оптом и в розницу...»). Между делом автор сообщает, что антисемитскую кампанию в России развязал Моссад с целью собрать побольше евреев на исторической родине (лидер Патриотического общества Василий Дмитриев – не кто иной как агент Моссад Бен-Цви). Что касается так называемой оппозиции, то она, оказывается, вся содержится на деньги ЦРУ, «чтобы создать видимость на Западе о наличии в России всего политического спектра». Простим г-ну Макинтайру некоторую корявость приведенного выше пассажа: для резидента ЦРУ русский язык, в конце концов, не родной. Тем более, что автор, живописуя победы американской разведки над большевизмом в Москве и Питере, сам того не замечая, вдруг ставит под сомнение знаменитую цэрэушную проницательность. Так, наблюдая за работой «известного в городе тележурналиста Глеба Вензорова», г-н Макинтайр уверенно замечает, что в данном журналисте «наверняка погибал хороший режиссер игрового кино». Между тем любой телезритель, знакомый со снятым Вензоровым «Старославянским циклом» концерна «Меркурий», может легко осознать глубину ошибки резидента.

Примерно треть романа отдана обещанной новой трактовке русской истории, сюжетно, разумеется, никак не связанной с пресловутым ракетным эшелоном и с неуловимым Джо-Койотом (просто г-н Макинтайр нашел интересную рукопись, взял – и включил в свое повествование). Оригинальность работы «Пятисотлетняя война в России» состоит, по преимуществу, в дерзкой полемике автора с аксиомой «Россия – родина слонов». Назло лакировщикам отечественной истории, автор утверждает, что Россия – родина исключительно шпицрутенов, газовой гангрены и палочки Коха, а потому все пять веков подряд в стране имеют место беспредел и война всех против всех.

Как и в других трудах упомянутой компании «Игорь Бунич Энд Клио Энтерпрайзез», здесь, помимо главной оригинальной идеи, можно найти несколько сочных открытий. Петр I был, оказывается, сумасшедшим и плюс к тому агентом западных спецслужб. Зато Николай II был «тот самый интеллигент, которого робко моделировали с помощью художественного вымысла Толстой и Достоевский, Чехов и Куприн...» Александр Меншиков был сослан не в Березов вовсе, а в Борисов. Вдобавок ко всему маркиз де Кюстин, как выяснилось, посетил Россию аккурат через два года после визита туда Лиона Фейхтвангера (судя по тому, что книга маркиза названа здесь «Россия, 1939 год» по крайней мере дважды, – это не похоже на типографскую опечатку; налицо явная концепция). Одним словом, просвещенья дух наготовил нам в книге Бунича множество одноименного беспредела.

Но беда даже не в этом. Уже в который раз постсоветская литература продемонстрировала нам прежнюю ментальность: авторы, зная еще не иссякшую любовь нашего читателя к детективному жанру, так и норовят мелко схимичить, выдать за профессиональное коммерческое чтиво то, что таковым совершенно не является. Мы же то и дело оказываемся в положении популярного райкинского персонажа, вдруг обнаруживающего внутри средневекового рыцаря наши советские опилки.

1994

То, что с красным знаменем цвета одного

Олег Приходько. Один в чужом пространстве. М.: Эксмо («Русский бестселлер»)

Героя бьют, а он крепчает. Героя убивают насмерть, а он возрождается, как железный Феникс. Долгое время казалось, будто такая живучесть по плечу лишь персонажам зарубежных серийных романов или романов-сиквелов. Теперь наконец стало очевидно, что жить дважды способен не один агент 007. У нас, например, долгое время считался погибшим герой романа Виля Липатова «И это все о нем» Евгений Столетов – передовой рабочий из российской глубинки (спортсмен, комсомолец, наконец, просто красавец), который из-за несчастной любви к мещанистой дочери бригадира прыгал с поезда и разбивался. И вот справедливость восторжествовала: писатель Олег Приходько воскресил Евгения и вернул его без единой царапины обратно в поезд.

Конечно, за такое чудо пришлось кое-чем поступиться. Автор вынужден перенести действие из Сибири на Украину, превратить Столетова в Столетника, исключить его из комсомола, сменить ему профессию (сделать частным охранником) и в довершение ко всему начисто ликвидировать в книге любовную линию. Отныне наш Евгений априори лишен сюжетных оснований очертя голову покидать состав на полном ходу и мог бы со спокойной совестью сопроводить в Киев загадочный чемоданчик с непонятным грузом. Правда, уже в Киеве герой повстречался-таки с некой Валерией Брониславовной, и «при всей заурядной внешности это была красивая женщина». Однако в герое благоразумно возобладали лишь чувства, близкие к сыновним («худенькая, невысокого роста, но при этом что-то истинно женское, материнское даже, надежно прикрытое защитным слоем иронии»). Потому-то повода куда-либо прыгать героиня Евгению, к счастью, не дала. И если Столетник-Столетов, и в новой ипостаси оставшийся спортсменом, все-таки сиганул пару раз из стороны в сторону, то лишь в связи с желтым чемоданчиком. Тем самым, что ему надлежит охранять и затем передать в надежные руки.

О содержимом чемоданчика умный читатель догадывается страниц на сто раньше, чем герой. Больно уж проста загадка. Что такое: красное – но не знамя, тяжелое – но не свинец, дорогое и опасное – но не оружейный плутоний? Любой нормальный гражданин СНГ, прочитавший за последние пять лет хотя бы одну центральную газету, имеет возможность без колебаний дать правильный ответ: красная ртуть. Другое дело, что слова эти нисколько не проясняют ситуацию, а, напротив, великолепно ее затемняют. Из всех таинственных словосочетаний, которые до сих пор будоражат наше воображение («психотронное оружие», «партийная касса», «масонский заговор» и т. д.), это – самое-самое таинственное. Люди чисто зрительно (если они не дальтоники) представляют, как может выглядеть искомая субстанция, однако абсолютно не понимают подлинных причин ее особой ценности для разведок и контрразведок.

Непонятное одновременно пугает и манит, держит в напряжении и в состоянии почти мистического ужаса. Всякой вещи обязано быть найдено достойное применение, чтобы все ахнули. Допустим, знамя можно вручать победителю соревнования, из свинца отливать пули для побежденных в этом соревновании, а оружейным плутонием время от времени грозить всяким там мистерам, геррам и мсье, недовольным нашим историческим выбором. Но вот что прикажете делать со злополучной красной ртутью? Разливать ее в какие-нибудь особые термометры, что ли?

Как известно, мысль изреченная есть ложь. Произнесение вслух имени Бога приводит к печальным последствиям. Агитация в день выборов однозначно запрещена. Увы, прежняя липатовская инкарнация нашего Евгения погубила детектив. Будь Евгений Столетник в прежней жизни не пытливым рабочим, стремившимся всегда доходить до самой сути, а хоть продавцом в бакалейной лавочке, детективную повесть О. Приходько можно было бы еще спасти. Разумеется, авторское косноязычие никуда бы не делось («Я по-прежнему видел в его успехах укрепление в органах мафиозных структур...»). Читателю все равно потребовалось бы продираться сквозь логическую бессвязицу на уровне фразы «Потенциальные налетчики и рэкетиры, проститутки и сутенеры, воры и насильники, разуверившись в благотворительности митинговых лидеров, не из мести предавшей их державе – ради прокорма семей выйдут они на большую дорогу...» (понятно, что насильники выходят на охоту отнюдь не за-ради прокорма семей, а проститутки выходят вовсе не на дорогу, но исключительно на панель). И тем не менее читателя можно и должно было заставить ходить по струнке благодаря роковой необъяснимости столь пристального внимания к злополучной кр. ртути многообразных мордоворотов в шляпах – то ли из ГРУ, то ли из ЦРУ.

К сожалению, дотошность бедного Евгения сыграла печальную роль. Уже в середине повести между строк возник образ некоего стратегического градусника с разделяющимися боеголовками (типа кошмарного суперпылесоса, придуманного грэмгриновским Уордмолдом, их человеком в Гаване) – и тайны не стало. Потенциальное чудо-юдо обернулось рядовой банальностью, заурядным атрибутом каждого второго политического триллера. Причем, что характерно, читатель все равно обманут. Мы-то с вами знаем: никакого отношения к боеголовкам красная ртуть не имеет. Настоящее объяснение можно искать лишь в том же ряду таинственных словосочетаний. Поэтому красная ртуть – основной компонент психотронного оружия, построенного на партийные деньги в рамках перманентного масонского заговора.

1996

Многоуважаемый славянский шкаф

В. Федоров, В. Щигельский. Бенефис двойников. Ловушка для Свиньи. СПб.: Новый Геликон

Смех, по мнению Панталоне, вызывается неожиданностью. Идет человек по улице, ему на голову неожиданно падает кирпич. Смешно.

Два питерских автора Федоров и Щигельский пренебрегли мнением Панталоне и решили добыть смех в области, которая никаких неожиданностей не сулит. О том, что американские спецслужбы пасуют перед советским бытом и российской непредсказуемостью, известно давно. Еще Джон Ланкастер Пек вкупе с Джеймсом Мондом, агентом 008, обломав зубы о нашу ментальность, приходили к голубоглазым усталым чекистам сдаваться – только чтобы не ехать на картошку. Согласно той же анекдотической версии усталые чекисты бдительно возвращали агентам рацию, пистолет и ампулу с ядом и отправляли-таки на картошку. Понятно, что при таком зверском обхождении популяция шпионов в нашей стране неуклонно сокращалась.

Лет пятнадцать назад подобные сюжеты, говорят, все-таки веселили простого советского человека. С одной стороны, грела патриотическая мысль, что хотя бы по бардаку мы впереди планеты всей. С другой стороны, в комплект к цэрэушному олуху прилагался кагэбэшный дебил, озабоченный больше всего на свете сомнительной формулировкой пароля о продаже славянского шкафа. Эта фольклорная парочка лучше всяких официальных заверений о военном паритете убеждала нас, что стратегическое равновесие, скорее всего, действительно не фикция и что войны «двух человек одинаковой комплекции», вероятнее всего, не будет.

Федоров и Щигельский написали и опубликовали свои повести в ту эпоху, когда доказательства подобного рода были уже излишни, а ностальгия по любимым временам журнала «Крокодил» еще не окончательно нас захлестнула. Во всяком случае, штаб-квартира ЦРУ, «замаскированная под ночлежку для бездомных», замдиректора ЦРУ в «пуленепробиваемой водолазке» и прочие образцы бодрого позавчерашнего юмора не достигают, по понятным причинам, должного эффекта. Что касается фабулы обеих повестей, она имеет отношение к юмору вчерашнему: веселья не вызывает, но смысл шуток пока более-менее понятен. Итак, в ответ на провокационный план американских спецслужб (заменить в Мавзолее нашего Ильича двойником и 7 ноября напугать членов Политбюро до полусмерти) орлы с Лубянки вводят в действие контрплан, конгениальный американскому по степени здорового идиотизма (не дожидаясь 7 ноября, арестовать всех двойников Ленина, а заодно и иных покойных деятелей советского государства, и тем самым предотвратить провокацию). Вся эта уморительная история завершается, как и положено, посрамлением ЦРУ и задержанием пресловутого мистера Пека. Мавзолейные шутки, исполненные в традиционном стиле анекдотов про тещу, провоцируют скорее жалость к главному субъекту усыпальницы: после «Московского клуба» Джозефа Файндера, «Кремлинов» Льва Гурского и «Операции “Мавзолей”» Владимира Соловьева от бедной мумии и так практически ничего не осталось, куда уж более! Кроме того, слова из аннотации к книге Федорова и Щигельского о «живом языке повествования», и «изысканном, местами даже блистательном юморе, заставляющем вспомнить Ильфа и Петрова», по всей видимости, являются единственным образчиком такого юмора. Брутальность, выразившуюся в сверхнормативном употреблении термина «ж...», даже при сильном напряжении фантазии трудно счесть наилучшим признаком живости языка и наивернейшим показателем изысканности и блистательности. На три с половиной сотни страниц книги имеется всего лишь один по-настоящему забавный эпизод, да и тот на любителя: случайно арестованный капитан КГБ в «Матросской тишине» пытается сочинять стихи – но все, как на грех, у него получаются стихи поэта Осенева.

Впрочем, осеневские вирши – это едва ли не единственная примета новейших времен. Все остальное в повестях «Бенефис двойников» и «Ловушка для Свиньи» так или иначе принадлежит уходящей эпохе, чей истинный образ для нас уже и так совершенно вытеснился образом пародийным.

Начиналась рецензия с кирпича, им же и закончим. В хорошем анекдоте про Вовочку учительница ведет класс по стройплощадке и объясняет, как важно здесь носить на голове каску. Вот мальчик Петя не надел каску, упал кирпич – и мальчик без сознания. А вот девочка каску надела, упал ей на голову кирпич, а ей хоть бы что: засмеялась и убежала. «Знаю я эту девочку, – мрачно говорит Вовочка, – она до сих пор бегает в каске и смеется». Анекдот имеет к рецензируемым повестям самое непосредственное отношение: он объясняет причину, согласно которой веселье Федорова и Щигельского имеет истерический оттенок. Авторы словно не верят, что безбоязненно шутить можно уже надо всем, и по-прежнему полагают иронию неким актом гражданского противостояния. Что ж, с прошлым мы расстаемся по Марксу: бегаем в расплющенной каске и смеемся, смеемся, смеемся.

1994

Вульф и Пуаро пошли купаться в море

Сергей Ульев. Не вешать нос, инспектор Жюв! М.: МиК («Библиотека пародии и юмора»)

Есть такое интересное занятие – вивисекция. Сэр Герберт Уэллс в свое время описал практику некоего Моро, который пытался преуменьшить открытие сэра Чарльза Дарвина, доказывая, будто человека при определенной ловкости рук можно произвести даже от коровы. Пан Станислав Лем запечатлел в одном из произведений другой, менее хлопотный и куда более изощренный вид вивисекции. С помощью литературного конструктора «Сделай книгу сам» герои Лема могли себе позволить любую операцию – от старомодного Франкенштейнова опыта до элементарной расчлененки. Литконструктор позволял, например, Настасью Филипповну без труда выдать замуж за капитана Блада (или капитана Клосса). Пришить Всаднику Без Головы голову профессора Доуэля. Сбросить Муму с поезда.

Разумеется, методы хирурга Моро нам глубоко чужды. Однако доктору не откажешь в благородстве конечной цели: жестоко сокращая на своем острове поголовье крупного и мелкого рогатого скота, Моро, по крайней мере, соперничал с Творцом. Выстругивал из безмозглой материи каких-никаких, но сапиенсов.

Персонажи Лема, напротив, ни малейшего сочувствия не вызывают. Портить – удовольствие особого рода, глубоко интимное: у посторонних действия человека с ножницами, превращающими чужой сюжет в бессмысленное конфетти, едва ли найдут понимание. Недаром персонажи Лема развлекались литературным конструктором в одиночку и превращали героев чужих книг в протоплазму без свидетелей.

Сергей Ульев совершил сразу три роковых просчета.

Во-первых, выбрал второй вид вивисекции. А в этой игре демиург с ножницами рано или поздно оказывается в ряду бумажных фигурок, и опасность самому быть четвертованным вполне реальна.

Во-вторых, Ульев обнародовал в книге свои тайные эксперименты, свершив таким образом акт литературного эксгибиционизма. Причем в отличие от признанных наших мастеров этого жанра автор сам не понял, какие именно части тела остались неприкрытыми, и вместо модной полноценной инсталляции обнаружился конфуз.

В-третьих и в-главных. Ульев крайне опрометчиво избрал жанр детектива, намереваясь всласть порезвиться.

Фабула книги внятному пересказу не поддается, как нельзя пересказать конфетти. Автор попытался разыграть сюжет «Десяти негритят» Агаты Кристи, пригласив на роли главных действующих лиц сыщиков из произведений Р. Чандлера, Э. Гарднера, Р. Стаута, А. Кристи, Г. Честертона и других, а также двух киношных комиссаров – Жюва (названного почему-то инспектором) и Каттани. Герои эти, оказавшись в таинственном замке, на протяжении трехсот пятидесяти страниц долго и нудно гибнут – после чего смерть оказывается невсамделишной, а убийца – безобидным шутником.

Пародировать западный детектив ан масс – дело адски сложное. Если советский милицейский роман, существовавший в условиях твердого госзаказа на определенное (не очень большое) число пистолетно-погонных метров готовой продукции, и не старался быть неуязвимым, то на Западе, в условиях конкуренции, жанр эволюционировал. Юмор здесь ценился выше, чем глубокомысленный серьез. В этих условиях талантливый пародист представлял для автора непосредственную опасность: криминальный сюжет, сбалансированный юмором и иронией, давал шанс пародии занять нишу детектива, оттеснив облапошенных профессионалов крайм-литературы. Именно поэтому большинство маститых авторов детективов на Западе давным-давно (едва ли не с момента возникновения жанра) перешли на самообслуживание, умело дозируя в одном и том же произведении традиционную солидность фабулы и элементы самопародии, иронии. В зависимости от темперамента писателя дозировка, конечно, менялась: у Агаты Кристи ироническая микродобавка едва видна, зато романы Дональда Уэстлейка фонтанируют юмором, переполнены добродушной издевкой над каноном (которому сам же автор, разумеется, и следует). Тоскливое занудство насквозь «правильного» Йена Флеминга кануло бы в Лету, если бы экранизаторы не догадались превратить Джеймса Бонда и в героический, и в комический персонаж в одно и то же время.

Сергею Ульеву досталась необычайно трудная задача – спародировать то, что априори отчасти пародийно. Разумеется, автор потерпел полнейшее фиаско. Вытащенные из коробки бумажные фигурки оказались в положении грубых карикатур, чье сходство с оригиналом нередко ограничивается именем и костюмом. Автор вынужден в буквальном смысле высекать искры смеха из своих марионеток: Пуаро радостно бьет по щекам чандлеровского Филиппа Марлоу, мисс Марпл лупит туфлей по лбу бедного доктора Уотсона, Перри Мейсон хлещет Мегрэ, Жюв таскает за усы Пуаро, а патер Браун за неимением лучшего сам бьется головой об пол. Некоторые образчики юмора стоит процитировать. «Ниро Вульф! В то время, как вы облизываете свои жирные пальцы, дети Африки пухнут с голоду». Или: «Эркюль Пуаро! В ваших мозгах слишком много серых клеток, скоро они потекут у вас из ушей». Перри Мейсон, коего мы по недоразумению полагали воспитанным человеком, у Ульева оборачивается площадным хамом («Плакса-итальяшка Каттани или параноик-французишка Жюв?» – шутливо интересуется он). Делла Стрит становится шлюхой. Патер Браун – сальным старикашкой. Мегрэ – альфонсом в кальсонах. Литературный конструктор попал в руки человеку, так и не понявшему сложности проблемы, за которую взялся, да еще вдобавок патологически неостроумному. Если первое обстоятельство можно еще счесть в рамках данной книжной серии случайным, то второе, увы, закономерно. Практически все книги серии издательства «МиК» (и те, что вышли, и те, что анонсируются) представляют собой в той или иной мере результат следования лемовской схеме «Сделай книгу сам». На наш взгляд, «Библиотеку пародии и юмора» должна постигнуть участь библиотеки Александрийской. Для ее же пользы. Есть книги, которые от воздействия пламени сильно выигрывают: становятся предметом вдумчивого абстрактного исследования и перестают, к счастью, быть объектом чтения.

Что касается непосредственно тома Сергея Ульева, то по мере чтения вдруг возникает гипотеза по поводу дополнительной причины, по которой автор превратил нормальных персонажей хороших писателей-профессионалов в сквернословящих и хныкающих придурков. Не исключено, что Ульев подсознательно опасался: настоящие Шерлок Холмс или комиссар Каттани обошлись бы с автором очень скверно. Если так, остается надеяться, что хотя бы отрицательные персонажи, не задействованные, по счастью, в данном повествовании, скажут свое веское слово и разберутся с автором. Я уповаю на Мориарти и Терразини.

1994

Вороватый славный парень

А. Константинов, А. Новиков. Мент: Роман. СПб.: ИД «Нева»; М.: ОЛМА-ПРЕСС («Русский проект»)

...А ведь у профессора Мориарти тоже были дети – белокурая дочка, похожая на ангела, и ясноглазый сынок с упрямым рыжим чубчиком. И была у Мориарти старая мама, умиравшая долго и тяжело, так что весь дом пропах больницей. И еще у Мориарти по осени ныли шрамы и мучила бессонница: вспоминалась далекая юность, когда толстый английский «бобби», похожий на свинью, впервые ни за что отлупил дубинкой бедного итальянского эмигранта...

Всех этих душещипательных подробностей из жизни суперпреступника мы не найдем у Конан Дойла. И слава богу, что их нет: воспитательная роль многотиражной приключенческой беллетристики, на которой благополучно выросло уже не одно поколение читателей, велика именно оттого, что такая литература заведомо чужда амбивалентности. Здесь все проще и прямее, чем в реальности. Зло и добро четко разведены по полюсам; добро обязано восторжествовать, подлость и злодейство должны быть строго наказаны. Есть гнусный преступник и белоснежный сыщик, компромисс невозможен. И это не просто законы жанра, это его фундамент. При первых, самых легких, сейсмических толчках нравственного релятивизма фундамент разрушается напрочь, и жанр проваливается в тартарары.

Увы, еще в середине 90-х разрушением жанра в России занялся – не без своекорыстной помощи издателей – уралец Евгений Монах. Он одним из первых сделал урку положительным персонажем, оправдав все его гнусности трудным детством и влиянием зоны. Почти одновременно с Монахом разномастных жиганов принялись усиленно облагораживать Владимир Шитов и Виктор Доценко, Виктор Пронин и Евгений Сухов – так что лагерные сидельцы стали выглядеть едва ли не Робин Гудами. Как только зло поменяло знак с «минуса» на «плюс», как только превратилось в «добро с кулаками» (и с наколками на кулаках), настала пора подкопаться под фундамент жанра с противоположной стороны – восславить «грязного копа». То есть обратить в романтического героя такого служителя закона, который живет по воровским «понятиям». Именно этим занялись Андрей Константинов с Александром Новиковым в романе «Мент».

Скажем сразу – высоким (или даже средним) образцом художественности данное сочинение не назовешь. Оба соавтора, видимо, писали книгу попеременно, вырывая друг у друга дымящееся перо, поэтому на красоты стиля внимания тут не обращается – как написалось, так написалось. Вот образчик публицистического отступления: «Со сладострастным писком совокупляющихся мышей хари выползли на свет из подворотен, подсобок магазинов и начальственных кабинетов». Вот прелюдия любовной сцены: «С глубоким вздохом встретились бокалы, метнулись пузырьки газа, коралловые губы оставили след на ободке...»

По совести говоря, вздох бокалов представить еще труднее, чем мышиный писк хари, выползающей на свет, но не будем придирчивы. Отдадим должное авторам. На первых десятках книжных страниц традиционная жанровая схема как будто воспроизводится точно, даже слегка утрируется. Студент питерской «Техноложки» Александр Зверев идет работать в органы – не по разнарядке обкома ВЛКСМ, но по зову сердца. Ибо служитель органов – «тот, кто всегда на острие. Тот, кто рискует. И в любой момент может получить удар ножом в спину или заряд картечи в упор. Тот, кто пашет за полторы сотни в месяц и не спрашивает про сверхурочные... Они действительно были кастой». В таком же газетно-публицистическом стиле авторами представлена и команда противника: «Какие-либо представления о морали, нравственности, совести у них отсутствовали напрочь. Это был изначально грязный, омерзительный мир, и даже представления о так называемой блатной романтике здесь отсутствовали. Их ценности были примитивны. Убоги. Пещерны. Здесь думали только о деньгах».

Противопоставив касту рыцарей правопорядка куче отбросов общества, авторы вместе с героем делают два парадоксальных вывода. Первый: со скотами в человеческом обличье можно бороться только скотскими методами. Второй: рыцари имеют право материально вознаградить себя за самоотверженный труд по очистке общества – не всю же жизнь корячиться без сверхурочных!

Грань перейдена. Авторы ненавязчиво внушают читателям оруэлловскую мысль о том, что хотя все у нас равны, некоторые (которые стоят на страже законности) могут быть равнее других. Имеют право. Заслужили горбом. И подобно тому, как «энергичные» ворюги у Шукшина подводили под свое воровство «экономическую базу», Константинов с Новиковым подпирают грядущее преступление Саши Зверева «идеологической платформой». Стилистика газеты «Завтра», на которую явно ориентируются авторы, тут подходит наилучшим образом. «Растерявшаяся от динамики перемен партийная и советская номеклатура утратила благодушие и важность. Им на пятки наступали молодые циничные доценты и завлабы, – объясняют диспозицию романисты. – В стране установилась истерическая атмосфера вседозволенности». Так почему же милиционерам нельзя то, что можно завлабам? Вопрос риторический. Если все берут, то почему же самоотверженной касте западло немножечко урвать?

Впечатляет сцена разговора главного героя с главной героиней. «Сейчас я вижу государство, которое грабит собственный народ. Проводит “шоковую терапию”, отбирая у стариков сбережения, а у молодых будущее», – с гражданской скорбью обращается Зверев к своей любимой и будущей подельнице, судье Насте, и продолжает свой народно-патриотический ликбез: «Если бы деньги отдали людям, у которых они украдены... Если бы они пошли на увеличение зарплаты учителям, библиотекарям, ученым, да в конце концов ментам. Но они будут съедены огромным госаппаратом, разворованы, растрачены... Самым обездоленным все равно не достанется ни копейки...» Напоследок приводится самый ясный аргумент: «Ведь эти деньги смогут изменить всю нашу жизнь. Мы сможем решить квартирный вопрос...»

Ох, неправ был Воланд, неправ. Это обычных людей квартирный вопрос портит, а борцов против скверны только закаляет. И Саша с Настей крадут бандитские деньги. И попадаются. И Саша отправляется в зону, где экс-мент становится таким классным лагерным авторитетом, что упомянутые вначале уркаганы Монаха, Шитова, Пронина и прочих могут только позавидовать.

Крайности смыкаются – этого и следовало ожидать. Кстати, и продолжения тоже. Оно обещано и непременно будет: разве можно оставлять такого хорошего человека за колючкой?

2000

Киже в законе

А. Кивинов. Маслины для пахана: Повесть и рассказы. СПб.: ИД «Нева»; М.: ОЛМА-ПРЕСС («Русский проект»)

На обложке этого толстого тома – зловещий бородатый тип. На лице его – кривая ухмылка, в руках – остро наточенная лопата, на лопате – уже пять зарубок по числу жертв. Это Бригадир. Он мстит за погубленную честь своей внучки Ксюши. Никто из злодеев не уйдет от расплаты...

Впрочем, отвлечемся пока от обложки и от Бригадира. Что бы ни написал теперь Андрей Кивинов, в памяти народной он останется автором «Ментов». Милицейский эпос, поддержанный тремя телеканалами, должен был убедить публику в одном: опера – такие же простые парни, как и все мы (повязали бандюганов – и по пиву). Но к финалу проекта Кивинов, похоже, переусердствовал с простотой. А, быть может, народные любимцы, им порожденные, так уже достали создателя, что он начал им мстить по примеру писателя Франсуа Верлена, героя картины «Великолепный». Персонаж Бельмондо, помнится, ронял суперагента Боба с обрыва, заставлял парить в кипятке палец и в довершение делал беднягу импотентом.

Автор «Ментов» не столь суров к героям, но и он доводит пресловутую народность персонажей до абсолютного гротеска. Дружеский шарж выливается в злую карикатуру: команда своих-в-доску блюстителей законности все больше напоминает расчетверенного халявщика Леню Голубкова, который – в силу придурковатости – давно уже записал себя в партнеры великой страны, плюнул на УК и путает своих баранов с государственными. Недаром ведь рассказы, включенные в сборник, высвечивают бедняг «ментов» с самой непарадной стороны (в «Смерти под трактором» Ларин бестолково ищет пропавший у алкаша трактор, а в новелле «Клюква в шоколаде» команда «ментов» и вовсе сжигает чужую дачу по пьяному делу). Недаром и в центральной вещи нового сборника, трехсотстраничной повести «Псевдоним для героя» возникает штатный борец с криминалом Иван Лакшин (истинный петербуржец, Кивинов не мог не уважить земляка и сурово окарикатурил германовского романтика Лапшина). Означенный персонаж предлагает помощь журналисту Шурику Тихомирову, которого мафиози «поставил на счетчик». Помощь небескорыстную – объект его заботы должен отдать в крепкие ОБЭПовские руки примерно столько же, сколько бы отдал и в лапы вымогателя...

Вообще в названной повести все борцы с преступностью и объекты их борьбы стоят друг друга, а представители «второй древнейшей» – местные акробаты пера – стоят и тех, и других. Действие повести происходит в провинциальном городе с фельетонным именем Новоблудск. Уже упомянутый журналист Тихомиров, под чьим именем в одной из местных газет вышла заказная статья, затрагивающая интересы одной из двух существующих в городе преступных группировок, оказывается под прессингом конкурирующей группировки. Куда податься бедному борзописцу? Ни милиция, ни коллеги, ни оргпреступники помогать не собираются. И тогда у Шуры возникает невероятный план, основанный на неизбывной вере постсоветского гражданина в силу печатного слова.

Литературные источники повести Кивинова очевидны – это тыняновский «Подпоручик Киже» и гоголевский «Ревизор». Доведенный до отчаяния, журналист Шурик решает выдумать еще одного крутого мафиози Гену Бетона (благо достаточно лишь скинуть информацию в одну из газет, а уж ушлые репортеры-коллеги немедля украдут, перепишут, выдадут за свое и растиражируют в других изданиях) и выдать за это исчадье ада знакомого бомжа. И план, представьте, срабатывает! Бандитская недоверчивость, помноженная на милицейскую расхлябанность и журналистское разгильдяйство, буквально из воздуха рождают монстра. И вот уже весь Новоблудск дрожит от ужаса, а вчерашний бомж одевается от Версаче и раскатывает в подаренной «хонде». Не будем пересказывать дальнейшие повороты сюжета, скажем лишь: история, с тяжеловесным юмором завязанная, к середине приобретает и темп, и остроту. Тем из читателей, кто переборет вязкое начало, достанутся блестки прежнего Кивинова – легкого, остроумного, изобретательного.

...Читатель спросит: а при чем здесь Бригадир с лопатой, запечатленный на обложке? Да почти не при чем. Для большей гротесковости повествования Андрей Кивинов вплетает в текст многостраничную пародию на «Ворошиловского стрелка» Виктора Пронина. Из повести можно понять, что это главы из пухлого сочинения некоего триллериста Альберта Рыхлого, которое-де расходится сумасшедшими тиражами. Кстати, и у самих «Маслин для пахана» тираж не маленький, и свой объем надо чем-то достраивать. Полистная оплата труда пагубна для литераторов – это простая истина имеет прямое отношение не только к придуманному Альберту.

2000

Бумажный оплот пряничной державы

Б. Акунин. Азазель. Турецкий гамбит. М.: Захаров, АСТ;

Б. Акунин. Левиафан. Смерть Ахиллеса. М.: Захаров, АСТ

Современная критика, опасливой тараканьей побежкой миновав книжные лотки с глянцевым пистолетно-полицейским товаром, на приличном расстоянии от заразы решилась-таки на объяснение феномена отечественной pulp fiction.

Главных постулатов оказалось три. 1) Наш массовый читатель – угрюмо-закомплексованная жертва рынка, в силу дурной инерции хлебающая бездуховное варево, приготовленное издателем по рецептам западных триллеров; 2) наш массовый издатель – подлец и сквалыга, травящий читателя этим дешевым суррогатом из-за нежелания потратиться на более качественный продукт; 3) возникни вдруг издатель-патриот, готовый совместить приятное с полезным и явить urbi et orbi духоподъемные образцы благородного развлекательного чтива, – как отечественная публика мигом оценит дар и потянет с базара одну только правильную макулатуру. Критика же, простив читателю былое угрюмство (разве это сокрытый двигатель его?), станет умиленно радоваться да приговаривать: ой вы, ясны соколы продвинутые, таскать вам не перетаскать...

Обычно на пожелания сегодняшних белинских-добролюбовых теперешним сытиным высоко начхать с останкинской телебашни. Но тут внезапно произошло чудо. Молодое столичное издательство «Захаров» при финансовой поддержке фирмы «АСТ» как будто вняло упомянутым пожеланиям критической гильдии. К концу минувшего года в качестве духовного противовеса литературе «про паханов, киллеров и путан, про войну компроматов и кремлевские разборки» (цитата с заднего фасада обложек «захаровских» изданий) увидели свет сразу несколько томов сочинений Б. Акунина – псевдонима с бегло прорисованной востроносой мордочкой на обложках. Действие акунинских романов происходит в 70—80-е годы XIX века, когда «преступления и совершались, и раскрывались с изяществом и вкусом» (цитата оттуда же, откуда и предыдущая).

Радость критиков была неимоверной. Усмотрев в авторе живое воплощение своих профессиональных чаяний, рецензенты осыпали черный лаковый котелок псевдонима розовыми гирляндами восторгов («новое направление в развитии детективного жанра», «отличная стилизация текста и прекрасное знание реалий», «красиво, умно, стильно» и т. д.).

Между тем при внимательном чтении текстов число восторгов, подозреваю, значительно бы поубавилось. Более того. Хватило бы единственного трезвого взгляда на рекламные обложечные посулы, на этот вульгарный котелок, на ехидное коровьевское пенснишко и на усики десятирублевого полицейского шпика, чтобы догадаться: под видом «добротного, стильного детектива» нам обязательно подсуропят какую-нибудь литературную недотыкомку – скорее всего, очередной «идеологический роман», хитро обернутый в детективную шкурку.

Так, увы, и случилось. К великому сожалению, наше общекультурное пространство сегодня – не манящий лабиринт выдуманной Борхесом вавилонской библиотеки, но всего лишь скучные соты гигантского Бюро находок. Простых граждан сюда периодически затаскивают с улицы и воровато всучивают им то, чего они сроду не теряли. Причем наиболее часто возвращаемая потеря (пестрый кулек с блестками фальшивой позолоты, от которого за версту несет приторным запахом конфеток-бараночек и колокольным динь-доном пополам с цыганским гитарным перебором) – это, естественно, Россия.

Да-да, та самая. Которую мы ненароком утратили и которую, слава богу, кое-кто нашел, чтобы теперь вернуть нам за солидн. вознагр. Или хотя бы просто за вознагр. Или даже за бесплатно. Лишь бы мы взяли.

Первый же роман Акунина стал своеобразным камертоном, настраивая на патриотический миф и все последующие сочинения автора. В «Азазеле» Российская империя расцвела под отеческой дланью монарха. Государственный механизм, разумно устроенный ко всеобщему благу подданных Его Императорского Величества, отлажен до винтика. Любимый акунинский персонаж, полицейский сыщик Эраст Петрович Фандорин, почитал за честь быть одним из винтиков: ловить отдельно взятых жуликов (нетипичных), волосатых нигилистов (придурковатых), вредителей (зарубежных) и неуклонно расти в чинах в соответствии с Табелью о рангах. Все положительные герои «Азазеля» мудро отвергали новомодные европейские веяния. Единственный же в романе западник, аккуратист Иван Францевич Бриллинг, круглый сирота и self-made man, высокомерно относящийся к имперским традициям (вроде милой чиновничьей юдофобии), при ближайшем рассмотрении оказывался членом подпольной международной организации, добывавшей себе средства грабежами и убийствами.

Согласно Акунину, костяк этого интернационального бандформирования составляли (помимо названного Ивана Б., не помнящего родства) тоже сплошь безродные космополиты, выпускники приютов-«эстернатов». Тайной целью заговорщиков становилось насильственное вытеснение с хлебных мест родовитых людей, захват опустевших вакансий и, как следствие, ползучая узурпация «беспачпортными бродягами» власти во всем подлунном мире. Лишь благодаря самоотверженности сыщика Фандорина злодейский комплот терпел фиаско. Старая ведьма Эстер, вдохновительница заговора, взрывала себя адской машинкой. Ее «эстернаты», эти «рассадники безбожия и вредных идей», в России торжественно ликвидировались. А власть предержащие разных стран, получив конфиденциальные депеши от русского монарха, брали под неусыпный контроль всех подозрительных сирот-карьеристов...

Критикам, искренне полагающим произведения Акунина, по меньшей мере, грамотными стилизациями в жанре классического уголовного романа, следовало бы не полениться заглянуть в хрестоматийные «Двадцать правил для пишущих детективы» С. С. ван Дайна. Мотив преступления, пишет ван Дайн, «не может быть шпионской акцией, приправленной какими-либо международными интригами», и, уж конечно, «тайным или уголовным сообществам нет места в детективе». Однако к «идеологическому роману» приключенческий стандарт, разумеется, не применим. Наоборот, он ему активно противопоказан. А потому тема заговора, затеваемого иностранцами или скрытыми инородцами, стала ключевой в трех, по меньшей мере, из четырех романов Акунина. Если уж наша страна одна возвышается гордым утесом в окружении смертельных татей, то козней следует ждать со всех четырех сторон света.

В «Азазеле» России-матушке традиционно гадит англичанка. В «Турецком гамбите» едва не губит русскую армию замаскированный оттоманский шпион во стане русских воинов. В «Смерти Ахиллеса» право умертвить бесшабашного генерала Соболева оспаривают друг у друга резидент германской разведки и платный киллер полукавказской национальности. Наконец в «Левиафане» французская авантюристка на пару с индийским фанатиком намереваются отправить ко дну океанский лайнер с сотнями пассажиров. Как и положено, героический сыщик Фандорин (слуга царю, отец филерам) в каждом романе дает отпор злоумышленникам. Под пером Акунина сам факт принадлежности к жандармскому ведомству не только не бросает тень на героя, но и довольно скоро начинает выглядеть главной человеческой добродетелью (каковой попервоначалу не оценит разве что стриженая курсистка с идеями в голове, да и та потом оценит). Романтизация Третьего Отделения как единственной надежи любезного Отечества превращается в лейтмотив акунинских сочинений. Страну, где главными бедами всегда считались дураки и дороги, сам автор по-шулерски подменяет пряничной державой, угроза которой исходит исключительно извне. По ходу чтения романов отчетливо кристаллизуется внешне логичная, но на деле абсолютно фантастическая картина российской действительности последней четверти XIX века, откуда благоразумно изъяты едва ли не все «внутренние турки» – карьеристы и казнокрады, обскуранты и держиморды, чиновные тупицы и политические бездари... словом, все те, кто своими действиями либо бездействием привел реальную (не пряничную!) страну сначала к 1905, а позднее и к 1917 году. Впрочем, в системе координат акунинских романов обе русские революции тоже могут быть объяснены очередными иноземными заговорами. Но это мы уже проходили.

Пожалуй, во всей истории с Б. Акуниным самое удивительное – выбор псевдонима романиста. В этом видится элемент какого-то копеечного садизма: выкроить из фамилии знаменитого русского бунтаря инициал и фамилию нынешнего создателя литературных апологий жандармского корпуса.

1999

Чучело Акунина

Когда картошка надоедает, хочется апельсинов. Когда апельсины приедаются, хочется совсем уж странного – авокадо, манго, киви и прочей экзотики. Нечто подобное случилось с детективами: насытившись переводными авторами (будь то Рекс Стаут или Джеймс Хедли Чейз), российский читатель возжелал триллеров отечественного розлива – скуловоротных Доценко, Пронина, Воронина и прочих мастеров пускать кровь. Однако к концу века, когда «наезды», «разборки», «стрелки» и «заказухи» стали лидировать в теленовостях и реальные киллеры начали перехватывать эксклюзив у киллеров выдуманных, читателя (интеллигентного или около того) потянуло подальше от грубой реальности, к музейному ретро. К сыщикам в белых перчатках и котелках. К дамам благородных фамилий и их фамильным бриллиантам. А также к городовым, полуштофам, лафитничкам, «вашему благородию», Москве златоглавой и гимназисткам румяным – короче, ко всем атрибутам «России-которую-мы-потеряли», которые могли бы вызвать у читателя ностальгическую слезу.

Таким образом, сегодня возникла благоприятнейшая ситуация для появления на книжном рынке романов-стилизаций Бориса Акунина, удовлетворившего тягу читателя к комфортному ретро – солидному, чинному, чистенькому, конфетному, хотя и в нужных местах иронично перекликающегося с современностью. Феномен Б. Акунина, взлету которого сильно поспособствовал грамотный PR его первоиздателя Захарова, возбудил зависть у прочих издателей. Едва рейтинг продаж акунинских романов из цикла о сыщике Эрасте Фандорине скакнул ввысь, возникла идея запустить в массовую серию «акуниных для бедных» – числом поболее, ценою подешевле. Одной из первых ласточек стала некая Ирина Глебова, под чьим именем харьковское «Фолио» совместно с московским «АСТ» запустило серию «Ретро-детектив».

Если кто помнит, на обложках первых книг Акунина читателю сулили романы из тех времен, когда «преступления и совершались, и раскрывались с изяществом и вкусом». В аннотациях сочинения Глебовой рекламируются аналогично, хотя и с перебором. Читателю обещаются множество «убийств ярких, броских, загадочных – и изящных! Что ни убийство – то блеск! Что ни расследование – то изысканность!» На должность эрзац-Фандорина приглашен харьковский сыщик Викентий Петрусенко, коего аннотация тотчас же поспешила зачислить в один ряд с Холмсом и Пуаро. Пока увидели свет две книги Ирины Глебовой, сюжеты которых разворачивается в российской провинции. Одна из книг называется «Тихий город Саратов», и действие, соответственно, происходит в городе, не чуждом автору этих строк.

Время действия – 1908 год. Первая русская революция закончилась, до Октябрьской почти десятилетие. Тишь, гладь, божья благодать. Тихую и сытую провинциальную скуку нарушает разве что невесть откуда взявшийся местный Джек-Потрошитель, который режет женщин с особым цинизмом. Сюжет настолько вял, а поступки героев настолько предсказуемы, что уже к середине книги даже дитя малое – и то уже догадывается, под чьей личиной скрывается Потрошитель. Только сыщик Петрусенко нудно плетет свою паутину для злодея, которого любой городовой с десятирублевым жалованьем давно бы взял голыми руками...

Сделаем паузу. Как ни относись к господину Акунину, ему нельзя отказать в известной точности деталей. Улицы, одежда, приметы быта – все воспроизведено более-менее достоверно (или, по крайней мере, толково стилизовано под достоверность). Глебову антураж интересует в последнюю очередь. Саратовцы, в самом деле пожелавшие прочесть нечто детективное из прошлого своего города, могут расслабиться. «Саратов» Ирины Глебовой придуман очень далеко от Волги – по всей видимости, в Харькове. Недаром, описывая родной город сыщика Петрусенко, Глебова демонстрирует неплохое знание харьковской географии, однако не может упомянуть ни одной реальной саратовской улицы, ни одной достопримечательности, ни одного дома, ни одной фамилии. Саратов для автора есть некий условный город на Волге, да и Волга, признаться, условна: недаром на страницах книги возникает явно одесский типаж рыбачки с привоза. Что же касается исторических реалий... Помнится, в одной из пародий Виктора Ардова упоминался писатель-халтурщик, начинавший свой роман об Иване Грозном фразой: «Царь Иван Васильевич выпил полный кафтан пенистого каравая». Конечно, таких идиотских ляпов у Глебовой нет, но нелепых анахронизмов – предостаточно. Для краткости упомянем всего два. Руководители местной полиции, забывая, что столица Российской империи – все-таки Санкт-Петербург, то и дело упоминают о начальстве из Москвы (по чьему распоряжению, собственно, харьковское светило сыска было отправлено на помощь поволжским коллегам). Еще одна удивительная деталь – одну из саратовских героинь зовут Нинель. Автор, должно быть, и понятия не имеет, что имя это – как и Владлен, Сталина, Рэм – есть детище советской эпохи и являет собой слово «Ленин», прочитанное наоборот.

Язык и стиль Глебовой, оставленные в первозданности редактором книги, вызывают сомнения в его профпригодности. Об одной из положительных героинь сказано: «на мгновение Ксения отключила свои мысли». У другой – «обрывки мыслей, без начала и конца, захлестывали радостью душу», однако она «совершенно пассивно лелеяла свое чувство». Третья – «женщина из не высших, но добропорядочных городских слоев». Замечательна по красоте исполнения сцена «Маньяк и проститутка»: «Оскаленные зубы и мутные глаза парня мгновенно затопили страхом все худенькое голое тело проститутки» (зубы и глаза, затопившие тело, – такого никакой Стивен Кинг не придумает!). Впрочем, и сыщик хорош: он «быстро и умело нащупал несколько обещающих моментов в трагически оборванной жизни». За неполные четыре сотни страниц умница Петрусенко раскрывает даже не одно, а целых два преступления века. Это рекорд, учитывая, что немалая часть книжной площади вдобавок занята отступлениями о Видоке, о методе Бертильона, об английском Джеке-Потрошителе – словом, о тех разных разностях, что легко почерпнуть из книги Юргена Торнвальда «Век криминалистики»...

В общем, дочитав до конца сочинение Ирины Глебовой, начинаешь вдруг думать, что одна из сверхзадач всего этого харьковско-московского проекта – вернуть на должную высоту несколько подупавшие в последнее время акции г-на Акунина. На печальном фоне эпигонов подобного рода творец фандоринианы выглядит, по меньшей мере, Достоевским и Сименоном. В одном флаконе, конечно: перемешать, но не взбалтывать.

2001

Женщины, сработанные по науке

На минувшей неделе книжный рейтинг качнуло. Из топ-десятки вынесло последнюю книгу Александры Марининой «Пружина для мышеловки». Свежий роман Татьяны Устиновой «Саквояж со светлым будущим» после пятинедельных стабильных продаж улетел с пятой позиции за пределы списка. Тонкая нервная Полина Дашкова с ее «Вечной ночью» упала до десятого места. А вот ветеранша Дарья Донцова, напротив, устояла: правда «Старуха Кристи – отдыхает!» (новое издание в переплете) переместилась с четвертого места на седьмое, зато взлетел на первую строку «Стилист для снежного человека» (уже не новая вещь в обложке), преодолев шесть позиций и...

Стоп-стоп! На самом деле видимое соперничество гранд-дам российского детектива – как упомянутых выше, так и не – сегодня носит по большей части виртуальный характер. Поскольку девяносто процентов наших рейтинговых детективщиц являются, как бы сказать поделикатней, не вполне живыми людьми. Эти «стэпфордские жены» по-русски – бумажные киборги разной степени автономности, плод хитроумных издательских технологий. Таким образом, система успешно конкурирует сама с собой, выигрывая деньги при любом раскладе. А уж кто здесь проигрывает, догадайтесь сами.

1. Предыстория

Библейский Адам был старше Евы на исторически малый срок, зато «женский» детектив в России оказался младше детектива обычного (то есть «мужского», по природе своей) на целую эпоху.

При большевиках гендерного деления в рамках названного жанра не могло быть в принципе. Однако и после СССР оно долго не могло возникнуть ввиду неразворотливости рынка: оценить в рублях спрос на женщин здесь оказалось некому и незачем. Пока наш книжный рынок не был до конца упорядочен, формализован, поделен между несколькими крупными корпорациями и не начал вырабатывать сравнительно неплохие (если не сравнивать с нефтяными) «белые» деньги, производство авторов крайм-литературы было пущено на самотек.

До поры русское детективное поле худо-бедно обрабатывали либо старые мастера с милицейской закалкой, либо новые волонтеры, перебежавшие в хлебный жанр от иссякших совписовских кормушек, либо возвращенцы из дальних пределов, которые соскучились по родному пиплу и разом вывалили ему на темя сорок бочек арестантов (Эдуард Тополь – самый красноречивый, но далеко не единственный представитель этой когорты). Из-под их пера выходило заведомо брутальное, скупое на эмоции, маскулинное чтиво – с усталыми сыщиками-мизантропами, битьем небритых морд, стрельбой по-македонски, прыжками в высоту и коварными эпизодическими брюнетками, наскоро вписанными ради пары сексуальных эпизодов для потребителей пубертатного периода, из той же мужской кабинки.

В середине 90-х женская фамилия на обложке многотиражного детектива, выпущенного в России, могла существовать в двух ипостасях: Кристи или Хмелевская. Этими двумя список исчерпывался. Даже триллеры Юлии Латыниной и «Армада», и «Эксмо» в ту пору соглашались печатать лишь при условии мужского псевдонима «Евгений Климович» и фотошопного трансвеститского портрета на обложке. Читающим же дамам лениво предлагалось не соваться своими милыми личиками в криминальный ряд и отовариваться по соседству – в той секции, где на прилавке лежали тома Александры Рипли, Колин Маккалоу, Даниэлы Стил и их современных российских сестриц.

Ситуация изменилась лишь к концу десятилетия. Увидеть в женщине детективную читательницу и подстроиться под эту аудиторию вынудили господ издателей не столько выкладки социологов, сколько прогнозы маркетологов и элементарная нужда: потребитель устал, тиражи мэтров-мужчин начали стабильно падать, продажи – опасно провисать, предложение явно опережало спрос. Чтобы конвейер работал бесперебойно, требовалось изменить концепцию и расширить ассортимент. Без дамского трудового рубля теперь было не обойтись. Примерно тогда же издательским боссам сделалось ясно, что Коммерческого Детективного Автора уже нельзя, как в былые времена, просто найти на улице и что его отныне придется творить лабораторным путем. Появление рукотворных «тайфунов с ласковыми именами» стало исторически неизбежным.

2. Технология

Разумное существо может появиться на свет естественным путем (порочное зачатие плюс девять месяцев правильной выдержки), а может – сугубо неестественным. Мировая литература, равнодушная к рутине первого пути, всегда с особым вниманием приглядывалась ко второму. За минувшие столетия были апробированы несколько экзотичных способов, среди которых нынешних издателей заинтересовали четыре: выстругать из ближайшего полена (метод папы Карло), поскрести по сусекам и замесить (метод Деда и Бабки), сшить из разнородных частей (метод Франкенштейна) и, наконец, усовершенствовать скальпелем бессловесную зверушку (метод доктора Моро). Экспериментаторы не желали полагаться на слепой случай и непредсказуемое сочетание генов; демиургам хотелось владеть инициативой, самим заказывая будущие параметры своих созданий.

«Из чего же, из чего же, из чего же сделаны наши девчонки?» Ответ на этот вопрос сегодня – не бином Ньютона.

Александре Марининой и Полине Дашковой, первенцам фабрики «женского детектива» издательства «Эксмо» (позднее второй проект перетек в «АСТ»), еще повезло. Издательские папы Карло поработали с исходным материалом не тесаком, а скальпелем. Две дамы-буратинки получили достаточно степеней свободы. Обе отделались полудобровольной сменой фамилии на псевдоним, выструганный из девичьего имени. Дескать, «Марина Алексеева» – это бледновато и может забыться, а «Татьяна Поляченко» – уж больно приземленно и как-то слегка самостийно. Поскольку обеих дам маркетологи милосердно приговорили к щадящему режиму (полторы книги в год), все слухи о том, будто за Марину-Александру и Татьяну-Полину последние годы трудятся подставные лица, скорее всего, неверны и злонамеренны: при таких темпах менять первоначальную схему нецелесообразно. К тому же есть опасение, что литературное качество продукции авторш-заместительниц может оказаться выше планового, а это испугает уже привычных к спартанской простоте потребительниц.

Еще одна издательская разработка, Татьяна Устинова, возникла после осмысления марининско-дашковского опыта. Издательские Дед-да-Бабка постарались на славу. Свежий, румяный, еще теплый брэнд был слеплен таким образом, чтобы потрафить публике, отмеченной избыточным весом, но не потерявшей надежд на любовь. Для этой категории читательниц сухощавые дашковские героини (вкупе с самой изможденной романисткой на обложке) способны были возбудить комплекс неполноценности. Диетические стенания марининской Насти тоже не лучшим образом могли повлиять на такую аудиторию. Был избран – и закреплен в читательской подкорке, благодаря мельканию Устиновой в телеящике, – имидж «жизнерадостной толстушки». Той, которая свои рубенсовские стати признает счастливой данностью. Разработчики имиджа изначально вывели за скобки юмор, форсируя, по преимуществу, любовную романтику. При этом внятный детективный сюжет не приветствовался, изысканность слога не поощрялась. За два с лишним года литературной жизни порождение демиургов из «Эксмо» отстрелялось двумя десятками вполне рейтинговых романов – безвкусных, как Колобок, и жестких, как Буратино. В книгах имелись в ассортименте вздохи на скамейке, прогулки при луне и прочая услада сердца милых дам. В финале худые стервы обычно наказывались, а положительные пышечки находили счастье в объятьях заокеанских толстосумов.

Если штучный Колобок мог быть замешан только в столицах, то метод Франкенштейна – как более дешевый – давал наилучшие результаты в провинции. Саратовское литагентство «Научная книга», один из полузакрытых испытательных полигонов издательства «Эксмо», уже к концу 90-х изготовило нескольких синтетических писательниц: Марину Серову, Светлану Алешину, Наталью Александрову и нескольких других, причем первая, хотя и не попадает сегодня в топ-десятки, стабильно собирает кассу поныне. Число изданных книг перевалило уже за сотню. Изобретатель Серовой, блестящий организатор литпроцесса Сергей Потапов, поймал в свои сети ту часть женской публики, для которой даже Маринина с Дашковой казались чересчур интеллектуальными и индивидуальными. Взят был курс на стандартизацию и усредненность. Блеклые, незапоминающиеся ФИО авторш менеджеры собирали, гадая по телефонной книге, фотографии брались наугад (модельные внешности заведомо отсекались). Написание пяти-семилистовой повести «Марины Серовой» было тестовым заданием для всех, кто устраивался на работу. Сочинителей «с искрой» перебрасывали на другие проекты: «Серова» нуждалась в гвардии под цвет фамилии. «Авторов рекрутировали из студентов-филологов последних курсов, – позже рассказывал Потапов в своем единственном интервью “КО”, – иногда преподавателей или просто не слишком успешных любителей поскрипеть перышком». Их, по его подсчетам, в проекте было задействовано «больше сорока, но меньше шестидесяти», причем среди рекрутов пропорции мужчин и женщин были примерно равными: покупательницам было достаточно женских фамилий на обложках, не более того.

Однако возвратимся в столицу. Методом доктора Моро удалось огранить бриллиант издательства «Эксмо» – Дарью Донцову. Она отличается от упомянутых выше иллюзорных товарок. Не по качеству писания (бодрый юмор а-ля Донцова не поднимается выше самодеятельных приколов а-ля Серова). У Донцовой есть лицо (ну, может, чуть подправленное на фото ретушером). Есть всамделишные дети. Настоящий паспорт. Собаки. Муж. В данном случае не фантом писателя собирается из разных запчастей, но обычная гражданка, взятая из гущи жизни и лишенная рефлексий, обтесывается до размеров прокрустовой схемы. Все контролируется, начиная с имени. В реальности человека зовут Агриппина, однако крестьянская Груня на обложке может отпугнуть горожан. Значит, Груню – побоку. Цитируем мемуарную книгу Донцовой «Записки безумной оптимистки». «...Как вам нравится Дарья? – спросил редактор. – Коротко, красиво и в сочетании с фамилией отлично смотрится: Дарья Донцова. Д.Д. Легко запоминается, что для писателя важно». Сочетание недурное. Чудятся отзвук цокающей конницы Дмитрия Донского вкупе с привкусом патриотических «самолепных» пельменей марки «Дарья» из телерекламы. Вообще уже цитированные мемуары демонстрируют сам процесс изготовления Донцовой-брэнда. Из реальности отбирается то, что служит делу, и вырезается все сомнительное. В биографии ДД есть приманка для читательниц с достатком: дореволюционная бабка Донцовой – «из бывших» (собственный дом в Кисловодске). Для бедных тут держат прабабку-прачку. И для совсем уж маргинальной публики есть пожива – упоминается прадед, пьющий по-черному (хотя сама мемуаристка спиртного не переносит – вот и подарочек дамам-трезвенницам). А вот подробностей про любимого папу читатель не мемуаров узнает: одиозный секретарь правления Союза писателей Аркадий Васильев, автор романа «Есть такая партия!» и общественный обвинитель на процессе Даниэля и Синявского – раздражающий нюанс. Он может дать неприятный привкус истории «безумной оптимистки», да и текстам ДД такая гиря ни к чему. Веселенькие истории в горошек, бессмысленные и бесконечные, существуют лишь вне времени и в условном пространстве. Все, что хоть мало-мальски не банально, губительно для картонных декораций, навевает ненужные мысли, а потому должно быть изгнано. Благо реальные таланты найденного алмаза обратно пропорциональны его работоспособности.

3. Последствия

Издательские лабораторные опыты – тема неисчерпаемая. Разумеется, нынешние эксперименты по выведению авторш «женского детектива» не ограничиваются перечисленными феминами и обозначенными методами. Есть еще метод «паровозика» (им, например, аудиторию Донцовой приучают к ее будущей сменщице Галине Куликовой), метод «доппельгангеров» (благодаря которому в двух разных издательствах, «Центрполиграфе» и «Эксмо», одновременно возникли две Анны Малышевых), метод «чучелка» (когда, допустим, «АСТ» на пробу запустило Ирину Глебову – женскую демо-версию Акунина, облегченную донельзя) и так далее. Всю эту многоликую пестроту, которую более или менее успешно выращивают сегодня на различных издательских нивах, объединяет одно: крайнее пренебрежение демиургов к умственным способностям дамской аудитории. В погоне за быстрыми дивидендами издательства не собираются хотя бы чуть-чуть «приподнимать» читательский уровень. Напротив, они нарочно занижают художественную планку, плодят фантомов, выдают на-гора десятки мыльных пузырей еженедельно – похуже и подешевле.

Если вдуматься, издательский суррогат, предназначенный для женщин, так же угнетает будущий генофонд нации, как и загазованность атмосферы или избыток консервантов в продуктах питания... И когда однажды у нас в России вдруг появится свой настоящий автор уровня Агаты Кристи, читать ее будет уже просто некому.

2004

Пилюля для олигарха

Кто они – сегодняшние герои детективной литературы? Почему именно к ним приковано читательское, писательское и издательское внимание? В пору летних отпусков, когда граждане отправляются на пляж, на дачу или на пленэр, захватив с собой книжки в ярких обложках, самое время порассуждать о наиболее популярных типажах из этих книжек. Или хотя бы об одном из типажей.

Пятьдесят назад советский «Энциклопедический словарь» определял понятие «олигархия» как «политическое и экономическое господство кучки эксплуататоров-аристократов или богачей». Пятнадцать лет назад «Современный словарь иностранных слов» повторил то же советское определение, стыдливо заменив «кучку эксплуататоров» на «небольшую группу лиц». В самом конце прошлого века олигархами в России стали называть богатых предпринимателей – богатых настолько, что они уже могли оказывать реальное влияние на внутреннюю (а то и внешнюю) политику страны.

Ранее не известное широким массам слово легко вошло в повседневный обиход – отчасти потому, что созвучно уже знакомо-хищному «аллигатор». Содержание понятия довольно быстро расширилось: олигархами стали называть всех мало-мальски крупных российских толстосумов, причем даже тех, кто в политику не лез вовсе. Слегка изменилась и оценочная характеристика понятия. По большому счету, она осталась отрицательной (как и век назад, когда Джек Лондон написал свою обличительную «Железную пяту»), но появились нюансы. К неприязни добавились и оттенок зависти, и ирония, и даже доля сочувствия (последнее – после «зачисток» на поле Большого Бизнеса, когда с горизонта исчезли Гусинский, Березовский, Ходорковский...). Со страниц политических изданий слово перепорхнуло на обложки таблоидов и вскоре стало неотъемлемой частью массовой культуры, неким хорошо продаваемым брэндом. Случилось это очень быстро. К примеру, роман Юлия Дубова «Большая пайка» (1999) всего через три года после выхода книги в свет обрел новую жизнь – в виде кинофильма Павла Лунгина – уже под кассовым и знаковым наименованием «Олигарх».

Массовая литература жадно подхватила брэнд и навесила его на обложки триллеров, детективов и мелодрам с детективным отливом. Одной из первых ласточек в 2000-м стала книга Федора Волкова «Олигарх с большой дороги» (М.: Эксмо, серия «Вне закона»). Упомянутый в названии олигарх был сущим чудом-юдом: он хотел взорвать нефтепровод, устроить хаос в стране и нажиться на дефолте. На пути у злодея оказывался честный журналист и... Дальше сюжет развивался по законам Голливуда, с поправкой на нашу серенькую реальность. В том же 2000-м другое столичное издательство, «Вагриус», запустило роман Вадима Громова «Компромат для олигарха», и сюжет был похожим: только взрывали не газопровод, но банк (и заодно похищали дочь владельца), а отважный журналист газеты «Московский вестник» начинал расследование и выяснял... Выяснял он, естественно, нечто скверное – что могло стоить жизни самому труженику пера, его родным, друзьям, знакомым и собачке.

Годом позже в московском «АСТ» (совместно с «Гелеосом») выпущен роман Ильи Рясного «Ловушка для олигарха», где главным положительным героем был уже не честный репортер, а частный детектив. Герой получал заказ от некоей организации «Трилистник», а затем начинался триллер. Поскольку сыщик (цитируем аннотацию), «перешел дорогу самым могущественным финансовым воротилам», он «попадает под перекрестный огонь мафиозных киллеров и спецслужб». Дальнейшее очевидно. Бах-бух-бац!

В романе Николая Татищева «Лохотрон для олигарха (то же „Эксмо“) олигарху снова приходилось туго: у богача опять-таки похищали дочь (совсем маленькую). Другому богатенькому Буратино, по фамилии Проскуров, – из романа Владимира Гринькова „Заказ на олигарха“ (опять-таки „Эксмо“) – поначалу везло больше, чем его остальным братьям по классу: похищение малолетнего сына олигарха удавалось предотвратить, зато телохранитель богатея узнавал, что скоро жертвой бандитов может стать сам Проскуров, а осведомитель заказчиков преступления находится среди ближайшего окружения бизнесмена...

По всему выходило, что жизнь у олигархов – как у клубня картофеля: не съедят, так посадят. Потому и развлекаться толстосумам приходилось по полной программе – дым коромыслом и волосы дыбом. Патологический характер секретов богатеев вскрывал Анатолий Афанасьев, чей роман «В объятьях олигарха» публиковало издательство «Мартин». В бредово-обличительной стилистике Проханова литератор описывал «садо-мазохистские игры олигархов» (цитируем аннотацию) и демонстрировал «немыслимые приключения влюбленной пары среди одичавших племен».

Увы, Афанасьев скончался пару лет назад, и новых приключений богатея на фоне «одичавших племен» уже не воспоследует. Зато популярному Николаю Леонову даже физическая кончина, происшедшая в 1999 году, не помешала написать и выпустить в 2006 году (изд-во «Эксмо») повесть «Подпольный олигарх». Сыщик Гуров, вечнозеленый леоновский герой, отправлялся в тайгу, чтобы прекратить сибирский беспредел под «крышей» отморозков с депутатскими мандатами. Слово «олигарх» использовалось автором не совсем по делу (речь в повести шла скорее об обычном мафиози), но брэнд оказывался сильнее здравого смысла.

Вернемся, однако, к непростой жизни богатеев. Герой романа Сергея Майорова «Олигарх» (СПб.: Нева, серия «Воровской закон») Константин Ордынский – из числа кающихся воротил. В нем еще не уснула совесть, но волчья жизнь, окружающая его, такова, что приходится поступаться принципами. Из-за этого Ордынский остается в одиночестве именно в тот момент, когда давление на него все сильнее: дело не только в деньгах, но и политике. Еще более невесело Ринату Шарипову – главному персонажу романа Чингиза Абдуллаева «Наследник олигарха» («Эксмо»). Ринат по профессии журналист, а не бизнесмен. Но обстоятельства складываются так, что все состояние его покойного дяди-олигарха переходит к племяннику. А если учесть, что дядя умер не от старости, но в результате покушения, то и репортеру, похоже, не позавидуешь...

Олигархи из самых первых романов про них были сущими монстрами, только что детей не ели. Позднее многие литераторы все-таки пожалели своих подопечных – но только не многоголовый дракон Андрей Воронин, детище издательства «Современный литератор» и коллективный автор «Слепого» и «Комбата».

Начиная с самого первого романа цикла, «Олигарх» (2002), Воронин последовательно разоблачал главного злодея-беглеца Романа Грибовского. Причем Грибовский был коварен, как Баба Яга, и бессмертен, как Кащей. В первом романе под олигарха подкладывали мину, но он выживал. Годом позже в романе «Олигарх. Искусственный интеллект» тот же Грибовский, униженный и затравленный, решал нанести ответный удар и почти достигал цели. Убивали его буквально в последний момент. В следующем романе, «Олигарх. Двойник президента» по-прежнему неугомонный Грибовский, пользуясь тем, что его считают мертвым (так вы подумали, его взаправду убили? ха-ха!), готовил заговор против верховной российской власти. Еще одна книга сериала, «Олигарх. Зов крови», посвящена контратаке ФСБ. Чекисты надеялись поймать Грибовского в ловушку, не подозревая, что это невозможно: цикл еще не окончен. В романе «Олигарх. Мертвая петля» хитрый Грибовский, разыскиваемый спецслужбами мира, ухитрялся протянуть щупальца к российскому авиабизнесу. В романе «Олигарх. Дублер» нахальный Роман Грибовский, захватив в плен лучших хакеров планеты, создавал смертоносный вирус и запускал его кое-куда...

В конце минувшего года кому-то из читателей показалось, что с Грибовским покончено. Но нет! Пока книги продаются, злодей не умрет. В романе 2006 года «Олигарх. Лекарство или яд» антигерой вновь оказывается живым и невредимым. На сей раз он желает навредить миру с помощью фармацевтики. Взяв в союзники ученого-биохимика, Грибовский готовит сюрприз в виде биологического оружия огромной силы. Продолжение следует... Примечательно, что с каждым новым романом олигарх у Воронина дальше и дальше отходит от прототипа, Бориса Березовского. Тень давно оторвалась от своего Петера Шлемиля, выросла до невероятных размеров и стала самостоятельной...

На обложках женских приключенческих мелодрам тоже тесным-тесно от олигархов. Причем этим толстосумам вечно чего-то не хватает, и авторы, прописанные в «дамских» сериях издательства «Эксмо», вечно им что-то предлагают. Вот Юлия Волкова, скажем, – «Мыльную оперу для олигарха» (роман вообще-то рассказывает о борьбе за химкомбинат, и слово «мыльный» тут – в прямом значении). Еще один автор, Наталья Александрова, готовит «Сувенир для олигарха» (главная героиня – хитроумная мошенница, на пути которой случайно встретился труп). Ну а если богатей совсем маленький и беспомощный, наготове у Ирины Мельниковой имеется даже «Нянька для олигарха», так что все схвачено...

Семейные триллеры с участием толстосумов – отдельная тема. В романе Ольги Хмельницкой «Тринадцатый зять олигарха» («Эксмо», серия «Комедийный детектив») дочери толстосума, девушке с жутким имечком Эсмеральда Хамлык, папаша-злодей готовит свадьбу с сыном делового партнера; девушка, конечно, в гробу видала этот брак, причем кто-то очень желает загнать бедняжку в гроб, не дожидаясь росписи в ЗАГСе... Детективно-любовные перипетии ожидают и бедную Лизу Арсеньеву из романа Татьяны Устиновой «Олигарх с Большой Медведицы» («Эксмо» как раз сейчас переиздало его в виде покетбука). Лизе, правда, повезло больше, чем Эсмеральде: к ней в постель угодил приличный человек – бывший нефтяной магнат Дмитрий Белоключевский, который вышел из тюрьмы бедным, но честным. В год выхода первого издания романистка намекала, будто этот ее литературный герой-любовник состоит в сюжетном родстве с Михаилом Ходорковским, и даже посылала экземпляр книги ему в тюрьму. Но едва ли сидельцу пришлось по душе это чтиво с участием нескольких трупов, одного киллера и яйца Фаберже. И уж тем более вряд ли бы понравился экс-владельцу «ЮКОСа» роман Ирины Лобановской «Замужем за олигархом» («Центрполиграф», серия «Семейные тайны»). Главный герой этого опуса, нувориш Михаил Каховский, чрезвычайно нехорош собой, но любвеобилен: тут и Даша, и Наташа, и Люба, и Алиса, и снова Даша. Хоть сумы и тюрьмы Михаил и избежал, но в семейной жизни – сплошные фиаско...

Еще одна благодатная тема – женщина-олигарх (ну не скажешь же «олигархиня» или «олигархица»?). В книге Натальи Александровой «Олигарх в розовом передничке» (СПб.: Нева) читатель вновь встречается с хитроумной Лолой (той самой, которой ранее попался труп). Правда, ни в первой повести, включенной в сборник («Руки вверх, я ваша тетя!»), ни тем более во второй («Золушка в бикини») главная героиня не соответствует званию, заявленному на обложке: она авантюристка с хозяйственной жилкой, но не более того. Столь же неубедительным выглядит название романа Галины Голицыной «Пещерный олигарх» («Эксмо», серия «Иронический детектив»). То есть насчет пещер – все точно: после гибели мужа, травмы и пластической операции Ниночка Корнеева затаилась в лесах, обдумывая план мести. Да-да, она, конечно же, отомстит, как сумеет. Но до великого и ужасного Романа Грибовского из серии книг Андрея Воронина ей все равно далеко. Масштаб не тот, запросы мелковаты, развернуться негде...

Ничего! На помощь дамам придут авторы крутых «мужских» триллеров. У олигарха Олеси Богданчук из романов Александра Бушкова «Пиранья. Охота на олигарха» и «Алмазный спецназ» («Олма-Пресс») с запросами все в порядке. Двести первых страниц Олеся, задействовав все возможности, прессует морского спецназовца Кирилла Мазура – и все ради того, чтобы тот, клюнув на обещанный миллион, отправился в Африку, в алмазный край под названием Ньянгатала, и там кое-что сделал для ее концерна. К несчастью, героиня (в отличие от читателя, привыкшего к выходкам Мазура еще со времен «Охоты на пиранью»), не догадывается: Кирилла не купишь даже за миллион. А уж когда выясняется, что алмазы должны пойти на нужды конкурента путинского преемника... В общем, у Олеси – шансов на победу никаких. Алмазы Мазур, конечно, найдет (спец!), но олигархам от этого ничего не светит. Разве что выйдет еще один роман со словом «олигарх» на глянцевой обложке...

2006

Вертикаль под прицелом

Пароль: «Тополь!» Отзыв: «Незнанский!» В первой половине 90-х обе фамилии высоко котировались среди российских любителей остросюжетного чтива. Не из-за качества написанного, а по причине избранного жанра. Политический детектив с участием Высоких Фигур в ту пору переживал расцвет. Все еще было в новинку. Раньше эти лихие сюжеты были знакомы читателю на «импортном» материале. Явившийся на смену местный колорит приятно щекотал нервы...

Пришли иные времена, взошли иные имена. Прекрасная половина властно взяла свое. На новые пароли ныне принято отзываться безразмерным дамским хихиканьем, отлитым в романные формы. А вот «мужской» жанр политического триллера обесцветился, поскучнел, сильно поглупел и опопсовел. Но – все же не умер окончательно...

Главный олигарх провинциального Переславля преступник-многостаночник Стародубов рвется во власть. Сперва он намерен сковырнуть губернатора и сесть в его кресло, а дальше открыта дорога в столичные сферы. С помощью «пожилого еврея» Цеймана (по имени отчего-то Карл Густавович – видимо, он еще и немец) разработан коварный план: банда головорезов одевается в униформу местной патриотической организации (которые, собственно, милые, трезвые и бесконфликтные ребятки в черном) и устраивает массовые погромы на рынках. Разгорается скандал. Переславль трясет. Вертикаль власти под угрозой. Однако негодяи допускают роковую ошибку...

Роман Александра Тамоникова «Обет на крови» выпущен издательством «Эксмо» в серии «Честь имею». На обложке изображены армейские спецназовцы – в болотном камуфляже и с автоматами. Именно этим благородным воинам и придется спасать город от беспредела.

Вообще-то главные положительные персонажи, майор Гончаров и прапорщик Власенко, в гробу видали Переславль со всеми его проблемами – у парней и в горах Чечни хватает разборок с «мятежными и вороватыми чеченами». Но когда бандюги Стародубова по пьяному делу убивают семью сослуживца-спецназовца Шарипова, наши герои отправляют себя в командировку – мстить и карать.

Провожая своих орлов, батяня-полковник по-отечески напоминает подчиненным: «Это в горах против “духов” все средства хороши. Мирный город – другое дело. Постарайтесь внутренне перестроиться. И если уж действовать, то наверняка, напрочь заметая следы». Совсем перестроиться орлам не удается – под конец они просто мочат и бандитов, и олигарха, и Цеймана, у которого попутно забирают из сейфа деньги (само собой, на нужды вдов и сирот... а вы о чем подумали?). Но зато следы заметены надежно. Хэппи-энд.

Книга Тамоникова написана шершавым языком Устава. Пулемет, чтоб вы знали, является «решающим аргументом в пользу группы при разрешении конфликтов с бандформированиями различного толка», и используется он «в совокупности с магазинным гранатометом Карпушина при нанесении первого массированного удара по выбранной цели, имея задачу...» И т. п. Когда же автор пытается писать «художественно», результат еще страшнее: «продлить нахождение у кормушки»; «глядя пустым взглядом в голубое безоблачное небо и строя свои корыстные планы»; «почувствовал сильное желание обладания женщиной»; «жажда насилия беззащитных существ, которыми являются женщины-невольницы, которых он получил в качестве долга...»

Тираж книги Тамоникова в серии «Честь имею» – 15 тысяч экземпляров (что, между прочим, в два с лишним раза больше, чем у справочника «Цитаты из русской литературы», выпущенного тем же «Эксмо»). Таким образом, авторская мораль специального назначения – добро должно быть с пулеметом – усугубляется злостным авторским языковым беспределом. Пожалуй, поклонникам замысловатых сюжетов тут есть о чем задуматься: уж не заговор ли это? кому выгодно многократное насилие над русским языком? ответственный редактор С. Рубис – не из чеченов ли он будет?

«Опальный олигарх, с отличным настроением отправляющийся в Россию, не мог не вызвать оптимизма...» В серии «Поп$а» того же издательства «Эксмо» вышел роман Сергея Ермакова «Шоу опального олигарха». Фамилия заглавного героя – Сметанин, летит он из Лондона, а шоу заключается в том, что везет с собою толстосум царскую корону. Каковую он надеется презентовать в Москве и тем самым заслужить политический дивиденд, а там, может, и прощение.

Сметанин – бабник и проныра, и шиш он получит, а не шоу. Поскольку на кортеж его по прилете нападут фантомасы в камуфляже, корону отнимут, а в толстоума пальнут (не до смерти). Случайной спутнице олигарха, красавице-певице Татьяне три с половиной сотни страниц, вплоть до финала, придется разруливать ситуацию.

Почему, вы спросите, певице? Отчего красавице? Так поп$а же! Формат D_Donzova в «Эксмо» с некоторых пор считается универсальным. По числу идиотских совпадений и внезапных открытий господин Ермаков может смело посоперничать с бабушкой DD. Не успеют Татьяна со Сметаниным потерять корону в Москве, как Татьянин папа-десантник дважды потеряет корону на далеком севере, трижды окажется на волосок от смерти и будет несправедливо обвинен.

Конечно, на пути Татьяны периодически будут встречаться заговорщики, продажные менты, бандюги и потенциальные насильники («Глазки заблестели, забегали, когда появилась надежда насладиться молодым непотасканным телом» – но накося-выкуси!). Однако с помощью личной смекалки и арабского шейха Абу наша героиня спасет и доброе имя папы от позора, и себя от неприятностей, и олигарха от разорения, и корону Российской империи от поругания, а на сдачу обретет богатого зарубежного спонсора. Вновь хэппи-энд.

Политика у Ермакова присутствует, главным образом, в виде утомительных монологов. «Началось все с того, что в начале перестройки коммунистическая номенклатура решила обменять свои льготы и спецмагазины на настоящую собственность западного образца...» – нудно вкручивает Татьяне азы политграмоты один из персонажей. «Государство в России – это когорта чиновников, пробравшихся в номенклатурные кресла и спаявшихся между собой...» – это уже шпарит другой (кстати, тот самый шейх Абу!). Иллюстрирует все эти обличительные пассажи образ высокопоставленного кадра Тимофея Ильича. В финале Ильич получит пулю между глаз. То есть Россию, по Ермакову, спасает союз эстрадной попсы и автомата Калашникова. Это чуть повеселее, чем просто автомат – как у Тамоникова, – но все же рецепт, что называется, на любителя...

Олигархи, отошедшие от дел, могут не только таскать туда-сюда царские короны. Еще они могут сидеть в тюрьме, писать мемуары, отдыхать на пляжах, плести интриги и так далее. А вот бывший руководитель банка СБС-Агро Александр Смоленский на пару с бывшим журналистом Эдуардом Краснянским написали два политических детектива «Заложник. Операция “Меморандум”» и «Зона “Рублевка”» (оба выпущены столичным «Вагриусом»).

О второй из названных книг поговорим как-нибудь в другой раз, а в первой действие начинается в 2006-м, но затем авторы возвращаются к событиям начала нового столетия. Итак, согласно сюжету, прежний Президент России Борис Николаевич Уралов, выбрав себе Преемника, уговорил его подписать некую бумагу – Меморандум о том, что в стране и при новой власти будут непоколебимы основные демократические свободы, будет неизменна Конституция и тому подобное.

Словом, ничего революционного или контрреволюционного – лишь пожелание, чтобы Россия вдруг не превратилась в Туркмению. Вместе с двумя Президентами, уходящим и приходящим, ту же бумагу в качестве гарантов подписывают еще несколько губернаторов, пара кремлевских чиновников и олигархов, включая Бориса Платоновича Эленского и банкира Александра Духона (подозрительно смахивающего на alter ego одного из соавторов данного романа). Каждый из подписантов получает, помимо экземпляра документа, еще и право обнародовать его, если Россия таки скатится к самовластью...

Будь роман юмористическим, упомянутый сюжетный посыл еще можно было бы принять. Однако авторы романа, раскручивая интригу, предельно серьезны и возводят свою уязвимую – по всем статьям – фабульную постройку вокруг ими же придуманной филькиной грамоты. Почему-то все персонажи (и положительные, и отрицательные) придают этому реестру благих пожеланий невероятное значение.

Более-менее симпатичные персонажи, в число которых ближе к финалу попадает даже дочь главы государства (Наташе «в ее достаточно раннем возрасте, уже были близки идеалы свободы и демократии»), всеми правдами и неправдами хотят вывезти из страны хоть пару экземпляров Меморандума и обнародовать. Так-сяк омерзительные персонажи, которые мечтают о реставрации сталинизма с президентским лицом (к этим деятелям относятся директор ФСБ Любимов и советник нынешнего Президента Смирнов), пытаются ликвидировать документ, видя в нем невероятную опасность для своих карьер.

Что дальше? Раздаются выстрелы, звучат взрывы, агенты ФСБ по всей Европе преследуют отважного экс-журналиста Багрянского (смахивающего на alter ego второго из соавторов), вывозящего на себе Ту Самую Бумагу. В конце Президенту требуется сделать выбор: с кем он? С озверевшими силовиками? С прогрессивным человечеством и дочкой Наташей? Идти на третий срок или нет? Финал открытый, но авторы, конечно же, надеются на лучшее...

Очень понятно, по какой причине «Вагриус» тиснул роман неслабым двадцатитысячным тиражом: все-таки олигархи с именами (пусть и бывшие) в нашей стране не так уж часто балуются беллетристикой; при соответствующей рекламе и раскрутке книжку, пожалуй, можно продать (правда, раскрутить книгу до небес «Вагриусу» пока не удалось). Понятно, отчего в эту телегу впрягся Краснянский: приятно же, черт возьми, вообразить себя хоть и виртуальным, но супергероем, от которого в какой-то момент зависит судьба страны.

Нетрудно догадаться, почему в проекте решил участвовать Смоленский: по сюжету именно Александр Духон оказывается «ключевой фигурой» в главном эпизоде, связанном с конференцией подписантов во Франции (само собой, Духон здесь на высоте). Кроме того, Смоленскому уж очень хотелось крепко приложить коллегу по олигархической тусовке – того самого, что носит прозрачный псевдоним Борис Эленский. Беда, однако, в том, что и тот, и другой соавторы взялись за написание романа, даже в минимальной степени не обладая литературными способностями. Из-за чего чтение этого шестисотстраничного тома превращается в муку мученическую.

Если не считать Духона с Краснянским и Эленского, прочих фигурантов даже персонажами трудно назвать: эти люди-тени лениво перемещаются, не оставляя после себя следа. Авторы тратят массу усилий, вводя в повествование киллера Костю и сыщика Смирнягина – и все для того, чтобы бросить их на полдороге, убив первого и оттеснив на периферию второго. О психологической достоверности диалогов и речи нет. «Из этого посыла, да и ради других нюансов, мы сделали отличный от вашей точки зрения вывод...» И еще цитата: «невидимая часть айсберга, объясняющая приводные ремни механизма выбора». Это и трезвому политологу невозможно выговорить, а ведь так у горе-романистов, между прочим, объясняются друг с другом подвыпившие чекисты в сауне!

Отношение к языку у соавторов примерно такое же, как у Тамоникова. Но если автор «Обета на крови», похоже, вообще никогда не сталкивался с русским литературным, то Краснянский со Смоленским, вероятно, когда-то его знали, но успели основательно подзабыть. «Мозги насквозь пропахли разборками», «экземпляр утоления его амбиций», «ситуацию, выплеснутую на него в пьяном угаре» – эти и подобные перлы, рассыпанные по тексту, навевают зеленую тоску. Да, спасение страны от тоталитаризма – дело благородное, но кто бы ее заодно спас от тотальной графомании?

2006

IV

Бы или не бы?

А на кладбище все спокойненько

К концу 2005 года еще одна попытка встроить нас в цивилизованный рынок ужасов потерпела фиаско. И издателям, и прокатчикам вновь сделалось ясно, что покамест в России покойники – товар, мягко говоря, не очень ходовой. Не пробирающий до костей. Не выворачивающий душу и карманы покупателей. Фирма «АСТ», к примеру, ударно завершила перевод многотомной fantasy «Темная Башня», и что же? Этот многолетний труд гранд-мастера ужасов Стивена Кинга был встречен на родине Спасской башни крайне вяло даже фанатами. Выпущенный на DVD последнего хита Джорджа Ромеро «Земля мертвецов» тоже не сделал особых сборов. Свежий отечественный роман из жизни трупаков, «Лапник на правую сторону» Катерины Костиковой, и вовсе сгинул практически бесследно.

Допустим, провал русской дебютантки можно объяснить недостатком литературного дара (писать на темы Стивена Кинга в манере Дарьи Донцовой – дело малоперспективное), но почему наш потребитель не клюнул на мэтров? У Ромеро новые зомби по качеству не хуже обычных, да и у Короля Стивена мерзкая нежить по имени Алый Король получилась вполне кондиционной... Ан нет! Все мимо кассы.

Простейший выборочный анализ англоязычного хоррора (помимо Стивена Кинга, упомянем тут книги Джона Руссо, Клайва Баркера, Фрэнсиса Вильсона, Брайана Стаблфорда и др.) позволяет вычленить в самом общем виде наиболее употребляемую фабульную конструкцию подобных произведений. Как правило, нормальное, устойчивое течение жизни персонажей внезапно и немотивированно нарушается из-за проникновения в реальный мир трансцендентных сил – чаще всего они персонифицированы в образах умерших людей, которые получили возможность вернуть себе некоторые утраченные было функции живых существ (движение, речь, иногда мышление и т. д.), чтобы безнаказанно и целенаправленно творить зло.

Такая персонификация зла мотивирована безусловной асоциальностью покойника и отсутствием у него полноценных созидательных стимулов; полуоживший труп, квинтэссенция фобий мидл-класса, выглядит заведомым революционаристом и врагом порядка. С точки зрения позитивиста мир мертвых может вообще не являться миром как таковым. Гармония лишь «наверху», а все, что за ее пределами, – не более чем флуктуации хаоса. Самим фактом своего существования неумерший мертвец бросает вызов гармонии и потому априори вызывает отвращение и страх.

Нетрудно догадаться, что подобная разновидность хоррора была изначально невозможна для литературы целого ряда дохристианских цивилизаций (Египет, Греция), где потусторонний мир не был олицетворением зла и хаоса, мыслился организованным по тем же принципам, что и реальные царства живых. Визиты живых в царство мертвых (и наоборот) выглядели вполне заурядным делом и испугать никого бы не могли. Какой-нибудь Орфей, получив гостевую визу в страну Аида, обнаруживал там практически ту же иерархию, что и наверху. И будь упомянутый герой чуть удачливее, Эвридика вернулась бы в реальный мир без каких бы то ни было остаточных последствий на лице и теле, ужас которых ныне так любят смаковать операторы американских фильмов ужасов, вроде того же Ромеро.

Тот факт, что советская цивилизация по многим параметрам гораздо ближе к античной, нежели к современной западной цивилизации, сегодня уже ни у кого не вызывает сомнений. Судьба хоррора в России – наиболее наглядное тому подтверждение. Романтический хоррор начала XIX века мог бы перерасти в нечто большее, но критический реализм «натуральной школы» с ее чрезмерной гуманностью к малым сим искусственно притормозил этот процесс (и гоголевские мертвецы Степан Пробка с каретником Михеевым, и толстовский зомби Федя Протасов вызывали у читателя не страх, а сочувствие). Ну а после 1917 года движение вспять стало попросту невозможным.

Царство мертвых не могло быть враждебным советскому обществу уже потому, что в ходе войн, революций, репрессий оно пополнялось слишком быстро и, в случае эскалации конфликта с ним, могло бы превратиться во внушительную пятую колонну. На государственном уровне решено было считать потусторонний мир союзником, родом слаборазвитой, забавной, но в целом дружественной державы (наподобие Китая в сталинскую эпоху). С первых же дней появления на свет пролетарского государства идея партнерства умело внедрялась как на уровне культовых мифологем («Призрак бродит по Европе»), так и на уровне пропагандистских клише («И как один умрем в борьбе за это») и грамотной адаптации классических текстов («Ну, мертвая, – крикнул малюточка басом»).

В этом смысле мертвец уже выглядел не объектом массовых боязней (как у Жуковского), но едва ли не воплощением мечты идеологов об идеальном гражданине. (Свидетельство тому – признание покойника В. Ульянова самым лучшим из живых, а также культивация фразеологизмов типа «мертвые сраму не имут», «мертвым не больно», «мертвые молчат», «мертвый час» и др.) Не случайно В. Высоцкий и А. Твардовский, каждый по-своему, поэтически комментировали этот пропагандистский стандарт. Высоцкий пел, что «покойники, бывшие люди, – смелые люди и нам не чета». Твардовский в «Теркине на том свете» обнаруживал в загробном мире сталинскую утопию, построению которой в мире живых еще как-то противился «человеческий материал», а тут ограничений не было никаких.

Вытравив из граждан страх перед обитателями потустороннего мира, идеологическая машина вынуждена была предложить на освободившееся место несколько эрзац-фобий. В качестве заменителей избраны были страхи перед военной интервенцией, возвращением эксплуататоров, дезинтеграцией страны и, наконец, перед большой мировой войной (начиная с 1940-х годов – ядерной). В соответствии с предложенными вариантами советская разновидность хоррора была реализована в неканонической форме – шпионский роман, военно-полевой роман, антиядерная антиутопия. Соединенные Штаты были выбраны в качестве врага № 1 лишь в силу их удобного географического расположения: по ту сторону океана. Мертвые соотечественники пребывали в ранге живых (партбилет № 1, «навечно зачислен в списки на довольствие», «за себя и за того парня» и пр.), в то время как живые американцы невольно принимали на себя роль жителей как бы официально не существующего, но подразумеваемого царства тьмы, города желтого дьявола и тому подобное.

Время эрзац-фобий закончилось с приходом 90-х. Америка более-менее дедемонизировалась, но хоррор – в его привычном виде – у нас толком не прижился в силу непреодолимой инерции. Столь сильной, что о нее еще долго будут разбиваться усилия прокатчиков и издателей вернуть Россию в русло мейнстрима. Мертвецы нам по-прежнему «свои». Они патриархальны и предсказуемы. У них, как правило, нет ни территориальных, ни финансовых претензий. Многолетняя практика убеждает наших сограждан, что по-настоящему неприятных сюрпризов следует ожидать все-таки от живых.

1994—2006

Довольно ошпаренный Кинг

Юрий Георгиев. Лучшее лекарство – смерть. М.: Амальтея, Эксмо («Чтение-1»)

В детективе главное что? Раньше времени не проболтаться ни врагу, ни другу. А на прямой вопрос: «Пал Андреич, вы шпион?» – уклончиво отвечать: «Видишь ли, Юра...» В конце концов всем и так станет ясно, что обаятельный Пал Андреич – самый натуральный шпион, но дело сделано: хорошие импортные танки летят под откос, и потому белой армии вкупе с черным бароном никогда не выиграть битвы на Курской дуге.

Будучи человеком молодым и неискушенным, автор детективно-мистического романа «Лучшее лекарство – смерть» раскрыл карты уже в предисловии к книге. «Перечитав многое из хлынувшего на наши прилавки потока так называемой “коммерческой” литературы, я вдруг понял, что могу писать не хуже, чем знаменитый Стивен Кинг, – честно признался Юрий Георгиев, – а может быть, и лучше, потому что люди будут читать меня на родном языке, а не в плохих переводах». Читатель, возможно, и так догадался бы со временем, что опусы хваленого американца и в подметки не годятся произведению нашего соотечественника, однако автор лишил читателя удовольствия самому прийти к подобному умозаключению.

Дальше – больше. Не дав читателю поломать голову над вопросом, кто же такой странный и зловещий живет на окраине американского городка, Георгиев на первых же страницах поспешил растолковать: странный и зловещий – это ученый-маньяк с характерным имечком Бред, который в припадке мизантропии вызывает демонов, а уж демоны так и норовят учинить горожанам разнообразные гадости с летальным исходом. И если пресловутый Стивен Кинг имеет обыкновение помещать свою чертовщину в скучные интерьеры зауряднейшего Касл-Рока, то описанный нашим автором американский городок – местечко экстраординарное и без помощи бредового маньяка. С одной стороны, городишко как будто можно обойти пешком. С другой, в нем не меньше сорока двух полицейских участков и, кажется, есть метро (упоминается, правда, всего один раз). При этом сами полицейские в романе – готовая иллюстрация к рубрике «Их нравы». На глазах блюстителей порядка мистер Бред два десятилетия злостно химичит в своем особнячке (при этом гром гремит, земля трясется, черт на курице несется) – ноль внимания (один, правда, зашел туда, пропал, ну и ладно). Двадцать лет подряд в том же городке психопат ворует младенцев по наущению того же Бреда – ноль внимания. Парочка захудалых рокеров на протяжении четырехсот страниц разыгрывает на улицах и в барах сцены из «Прирожденных убийц» – копы только размазывают кровь, сопли и слюни по своим дебильным физиономиям.

Легко догадаться, что для литературного соперника Стивена Кинга Америка по-прежнему – «вероятный противник», коего надлежит изображать в карикатурном виде. Но все же автор перебарщивает: городок сплошь населяют граждане «с бородой и беспокойно бегающими глазами», «с суровым лицом и отсутствующим взглядом», «с рыжей бородой и тупыми глазами» и т. п. Правда, имеются здесь и положительный герой («сильный парень с мужественным лицом и твердым характером»), и героиня, борющаяся за право со временем стать положительной («невысокая девушка, смазливая и с невыносимым характером» – да-да, та самая, с которой «говорить было невыносимо приятно»). Разумеется, только им двоим из всех персонажей кунсткамеры удается выжить – остальные проваливаются в тартарары вместе со своими бородами, глазками и щупальцами.

Никого из них, естественно, не жаль. Разве может вызвать сочувствие начальник полиции Дарвин («Вероятно, в молодости ему везло с женщинами. Но несмотря на это, Дарвин был человеком суровым...»)? Или неприятный тип, который «работал химиком-исследователем в области неизведанного»? Или омерзительный уфолог (!), которого герои призывают, дабы тот изгнал беса? (В Касл-Роке подобными делами занимается экзорсист, но Георгиеву, конечно, видней). Для подобных граждан действительно лучшее лекарство – смерть, чтобы не мучались и читателя не мучили.

Отдадим должное автору: приближение смерти он описывает неторопливо и тщательно. Сперва «крылья неизведанного застучат в сознание с новой силой, норовя укутать беззащитный разум горьким туманом». Потом, натурально, явится «голос, исходивший из вечной бездны и навеянный дыханием смерти» (при этом «мука и сладострастие перемешаются, образовав какой-то сферический цилиндр»). И вот тогда, наконец, возникнет нужный монстр («от чудовища исходило сияние, оно непрерывно подергивалось»). Готово – все съедены. Туда и дорога. Янки, гоу хоум.

Заметим, что нелюбимые автором американцы гибнут в романе не только от лап и зубов потусторонних чудовищ, но и от простого огнестрельного оружия (в том числе и от новой модификации автомата «узи» – с двумя «з», «уззи»). Тем не менее стилистические разногласия автора с нелюбимыми персонажами видны и невооруженным глазом. Справедливо рассудив, что на всех метафор и сравнений не напасешься, Юрий Георгиев нашел одно – и меткое. «Как ошпаренный, он подскочил и, схватив трубку, буркнул что-то вроде возмущения». «Человек опрометью выскочил из дома и, сев в машину, тронулся с места, точно ошпаренный кипятком». «Он точно ошпаренный выдернул голову обратно». «Кот подскочил и как ошпаренный кинулся прочь...». И т. д. Если не считать бедного кота, все остальные янки получили по заслугам.

В тех же случаях, когда автору противно даже ошпаривать своих персонажей, возникает универсальное слово «довольно». И лицо персонажа «было довольно мясистым», и «талант репортера в нем был довольно высок», и «погода была довольно прохладной и пасмурной», и возраст госпожи Мур был «довольно критическим», и «комната была довольно большая, отделанная кафелем», и блондинка была «довольно смазливая», и волосы были «довольно длинные», и прохожий был «довольно немолодой», зато и «стрелял он довольно неплохо». Даже положительный герой Вилли, хоть и «проснулся довольно рано» и лицо его было «довольно привлекательным», не ушел от рокового словечка. По мере чтения романа становится очевидным по крайней мере одно преимущество пресловутого Стивена Кинга перед нашим соотечественником. Хитрый американец любую погрешность стиля всегда может объяснить нерадивостью переводчиков с английского на русский. Юрий же Георгиев, опрометчиво взявшись писать сразу на русском, лишил себя подобного прикрытия. Бандиты «предвкушали красивую бойню, окрашенную кровью полицейских». Герой «увидел всю картину измывания над несчастной женщиной». «Выстрелы сотрясли пригородный воздух» – и «еще двое террористов украсили улицу своими телами». Или это все же подстрочник?

Лично к автору больших претензий у меня нет. В принципе каждый дееспособный гражданин имеет право сочинять все что угодно для собственного удовольствия. Главную вину за «оттенки опасности», «свиноподобные носы» и прочие «сферические цилиндры» следует возложить на издателей из «Амальтеи» и «Эксмо», которые не просто вербуют мальчиков-двоечников в «русские Стивены Кинги», но и дурят головы этим бедным юным графоманам, уверяя, будто они – «писатели, ни в чем не уступающие признанным мастерам». («“Лучшее лекарство – смерть” – произведение, которое заставило меня поверить в свои силы и свою звезду», – простодушно признается Георгиев в уже упомянутом предисловии к книге). «Чтение-1» – наглядный пример книжной серии, мертворожденной уже априори и существующей в природе лишь для подтверждения коммерческой истины: покупателя обмануть нетрудно, он сам обманываться рад. Что же касается отдельно взятых писательских амбиций отдельных авторов-волонтеров, то разрушать чужой сон золотой совсем не хочется. Как-то неловко. Достаточно и того, что на конкретный вопрос «Ну как?» ответ будет обтекаемым: «Видишь ли, Юра...»

Всегда есть надежда, что Юра все-таки сам увидит.

1995

Визит отложен до лучших времен

Анатолий Афанасьев. Первый визит сатаны. М.: Ковчег («Русская рулетка»)

Американской киноакадемии следовало бы переименовать «Оскара» в «Зигмунда» и вручать золотую статуэтку изобретателя психоанализа наиболее отличившимся создателям мистических триллеров и криминальных драм. Усидчивый зритель голливудской продукции твердо усвоил, что наиболее злостные убийцы, маньяки и вервольфы делятся на две категории: на тех, к кому в детстве родители проявляли нечуткость (или нехорошую чуткость – что еще хуже), и тех, в кого уже с раннего детства вселился дьявол («Экзорсист» У. Фридкина, «Омен» Р. Доннера). Малютка первой категории мучительно реагирует на любую мелочь, чтоб через много лет расплатиться за нее с окружающими по-крупному. Юный изверг второго типа, обнаружив в себе адские возможности, не откладывает на будущее пакость, которую можно сделать уже сегодня.

Очевидно, успех подобных фильмов у нашего зрителя был учтен московским прозаиком Анатолием Афанасьевым, который решил создать синтетического антигероя на основе обеих разновидностей дьяволоносцев, – в твердой уверенности, что такое сальто-мортале наверняка «сделает этот роман отечественным бестселлером» (авторское предисловие к книге).

Известные резоны у автора были. Нечто хорророобразное на отечественном материале читателя, пожалуй, могло бы заинтересовать. К тому же как раз в случае Афанасьева смена писательского имиджа свершилась бы незаметно: этого прозаика – невзирая на полудюжину его соцреалистических романов – знали всего несколько критиков, которые с плюшкинским скупердяйством (хранить незачем, но выбросить жалко) числили его в обойме «сорокалетних». Едва ли в лице Анатолия Афанасьева нам явился бы новый Кинг (или Блетти), но уж во всяком случае самый минимум писательского профессионализма плюс знание незамысловатых законов жанра дали бы в сумме среднедобротный образец «того, что в Америке сегодня называют триллером» (опять же предисловие).

Судя по первым двум-трем десяткам страниц, автор поначалу искренне пытался соответствовать обозначенному жанру и изобразить сатаненка Алешу Михайлова в духе голливудского стандарта, обеспечив его дураковатыми родителями и априорными дьявольскими способностями, не от них полученными. Юный антигерой, аттестованный в качестве такового изначально («у него в глазах мрак», «с его детских губ стекал яд», «его злоба была космического закваса»), демонстрирует свое адское естество недолго. Уже на этих начальных страницах сюжет безнадежно запутывается в вязкой манере письма. Рассказчик, словно забыв о законах жанра, им самим над собой поставленных, то и дело притормаживает у обочины фабулы, чтоб поделиться какими-либо глубокомысленными рассуждениями. Первые километры сюжетной магистрали на глазах у читателя превращаются в расползшийся кисель, где даже остроумие не находит себе твердой основы и оскальзывается в ерничество и юродство. В устах пацана 80-х, пусть и с дьявольскими замашками, нафталинная речь Иудушки Головлева («Верно рассуждаете, сударыня. Так я разве по доброй воле? Асенька к сожительству силой принудила» и т. п.) не кажется ни страшноватой, ни даже комичной: просто нелепой. Мелкий бес Алеша не умеет как следует напугать, потому что скучен. Автор готов комментировать любой его поступок с помощью ремарок («в его дружелюбной, обманной повадке таилась угроза всему сущему»), но они уже не имеют реальной силы. Рядовой триллер, созданный средним американским литератором, не застрахован от банальностей; однако в силу экономичности и функциональности жанра общие места проскальзывают быстро и почти незаметно. Триллер, созданный бывшим советским писателем, не смог избавиться от родовой травмы: его болезненно, едва ли не с мистической силой тянет к многословной, унылой обстоятельности. Автор попытался было привить к западному боевику нашу лапидарную детскую страшилку («Девочка в поле гранату нашла» и т. п.), но лаконичность ему не под силу. Пытки, драки, похищения, стрельба – все это гарантированно тонет в пучине ни к чему не обязывающих слов. Героиня, например, не просто любит, а «любит всеми силами своей маленькой, хрупкой, элегантной души». Один только обонятельный ряд способен занимать целые страницы (и «кожа ее пахла сушеной дыней», и «от него пахло рекой», и «от ее щек пахло леденцами», и «от простыней пахло пряным женским теплом», «и пахнет от него всегда честным мужицким потом, как антоновскими яблоками»), что уж говорить о бездонных осязательном и зрительном – тем более – рядах! Юный сатана, явившийся с недружественным визитом, застает такую кипучую потустороннюю деятельность, что не может не стушеваться. Любая гадость в такой обстановке не производит особого впечатления – как лишний плевок на пол в без того замусоренной квартире.

Кроме того, афанасьевскую попытку триллера окончательно пресекла роковая злоба дня. В зарубежном хорроре сатана, как правило, действует в одиночку, а потому бьет точно в цель. Наш же справедливый писатель не имел права списывать перестройку, демократию, гласность и прочие дьявольские вещи на одного мельчайшего беса Алешу, какая бы «космическая злость» у него ни наличествовала. Так в книге возникли в качестве сатаны крупный мафиози Елизар Суренович, меченный вельзевулом Горбачев, черт Ельцин во главе сатанинского демократического кагала, явно потусторонние Попов и Лужков, а также множество сатанят кавказской национальности. На разоблачение этих адских сил приходится тратить десятки и десятки страниц лирических отступлений – в то время как черт Алеша, переминаясь с ноги на ногу, обязан ожидать, когда сюжет вновь подхватит его и понесет.

Впрочем, нет худа без добра. Роман А. Афанасьева, не став триллером и уже тем более не выбившись в бестселлеры, пожалуй, вселяет известный оптимизм. Ясно, что если визит сатаны состоится взаправду, он будет иметь место скорее всего в США или в Западной Европе – то есть в странах, где дьявола уважительно считают «частью той силы, что вечно хочет зла...». И вряд ли сатана рискнет появиться в наших краях: велика вероятность, что у нас тут же покусятся на его свободу воли и примутся классифицировать его по партийности, национальности, политическим пристрастиям и т. д. Это посильнее «Чур меня!» и крестного знамения – никакая нечистая сила не выдержит.

1994

Красная Шапочка и Серый Вервольф

Алексей Биргер. По ту сторону волков. Журнал «Искусство кино»

Наверное, в географии все дело. В особом тонком шарме англоязычных названий, американских имен и не нашего антуража. Попробуйте переименовать кинговский Касл-Рок в какой-нибудь Балашов Саратовской области – и саспенс немедленно сморщится, истает, станет тряпочкой, словно воздушный шарик Винни-Пуха, напоровшийся на сучок. На наших просторах слишком много противоестественного, чтобы хватило места на что-то сверхъестественное. Поэт Олег Чухонцев, сочинивший вдруг предисловие к тексту А. Биргера (неисповедимы пути Господни), застенчиво признался в любви к «готическому» направлению приключенческого романа и тут же сообщил, будто «По ту сторону волков» находится «на полпути от криминальной повести к готической». Это вполне поэтичное утверждение верно, однако, лишь в том единственном случае, когда все желаемое действительно и писательские намерения можно априори полагать неким результатом. Если же вернуться к прозе, следует признать, что в Балашове по определению не может быть никакой готики и никаких, следовательно, хищных вервольфов, по ночам откусывающих головы бедным балашовским самаритянам. То есть самаритяне и в этих местах (как, впрочем, и по всей России) имеют шанс расстаться с головами и иными конечностями – однако без всякой мистики. Оксюморон с провинциальными вервольфами возможен только в искусстве соц-арта, где вообще возможно все, но тогда повесть А. Биргера написана с неподобающе серьезными интонациями. В свое время Михаил Успенский предложил достроить американский научно-фантастический фильм-саспенс «Киборг-убийца» еще парочкой киносиквелов. Типа «Комсорг-убийца» и «Парторг-убийца». Заметим, что это невинное предложение мгновенно дематериализовало фантастический фундамент фильма ужасов, воздвигнув на его месте основу для нормального постсоветского фарса. У того же Стивена Кинга в «Круге оборотня» зловещий пастор-вервольф имел законное право без вреда для сюжета (напротив, с пользой) ночью оборачиваться серым волком и карать грешных американских сестриц Аленушек (Элленушек) лично, не прибегая к дополнительной помощи слова Божьего. Зато у нашего автора никакой комсомольский активист, ворошиловский стрелок и комендант общежития Тяпов органически не способен сыграть роль полноценного героя саспенса. У привычного читателя подобный герой вызывает ужас скорее в ипостаси коменданта и активиста, нежели в образе оборотня-людоеда. Атрибуты советской эпохи, активно используемые А. Биргером по прямому назначению, вольно или невольно возвращают автора к сугубо рационалистической (криминальной) стороне сюжета, отсекая все возможности сделать лишний шаг в сторону вожделенной готики.

Что касается самой детективной стороны повествования, лишенной мистического флера, то и здесь писатель, увы, не на высоте принятых на себя авторских обязательств. Он волен, конечно, избрать временем действия повести суровые послевоенные годы (что и делает). Но тогда молодому сельскому участковому Сергею Матвеевичу Высику не следует разглагольствовать о «механических инструментах власти», «психологическом барьере» или «идеологических препонах для восприятия» – рискуя нарваться на подозрение, что он вовсе не бывший батальонный разведчик, но как минимум недоразоблаченный профессор-интеллигент. Вместо того чтобы на пару с положительным героем в фуражке с красным околышем расследовать секреты неохраняемых складов, читатель повести автоматически принужден приглядывать за подозрительным милиционером. Когда в финале выясняется, что герой наш по оплошности автора путает пулю с пистолетным патроном и легко заряжает табельное оружие найденной серебряной пулей (словно ТТ – пищаль или мушкет), читатель еще больше укрепляется в уверенности, что милиционер и есть главный злоумышленник, вервольф и убийца. Только шесть финальных страниц сухих и подробных разъяснений, «как все было на самом деле», реабилитируют героя, но окончательно ставят крест не только на саспенсе, но и даже на детективе: возникшие вдруг имена Лаврентия Берии и Василия Сталина превращают неловкий приключенческий пастиш в нечто угрюмо-разоблачительное на тему былого произвола власть предержащих. На фоне Большого Лаврентия жалкий заштатный вервольф автоматически становится мишенью, просто ничтожной для разоблачителя. Потому-то, несмотря на обстоятельный «разбор полетов» в конце, сюжетная конструкция продолжает оставаться неустойчивой и хаотичной. И даже вопросительные интонации финала (дескать, а был ли вервольф? или померещился?) не вызывают рассчитанного интереса: мистические приключения вытесняются Берией с НКВД, а уж те-то гарантированно были.

1994

Хенде хох, гуманоиды!

Алексей Евтушенко. Отряд. М.: Эксмо-пресс («Абсолютное оружие»)

Книга Алексея Евтушенко «Отряд» гипнотизирует уже обложкой. На ней боец Красной Армии (кубари в петлицах, лихо заломленная на затылок пилотка, автомат «ППШ») обнимается с нордического вида гитлеровцем (серебристые лычки, железный крест, фуражка с высокой тульей, пистолет «вальтер»). Открыв книгу наугад, ближе к началу, знакомимся с нибелунгом: «Обер-лейтенант сухопутных сил вермахта, командир разведвзвода Хельмут Дитц возвращался в расположение своей роты, и за его длинной, обтянутой серо-зеленым мундиром спиной на западе красиво остывал летний закат, окрашивая редкие облака в нежно-розовый цвет». Двумя страницами дальше натыкаемся и на «горбоносый профиль» обладателя «ППШ» – командира разведвзвода зеленоглазого капитана Александра Велги. Аннотация на задней стороне обложке разъясняет смысл странного союза серо-зеленой немецко-фашистской спины с горбоносым советским профилем: во время Великой отечественной взвод красноармейцев и взвод гитлеровцев были захвачены инопланетянами, противостоять которым бывшие враги смогли только объединив усилия. Впоследствии – добавим уже от себя – из советско-немецких профи получился отличный сводный отряд, каковой космические демиурги, посовещавшись, решили использовать для всяких полезных межгалактических дел...

Сказать, что Алексей Евтушенко не совсем оригинален в выборе темы, реалий и перипетий, – это значит сильно приукрасить действительность: у создателя «Отряда» нет ни одного самостоятельного сюжетного хода. В неполные четыре сотни страниц автору удалось вогнать более полудюжины сюжетов, буквально отполированных от бесконечного употребления десятками других авторов – зарубежных и отечественных. Тут вам и война двух межгалакттических империй, чьи интересы сталкиваются на планете-прародине (общей и для тех, и для этих). И ядерный конфликт на промышленно развитой планете, разгоревшийся по недоразумению и сделавший непригодным для жизни девять десятых территории. И искусственная планета-звездолет, на котором (которой) можно осуществить эвакуацию нескольких миллионов гуманоидов. И восстание «спасенных» против «спасителей», которых заподозрили в недобрых умыслах. И «параллельная» Земля, отличающаяся от настоящей легкими несовпадениями дат исторических событий. И падение астероида, отбросившее землян в хаос и смуту гражданских войн. И непременная девушка-мутантка, внучка старика-лесовика, обладающая паранормальными способностями и при этом чертовски привлекательная.

О языке и стиле рецензируемого романа всерьез говорить не приходится. Стилистическая глухота автора и небрежность редактора дополняют друг друга. И если можно еще как-то пережить красивости («Сначала налетел ветер. Порывистый, как юноша-поэт, и грубый, словно унтер-офицер с двадцатилетней выслугой...»), то когда, например, «тяжелый “МГ-42” в его волосатых руках, кажется, живет какой-то своей злой, опасной и целеустремленной жизнью» – эта «целеустремленная жизнь» убивает наповал, не хуже пулемета.

Вернемся к началу наших заметок, к союзу бывших непримиримых врагов. Здесь конкретные источники евтушенковского «Отряда» выглядят очевидными. Наиглавнейшим источником вдохновения автора стал сериал Владимира Михайлова о приключениях капитана Ульдемира и его команды («Сторож брату моему», «Тогда придите, и рассудим» и др.). Правда, у Михайлова психологическая «притирка» людей, весьма далеких друг от друг, идет медленно и трудно: бок о бок приходится сражаться простому рижанину из 70-х с гитлеровским асом Уве-Йоргеном, индейцу – с первобытным охотником. У Евтушенко же экс-противники готовы облобызаться уже через десять минут. Мол, что им делить, воякам-то? Что Гудериан, что Жуков – одинаково полководцы, а чье там именно дело правое, пусть решают умные головы в Берлине и Москве...

Один из героев братьев Стругацких, Феликс Сорокин, о своих читательских пристрастиях, помнится, говорил так: «Я человек простой, я люблю, чтобы в кино – но только в кино! – была парочка штурмбанфюреров СС, чтобы огонь велся по возможности из всех видов стрелкового оружия и чтобы имела место хор-р-рошая танковая атака, желательно массированная». Все эти детские пристрастия к танкам-«шмайссерам»-штурмбанфюрерам саркастический приятель Сорокина определял как «инфантильный милитаризм» и жестоко над ним издевался.

И, видимо, опрометчиво. Судя по неплохим рейтингам, издатели рассчитали правильно и книга Алексея Евтушенко нашла своего читателя. Увы, гитлеровский мундир перестал вызывать аллергию даже у продвинутой части потребителей масскульта, к которой относятся любители фантастики. Война стала восприниматься как виртуальная игра в солдатики, различающиеся только цветом униформы. Еще десяток лет, и массовый читатель уже довольно смутно будет помнить, кто же с кем воевал в той войне. Вроде наши с немцами. Вроде против инопланетян.

2000

Дядя в подвале играет в гестапо

Сергей Абрамов. Тихий ангел пролетел. М.: Олимп

Вначале был американский фантаст Филипп Кендред Дик. В 1962 году он выпустил роман «Человек в Высоком Замке». Роман создан в жанре «альтернативной истории» и предлагал читателям версию: что было бы, если бы вторую мировую войну выиграли Германия с Японией. Позднее у Филиппа Дика обнаружились последователи – и в США, и у нас. В том числе и талантливые, например, Роберт Харрис, автор романа «Фатерланд». Всех этих фантастов, независимо от времени написания произведений и сюжетной конкретики, объединяло нечто общее. Причем, отнюдь не желание помахать кулаками после драки. Объединяло нормальное человеческое чувство страха. Психологи знают этот феномен: в момент, когда человек осознает, что только что избежал смертельной опасности, он спокоен. Ужас наступает значительно позже – когда потенциальная жертва начинает прокручивать в уме события, которые чуть не произошли. Драматизм в произведения Филиппа Дика и его команды заложен априори. Для них победа нацизма была безусловным и безоговорочным злом, потому предлагаемые обстоятельства изначально были кошмаром (или, по крайней мере, беременны кошмаром).

Писатель-фантаст и по совместительству главный редактор миролюбивого еженедельника «Семья» Сергей Абрамов пошел другим путем.

Отринув умозрительные ужасы перепуганных буржуазных интеллигентов, автор играючи растворился в ментальности голодного и озлобленного совка, давно и с завистью поглядывающего на сытых и довольных побежденных германских бюргеров. Отличное баварское пиво плюс свежие охотничьи сосиски по сравнению с теплыми разливными помоями, отпускаемыми в трехлитровую банку и заедаемыми осклизлой отдельной колбасой, выглядели в глазах совка серьезным аргументом в пользу умозаключения: лучше бы они победили нас. Конечно, кое-кого упекли бы в концлагерь, кого-то, возможно, уморили циклоном-Б (но не меня же!), зато остальным пиво, сосиски и недорогой «фольксваген» были бы обеспечены. Начав раскручивать эту версию с некоторой долей иронии, Сергей Абрамов очень быстро подпал под обаяние первобытного совкового мифа, вдруг с радостью осознав: ничего особенного такого в подобном варианте нет. Коммунизм был бы уничтожен превосходящими силами нацизма, а темная аура нацизма, глядишь, и рассосалась бы через десятилетие-другое. Тем более, что, по версии Абрамова, в России «национал-социализм изначально отличался от его фашистского родителя... Он никого не давил, не ломал через колено, но, поставив во главу угла национальную идею вообще, дал толчок для развития идеи русской, татарской, башкирской». Подавление свобод, нюрнбергские законы, лагеря смерти и геноцид – все то, что у Филиппа Дика и компании выглядело символом конца цивилизации хомо сапиенс и торжества неандертальцев (с Гитлером в башке и с парабеллумом в руке), – у Сергея Абрамова оказалось всего лишь мелкой бытовой неприятностью вроде возрастных прыщей. Даже всесильное ГБ, объединенное с гестапо, – и то у автора превратилось во вполне вегетарианское ведомство, где работали не пыточных дел мастера, а чуть ли не безобидные циркачи-фокусники. И вообще к моменту, когда в повести разворачивается основное действие, Россия уже переживает капиталистический ренессанс, правящая партия – национал-социалистическая, работает мудрая Дума, рубль тверд, церкви функционируют, а коммунистическая идеология на планете тлеет разве что в ЮАР.

Справедливости ради заметим, что капиталистическо-фашистская идиллия автором описана на редкость занудно, как это всегда и бывает в утопиях (антиутопии, как правило, поживее). Внедрив в свою квазиреальность героя-«простодушного» и отдав собственно сюжету лишь незначительную часть книжной площади, автор с гордостью демиурга демонстрирует своему Ване достопримечательности счастливо побежденной России: помимо пива и колбасы (Bier und Wurst), присутствуют и атрибуты сегодняшнего дня – газета «Куранты», «Спартак» и Пикуль. Каждому благу уделяется абзац-другой, так что общая картина России-которую-мы-обрели похожа на амбарный реестр рачительного хозяина. В данном контексте дежурная антикоммунистическая риторика автора (все эти рассуждения о Корыте с незаработанными благами, которые индивиду дает Партия в соответствии с чином индивида) выглядит более чем странно. Конечно, унижение паче гордости, но выводить утопию из привнесенного тоталитаризма, поборовшего тоталитаризм отечественный, значит быть не в ладах с элементарной логикой. Уж не говоря о том, что в рассуждениях о благотворном влиянии Третьего Рейха на Третий Рим есть что-то мелко-кощунственное, подобное деловитому взвешиванию на исторических весах баночного пива и банок с циклоном-Б (с последующими вычислениями, что же перетянет?).

Любопытно, что два десятилетия назад тот же Сергей Абрамов издал фантастическую повесть «В лесу прифронтовом». Сюжет повести незамысловат: в результате экспериментов с машиной времени в наши 70-е из прошлого ненароком проникают два грузовика с вооруженными эсэсовцами. И вот положительные герои повести, простые советские физики, рискуют молодыми жизнями, чтобы не пропустить машины с оккупантами в нашу деревню. В свете последующего творчества Абрамова конфликт, разумеется, является абсолютно надуманным, а опасения героев – поистине смехотворными. Ну, захватили бы фрицы советскую деревню. Глядишь, лет через двадцать был бы на месте головешек сплошной капиталистический орднунг. Ферштейн?

1994

Гуд бай, Америка... Бац!

Дмитрий Янковский. Рапсодия гнева. М.: Центрполиграф («Перекресток миров»)

Издательство «Центрполиграф» открыло новую серию, названную «Перекрестком миров». Первой книгой здесь стал роман некоего Дмитрия Янковского «Рапсодия гнева». Действие происходит в недалеком будущем в Крыму. Выстрелом снайпера убит сотрудник американской религиозной миссии. Следователю, взявшемуся раскручивать дело, автор с первых страниц дает в собеседники ветерана чеченской кампании, чтобы тот мог привести следователя (а заодно и читателя) к выводу: американца стоило убить. И не его одного.

Как известно, превратить нормального человека в убийцу непросто. Вся работа сталинской пропагандистской машины была подчинена этой цели. И достичь ее нередко удавалось именно потому, что жителям каждодневно вдалбливалось: «враги народа» – не совсем люди; они что-то вроде насекомых-вредителей. А посему давить их, мол, – не только не преступление, но и гражданская доблесть...

Однако вернемся в день сегодняшний. Поскольку в нынешней России агитпроп все еще мертв, а обкатать новую государственную идеологию уже хочется, миссия поручается массовой культуре, которая призвана «разогреть» аудиторию. Враги названы: это Америка и американцы. Помнится, антиамериканизм брежневского образца, сделанный из странной смеси любопытства, зависти, обиды и спеси, не был чересчур уж агрессивен. Конечно, заокеанские шпионы разоблачались, а атрибуты заграничной «красивой жизни» развенчивались, однако советские десантники впрямую гвоздили американских морпехов в единственном советском фильме – «Одиночном плаванье» Михаила Туманишвили, не слишком поднимавшимся на щит даже тогдашними идеологами. Сейчас все по-другому. Зерна антиамериканизма медленно, но верно высевают в незрелых умах. Чем попсовей, тем лучше. Чем дальше, тем круче. Когда в первом балабановском «Брате» подпивший Данила сообщал случайному иноземцу, что Америке придет «кердык», это выглядело смешно. Когда в «Брате-2» тот же Данила в упоении «мочит» американцев (а попутно и «чернозадых», и «хохлов»), становится уже страшновато: далеко ли мы зайдем?

Судя по книжке «Центрполиграфа», зайти мы можем очень далеко. Нас к этому уже готовят. Первая половина «Рапсодии гнева» плотно нашпигована обоснованиями гнусной сущности Америки. Тут и «мораль, упрощенная до доллара», и «экспорт американских “ценностей” построен на лжи», и вся Америка есть «государство-хулиган», «огромная банда разнузданных гопников, вооруженная ядерными ракетами и высотной авиацией». Автор вдумчиво объясняет, что американское «благополучие ничем не связано с их образом жизни, с их ценностями», «оно основано только на разграблении богатейшего континента» (вопрос о том, почему нам-то не удалось разграбить свой не менее богатый континент, – дабы поднять уровень жизни до американского, – остается за кадром). Шаг за шагом внушается мысль о том, будто все наши проблемы, от чеченского сепаратизма до ухудшения демографической ситуации, – американских рук дело. «Америке пришлось снова вбухивать колоссальные средства, чтоб заново возродить в Чечне бандитское государство». Падение же рождаемости связано, во-первых, с сексуальным просвещением юношества («Банальный половой акт в конце романтической первой любви. Нет уж, простите! Это все равно что украсть детство, пионерские лагеря, задорные песни и яркий свет искристых костров»). А во-вторых, наших женщин «выманивают брачными агентствами за границу путем несбыточных обещаний». Для чего? На это у автора тоже есть ответ: «Потому что американки не хотят рожать, они заняты только карьерой, оставляя мужа без шанса на наследника. Потому что муж для них – только источник дохода». Под пером автора жители США превращаются едва ли не в киношных «чужих» – почти что пришельцев-паразитов, лишенных человеческих черт. «Для них вполне естественным является оставить товарища в опасной ситуации, – сообщается читателю, – под обстрелом, например...» Вывод очевиден: «Они настоящее зло... Явное и неприкрытое». Ну а на войне как на войне. Потому-то в последней четверти романа герои с упоением расстреливают американских агрессоров, вздумавших вторгнуться в Крым при поддержке подлых украинцев. Впрочем, на украинцев автору жаль даже пули тратить: что, мол, взять с неразумных пожирателей сала?..

С литературной точки зрения книга, прямо скажем, не шедевр. Автор механически перенимает у подлого янки Тома Клэнси «монтажный» принцип построения сюжета и использует обожаемые Голливудом флэшбэки только для того, чтобы нагнать листаж. Подчеркнув, что у американских агрессоров в Крыму русский язык «великолепен, куда лучше, чем у большинства горожан», сам автор, увы, не может этим похвастаться. Положительный персонаж («за этой напускной солидностью следователь будто прятал истинное лицо души, а сетка морщин вокруг серых глаз выдавала затаенную, давно накопленную усталость») отличается от отрицательного («нехороший огонек, настойчиво пробивающийся через служебную маску доброжелательности») с первого же взгляда. Ну а когда «сползает с души огорчение», когда «надежда тут же загудела в груди буйным пламенем», когда рядом «с породистым акцентом» возникают «раскосые глаза татарской крови», начинаешь невольно думать: а с какого языка это все переведено? Не с американского ли? И закрадывается подозрение: не в заговоре ли «Центрполиграф» с супостатом? Иначе почему у всех записных борцов с американской угрозой первой жертвой оказывается русская словесность?

2000

Василий З. И конец советской фантастики

Василий Звягинцев. Одиссей покидает Итаку. Ставрополь: Кавказкая библиотека

Присуждение российской премии по фантастике «Аэлита-93» роману Василия Звягинцева вызвало кулуарные перепалки в стане писателей-фантастов, критиков и фэнов. Однако, если принять во внимание печальный факт, что, вероятно, на Звягинцеве премия и прекратит свое существование (нет денег), вручение ее именно «Одиссею...» выглядит символично. Автор, в духе новых веяний, попытался создать коммерческий фантастический роман, но коммерсантом оказался неудачливым.

Книгу погубила советская ментальность, немыслимая в жестком мире бизнеса. Роман продемонстрировал три самых типичных составляющих советской НФ образца доперестроечных 80-х: доходящую до патологии авторскую щепетильность, авторский голод и твердую авторскую убежденность, будто книга – еще и кафедра.

Начнем с щепетильности. Западный писатель-бизнесмен из числа фантастов мог свободно плыть в океане тем и идей, обнародованных прежде. Покойные г-да По и Лавкрафт, Уэллс и Гернсбек, Говард и Меррит, сделавшие в свое время по нескольку НФ-открытий и НФ-изобретений, сознательно не патентовали свои идеи и не требовали у последователей процента за их эксплуатацию. Считалось, что любое открытие становится всеобщим достоянием, и каждому новому обитателю Страны фантазии уже не требовалось каждый раз заново корчевать пни и вычерчивать фронтир.

Советский писатель-фантаст 80-х вырастал из читателя фантастики. Он органически не способен был обойтись без заимствований, но чтил уголовный кодекс. Упершись в ложную альтернативу «ворюга или цитатчик?», он выбирал второе как меньшее зло; вот почему советский НФ-роман к середине прошедшего десятилетия в массе своей превратился в реестр скучных отсылок к предтечам, едва ли не с указанием тома и страницы. Василий Звягинцев также спешил продемонстрировать граду и миру, что беден, но честен. В его романе мелькают аккуратные ссылки то на «ТНВ Азимова», то на «“принцип неопределенности” Биленкина», то на «полевой синтезатор “Мидас”» Стругацких, то на «ефремовское братство цивилизаций», то на «Сумму технологии» Лема. Фразы типа «Обмен разумов, как говорится. Смотри Шекли и других авторов...», «Это зря писал Азимов...», «Как это уже описано у Андерсона в “Патруле времени”...», «А если действительно у них там внутри вроде как у Стругацких в “Пикнике на обочине”...» встречаются у автора в количествах, превышающих всякую норму. Читатель, в свою очередь, вместо того, чтобы следить за интригой, невольно включался в игру и отправлялся вслед за автором в поход по хранилищу бывших в употреблении идей и сюжетов, а позднее автоматически ловил писателя за руку, когда бедняга забывал сделать сноску или ссылку,.

Вдобавок роман «Одиссей покидает Итаку» еще раз подтвердил, что в последние годы советскую фантастику творили люди, не удовлетворенные материально и в особенности желудочно. Такие разные фантасты, как В. Бабенко, А. Бушков, И. Пидоренко, сами того не замечая, выплескивали на бумагу переживания по поводу отсутствия в быту так необходимых им «хищных вещей века». Невиданные пиры, которые между делом закатывали герои, перечни деликатесов на нескольких страницах, описания замечательных бытовых удобств, новых квартир, забитых роскошной мебелью и суперсовременной бытовой электроникой, дорогих машин и пр. (описания нередко сопровождались поспешными заявлениями постфактум, что-де, конечно, не в этом счастье!) – все это было типичной приметой сублимации. Канон властно требовал от Звягинцева, чтобы тот наделил персонажей каким-нибудь «дубликатором материи» и выдал им полный ассортимент товаров и услуг; автор не смог устоять и выдал. Сегодня-то большая часть фантастической роскоши принадлежит к обычному ассортименту рядового столичного комка, и потому испытываешь при чтении чувство неловкости, будто зашел в мечты автора с черного хода и обнаружил там полки, стеллажи, ящики, мешки из горькой юморески Жванецкото «Склад».

Западная развлекательная фантастика подкупала уже тем, что не выдавала себя за что-то более значительное. В нашей же герой обязан был раздувать щеки и изрекать сентенции, прежде чем просто взяться за бластер и сокрушить сотню-другую врагов. Там, в царстве коммерции, НФ никогда не была в ответе за другие жанры. У нас же, в царстве невыветрившейся романтики, автор считал долгом бросаться на первую же амбразуру. Пытаясь объять необъятное, отечественная НФ гибла под тяжестью сторонних задач, которые сама же себе на горб навьючила. Звягинцева, к примеру, подвел дефицит (в момент написания первых еще частей книги) добротного «военно-полевого» романа. Будь в свое время Чаковский или Стаднюк более дружны с исторической правдой, не выводи они мудрого генералиссимуса – глядишь, не пришлось бы фантасту самолично забираться в батальные дебри, считать танки, самолеты, пехоту РККА и вермахта, популярно доказывая, как можно было бы выиграть войну за три года без лагерей, шпиономании и особых отделов. Пока фантаст воевал, сюжет стопорился, динамика исчезала, инопланетяне скучали, а читатель 90-х принимался быстрее перелистывать страницы, ибо «вся правда без прикрас», да еще и в фантастико-приключенческом романе, раздражала своей неуместностью.

Василия Звягинцева можно поздравить разве что с одним: он действительно закрыл тему. Как в сказке про колобка, выгреб оставшиеся от былых времен стереотипы, условности и присущие жанру внутренние несообразности. Теперь колобка лепить уже не из чего, скреби по сусекам или не скреби. Автор на своем примере доказал, что традиционная советская фантастика не может стать коммерческой. В принципе не может – даже если сильно захочет. Итак, доказательство от противного имеется, и увесистое. Дело за малым: отыскать бы «положительный» научно-фантастический пример. Или хоть ненаучно.

1993

Мукки-бази для мордатого Рабитмана

В. Головачев. СМЕРШ-2. Избранные произведения. Т. 8. Н. Новгород: Флокс («Золотая полка фантастики»)

Книги Василия Головачева любимы всеми, кто интересуется изданиями в твердых целлофанированных переплетах. Новый роман «СМЕРШ-2» тоже вряд ли оставит равнодушными таких читателей: отличный обложечный картон, хорошее качество припрессовки целлофана, приличное – без видимого брака – шитье блоков и плюс к тому вполне удовлетворительное качество цветной печати на форзацах. Кроме того, заманчивое название серии «Золотая полка фантастики» наверняка убедит многих покупателей полиграфической продукции конвертировать свои дешевеющие рубли не в банальные зеленые бумажонки, а именно в эти аккуратные бумажные кирпичики, чтобы со временем превратить собственный книжный шкаф в мини-филиал Форт-Нокса.

Таким образом, с формой у Василия Головачева все обстоит в лучшем виде. И только качество содержания несколько проигрывает качеству переплета 7БЦ, осложняя процесс полной конвертации. И в прежних романах, отважно разоблачавших коварные планы Пентагона и ЦРУ, и в новых романах, смело развенчивающих нашу «систему государственного рэкета, называемую демократией» (где, впрочем, без ЦРУ тоже дело не обошлось), писатель не в силах искоренить в себе главный недостаток своего телеграфного предтечи г-на Ятя, бдительно подмеченный гостями на чеховской «Свадьбе». Г-н Головачев – человек, без сомнения, начитанный, и ужасное авторское опасение, что читатель может вдруг не заметить этого замечательного факта, приводит к сокрушительным последствиям. Основную тяжесть мучительного головачевского недуга, конечно, принимает на свои плечи супермен из ГРУ (шутливо называемого в народе «СМЕРШем-2») Матвей Соболев. Однако и другие персонажи – гэбэшники, рэкетиры, спецназовцы и члены правительства – вынуждены изъясняться закавыченными и раскавыченными цитатами: из Пруткова и Фихте, Гайдая и Линкольна, Хайяма и Филдинга, а также Успенского (автора не «Чебурашки», а «Новой модели Вселенной») и других. При этом наш романист, будучи человеком безусловно честным и желая избежать глупых упреков в плагиате, каждую цитату добросовестно сопровождает ссылкой. Страницы, где имеются диалоги, так и пестрят звездочками сносок или просто аккуратными уточнениями типа «подумал он словами Шиллера», «как говорил Бенджамин Франклин» и т. п. Цитаты эти производят презабавное впечатление не только потому, что головачевским орлам просвещение вредно или упомянутые орлы для просвещения вредны (кстати, это, кажется, из Салтыкова-Щедрина), но и из-за контекста. Между репликами из книги «В мире мудрых мыслей» располагаются немудрящие поступки с применением «мукки-бази», «каляри-инаяту в голову кулаком», «сильной чигонго и кэмпо» и прочих «такара курабэ», «ударов лянцян», «приемов типа суй-но като», «тэнти-нага».

Чтобы читатель не расслаблялся, автор то подсовывает ему то «верзилу, одетого с подчеркнутым инфантилизмом», то коммерческие киоски, рассчитанные «лишь на оголтелый консьюмеризм крутых парней», то «устойчивую амнезию», которой, оказывается, легко добиться, «подключив психофизиологические механизмы реализации». Последнего и добивается уже упомянутый «смершевец-2» Матвей. Ему ничего не стоит «еще в поезде “включить” интуитивно-рефлексную сторожевую систему, надеясь зафиксировать любое проявление любопытства к своей персоне». Кстати, любопытным варварам в данном случае не позавидуешь. Для «рэкетменов» у Матвея, помимо «суй-но» или «мукки-бази», имеются еще и убийственные формулировочки. Взяв за химок очередную «гориллу», Мотя обращается к ней со словами: «Вся твоя беда в том, что ты любишь атрибутику власти...» И от этих-то неслыханных речей преступник уже автоматически впадает в прострацию, в кому, в анабиоз, чтобы затем выпасть в осадок. Причем если общество Матвея на отрицательных типов оказывает столь негативное воздействие, то положительные или даже вставшие твердо на путь исправления получают от нашего супергероя заряд бодрости и преображаются. Алкаш Леша, только-только из тюряги, уже благодарит Матвея на особый куртуазный манер: «Ты помог мне прорвать мешок равнодушия вокруг моей персоны». И так далее, и тому подобное. В тех случаях, когда читатель уже начинает подзабывать, что русский терминатор Соболев – существо не только из стали, огня и мудрых мыслей, но еще и из плоти и крови, Василий Головачев восстанавливает статус-кво традиционным путем. Один раз Матвей утешает малолетку, потерявшегося в уличной толпе; другой раз помогает детке из бедной семьи материально; в третий раз влюбляется в девятнадцатилетнюю Кристину (студентку, спортсменку, красавицу, комсо... виноват, уже беспартийную): «Мгновение девушка вглядывалась в него загадочными бездонными глазами, поцеловала его в губы (...) губы долго хранили ощущение фиалковой свежести и родниковой чистоты». Последняя фраза, по всей видимости, – тоже скрытая цитата. То ли из Библии, то ли из журнала «Крестьянка», ссылки почему-то нет.

Жанр романа «СМЕРШ-2» – фантастический детектив, и было бы несправедливо навредить автору еще и пересказом сюжета. В двух словах: речь идет о столкновении сил Добра и Зла на территории отдельно взятой Москвы. Силы Добра не слишком, увы, многочисленны и представлены, помимо Матвея, еще и несколькими редкими честнягами из ФСК, ГРУ, московской милиции и благородно-подпольной организации «Стопкрим», девиз которой прост: «Против беспредела нет иных мер борьбы, кроме адекватного беспредела». На стороне Зла – целая команда в составе крупнейших мафиози и теневых дельцов: премьер-министра, министра обороны, банкира Геращинского (в конце погибает мучительной смертью), командира батальона спецназа «Щит» Шмеля, генерала из ФСК Ельшина и прочей уже шушеры, включая некоего работника московской мэрии Бориса Натановича (кличка «мэр») и мордатого полковника Романа Рабитмана из того же «Щита». При этом герои романа еще могут гадать, кто за кого, однако у читателей – полная ясность; внешность обманчива – смотри и делай выводы «с точностью до наоборот». Положительный: «С виду он казался простым, крутым и прямым, как ствол ружья, на самом деле полковник Синельников был отменно умен, ироничен, хваток...». Отрицательный: «Глядя на его интеллигентное умное лицо с доброй складкой губ, не верилось, что он способен не только на выстрел в лицо, но и на удар ножом в спину...». К счастью, Матвей обладает кое-какими паранормальными способностями и потому сразу же отдает предпочтение людям, внешне крутым и простым, и не доверяет добрым интеллигентным лицам. И понятно: чуть зазеваешься – и оно (лицо) всадит тебе ножик в спину по самую рукоятку.

Главная фантастическая деталь романа Василия Головачева состоит в том, что на стороне Добра и Зла выступают, кроме уже обозначенных, еще и крупные эзотерические фигуры, рожденные много тысячелетий назад в Шамбале (это где-то в горах, подробнее см. у Олега Шишкина) и существующие ныне сразу во множестве измерений. Понятно, что светоносный Инфарх поддерживает Матвея и честных борцов с беспределом, а зловещий Монарх Тьмы играет в команде генерала Ельшина и премьер-министра Краснорыжина. Данное обстоятельство придает финальной схватке Неподкупности с Коррупцией прямо-таки вселенский размах (замах). В самый отчаянный момент раздается тяжкая поступь Инфарха – и потусторонний покровитель российской Коррупции повержен. Матвей уцелел, спецдача Ельшина в обломках, Матвеева подруга вот-вот будет спасена силами Добра, которое по-прежнему с кулаками...

Честно говоря, автора этих строк финал романа «СМЕРШ-2» не очень устроил, и не потому, что рецензент – на стороне Зла. Дело в том, что осталась, непроясненной судьба Рабитмана. Появившись на стр. 203—204, этот мордатый персонаж таинственно пропал и так больше нигде не возникал. Жив ли он? Здоров? Не разжалован ли? Не угодил ли в тюрьму в связи с крахом мафии? Тот факт, что все эти вопросы так и остались без ответа, существенно снижает рыночную ценность книги. Невзирая на переплет и даже отменную гладкость целлофана.

1995

Зачем нам, поручик, чужая звезда?

Евгений Гуляковский. Чужие пространства. М.: Армада («Фантастический боевик»)

Негуманоиды обнаглели. Если в годы застоя они вели себя довольно тихо и напоминали о себе разве что двумя-тремя кораблями, подстреленными и разграбленными за орбитой Плутона (не ближе), то в последние годы эти создания вконец обезумели: стали нападать на транспортные корабли, похищать наших девушек и недвусмысленно намекать на скорую войну за передел Вселенной. С чисто научной точки зрения взятие на абордаж мирных транспортников с грузом тушенки или огурцов, а также посягательства на женскую честь со стороны неантропоморфных созданий были занятием более чем глупым: иная физиология захватчиков плюс принципиально иной клеточный метаболизм гарантировали сохранность чести и огурцов. Однако с точки зрения законов литературы подобные козни инопланетных тараканов или разумной плесени становились единственным средством спасения от небытия умирающего жанра – отечественного шпионского романа. Привычка жить во враждебном окружении оказалась сильнее официальных мидовских доктрин. В пору отсутствия ясности в вопросах национально-государственной принадлежности нового потенциального противника традиционный шпионский детектив можно было сохранить (и даже отчасти приумножить) только путем перенесения фронтира в космос. Это и было сделано.

Московский фантаст Евгений Гуляковский одним из первых принял участие в спасении ретро-детектива. Вместо того чтобы написать выгодную во всех отношениях «космическую оперу» с нормальным героем-бластероносцем (судя по начальным главам, такие идеи поначалу у фантаста были), писатель доблестно приступил к реанимации контрразведывательного призрака-опера. Оставив за кадром объяснение причин иррациональной несовместимости звездной расы хитиново-чешуйчатых уродцев с гордым видом хомо сапиенс, писатель вынудил инопланетян устраивать землянам разнообразные гадости (как то: похищения людей и летательных аппаратов, перевербовка, покушения, порча погоды и пр.). Ожесточение пришельцев тоже можно понять. В отличие от положительных землян, награжденных автором сплошь приличными – хотя и несколько однообразными – фамилиями (Райков, Гравов, Ридов, Кленов, Картов), инопланетяне удостоились от автора даже не фамилий, а каких-то безумных кличек (Гагаяг, Велаяг, Аратупет и т. д.), и затаили обиду. К счастью, космодетектив не позволил посланцам иных миров творить зло в полную силу. Чешуйчатые мерзавцы, обладая почти сверхъестественными способностями (в частности, умением проходить сквозь скалы, путешествовать со скоростью света и стирать любого в порошок), по воле писателя в самые ответственные моменты забывали свои хитрости и возвращались к методике Борджиа. Вместо того чтобы поразить земного начальника Райкова икс-лучами или вывернуть его наизнанку асимметризатором, пришельцы тайком опрыскивали на даче Райкова куст можжевельника ядом – в надежде, что тот оцарапает пальчик. Понятно, что герой с легкостью обезвреживал кустик-убийцу, демонстрируя умственное превосходство над агрессивным гагаягом.

Евгений Гуляковский бережно перенес в свой новый роман максимально возможное количество типичных образов и ситуаций из реанимированного жанра. Разведывательная деятельность земного ГРУ далеко за пределами Земли и космическая экспансия в те же пределы объяснялись невозможностью хитиновых недоумков строить справедливое общество: «Этот извращенный, полный злобы и боли мир не имел права на существование». Подразумевалось, что Ридов, Кленов и Картов, разрушив очередной мир насилья, посеют среди обломков разумное, доброе, вечное. На протяжении всей книги инопланетяне стремились перевербовать бравого Гравова. Что только ни делали с отважным юношей! Меняли ему имя и профессию, зашвыривали в чужие звездные системы, дважды превращали в каких-то мерзких тварей, знакомили с женщиной-вампиром, гипнотизировали, облучали, просто били по физиономии тяжелыми предметами – и все впустую. Мужественный юноша не выдал инопланетным извергам нашей военной тайны. Тем паче что никакой тайны он и не знал. Более того: к финалу произведения он даже собственное имя знал уже нетвердо, с одинаковой готовностью откликаясь и на Степана, и на Романа.

Последнее обстоятельство объясняется не столько амнезией (которой наш герой время от времени подвергался), сколько композицией. Нетрудно заметить, что автор создал шестисотстраничную эпопею как минимум из трех своих ранних повестей, имеющих разных героев, разные фабулы и одинаково только вялых. Не исключено, что писатель не потрудился хорошенько свести концы с концами намеренно: множественная нестыковка обитаемых частей романа и предопределила крах инопланетных агрессоров. Запутавшись в извивах трех разных сюжетов, чужеземные дейвы (они же крейги, они же аристархи, они же идолища поганые) окончательно потеряли ориентировку и, бестолково шевеля щупальцами, отлетели на отдаленную звезду.

Что же касается недовербованного Ромы-Степы, то он на последних страницах благополучно воссоединился с героиней. Не беда, что и героиня к концу книги дважды успела сменить внешность и паспортные данные. Дело, согласитесь, совсем не в именах. Главное, чтобы граница была на замке.

1994

Вилли-завоеватель

Вилли Конн. Герой Бродвея. СПб.: Литера

«Папа Вильям, – сказал любопытный малыш, – голова твоя белого цвета. Между тем ты всегда вверх ногами стоишь...»

Прервем, однако, цитату из классика и не станем поминать всуе седовласого папу-йога. К этой истории многочисленные Вильямы и даже Вильгельмы совершенно не причастны. Автор книги «Герой Бродвея» – такой же Вилли, как я – архиепископ Кентерберийский. Он проживает в России, в городе Петербурге (автор, понятно, а не архиепископ). Он сроду не был ни поэтом, ни каскадером, ни автогонщиком (аннотация в книге нагло лжет). Его родной язык – русский. Рисунки небоскребов на обложке – откровенное надувательство. О качестве текстов скажем ниже, но и так легко догадаться, что перед нами типичный Джим Доллар без девяноста девяти центов.

Впрочем, рекламные трюки, рассчитанные на граждан с пониженным ай-кью, не имеют значения. Гирляндами разноцветной дешевой туфты украшены два неоспоримых факта: многомиллионные тиражи и фантастическая популярность опусов Вилли (будем все-таки называть его так). Это действительно было, причем всего несколько лет назад.

Впервые книжечка В. Конна «Лили», уместившаяся в печатный лист и стоившая около рубля, возникла в киосках «Союзпечати» в конце 1989 года. Книжечка имела на обложке контур летающей тарелки рядом с силуэтом розовой обнаженной дамы и при стартовом тираже в полмиллиона экз. была раскуплена мгновенно. Последнее обстоятельство выглядело поистине необъяснимым: фантастика в данном сочинении присутствовала лишь номинально (в виде все того же НЛО). Что касается эротической линии сюжета, то она могла напомнить разве что о грезах третьеклассника, проковырявшего дырочку в стенке душевой («Она легко скинула халат и повернулась ко мне совершенно голая и обворожительная. Она зачерпнула пригоршню теплой родниковой воды и брызнула себе на грудку. Я увидел, как заблестели серебряные капельки на ее коже и, поблескивая, потекли вниз, вдоль всего девичьего тела, и остановились, повиснув бусинками в самом низу живота, на ее пушке...»). Приведенная цитата в силу колоритности разошлась в те времена по десяткам обличительных критических сочинений в качестве образца дурновкусия. По мысли критиков, читатель тоже должен был почувствовать себя обманутым, возмутиться и объявить Виллиным опусам бойкот. Тем не менее обе следующие брошюрки – «Похождения космической проститутки» и «Террорист СПИДа» – разошлись в считанные недели. В этих произведениях автор беспечно усугубил свою вину как в области эротики (сцена совокупления человека с насекомообразным монстром непонятного пола: «И тут членистые конечности и щупальца существа запульсировали, извиваясь и набухая...»), так и сфере фантастики («Петух почуял биополе, отделяющее прошлое и будущее от настоящего... С этими словами полтергейст исчез...»).

В каждом новом произведении Вилли («Второе пришествие Сатаны», «Постель дьявола-искусителя», «Сексуальный маньяк», «Хуанита умеет все» и проч.) фантастика и эротика продолжали являть неразрывное целое: исправно действовали представители потусторонних сил, честные полицейские, гориллоподобные гангстеры и сексуально озабоченные инопланетяне. Бульварщина была честной, открытой, незамысловатой – почти как в текстах песен американца Токарева, условного тезки нашего автора. «Отстранив нежно спящую у него на груди девушку, Чак лежал на кровати, ожидая, когда холодная мутная волна, поднимавшаяся в его душе, погасит огонь страсти... К проституткам Тэн ходил как на работу... Элен взасос поцеловала его, слегка прикусив язык своими перламутровыми зубками, и потянула к постели... Летающая тарелка тем временем опустилась у подножия черной горы. Распахнулся боковой люк и из него выскочил... дьявол!.. Господи! Спаси меня, и я брошу это проклятое ремесло! – шептала обливающаяся кровью проститутка, слыша за собой топот тяжелых башмаков клиента...» Подобные фразы обязательно присутствовали на каждой странице брошюрок В. Конна. Любители фантастики, обиженные профанацией жанра, награждали автора самыми нелестными эпитетами и учреждали антипризы его имени. На некоторых публицистов само название «Похождения космической проститутки» действовало как красный лоскут на быка, становясь символом упадка нравов в эпоху «так называемой перестройки». В то же время и фэны, и рассерженные публицисты были абсолютно бессильны помешать триумфальному шествию Вилли по стране. Наш герой успел едва ли не раньше всех. Он оказался первой ласточкой, первой зримой приметой грядущего отступления директивной словесности и стремительного наступления массовой литературы – по которой, как выяснилось, так тосковали сердца совграждан. Пока крупные издательства только примеривались, озирались то на конъюнктуру, то на инстанции, пока разворачивали производственные циклы – Вилли штамповал под разнообразными левыми «крышами» (от респектабельного «Мира» до таинственных «Купчинских новостей») желаемую продукцию. Еще не было мексиканских сериалов, видеосалонов на каждом углу, кабельного телевидения в каждом микрорайоне, издательской фирмы в каждом десятом московском подвале. Еще не возникли повсюду книжные лотки, переполненные роковыми страстями и сиквелами всего и вся. Американские фантастические триллеры, на которых Вилли благополучно паразитировал, еще не хлынули на наш рынок. Автор «Лили» и прочих шедевров, пользуясь возникшими читательскими потребностями и неповоротливостью государственных издателей, почти два года снимал пенки и не обращал внимания на злопыхателей-критиков. При этом Вилли, штампуя свои брошюрки, вовсе не имел отдельного намерения довести критиков до белого каления (чем выгодно отличался от постмодернистов): он просто ковал деньги, пока горячо. Творчество становилось суперрентабельным, убогие книжечки объемом в лист изготовлялись элементарно быстро и приносили сумасшедшую по тем временам прибыль. Недаром уже в 1990-м некоторые государственные издательства пытались под шумок тиражировать какого-нибудь очередного Вилли; никогда не забуду, как в моем родном городе Приволжское издательство – чьи вожди на всех углах трубили о духовности с соборностью – для поправки финансового здоровья тихо выпускало космические «Похождения...»

Бенефис Вилли схлопнулся окончательно только в 1991-м, когда книгоиздательская индустрия набрала обороты, и вместо доморощенных суррогатов масскульта на рынок хлынул настоящий фирменный масскульт профессиональной зарубежной выделки. Лишь тогда пропал интерес к брошюркам-однодневкам – и, кажется, навсегда. Вилли не выдержал конкуренции, он даже не пытался всерьез конкурировать – просто исчез в одночасье. Исчез до конца минувшего года, когда и появился томик «Герой Бродвея», вобравший все ранее написанные рассказы. На фоне роскошных толстых томов в целлофанированных переплетах, в суперобложках с золотым конгревным тиснением книжечка Вилли Кона (бумажная обложка, скверная бумага, «некоммерческий» вид) выглядит анахронизмом и вызывает, по преимуществу, ностальгические чувства. Вилли, легко завоевавший однажды читателя Страны Советов, столь же легко его потерял. Небоскребы, небоскребы, а он маленький такой.

1995

Плохие урановые парни

Игорь Исаев. Звездная цитадель. Краснодар: Советская Кубань

Чем знаменита планета Уран? Казалось бы, ответ очевиден: крупными залежами одноименного полезного ископаемого, ценного сырья для промышленного производства мирного и немирного атома. Однако в действительности на этой планете если и есть что-то крупное – так это крупный заговор против земной демократии. За много тысяч космических лье от колыбели всея разумной цивилизации некие плохие парни отвратительной страны задумывают злодейское покушение на демократические (видимо) устои далекой метрополии. Смысл данного покушения так до конца и остается неясен, учитывая расстояния и дедовскую технику межпланетных перемещений. Методы заговорщиков иначе как конвульсивными назвать нельзя. По этой причине Колыбель Разума медлит с отправкой экспедиционного корпуса и пока ограничивается посылкой в логово врага всего парочки начинающих суперагентов Грега и Стаса. Чтобы те как-нибудь подручными средствами выявили крамолу и постарались при выполнении задания не свернуть с орбиты саму планету Уран.

Сразу успокоим читателя: орбиты не дрогнули.

Еще недавно жанр космической оперы (как, впрочем, и оперы мыльной) был прерогативой Европы и Америки, а нам оставалось лишь злобствовать через железный занавес по поводу качества тамошнего мыла и хаотичности тамошнего космоса. Потом занавес подточила ржа, и сквозь щели к нам просочились добротные космические романы Гамильтона, Нортон и раннего Хайнлайна. Коммерческий успех вражеских сочинений вынудил в ту пору отечественных фантастов впасть в грустную задумчивость. В конце 80-х еще молодой и уже обиженный кубанский фантаст Игорь Исаев на страницах столичного «Собеседника» заявил, что в нынешних условиях ему ничего не остается, как взять иностранный псевдоним Генри Сайерс и уже в этом импортном качестве завоевать сноба-издателя и дурака-читателя. Если не ошибаюсь, у новоявленного родственника Дороти Сайерс даже вышла небольшая книжица, где американцы суровой кубанской выделки мрачно лупили друг друга по шляпам. Есть подозрение, что и космоопера про урановых мерзавцев и земных оперов Стаса и Грега должна была увидеть свет под тем же импортным прикрытием: это заметно по фактуре, усиленно боровшейся за право называться зарубежной. Автор деятельно вычесывал родные словечки, добиваясь усредненно-космополитического фона, и даже термин «шкандыбать» (в смысле – перемещаться в пространстве) его среднезападные герои употребили всего лишь разок. К сожалению, все усилия оказались излишни, и второе пришествие сэра Генри на краснодарскую землю все-таки не состоялось. К середине 90-х вдруг изменилась издательская конъюнктура – отчего несравненно больше шансов быть изданным появилось именно у Исаева, а не у закордонного Штир... в смысле Сайерса. Иноземная личина была торжественно сброшена. Чтобы быть до конца последовательным, автор должен был бы заодно переименовать и героев: Миллера сделать Мельниковым, Парадея – Парамоновым, Рохаса – Роговым, Габорио – Горбуновым, а главного злодея Браса Пиньяра – каким-нибудь Борей Пинским. Очевидно, писателю просто не хватило времени на полную перелицовку. Да и для читателя, если разобраться, имена собственные всегда были фактом десятистепенным. Читатель у нас и так мог угадать с налету, где свои, а где злодеи. Раз о персонаже сообщалось, что его «от жены с дочкой, ждущих его теперь в крупной орбитальной колонии у Юпитера, отделяют миллионы километров космической пустоты», ясно было: мужик положительный, спасет человечество и воссоединится с семьей. Стоило герою признаться, будто он уже целых два года только рискует ради ближнего и даже не пьет шампанского, – и мудрый читатель готов был немедленно проникнуться симпатией к бойцу этого невидимого космофронта. Но стоило автору только слабо, легкой деталькой намекнуть в описаниях других персонажей на «расчетливый прищур тусклых глаз», на «выпученные белесые глаза» или просто на «белый металл обнажившихся в кривой усмешке зубов» – и читатель уже за парсек мог разглядеть явных мерзавцев. Разглядеть и разоблачить.

Полагаем, что и при наличии иноземного имени на обложке наш читатель со временем признал бы в авторе соотечественника. Ну кто, кроме нашего брата-фантаста, написал бы: «На Грега опять нахлынул девятый вал противоречивых чувств»? У кого бы еще персонажи «вышли на завершающую стадию накачивания военных мускулов»? Кто бы вспомнил о «солдафонской привычке сдерживать свои эмоции на службе»? Кто бы смог «с притворной энергией приложиться к воображаемому козырьку»? Кто бы «нарочно дразнил его взвинченные нервы»? Никакому зарубежному Генри и в голову бы заморскую не пришло использовать эпитет «жирный» для характеристики звезды («жирная точка невероятно далекого солнца») или оружия («жирный лазерный луч», «жирные золотисто-белые струи», «жирная плазменная молния» и т. п.). И ведь даже на чужой территории, в окружении Грегов и Брасов, наш Игорь Исаев сумел не поступиться одним из главных принципов отечественной приключенческой литературы.

Дело в том, что лишь в наших произведениях любая победа добра над злом не дается в руки просто. Чтобы достичь успеха, необходимо хорошенько напрячься. Потому все порядочные персонажи Исаева (люди, машины и даже отдельные рабочие органы тех и других) добросовестно напрягаются все четыре сотни страниц романа. Писателю мало просто написать «Стас с Грегом внутренне напряглись», он еще и анализирует этот процесс по отдельным фазам. Итак, «лихорадочное напряжение чрезвычайной ситуации» возникает не сразу. Сначала «в отсеке повисает напряженное молчание». Затем следует глазная стадия: «Грег напряженно шарил глазами», «глаза, как по команде, напряженно повернулись к старшему», «Грег от напряжения сузил глаза», «а перед глазами от всего перенапряжения порой начинали плавать темные круги». И вот уже «от напряжения скрипят и трещат несущие конструкции», и «экипаж... напряженно ждет решающей минуты», и системы дальнего прослушивания «напряженно ловят и записывают голоса». Пиковая точка – когда «цифры на всех датчиках напряженно замерли». Еще мгновение – и все погибнут. Но как только положительный герой «неожиданно для такого напряженного момента подмигнул» – все уже могут расслабляться: хеппи-энд. Зубастые и белоглазые враги с Урана повержены. Заговор сорван. Отбой.

Роман Игоря Исаева «Звездная цитадель» представляет собой явление этапное в отечественной НФ. Автору удалось доказать на практике, что в наших условиях космическая опера может отличаться от оперы мыльной лишь тем, чем космос отличается от хозяйственного мыла. То есть практически ничем.

1995

Я крикнул: «Галактике стыдно за вас!»

Ч. Айтматов. Тавро Кассандры (Из ересей XX века). Журнал «Знамя»

О судьбах человечества хорошо думается в некотором отдалении от самого человечества. На орбитальной станции, например. Именно там и пребывает Андрей Крыльцов (он же – космический монах Филофей), главный герой нового научно-фантастического романа Чингиза Айтматова. Вращаясь на орбите среди миров в мерцании светил, означенный Филофей делает открытие: человеческие эмбрионы, оказывается, обладают свободой воли и даром предвидения. Беда лишь в том, что в обычных (земных) условиях люди и понятия не имеют о пожеланиях зародыша. И потому женщины рожают будущих граждан Земли, не спрашивая у них согласия на это. Филофей решает ликвидировать историческую несправедливость и подарить находящимся в утробе младенцам толику гражданских свобод. Для чего облучает планету из космоса некими «зондаж-лучами» (безвредными для здоровья, подчеркивает писатель). Отныне эмбрион может объявить urbi et orbi о своем нежелании появляться на свет – объявить с помощью пятнышка, возникающего на лбу будущей матери на ранней стадии беременности... Обо всем этом бывший гражданин СССР, бывший гражданин России, а ныне космополит (в буквальном смысле слова) Андрей-Филофей сообщает землянам. С орбиты по телефону – и прямо в редакцию американской газеты «Трибюн». (Почему такая честь оказана именно «Трибюн», а, например, не «Московскому комсомольцу» или «Книжному обозрению», автор не уточняет.) Конкретный адресат послания – Папа Римский Иоанн Павел II, однако о реакции Ватикана на письмо из космоса в романе, по существу, ничего не сказано. Зато много говорится о реакции всех прочих землян. Выясняется, что гуманную инициативу Филофея-Андрея поддерживает только горсточка честных интеллектуалов во главе с футурологом Робертом Борком. Остальное население планеты (американские правые, российские левые, а также израильские сионисты, китайские коммунисты, феминистки, феминисты и т. д.) хором шлет проклятие космическому гуманисту. Футуролога Борка толпа линчует в прямом эфире. Поняв, что человечество еще не созрело, Филофей с горечью прекращает свои альтруистические опыты и тут же, не сходя с орбиты, кончает жизнь самоубийством. В эпилоге читателям предлагаются некоторые факты из биографии А. Крыльцова. Оказывается, когда-то он работал в секретной евгенической лаборатории КГБ, а потому имел веские причины удалиться в космическое отшельничество и замаливать былые грехи. Истина о том, что самые лучшие праведники получаются из раскаявшихся грешников, в очередной раз наглядно подтверждена.

На этом стостраничное произведение благополучно заканчивается, и я заранее прошу извинения за некоторую ироничность тона при пересказе фабулы.

Поскольку сам роман дает основание поговорить о вещах вполне серьезных и даже печальных.

С одной стороны, факт возвращения Чингиза Айтматова в лоно традиционной science fiction должен порадовать стойких любителей современной НФ-литературы. Дело в том, что айтматовская «Плаха» (вторая половина 80-х) со всеми ее вставными эпизодами в духе исторической фэнтази выглядела явной данью моде и безусловным отступлением от четкого НФ-курса, взятого еще в «Буранном полустанке». В этом смысле рациональный посыл романа «Тавро Кассандры» (космический антураж, пресловутые «зондаж-лучи» и т. п.) подтвердил приверженность писателя к так называемому «шестидесятническому направлению» советской фантастики. Как известно, в основе отечественной НФ 60-х лежал мысленный эксперимент: в картине мироздания заменялась одна из несущих конструкций, а затем анализировались глобальные последствия такой замены. Ввиду отсутствия у нас в те годы полноценного философского романа европейской школы (наподобие веркоровских «Людей или животных») имеющийся в наличии фантастический роман брал на себя чужую ношу. Фантаст вынужденно превращался в камикадзе, давил в себе художника, поднимая на щит важность проблематики как таковой. Это и было оборотной стороной медали; «случай Айтматова», увы, стал самым, прискорбным. То, что составляло лучшую часть художественной палитры писателя в ранних произведениях (пейзаж, деталь «предметного мира», анималистическая конкретика), постепенно вытеснялось умозрительными построениями – изящными, абстрактными, вполне безжизненными. Роман превращался в трактат, в эссе, в полигон идей; соответственно и персонажи все больше напоминали «носителей тенденций». В «Тавре Кассандры» метафорическая кремлевская сова и насквозь условные киты в океане (символы «чего-то большого и чистого») уже никак не могут сравниться с реальным, тщательно выписанным, полным жизненных сил верблюдом Каранаром («Буранный полустанок») или волками Акбарой и Ташчайнаром («Плаха»). Риторика, подобно едкой кислоте, растворила плоть и у людей-персонажей. Если Едигей из «Буранного полустанка» был героем зримым и «вещественным», то уже Авдий из «Плахи» сконструирован из тенденций более чем наполовину, а Филофей и Борк стали своего рода схемами, беглыми графическими иллюстрациями к теоретическим выкладкам автора. Монотонные послания Филофея и внутренние монологи Борка заслонили собственно сюжет, сделали его почти не обязательным. При этом честное следование традициям «шестидесятнической» НФ в середине 90-х есть занятие абсолютно бессмысленное: философская эссеистика давно вышла из подполья, ей не требуются ни декорум, ни камуфляж. Мысль, изреченная в ином временном контексте, неизбежно производит впечатление если не благоглупости, то трюизма; филофеевские обращения к Святому Престолу становятся только дополнительным аргументом в защиту абортов, к коим римско-католическая церковь исторически относится негативно. Сам же роман, невольно сжавшийся таким образом до объема банальности, трансформируется в нечто трагикомическое, в пародию на самого себя. Астероид Люксембург, куда писатель удалился в добровольное отшельничество, похоже, находится даже дальше от Земли, чем филофеевская орбитальная станция. Фантаст, увы, забыл о знаменитом парадоксе Эйнштейна, и его послание, отправленное из 60-х, просто-напросто заблудилось во времени и пришло слишком поздно. Да к тому же и на другую планету.

1995

Волшебные галоши Лубянки

Александр Тюрин. Волшебная лампа генсека. СПб.: Лань;

Александр Щеголев. Инъекция страха. СПб.: Валери-СПб, МиМ-Дельта

Взаимоотношения писателей-фантастов с Комитетом госбезопасности всегда были, мягко говоря, не самыми идиллическими. В застойные десятилетия авторов антиутопий, нетрадиционных сайенс-фикшн или сомнительных фэнтази могли вызвать повесткой или доставить под конвоем. Бдительные органы могли устроить авторам надлежащее распекание, конфисковать крамольные рукописи, организовать проработку в прессе и увольнение со службы. А стоило напечатать за бугром безобиднейший рассказ про инопланетянина Пхенца – и писатель получал возможность отправиться в Париж транзитом через Мордовию.

Тем не менее в середине 90-х репутацию Лубянки спасли своими произведениями именно писатели-фантасты. При всей внешней критичности отношения к деятельности КГБ-АФБ-МБР-ФСК-ФСБ фантасты вернули поблекшему было мифу привычные грозные очертания. Они ответили на главный вопрос, который долгие годы не давал покоя обывателю. Причем ответ был дан как раз тогда, когда убедительное разъяснение сделалось жизненно необходимым для пошатнувшегося престижа ведомства.

Дело в том, что уже с начала 90-х годов принцип черного ящика, в режиме которого существовал Комитет, перестал срабатывать. Раньше были только книжонки типа «Чекисты рассказывают», которые имели отношение по преимуществу ко временам железного Феликса – еще не памятника. Раньше были скупые заметки под стандартным заголовком «В КГБ СССР», которые приводили в трепет, ничего конкретно не объясняя. Теперь же на бедного обывателя обрушился огромный поток перестроечных публикаций: исследования, претендующие на научность и аналитичность (Бэррон, Гордиевский), воспоминания пострадавших от КГБ (без числа) плюс рассказы не таких уж старых чекистов (Калугин, Карпович, Королев, Бакатин, Любимов). Конечно, масса новых фактов еще не до конца укладывалась в некое мозаичное панно: на довод в том же потоке находился контрдовод, на каждый факт – дюжина артефактов, живые свидетели подчас противоречили друг другу, а покойники истово опровергали живых. И все-таки деятельность упраздненной «пятерки» обретала конкретные очертания; медленно, как на фотобумаге в кювете с проявителем, прорисовывалась одна из несущих – в прошлом – конструкций особняка на Лубянке. Тем не менее «ящик», списав в архив диссидентские дела, никоим образом не посветлел. Напротив, цель и смысл существования в природе всех остальных главков КГБ из года в год становились все непонятнее. Гражданин, избавленный (по крайней мере теоретически) от тотальной слежки, глядел на ведомство уже без боязни, но с любопытством налогоплательщика. Ведомство же, меняя названия со строгой периодичностью змеиной линьки, все больше теряло шансы вернуться к привычному имиджу Госужаса, Министерства Страха, функции которых даже обсуждать было опасно. Некогда всемогущую Контору ныне все реже ассоциировали с победами Штирлица или даже преступлениями Берии, но все чаще – со скандальчиками типа перестрелки на Профсоюзной. В любой момент любая современная Татьяна Ларина могла бы разочарованно воскликнуть: «Уж не пародия ли он?», – и эта роковая догадка каиновой печатью отпечаталась бы на скорбном лбу Комитета.

К счастью для Конторы писатели-фантасты успели вовремя. Имидж Госужаса оказался жизненно необходим жанру детективно-фантастических произведений, и тут без Лубянки – средоточия страха – обойтись стало просто невозможно. Два питерских Александра – Тюрин и Щеголев – некоторое время назад сочиняли в соавторстве недурные истории из жизни школьников и персональных компьютеров, однако желание самостоятельно поучаствовать в разработке горячей темы разрушило былой тандем. Тем интереснее, что оба Александра в принципе написали об одном и том же.

Как известно, передовая наука всегда находилась под патронажем Лаврентия Палыча – Юрия Владимировича. В засекреченных лабораториях изобретали водородную бомбу, анализатор голоса, отравленный зонтик и средство против облысения (предположительно). Авторитет Конторы сегодня могли бы спасти новые сенсационные открытия в ее недрах. Пусть не подлинные, пусть вымышленные, так даже лучше: в нашей причудливой реальности вымысел все чаще становится убедительнее для рядовых граждан (пример тому – очень нервная реакция на явный, притом грубовато слепленный гротеск Михаила Любимова «Операция “Голгофа”»). Психотронное оружие, изобретенное Тюриным и Щеголевым в подвалах Лубянки, описано с несравненно большим мастерством и даже изяществом, нежели детали любимовской интриги. Оба Александра идут к своей цели разными путями: Тюрин – магическим, Щеголев – химическим. Однако результат один. Раз «власть над душой – это абсолютная власть», то людей надобно превращать в «биороботов с управляемым поведением и кодируемой судьбой». Чтобы не дразнить читателя пересказом детективного сюжета, не станем вдаваться в подробности. Заметим лишь, что страхи инженера Андрея из повести Щеголева имеют строго рациональную причину, а демоны и бесенята, вызываемые умельцами Тюрина с помощью специальной аппаратуры, есть всего лишь приметы «необычных, неортодоксальных для современной науки исследований». Самым же главным и опасным призраком у обоих авторов является, разумеется, зыбкий и мрачный призрак самого Комитета – образования настолько могущественного, что ему подотчетны и души людей, и потусторонние силы.

В известном рассказе Рэя Брэдбери «Изгнанники» содержится мысль о странной мистической зависимости фантастических персонажей от собственно книг писателей: пока существует хоть одна из них, где-нибудь на Марсе обязательно будут существовать книжные герои из плоти и крови. Пока хоть кто-нибудь держит в руках открытую книгу, любые монстры, в ней описанные, в высшей степени реальны и жизнеспособны.

Это я к тому, что персонажи повестей Тюрина и Щеголева обитают отнюдь не на Марсе.

1995

Потоп в пылающих безднах

Геннадий Прашкевич. Адское пламя (Комментарий к неизданной Антологии). Журнал «Проза Сибири»

Если на время забыть, что автор этого документального повествования – писатель-фантаст, и поверить ему на слово, мы с вами избежали большой беды. В 1990 году в ташкентском издательстве им. Гафура Гуляма должна была выйти приличным тиражом огромная двухтомная антология советской фантастики 20—40-х годов. Она была уже анонсирована, едва ли не сверстана. Уже было известно, что том первый будет называться «Гибель шахмат», а том второй – «Адское пламя». Рациональных причин невыхода двухтомника, кажется, не имелось: именно в начале 90-х страна (еще СССР) переживала тот крайний и блаженный период своей истории, когда цензура уже отступила, а книжный бум еще не закончился. В это время под грифом «фантастика» можно было выпустить телефонный справочник города Кологрива или настольный календарь за позапрошлый год – и книгу бы немедля смели с прилавков. Издавая вышеназванную антологию, можно было бы заработать неплохие деньги, попутно сэкономив на гонорарах (к тому моменту почти все авторы, кроме долгожителя А. Палея, скончались). Да и дело было вроде бы архиполезное – извлечение из архивной пыли никому ныне не известных произведений забытых авторов. Так сказать, восстановление исторической справедливости.

Однако двухтомник все-таки не вышел. Какой-то песочек попал в шестеренку издательства в городе Ташкенте, и готовый проект рассыпался. Аллах сжалился и упас. Повезло. Публикуемый ныне комментарий – обломок неосуществленного издания, грозное напоминание о том, что нас ожидало.

Позволим себе небольшой исторический экскурс. К середине 70-х будущее отечественной фантастики многим стало казаться проблематичным. Сами фантасты с угрюмым ожесточением оспаривали любой критический намек на кризис, но это была лишь хорошая мина при плохой игре. У Инстанции сложился наконец стереотип советской фантастики (много техники, радости труда, наших преимуществ и достижений), и под этот стереотип начали деятельно подравнивать тружеников НФ. Тех, кто не желал подравниваться (например Стругацких), тогдашние Прокрусты переставали печатать. Умер Иван Ефремов. Вознесся Александр Казанцев. У издательства «Молодая гвардия» поменялось руководство, и многие авторы вдруг сделались не подходящими «по профилю». Творцов аккуратно поделили на белокурых друзей и рыжих врагов. Читатели бросились подписывать «тонкие» научно-популярные журналы, где только и могло проскользнуть в рубрике «НФ» что-нибудь живое, но все реже, реже... В эти же годы увидели свет две более-менее полные библиографии фантастики минувших лет – работы Виталия Бугрова (в двух выпусках новосибирского альманаха «Собеседник») и Бориса Ляпунова (в приложении к монографии А. Бритикова, а затем уже – в виде отдельной брошюры). И тогда-то неожиданно выяснилось, что у отечественной фантастики было свое прошлое. Что помимо Александра Грина и Александра Беляева в 20-е и 30-е существовали неведомые Вивиан Итин, Владимир Орловский, Яков Окунев, Виктор Гончаров, Владимир Эфф, Валерий Язвицкий и прочие, прочие. Что кроме классических «Аэлиты» или «Земли Санникова» имели место романы, повести и рассказы с заманчивыми названиями: «Бунт атомов», «Гибель шахмат», «Аппарат Джона Инглиса», «Радио-мозг», «Страна Гонгури», «Расстрелянная Земля», «Изобретатели идитола», «Лучи смерти», «Пылающие бездны» – десятки, если не сотни наименований. Все это, оказывается, было рассыпано до канувшим в Лету «Мирам приключений», «Всемирным следопытам», исчезнувшим в нетях издательствам «Прибой», «ЗИФ», «ГИЗ», «Космос», «Пролетарий» и иже с ними. Подавляющее большинство названных произведений массовому читателю было недоступно, однако читатель мог по крайней мере утешаться фактом их существования – где-нибудь в закромах Ленинской библиотеки, в пыльных подшивках, в спецхранах на худой конец. Возникало ощущение целого спрятанного материка: неизведанной территории, где росли яркие экзотические цветы, выгодно отличающиеся от чахлой икебаны 70-х и 80-х. В пору, когда тучи над будущим жанра сгущались, могли хотя бы утешать мечты о крепких тылах и ржавых сундуках Билли Бонса, доверху наполненных потаенными шедеврами. «Господин Бибабо», «Следующий мир», «Конец здравого смысла», «Универсальные лучи», «Переговоры с Марсом» – завораживала уже одна музыка заголовков, предвкушались всевозможные необычайности. Уничижительные отзывы в редких литературоведческих публикациях («деформированность научно-фантастического элемента», «пошловатый тон», «грубые просчеты и наивный вымысел» и т. п.) лишь придавали блеска оскорбляемому литературному наследию; все равно поношения воспринимались с точностью до наоборот. Бессмысленно было даже намекать, что две огромные гири гражданина Корейко могли вдруг оказаться чугунными: читатель был твердо уверен, что они золотые. А какими еще они могли быть?

Геннадий Прашкевич, задумав свою обширную антологию и добыв для нее вожделенные тексты, покусился на самое святое – на мечту. Из публикуемого комментария можно понять, как стремительно менялся замысел составителя. Пока в руках не было еще самих произведений, двухтомник воображался средоточием увлекательного чтива. Стоило же составителю добыть у коллекционеров эти редчайшие книжечки и подшивки, как предполагаемая антология неизбежно превращалась в кунсткамеру, в паноптикум. Вынося за скобки Булгакова, Замятина, Ал. Толстого и еще двух-трех и без того известных персонажей Истории мировой литературы, составитель остается один на один с фантастами, забытыми совершенно справедливо и не способными выдумать ничего, кроме завлекательного названия. Великое Прошлое Советской Фантастики оказывается мифом. Оно еще кое-как годится в качестве материала для монографий – остроумных («Падчерица эпохи» Кира Булычева) либо академически-серьезных («История советской фантастики» Рустама Каца), однако обойтись без посредников, выставить товар лицом невозможно, не разрушая миф. Что делать, если нуднейшие утопии, серые конструктивистские фантазии или растянутые до размеров повестей фельетоны (про пузатых капиталистов, уничтожаемых в финале новым секретным оружием) представляют интерес лишь для предельно узкого круга – нескольких историков, филологов и психоаналитиков? Цитаты из произведений, приводимые Г. Прашкевичем, подтверждают самые худшие опасения. Антология, выйди она в свет, представила бы прошлое отечественной НФ во всей его неприглядности. Критикам можно было бы не верить, над интерпретаторами – посмеиваться. Голый текст был бы неоспорим.

К счастью, самого худшего не произошло. Большинство вещей, не переизданных тогда, в 1990-м, и поныне остается под спудом. Миф накренился, но устоял. В настоящее время, к счастью, издательства предпочитают не связываться с републикациями НФ, а потому есть надежда, что этот миф будет жить и дальше. Хотя бы еще лет пятьдесят, а там его уж пусть спасают другие.

1996

Слова стратегического значения

Евгений Лукин. Словесники. Журнал «Если»

Доброе слово и кошке приятно. Впрочем, без всякого «и» – только кошке. Остальным в высшей степени наплевать: мели, Емеля, твоя неделя. Ко второй сигнальной системе у нас испокон веку относились с пренебрежением, считая ее барской блажью вроде кружевной салфеточки за обедом. Красиво-то красиво, однако надежнее обходиться рукавом.

Жест был весомей любого проявления хлипкого разговорного жанра. Из двух тургеневских персонажей, Герасима и Рудина, первый традиционно считался положительным героем (несмотря на убийство собачки), а второй – скорее отрицательным. Глухонемой дворник был Человеком Дела, болтливый интеллигент – всего-навсего Человеком Слова. Литературная дуэль между Словом и Делом, как и положено, завершалась в пользу последнего. Рудин падал, сраженный пулей, Герасим же молча отправлялся в деревню набираться вечных и незыблемых ценностей тяжкого крестьянского труда.

Интеллигенции было неловко. Пока она объяснялась в любви к великому, могучему, правдивому и свободному русскому языку, люди бессловесного труда ковали за окном что-то железное и поливали слезой многочисленные нивы. Все попытки героев Некрасова засеять те же нивы словами (разумными, добрыми, вечными) оказывались плодотворными примерно в той же степени, в какой был успешен посев Буратининых пяти золотых: кудрявое ветвистое дерево из сложноподчиненных предложений с золотыми яблочками мудрых силлогизмов так и не проклюнулось из почвы. Правда, в некоторых местах все же пророс колючий кустарник, в переплетении ветвей которого смутно угадывалось не то «гордо реет Буревестник», не то «взять все да и поделить». Столь мизерный урожай доброго и вечного вызвал, как известно, раскол среди литераторов. Лев Николаевич впал в неслыханную простоту, стал за плуг и принялся засеивать извилины нив уже не словами, но непосредственно пшеницей – за что впоследствии и был объявлен классиком русской литературы. Николай же Степанович, напротив, возмечтал о тех давних и глубоко дореволюционных временах, когда «Солнце останавливали Словом, Словом разрушали города». За что, собственно, и был расстрелян Людьми Дела, грамоте не обученными.

Любопытно, что инициатива Льва Николаевича, весьма поощряемая сверху, у коллег писателя-классика особого развития так и не получила: наши писатели-современники, каясь, озираясь, оправдываясь и что-то бормоча о культуре, тем не менее предпочли работать со словами, а не с зерновыми культурами. Мало того. Гумилевская ересь отнюдь не исчезла, но, наоборот, особенно укоренилась в среде фантастов, в чьих произведениях явно прослеживались попытки примирить Слово и Дело методом буржуазной конвергенции. В НФ-книгах возникали опутанные сенсорными датчиками персонажи, которые намеревались делать Дело, не прикладая рук, но токмо командуя умными машинами. Мысль о возможности воздействия на материальную среду лишь с помощью второй сигнальной системы (например, устно приказывать машине по-прежнему ковать что-нибудь железное) вносила сумятицу в стройную иерархию традиционных ценностей. Этак выходило, что вышеупомянутый Рудин со своею коронной фразой «Доброе слово – тоже дело» был не так уж неправ. В рамках жанра сайенс-фикшн можно было по крайней мере утешаться рукотворным характером всей так называемой «второй природы». Умные машины – прежде чем исполнять команды – все-таки были кем-то собраны на заводах и только затем могли подвергнуться словесной эксплуатации. В жанре фэнтази Слово и Дело обходились уже без электронно-механических посредников, по принципу «сказано – сделано».

Евгений Лукин ставит интересный эксперимент, последствия которого должен оценить сам читатель. Фантаст предлагает модель мира, где мечта интеллигента (в предельном ее проявлении) стала явью. Цивилизация сделалась «словесной». Действие рассказа происходит в будущем, после некоего (то ли природного, то ли искусственного) катаклизма. Автор сознательно избегает подробностей катаклизма, просто сообщая о результате: отныне мысль изреченная оказывает прямое и немедленное влияние на действительность. Только скажи вслух, что твоя жена умница и красавица, что купленные помидоры – красные, твой письменный стол – гладок как стекло, а за окном светит солнце... Скажи, и все так и будет. Но лишь до того момента, пока кто-нибудь другой не скажет, что жена твоя дура и кикимора болотная, помидоры – зеленые, письменный стол – в одних сучках, и вообще за окном бушуют дождь с градом.

Мир, где столь неожиданным образом стерлась грань между физическим и умственным трудом, в рассказе Е. Лукина ежесекундно балансирует на опасной грани. Все знают, что слово не воробей, а злые языки теперь страшнее атомной бомбы, но чего не скажешь в сердцах? Сказано – сделано. В условиях, когда Словом запросто разрушают города, достаточно одной обмолвки.

Оптимизм автора рассказа «Словесники» чрезмерен. В реальности мир, пережив роковую метаморфозу, был бы обречен. Известное почтение к Делу у нас так и не уравновесилось хотя бы минимальным уважением к Слову. Привычка безответственно сотрясать воздух оказалась бы смертельной. Одно только обсуждение повестки дня в Госдуме стало бы причиной досрочного конца света. Первое же красное словцо оказалось бы и последним.

Собственно говоря, и в финале рассказа земная цивилизация сходит на нет. Некий тип из прошлого (то есть нашего времени) случайно попадает в этот изменившийся мир и губит его машинально. В разговоре отправляя всех людей по известному адресу. И они все туда идут.

1996

Серком по Гарри

Во времена, сравнительно недавние, бывало так. Покупало молодое советское государство у буржуинов на валюту, к примеру сказать, трактор. Потом наши умельцы разбирали бедолагу по винтикам, глядели, из чего он сделан, а затем старались соорудить точно такой же, но собственный. Чтобы, значит, впредь дефицитную валюту не тратить. Иногда фокус удавался. Чаще нет. Поскольку отечественные тульские левши могли, конечно, аглицкую блоху зараз подковать, факт, однако работа менее тонкая и творческая была умельцам без интересу. К тому же государство, пытаясь сэкономить, мастеров для таких дел набирало числом поболее и качеством похуже, а уж про качество матерьяла для трактора даже говорить неловко: где у буржуинов была железная фиговина, наши всобачивали осиновую, где гады закордонные пользовались вакуумной сваркой, наши обходились слюнями и хлебным мякишем...

К чему эта история? Да к тому, что московское издательство «РОСМЭН» вздумало подзаработать таким же нехитрым способом. Выиграв тендер на перевод «поттерианы», наши быстро смекнули, что озолотиться можно не только за счет невиданно высоких цен на русские издания «Гарри Поттера» или тиражирования западных книг, пиаровскими методами выдаваемых за аналоги мадам Ролинг (лучшие из них, вроде трилогии Филиппа Пулмана, тоже, между прочим, кое-какой валюты стоят). Решено было привлечь своих авторов. Небалованных, малоизвестных, зато дешевых. Волонтерам поручалось понаблюдать за коллегами из Забугорья (дальнего и ближнего) и залудить, как у них. Так родилась серия «Наше фэнтези».

Одна из книг, открывающих серию, с первого же взгляда вызывает в памяти сцену из гоголевского «Ревизора» – как она смотрелась бы, кабы Хлестаков объявил, что роман «Путь меча» сотворил он сам, собственной персоной. «Там написано, что это господ Олди сочинение», – удивлялась бы наивная Марья Антоновна. «Ах да, это правда: это точно Олди, – невозмутимо отвечал бы Хлестаков, – а есть другой “Путь меча”, так тот уж мой». И верно! Некто Дмитрий Крюков действительно позаимствовал заголовок весьма известной книги Олди. Для чего именно кража произведена, неясно. Ведь настоящий меч если и появляется в руке главного положительного героя – с жутким имечком Визигаст, – то лишь на последних страницах книги. С этим мечом в руке герой и погибает, увлекая в бездну главного рефлектирующего злодея, которого зовут еще более страшно – Халхидорог (вообще все злодейское племя гхалхалтаров наделено неудобочитаемыми кашляющими именами: Гхалк, Гархагох, Хамрак и др.). Согласно сюжету, родители младенца Визигаста гибнут еще до начала книги, и простая логика жанра предполагает, что ближе к финалу как-то прояснится и тайная миссия сироты. Ничего подобного. Ни тайны, ни миссии. В книге присутствуют маги, однако и их статус их не определен, а функции расплывчаты. Вообще в законах импортного жанра fantasy Дмитрий Крюков разбирается на ощупь; он смутно знает, что должны иметь место гоблины, тролли, орки и гномы, однако понятия не имеет, что ему делать с этой пестрой компанией, а потому использует их в качестве простых статистов. Не лучше дело обстоит и с правилами композиции. Тьма сюжетных линий, начавшись, внезапно обрывается; большинство персонажей, объявившись как будто с некоей целью, бестолково потоптавшись, уходят в небытие. Сам текст романа нередко воспринимается как подстрочный перевод с гхалхалтарского на русский («с чуть хищным лицом», «черные волосы заелозили по плечам», «большинство отчаянных голов находили свой конец» и пр.). В финале читателю намекают, что-де воевать нехорошо и что Халхидорог с Визигастом, ежели бы они вдруг возродились в иной жизни, могли бы пожать друг другу руки. То ли Дмитрий Крюков верит в метемпсихоз, то ли это заявка на роман-сиквел.

Еще более странным выглядит роман Андрея Левицкого «Кукса и солнечная магия». Правда, в отличие от Визигаста, главная героиня книги – акса (это ее национальность) Кукса (имя) Пляма (фамилия) по прозвищу Заноза – некую тайную силу в самом начале книги действительно получает от колдуньи, но научить героиню тратить эту силу автор как-то подзабыл. Стилистически роман балансирует между ясельным чтивом и сухим отчетом Гидрометцентра («его колдовство связано с повышенной влажностью»), а сюжет соткан в духе спонтанной «роуд-муви» и построен на конвульсивных передвижениях по плоскости как злодеев, так и героев. В первой главе гадский граф-узурпатор Сокольник (фамилия) берет в плен акса (напоминаю: это национальность) Ловкача. Ложно обвинив беднягу в убийстве, граф приговаривает его к скорой казни, но велит спрятать пленника на отдаленном острове (а потом, значит, привезти обратно). Конвоирование поручается колдуну Мармадуку, а акса-Кукса-Пляма-Заноза тащится следом за конвоем туда-сюда, безуспешно пытаясь отбить соплеменника (последнего автор держит в сонном состоянии, поскольку не знает, что с ним делать). В финале, через две с половиной сотни страниц, пестрая кавалькада возвращается в королевский замок – туда же, откуда стартовала. На последних страницах возникает, как чертик из машины, Желтый маг и дает всем злодеям прикурить...

Составителем серии «Наше фэнтези» обозначен Лев Яковлев, именно ему (вместе с сыном Петром) принадлежат сомнительные лавры авторства наихудшей, пожалуй, книги «фэнтезийного» проекта «РОСМЭНа» – произведения под названием «Серк и пророчество». Из всех трех произведений сегодняшнего обзора острая зависимость от «Гарри Поттера» здесь ощутима сильнее всего. Мальчику сообщают, что он наделен магической силой и призван исполнить Пророчество, дабы спасти волшебную страну от гибели; после чего героя переносят его в эту самую страну, населенную странными существами. Триста пятьдесят с лишним страниц Серк пребывает в Стране Другой Жизни: уворачивается от неведомо кем насланного (это тайна не раскрывается) чудища, гоняется на разумных машинках, дружит с фуфликами (такие якобы прикольные создания-перевертыши), улепетывают от киллера, посланного местными боссами (те и сами вроде бы не хотят «мочить» грядущего спасителя их умирающего мира, но авторский произвол беспощаден), и совершает еще множество иных телодвижений, никак не связанных ни с Пророчеством вообще, ни с миссией спасения в частности. К концу романа все основные персонажи остаются «все в той же позицьи». Ничего путного герой не сделал. К разгадке никто не приблизился ни на йоту. Авторами обещан роман-продолжение, о котором думаешь с невольным содроганием. Поскольку уже в первом «Серке» вызывает нервную оторопь все, начиная с имени главного положительного героя. (Провоцирует оно, мягко скажем, сомнительные фонетические ассоциации, даже если авторы всего лишь усекли наполовину «берсерка». Если же авторам вздумалось искать «рифму» в советской государственной символике, им бы следовало назвать друга и напарника героя хотя бы Молок, а никак не Жук.) Язык книги не просто стерт, а как-то вызывающе безграмотен: «Серк пытался ухватить за хвост ленивую мысль, которая вяло шевелилась в голове» (хвост в голове, о-хо-хо... – Р. А.); «еще одно чувство обуревало его – нелепость происходящего»; «в нем раскручивался маховик паники»; «более всего это напоминало удар молнии, а на самом деле было ногой Серка»; «Серк, свидетелем чего он только что оказался, мог поклясться...» В этой связи удивительной выглядит благожелательная рецензия Дмитрия Быкова в «Огоньке» (№ 28, 2004). «Это добрая без слюнтяйства, сентиментальная без жестокости книжка, в которой есть какая-то почти забытая добротность и надежность, – пишет рецензент. – Видимо, потому, что прославляет она простые и надежные добродетели, перед которыми мы за последнее время столько нагрешили. Лучшего каникулярного чтения я своим детям не пожелаю». Может, Лев Яковлев – лучший друг рецензента, но бедные быковские дети, они-то в чем виноваты?

2004

Туда-сюда-обратно

Есть такой анекдот. В море встречаются два корабля с евреями-эмигрантами. Первый плывет в сторону Земли Обетованной, второй – прямо оттуда. Пока оба корабля находятся в пределах обоюдной видимости, их пассажиры, высыпав на палубы, сигнализируют друг другу одинаковыми жестами: крутят пальцем около виска... К чему я это рассказываю? Да к тому, что в настоящий момент в российской литературе происходит похожая миграция. Два потока авторов примерно вот так же перемещаются в противоположных направлениях. Одни поспешно бегут из фантастики в так называемую «серьезную» литературу, другие из «серьезной» прозы столь же суетливо движутся к science fiction и fantasy. О практических результатах этой миграции – чуть ниже, но и «сам процесс» (по выражению небезызвестного поручика) любопытен. Вернее сказать, его первопричины...

Начнем с исхода из лагеря фантастов. При большевиках те практически не вылезали из своей ниши (да и кто бы их пустил во взрослую литературу – с ее сталинскими премиями, экранизациями, статьями в «Правде», тиражами-гонорарами и блатными местами в президиумах плюс Ваганьково? Нет уж, места поделены!). За эти годы у литературных победителей недр и разведчиков космоса пустил корни, вырос и заколосился огромный комплекс неполноценности. Писатели-фантасты чувствовали себя кем-то вроде режиссеров-мультипликаторов: вроде они и кино снимают, и на фестивали ездят, но вот закадрить актрисулю – фиг, уже профессия не та. Потому-то, едва повеяло перестройкой, немало списочных деятелей НФ сорвалось с насиженных мест. Попробуйте-ка сегодня неосторожно назвать писателями-фантастами как мэтра Малеевского семинара Евгения Войскунского, так и нескольких его подопечных – будь то Михаил Веллер, Андрей Столяров, Андрей Измайлов, Людмила Синицына, Борис Руденко, Виталий Бабенко. Обидятся наверняка. В морду дадут. Писатель Виктор Пелевин, собаку съевший на имиджах, объяснит вам на пальцах, что для Запада «фантаст» – брэнд гниловатый, не катит. Пошлите писателю Анатолию Королеву анонимку с напоминанием о том, что нынешний автор неудобочитаемых (зато продвинутых!) «Головы Гоголя» и «Человека-языка» лет двенадцать назад публиковал очень недурной НФ роман «Блюстители небес». Ведь испугается Королев, выкуп будет предлагать за молчание... Нет, по-человечески очень понятно желание попадать в мейстрим и в рецензии, пасти народы (ну хотя бы славистов), сеять разумное-доброе (ладно, пусть иногда и бренное), а не злобно отругиваться от пацанья и итээров, пристающих по поводу дурацкого Тунгусского метеорита, жизни на Марсе или, как минимум, ключа к десяти Амбарным Хроникам. Другое дело, что, кроме Пелевина, никому из иных предпринявших попытку к бегству большая удача на том берегу не посветила. Парадокс: служенье муз не терпит суеты, но и поздно прибежавшим – кости.

А что у нашей встречной волны? Тоже, увы, не больно здорово. Собственно, и в XVIII—XIX вв. некоторые почтенные русские прозаики (а также поэты, драматурги, очеркисты et cetera) имели обыкновение время от времени сбегать в стан писателей-фантастов – подобно тому, как веселые гусары искали свободы и любви в цыганском таборе. Однако лишь в советские (в нэповские и, особенно, в послесталинские) годы количество перебежчиков значительно приросло, а их мотивации существенно изменились. Вадим Шефнер и Михаил Анчаров, Владимир Тендряков и Василий Аксенов, Владлен Бахнов и Владимир Высоцкий (помните его рассказ про разумных дельфинов?), Ярослав Голованов и Натан Эйдельман... Список можно продолжать. Страшно вспомнить, но даже сам Александр Исаевич Солженицын в 1960 году сочинил пьеску «Свет, который в тебе» – беспомощную, как и все иные драматургические опыты будущего автора великого «Архипелага ГУЛАГ», но вполне в русле тогдашней проблематики НФ (ученые с зарубежными именами Филипп Радагайс, Алекс Кориэл и Синбар Атоульф рассуждали о том, как «в спины и паруса нам дует неистовый ветер кибернетики», подвергались давлению зловещего Генерала от ВПК и личным примером доказывали, что физику без лирики – ну никак, душу не ампутируешь). Дело дошло до того, что один из томов знаменитой жемайтисовско-клюевской БСФ был отдан авторам-кочевникам. Сочинитель послесловия крайне обтекаемо писал о «многих и каждый раз особых причинах, по которым данные писатели обратились к фантастическим произведениям», хотя причин таковых было, по большому счету, всего две. Либо автор хитро упрятывал в жанр фантастики свои «стилистические разногласия» с кондовым соцреализмом (недаром среди «эмигрантов» в жанр впоследствии оказалось немало эмигрантов в прямом смысле слова – Аркадий Львов, Андрей Синявский, Рафаил Нудельман, Евгений Муслин, те же Аксенов и Войнович...). Либо мы наблюдали ситуацию, которую обозначил персонаж «Обитаемого острова» Стругацких: «Нужно свихнуться, чтобы перебежать к нам». Иными словами, у иного автора могла маленечко съехать крыша на почве собственного величия, и тогда ему казалось, что разговаривать с Мирозданием на равных он может лишь на космических котурнах (похожая неприятность, видимо, случилась под конец жизни с Леонидом Леоновым, чью финальную двухтомную «Пирамиду», замешанную на невнятной философии и доморощенной космогонии, можно читать лишь по суровой обязанности).

Понятно, что в постсоветские времена мотивации значительно изменились. То есть, конечно, остался процент пишущих, кого к смене жанра по-прежнему подталкивают их проблемы с головой (Дмитрий Галковский, например). Однако подавляющее большинство нынешних литературных мигрантов абсолютно прагматичны. Они осознали на собственной шкуре, что титул «серьезного» писателя сегодня, увы, не приносит ни денег, ни славы, ни широкой аудитории. Да, качество популярности маринино-донцово-никитиных раздражает былых властителей дум, а куда деваться? Зажмуриться и прыгать. Татьяна Толстая пишет «Кысь», словно никаких антиутопий на Руси не было – она первая (радуйтесь, громадяне!). Певец экскрементов и жертва «Жующих вместе» Владимир Сорокин в последнем романе «Лед» брезгливо снисходит к простому сермяжному moujik’у и царапает нечто про заговор пришельцев и рыжего Чубайса, тоже типа пришельца. Чингиз Айтматов лепит НФ антураж в «Тавре Кассандры» с простодушием Рип Ван Винкля, некогда читавшего Александра Беляева, а затем проспавшего лет семьдесят. Ловкий Дмитрий Быков, напротив, внимательно читает последнее, что откопал на лотке, – «Посмотри в глаза чудовищ» Лазарчука и Успенского, а затем кроит «альтернативку» по тем же лекалам («Вагриус» купился, читатели – нет). И так далее. Презирая низменность массовых вкусов, ненавидя белль-леттр как таковую, перебежчики действуют по схеме пушкинского Савельича: «Плюнь да поцелуй злодею-читателю ручку. Авось купит». Компромиссы эти, однако, к ожидаемым последствиям не приводят, поскольку авторы абсолютно не в теме, жанра не знают, аудиторию не чувствуют, и оттого вечно изобретают велосипеды. Это в лучшем случае. А в худшем – сенокосилки на паровом ходу...

Начали мы с анекдота, закончим нетленной русской классикой. В пьесе Александра Островского «Лес» были два таких полукомических персонажа, актеры Аркадий Счастливцев и Геннадий Несчастливцев. Они точно так же шастали в поисках лучшей публики: один – из Вологды в Керчь, другой – из Керчи в Вологду. Если не ошибаюсь, героев освистывали и там, и там.

2002

Пелевин как жертва ДПП

Виктор Пелевин. Диалектика Переходного Периода из Ниоткуда в Никуда: Избранные произведения. М.: Эксмо

«Who is Mister Pelevin?» – этот вопрос долгое время всерьез интересовал отечественных фанатов и западных славистов. Романтический ореол тайны вокруг Виктора Олеговича Пелевина впервые возник еще в самом начале 90-х, едва издательство «Текст» выпустило сборник рассказов «Синий фонарь». Модный автор, старающийся не мелькать на разнообразных околокультурных тусовках, считался личностью загадочной, отчасти мистической и, как следствие, полумифической. Modus vivendi автора гармонировал с характерными для творчества писателя мотивами тихой подмены сущностей, снов, незаметно переходящих в явь (и обратно), легкой проницаемости границ между жизнью и не-вполне-жизнью. Пелевинский конкурент на ниве духовного окормления интеллектуалов средней руки, пресловутый Пауло Коэльо, как известно, сильно упал в глазах поклонников, едва этот гуру оккупировал телеэкраны и оказался всего лишь сладким говорливым стариканом.

Телепришествие Пелевина, однако, полностью исключено – по причинам, о которых будет объявлено ниже. Сейчас же настала пора обратиться к его новой, выпущенной после почти пятилетнего перерыва книге, чье сокращенное название выглядит как «DПП (NN)» и в таком виде вынесено на обложку. В книгу включены роман «Числа» вместе с примыкающими к нему рассказами «Македонская критика французской мысли», «Один вог», «Акико» и «Фокус-группа»; в разделе «Жизнь замечательных людей» помещены два прочих рассказа – «Гость на празднике Бон» и «Запись о поиске ветра». Впрочем, самостоятельным объектом рассмотрения может быть лишь роман «Числа», прочие же вещи лишь обрамляют центральную публикацию сборника – подобно мультсборнику «Аниматрица», бессмысленному в отсутствие кинотрилогии «Матрица».

Главный герой «Чисел» Степан Аркадьевич Михайлов болен редким недугом нумерофилии, осложненным злокачественной нумерофобией. Другими словами, персонаж склонен обожествлять одни числа (34 и родственные ему 17 с 68) и ненавидеть другие (прежде всего 43 и союзное ему число 29). Каждый свой шаг банкир Степа соизмеряет с раскладом дружественных и недружественных чисел и на этом зыбком основании прекрасно выстраивает и свой бизнес, и взаимоотношения с другими людьми: бандитами и банкирами, пиарщиками и рекламщиками, чеченскими террористами и чекистской «крышей», культурной тусовкой и местными столпами дзэн-буддизма... короче говоря, персонажами предыдущего его романа «Generation „П“.

Сделаем еще одно важное отступление. Фильм братьев Вачовски упомянут здесь не случайно: проза Пелевина (и, в особенности, упомянутый предпоследний роман) отчетливо проводит мысль о примате виртуальной реальности (яркой, живой, парадоксальной) над реальностью обыденной. В компьютерном мире бушуют высокие страсти, принцы спасают принцесс, боги сражаются с героями, вспыхивают и гаснут звезды – в то время как в серенькой действительности унылый клерк перекладывает бумажки из папки «Госплан» в папку «Госснаб». Тема виртуальности ключевая в творчестве Пелевина еще по одной причине, о которой мы опять-таки поговорим ниже.

А пока вернемся к «ДПП (нн)» – в таком виде название представлено на корешке книги – и напомним читателю, что одной из важнейших причин популярности нашего автора в 90-е годы была оригинальность сюжетообразующих идей. Непременный парадокс (причем всякий раз новый!), взрывающий стандартное течение сюжета, был фирменным знаком писателя. Но уже в «Чапаеве и Пустоте» наряду со свежими находками имели место самоповторы; в «Generation „П“ их стало еще больше (скажем, внутренняя „рифмовка“ Москвы с Вавилоном взята из рассказа „Папахи на башнях“). В новой трехсотвосьмидесятистраничной книге присутствуют с полдюжины свежих шуточек, от абстрактных до „политичских“ (набивший оскомину юмор на тему ельцинской „семьи“). Также имеется с десяток каламбуров разной степени сомнительности: к примеру, голду, то есть шейную золотую цепь, автор называет „голда меир“; киношного человека-паука, то есть спайдермена, именует пидорменом; театральный антракт тут называется „антраксом“ – то бишь сибирской язвой, и так далее в таком же духе. Вдобавок автор подстраивает несколько мелких пакостей нелюбимым ему литературным людям (прежде Пелевин проваливал в сортир критика Басинского, в этой – изобретает словесный гибрид из сологубовской „недотыкомки“ и фамилии критика Немзера). Чего нет в новой книге – так это ни одной эффектной выдумки, которая не была бы задействована раньше. Прежний Виктор Олегович скорее совершил бы харакири, нежели бы допустил такой глобальный самоповтор. «Новый» – строит целый роман на самоповторах. Если не считать фельетонного хода с нумерологией, «Числа» оказываются клоном «Generation „П“, то есть тенью тени. И уж, конечно, ранний Пелевин, человек с чутким отношением к фонетике, автор блистательного эссе „ГКЧП как тетраграмматон“, никогда бы не вынес в заглавие тупую аббревиатуру, навевающую лишь одни негативные ассоциации, от ДТП (дорожно-транспортное происшествие) до ЗППП (заболевания, передающиеся половым путем).

Пелевин исписался? Увы, тут случай посерьезнее. Вполне возможно, что уже пять лет как реального Виктора Пелевина нет в живых. Версия эта косвенно подтверждается отказом культового романиста давать интервью «напрямую», минуя Интернет, а также крайне скупой и невразумительной фото– и телесъемкой молодежного кумира (лицо которого постоянно скрыто за мощными темными очками и, в принципе, может быть любым – достаточно подобрать статиста сходного роста и телосложения). В отличие от «Вагриуса», прежнего издателя Пелевина, нынешнее «Эксмо» славится любовью к виртуальным технологиям. Не исключено, что новая книга суть продукт хитроумной компьютерной деятельности: держа в электронной памяти корпус текстов Пелевина, добавляя в базу – посредством сканера – распечатки передач «Эха Москвы» и статеек из глянцевых журналов, а еще задействовав простейший датчик случайных чисел, издатели теперь могут генерировать якобы-пелевинские тексты и регулярно поставлять их на рынок. Раньше, чем читатель сообразит, что вновь и вновь читает одну и ту же книгу, издательство соберет с фанатов миллионные барыши. Вероятно, этим и объясняется недавний «наезд» российской Генпрокуратуры на «Эксмо». Правоохранители надеялись принудить издателей поделиться виртуальным писателем. Но издатели свой главный компьютер с «пелевинской» начинкой в центральном офисе, разумеется, не держат. Не на дураков напали.

2003

На фоне Пушкина – и фига вылетает

Александр БУШКОВ. А. С. Секретная миссия. – М.: ОЛМА Медиа Групп.

Пушкин за все в ответе. Помните у Булгакова? «Никанор Иванович до своего сна совершенно не знал произведений поэта Пушкина, но самого его знал прекрасно и ежедневно по нескольку раз произносил фразы вроде: “А за квартиру Пушкин платить будет?” или “Лампочку на лестнице, стало быть, Пушкин вывинтил?”».

Критик Аполлон Григорьев, припечатавший Пушкина выражением «наше все», предрек ему нелегкую посмертную судьбу. Ну что могли придумать об Александре Сергеевиче, пока тот был жив? Максимум: «Пушкин – он весь сахарный, зад его яблочный, его разрежут, и всем вам будет по кусочку». Зато уж когда гений смежил очи, то как плотину прорвало. За почти 170 лет, прошедших с момента смерти поэта, Александр Сергеевич успел побывать в роли революционера, либерала, охранителя устоев, борца за экологию, пророка, памятника, парохода, блондина и, наконец, еврея по фамилии Пушкинд. Кажется, что-либо еще сочинить трудно. Ан нет!

«Кто бы мог подумать, что знаменитейший наш пиит, солнце русской словесности, в то же время еще – и офицер Третьего отделения...» Неужто и это – о Пушкине? О нем, о нем, родимом. Автору серийных «Пираний» и «Сварогов», фантасту и детективщику Александру Бушкову не впервой ставить на уши многострадальную российскую историю. Да и литературным героям от него доставалось: можно хотя бы вспомнить печальную метаморфозу д’Артаньяна, превращенного романистом в гвардейца кардинала.

Еще лет десять назад Бушков написал статью, в которой потребовал «отказаться от совдеповских оценок» Третьего отделения, и вот теперь сам же воплотил свой призыв в беллетристический опус – пухлый роман «А. С. Секретная миссия». По замыслу автора, поэт не просто состоит на службе в сыскном ведомстве, о нет, бери выше! Пушкин трудится в его Особой экспедиции, каковая ведет борьбу со всякой нечистью – вампирами, оборотнями, а если получится, то и с Сатаной. Борьба трудна, ибо «просвещение и материализм сыграли дурную шутку с нынешним человечеством», и в век науки ученый народишко не желает верить, что ему угрожают гости из мира теней. А те наглеют: науськивают призраков, подстраивают несчастные случаи, убивают с помощью магии и даже... Впрочем, о самом страшном злодействе – чуть ниже.

Согласно сюжету, Пушкин путешествует по Европе, сражаясь с проявлением бесовщины и давя в себе творческую личность. Не до стихов. В руке не дрогнет пистолет с серебряными пулями. Пушкин еще может сквозь зубы витиевато ругнуться «Мать твою в рифму!», но более – никакой романтики, никаких сумасбродств. Его соблазняет обнаженная дама, но он не поддается чарам. Его вызывают на дуэль, а он хладнокровно манкирует: мол, «сейчас я не дворянин, не благородный человек – я чиновник». Впрочем, даже Пушкин – не железный. Выпить после драки он не откажется. А когда гадкие чуды-юды посягнут на святое, он поведет себя точь-в-точь как другой бушковский персонаж – капитан Кирилл Мазур из «Пираний»: «С какого-то момента началась его собственная война, на которой он уже потерял двух друзей, а потому жаждал мести». Ох и полетят же клочки по закоулочкам. Ох и врежет же Пушкин древнему джинну в обличье красотки, ох и наподдаст же он исчадью ада – «сволочи» и «мерзавцу» Джорджу Гордону Байрону!

Ну да, поэт Байрон – адское отродье, извольте любоваться. Зато поэт Эдгар По, напротив, – коллега Пушкина по бесоборчеству, а поэт Петр Вяземский – и вовсе начальник Пушкина в Особой экспедиции. Кстати, Третье-то отделение бдит не зря: в романе все темные силы объединяются с целью покушения на императора Николая I. На черта сдался именно Николай Палыч монстрам с миллионолетней биографией и для чего им, всемогущим, понадобился столь замысловатый способ покушения (помазанника должна заколоть бронзовая статуя), неясно. Однако Пушкин, жертвуя собой, заслонит самодержца. Финал книги – праздник со слезами на глазах. Царь жив, но солнце русской поэзии закатилось. Печальные жандармы, дабы не раскрывать тайну, списывают гибель поэта на дуэль...

Роман сляпан с той торопливой небрежностью, которая обычно свойственна автору. И без влияния колдовских чар Степан Николаевич может превратиться в Ивана Пантелеевича, Курын станет Курицыным, а фамилия «Дубельт» приобретет еще одну «б». Сочными метафорами и яркими сравнениями текст не отягощен. Романисту знаком, похоже, лишь один оборот, и он ввинчивается чуть ли не в каждый абзац. «Озирался с видом заправского заговорщика», «воскликнул с видом нешуточной обиды», «с убитым видом понурился», «с торжествующим видом воскликнул», «с небрежным видом сунул», «с видом величайшего нетерпения», «с видом доброго дядюшки», «с видом честнейшего человека», «с хищным и упрямым видом охотничьей собаки», «с невозмутимым и беспечным видом», «с видом замкнутым и нелюдимым». И др., и др., от первой до последней страницы. «Короче говоря, я в этих играх не посторонний, – мог бы торжественно объявить автор вслед за своим персонажем. – Видывал виды, а как же...»

По прочтении книги становится очевидно: жизнь в ипостаси жандарма и смерть от руки бронзового истукана – не самый жуткий удел, ожидающий поэта. Ведь пока еще, на счастье, никто не придумал, будто Александр Пушкин, например, сочинял бульварные романчики под псевдонимом «Александр Бушкин». Или, того хуже, – «Александр Бушков».

2006

Заратустра must die!

В серии «Звездный лабиринт» московского издательства «АСТ» вышел новый шестисотстраничный роман Александра Зорича «Время – московское». Выход книги – большая радость для поклонников этого популярного фантаста. Прежде всего потому, что перед нами никакой, конечно, не отдельный роман, но третья, заключительная часть огромной военно-космической оперы: первая часть, «Завтра война», была написана в 2003-м, вторая – в 2005-м, а обе вместе аккуратно переизданы в том же «АСТ» (серия «Звездный лабиринт: коллекция») одновременно с публикацией третьей части. Общий объем составил 1400 страниц убористого шрифта.

Прежде чем поведать о романе-трилогии, скажем несколько слов о самом авторе. Для продвинутых любителей фантастики давно не секрет, что под псевдонимом «А. Зорич» пишут два харьковчанина 1973 года рождения: Яна Боцман и Дмитрий Гордевский. Причина выбора псевдонима скрыта во мраке. Можно лишь предположить, что соавторов привлекла фигура обаятельного злодея из «бондианы» по фамилии Zorin (роль Кристофера Уокена), чью русскую фамилию тут слегка модифицировали по украинскому образцу. К тому же обладательнице фамилии Боцман грешно было бы не писать морских рассказов, однако водная стихия соавторам явно чужда.

И Яна, и Дмитрий имеют по два высших образования (математическое и философское), оба защитили кандидатскую по философии и ныне являются доцентами философского факультета Харьковского университета. Большинство их произведений написаны в квазиисторическом жанре – то есть действие происходит в альтернативном прошлом, а реальность разбавлена элементами fantasy. Однако триптих, про который сегодня пойдет речь, вовсе не о прошлом, но о далеком будущем. И никакой магией там и не пахнет...

Итак, XXVII век. Один из главных героев эпопеи – юный курсант Военно-космической академии Саша Пушкин. Впрочем, это не инкарнация великого поэта (по Бушково-Лазарчуково-Успенскому образцу) и даже не его далекий потомок. Всего лишь тезка и однофамилец: в будущем это довольно распространенная фамилия.

Еще не окончив учения, Пушкин вступает в бой с армадой инопланетных «джипсов» – негуманоидов, которые угрожают альянсу Великорасы (то бишь человечества на христианской основе) и Конкордии (тоже человечества, но увлекшегося клонированием и исповедующего зороастризм). «Джипсов» удается отогнать, однако вскоре начинается затяжная (идет до последнего тома) война уже с самой Конкордией, вероломно напавшей на исключительно мирную земную империю и ее инопланетные колонии.

Внимание авторов более-менее равномерно распределено между тремя героями: самим Пушкиным (любовь, война, плен, освобождение, опять война, опять любовь), сорокалетним конструктором звездолетов системы «Дюрандаль» Роландом Эстерсоном (работа, тоска, бегство, робинзонада, любовь, опять робинзонада, война, награда) и юным ксеноархеологом Татьяной Ланиной (детство, учеба, работа, война, любовь, опять работа и снова любовь). Понятно, что романтические отношения завязываются между Пушкиным и Татьяной, но чтобы не оставить без поощрения Роланда (его технический талант помог Великорасе!), авторы еще в первой части знакомят его с сестрой Пушкина, Полиной. В финале герои собираются за общим столом, празднуя окончание войны и победу над зороастрийцами...

Четыре высших образования писателя Зорича не очень ощущаются при чтении трилогии: чтобы сбить получившийся коктейль из пламенного милитаризма, аффектированного патриотизма, унылого наукообразия (в духе 60-х) и еще более унылой мелодраматичности (в духе телесериала «Все мужики сво...»), хватило бы и средней школы.

Лучше всего соавторам удались, конечно, описания сражений (гром пушек! топот! ржанье! стон! – фильм Джорджа Лукаса просмотрен не без пользы). С метафорами у авторов дело обстоит хуже, чем с боеприпасами у их героев. Нагрудный знак у персонажа, к примеру, «орал во всю глотку», «глаза – переливчатые, сиящие, васильковые, – кричат», «мозг озарился вспышкой бешенства». И т. д.

Впрочем, это еще цветочки. Вот когда пойдет «объясняловка» спецэффектов, читать станет по-настоящему тяжко. «Чувствительность у этой модели грандиозная! – восклицает один из персонажей. – Если вы уберете из него фильтр высокого шума и будете мерить мерцание защитного поля, вам удастся зарегистрировать волну возмущений вакуума, возникающих при выходе корабля из Х-матрицы!»

Да уж, не Пушкин. А вот вам, пожалуйста, и Пушкин – взволнованно растолковывает нехристям главную причину нашего исторического первенства над супостатом. В отличие от ученых, Саша обходится без всяких там «констелляций эсмеральдитовых масконов, излучающих хрононы», а импровизирует по-простому, практически не заглядывая в бумажку: «Когда все вокруг верили в Рынок, мы верили в Бога. Когда все верили в Закон, мы верили в Любовь. Когда все верили в Порядок, мы верили в Чистоту и Благодать». Понятно, что адептам Зороастра (у них и бог уродский, и порядок казарменный, и любви никакой нет) остается бессильно поднять лапки и сдаться.

Далекое будущее у Зорича похоже на настоящее. За шесть столетий люди научились летать в далекий космос, но все остальное у землян осталось прежним: джинсы и слайды, пистолеты и писсуары, кино и вино, словечки «прокидон» и «шкандыбать», шуточки со словом «песец» и песня: «Огней так много золотых на улицах Саратова».

Понятно, что если бы соавторы всерьез попытались вообразить, как и о чем могли бы говорить наши потомки через шестьсот лет и какими проблемами были бы озабочены (кроме доказывания нашего приоритета в области балета), пришлось бы отставить за бортом трехкопеечную геополитику и потрудиться на текстом всерьез. Но зачем? Кому это надо? Гораздо проще списать собственную леность мысли на некую «ретроспективную эволюцию». Это-де она, поганка, а не вовсе писатель Зорич, виновата в том, что люди XXVII века перелицовывают старые анекдоты про Брежнева и смотрят в театре мюзикл «С легким паром!».

Становится понятно, отчего в финале высший офицер ГАБ (аналог КГБ) Индрик, жертвуя собой, не дает планете Дунай упасть на планету Глагол: оказывается, катастрофа может прекратить «ретроспективную эволюцию», и мировой прогресс пойдет без остановок...

Кошмар! А ну как соавторам придется писать продолжение трилогии? Как же они тогда смогут объяснить выражения «не по-детски» и «подрубить деньжат» в устах далеких-далеких-далеких потомков?

2006

Паштет из сэра Забияки

В истории литературы был случай, когда мелкого киевского жулика занесло в один список с титанами мировой словесности. Произошло это в популярном романе Ильфа и Петрова «Золотой теленок», когда Великий Комбинатор, желая высмеять самое неудачливое дитя лейтенанта Шмидта, невольно его возвысил. В очевидном перечне «Балаганов, Козлевич и Паниковский» последний выглядел бы пожилым пройдохой, не более того. А вот в ряду «Гомер, Мильтон и Паниковский» даже скромный Михаил Самуэлевич сразу превращался в нечто куда более солидное. Значительное. Респектабельное. Старикашку-гуселюба выгодно подсвечивал контекст – чудесный феномен, способный уравнять в правах все минимально подобное: хоть резиновый шарик «уйди-уйди» с творением братьев Монгольфье.

Мысль о живучести метода «Гомер—Мильтон—Паниковский» (ГМП) невольно приходит в голову, когда перелистываешь страницы первых четырех книг пятнадцатитомной «Антологии мировой фантастики», выпускаемой «Авантой+» и опекаемой ведущим редактором Дмитрием Володихиным. До сих пор автору этих строк казалось, будто антологичность – да еще с эпитетом «мировой» во главе угла – предполагает тщательный выбор текстов, проверенных временем и оцененных миллионами читателей. То есть должны быть явлены лучшие из лучших, Выставка Достижений Фантастического Хозяйства. Однако на деле под обложками детищ «Аванты»...

Нет, аннотация, которая обещает «звездную галерею зарубежных и отечественных мастеров», покупателей обманывает не полностью. Всего процентов на десять. Как если бы ушлый продавец на рынке тихо допилил килограммовую гирю до девятисот граммов. Составитель тома, где речь идет о путешествиях во времени, легко объединяет классиков Уэллса («Машина времени»), Уиндема («Хроноклазм») и Брэдбери («И грянул гром») в одну компанию с нашими В. Генкиным и А. Кацурой, авторами повести «Лекарство для Люс», третьестепенность которой, по-моему, никто не оспаривал еще в 1983 году, когда текст благополучно вышел в альманахе «НФ».

В другом томе, долженствующем, по идее, объять все мировое богатство жанра fantasy, за один столик к подлинным грандам – Толкиену, Мерриту и Желязны – шустро подсаживается самозваный мэтр Дмитрий Володихин со своей ученической, о-о-чень мягко говоря, повестушкой «Сэр Забияка в Волшебной стране». В послесловии к книге, подписанном все тем же ДВ, заслуги указанного автора ДВ перед мировой фантастикой скромно упомянуты только дважды. Становится ясно, отчего автор данного послесловия здесь сознательно отступает от выдержанного во всех прочих томах принципа общего обзора и выбирает лишь одни российские примеры: воображаемая эволюция fantasy от Толкиена к Володихину слишком явно свидетельствовала бы о полной деградации жанра – что никак не вписывалось в оптимистическую концепцию редактора-составителя.

В еще одном томе, где обещаны отборные фантастические боевики, в кильватер к авианосцам класса «Гаррисон», «Андерсон», «Саберхаген» пристраиваются сразу две шлюпки типа «Алексей Калугин». Каждая из вышеупомянутых величин, кроме нашей, представлена одним наименованием, зато Калугин – аж двумя рассказами, столь же беспощадными, сколь и бессмысленными.

Наконец, в томе, посвященном литературе катастроф, к произведениям импортных мастеров Азимова, Балларда и Бестера лихо подверстываются повесть Александра Громова «Погоня за хвостом» (мало того, что вполне проходная, так еще и связанная с темой тома лишь по касательной), а также текст Эдуарда Геворкяна «Путешествие к Северному пределу». С сочинением почтенного Эдуарда Вачагановича – вообще какая-то загадка. Насколько известно, указанное «Путешествие» есть всего лишь фрагмент из незаконченного романа «Времена самозванцев», и включать этот полуфабрикат на правах цельного произведения, а тем более лучшего в своем роде... М-да. У нас был, кажется, единственный прецедент подобного свойства – когда в 25-й том клюевской «Библиотеки современной фантастики» попала первая глава «Пикника на обочине» Стругацких. Но там и вещь была этапная (к тому времени уже полностью, между прочим, написанная), и случай исключительный (Стругацким в редакции «МГ» вот-вот должны были перекрыть кислород). Вообразить всерьез, что какие-то темные силы помешают Геворкяну напечатать свой роман целиком – когда автор его таки допишет – просто невозможно. И времена не те, и масштабы не те.

Кстати уж о других временах и об антологиях фантастики советского периода. Заведомая пестрота в содержании, к примеру, томиков «ЗФ» объяснялась идеологическим прессингом, когда буржуазных писателей следовало уравновешивать друзьями из соцлагеря. Составителям упомянутой «БСФ» в «Молодой гвардии» тоже приходилось лавировать и слегка разбавлять двадцатипятитомник ребятами-демократами. Однако серия была выстроена так грамотно, что лучшие наши отечественные авторы (представленные почти сплошь достойными вещами) не казались бедными родственниками на фоне западных коллег, а те не выглядели гуингнгнмами среди йеху. И уж, конечно, не пришло бы в голову Белле Клюевой запихивать в обойму с признанными западными мэтрами кого-нибудь из здешних литературных микроцефалов – с целью поднятия его рейтинга. Главным тогда было найти и донести до читателя максимально возможное (по тем временам) число текстов высокого уровня. Удовлетворение чьих-то конкретных писательских амбиций в задачу редакторов не входило. Это потом, при Медведеве и Щербакове, авторы-графоманы вели себя в антологиях по-хозяйски, а переводным профи отводили тесные гостевые номера. Так, в рубрике «Гости “Фантастики”» ютились Азимов, Шекли и Брэдбери – по одному мэтру на сборник, по одному рассказику на рыло...

Однако, боюсь, в случае с «авантовской» Антологией дело не только и не столько в амбициях. Похоже, принцип ГМП задействован из соображений более глобального свойства: речь идет о намеренной дезинформации массового читателя – на которого, собственно, и рассчитан проект (читатель, что называется, «квалифицированный» предпочтет потратить деньги не на «братскую могилу», а на авторский сборник). Не секрет, что русскоязычная фантастика сегодня суть явление сугубо «внутреннее», что почти никого за пределами СНГ и Балтии (и Израиля отчасти) она не интересует, а ее сегмент в мировом пироге скукожился до нескольких символических процентов. Для мира фантастики Россия, увы, глубокая провинция, и наши тексты (за редким исключением, вроде Стругацких) лишь экзотика. Причина этого – не в какой-то нашей фатальной невезучести и не в происках врагов, но в том, что ныне отечественные science fiction и fantasy, в массе, либо подражания западным образцам вкупе с минимальным местным декором (и потому стороннему потребителю логичней обращаться к оригиналам), либо крикливое выпячивание своей «особости» в пику соседям (а кого из соседей увлечет такое мазохистское чтение?). «Аванта» же вместе с Володихиным занимаются сознательной фальсификацией реальности, пристраивая к чужим небоскребам свои кривые времянки и делая вид, будто все вместе – единый архитектурный комплекс. При этом я даже не исключаю, что издатели Антологии полагают свой обман возвышающим и весьма патриотическим. Однако лукавство никогда еще не помогало национальному престижу. Лучше медленно, по шажку в год, наращивать реальный литературный потенциал, чем позориться перед всем миром. Ведь тексты в сборниках говорят сами за себя. Попробуйте-ка убедить едока, что в паштете из вальдшнепов с добавлением конины вальдшнеп по вкусу ничем не лучше лошади.

2003

Двуглавые, но не орлы

На прошедшем недавно в Киеве очередном ЕВРОКОНе – ежегодном Европейском конвенте фантастики – лучшим писателем-фантастом Европы признан харьковчанин Генри Лайон Олди. Для тех, кто не знает, поясню: под этим двойным псевдонимом давно уже не скрываются Дмитрий Громов и Олег Ладыженский, которые работают в соавторстве уже, наверное, лет пятнадцать.

Примечательно, что годом раньше награды ЕВРОКОНа удостоился еще один тандем – киевлян Марины и Сергея Дяченко. Вообще, согласно статистике, нынче в жанре фантастики (и генетически близком ему жанре технотриллера) подобных творческих тандемов наблюдается больше, чем где-либо. Тут соавторство потихоньку становится чуть ли не знаковым явлением: кажется, что все пишут вместе со всеми. Иногда это, как видим, приносит успех. Но далеко не всегда...

«Как вы пишете вдвоем?» – такой вопрос традиционно задавали супругам Голон и Дяченко, братьям Гонкур и Стругацким, Ильфу с Петровым, Емцеву с Парновым, а также упомянутым выше Генри Лайону с Олди и всем остальным, кто пожелал разделить ответственность за одинокое писательское ремесло с братом-женой-мужем-сыном-племянником-другом-собутыльником. Интересно, что вопрошающих, как правило, занимает технология парного катания авторов (сочиняют они вместе или каждый по отдельности, а потом результат складывают? кто именно диктует и кто фиксирует на бумаге? кто имеет право вето и кто ставит окончательную точку? кто сторожит рукописи и кто бегает по редакциям? и тому подобное).

Куда реже авторам задается вопрос гораздо более важного свойства: почему, собственно, они пишут вдвоем? Каковы побудительные мотивы? Да и сами допрашиваемые литераторы, рассказывая о процессе сочинительства с явным удовольствием, об истинной подоплеке соавторства редко любят распространяться вслух. Дело-то деликатное. Тандем, он ведь, чаще всего, вынужденное взаимодополнение двух писательствующих субъектов. Кому же охота публично распинаться о том, чего именно и в каком месте ему не хватает, где конкретно ему нужна подпорка и почему без нее нельзя? Особо неразговорчивыми фантасты становятся в тех нередких – а в последнее время прямо-таки частых! – случаях, когда сквозь полупрозрачную завесу творческого императива грубо просвечивает финансовый профит, писательский или издательский.

Сузим тему. Выведем за рамки наших теперешних заметок кровно-родственные или супружеские дуэты, надежно проверенные временем (Стругацкий—Стругацкий, Дяченко—Дяченко, Каттнер—Мур и пр.) и те неродственные, которые тоже доказали с годами литературную эффективность (Войскунский—Лукодьянов, Брайдер—Чадович и пр.) А для конъюнктурных или безусловно коммерческих тандемов попробуем сформулировать пять элементарных правил, которые почти не знают исключений. Быть может, правила эти уберегут читателей от ненужных трат времени, нервов и денег.

Вот правило первое. В тех случаях, когда в паре задействованы автор-звезда (имеется в виду не обязательно талант, но обязательно высокие сборы) и автор иного ранга (ранг определяется степенью популярности и градиентом оплаты), результат по литературной шкале всегда будет ниже, чем если бы то самое произведение писала сама звезда. К примеру, «Талисман» Стивена Кинга и Питера Страуба является, наверное, лучшей вещью Страуба и наверняка наихудшей – Кинга. «Король Стивен», быстренько совершив акт благотворительности в отношении к менее раскрученному автору, одновременно нанес сильный удар по собственной репутации.

Если же перенестись с американской на российскую территорию, то, допустим, факт издания – а уж тем более массового позднейшего тиражирования! – повести Сергея Лукьяненко и Юлия Буркина «Остров Русь» ничего, кроме вреда (ну и гонораров, естественно), будущему главному «дозорному» Всея Руси не принес. Фантаст Лукьяненко в пору написания данного опуса не набрал еще нынешнего веса, а его соавтор не способен был его набрать в принципе.

Общий итог оказался печальным. Слабенькая, натужно-веселая и откровенно тусовочная вещь двух разноранговых авторов была взвешена на весах пристрастного читательского внимания и найдена слишком легкой. Фирма «АСТ», заработав на переиздании лишнюю копеечку, слегка подпортила имидж одному из основных своих «делателей кассы»... В выигрыше оказался разве что ваш обозреватель, по загадочному стечению обстоятельств возведенный двумя фантастами в ранг Кощея Бессмертного (о чем авторы не поленились специально поведать в примечании).

Теперь правило второе. В тех случаях, когда на обложке книги автор-звезда соседствует с автором абсолютно неизвестным, можно не сомневаться: звезда тут необходима только как носитель кассового брэнда (либо как собственник литературных героев, либо как хранитель темы) и степень реального участия мэтра в литературном проекте варьируется от долей процента до нуля. Соответственно и качество совместного продукта не идет ни в какое сравнение с тем, что бы изготовил мэтр, взявшись реально писать.

Когда Джентри Ли, например, подпирает дряхлеющего Кларка в проекте под кодовым названием «Артур моет Раму», их «совместные» романы-кирпичи («Сад Рамы», «Рама явленный» и др.) уже совершенно нечитаемы: там нет даже наукообразной основательности, присущей одному Кларку. Когда маститый Том Клэнси для «Игр власти» берет в соавторы Мартина Гринберга, а для цикла «Оперативный центр» задействует Стива Печеника, читатель смело может не раскошеливаться: якобы-общий итог оказывается вялым, анемичным, переполненным разжижающей мозги банальщиной. Когда в пандан к умирающему Роберту Ладлэму берется Гейл Линдс (роман «Фактор “Гадес”», в русском переводе – «Дом Люцифера»), можете быть уверены, что полученный продукт и близко не лежит с «Рукописью Ченселлора» или «Идентификацией Борна». Кстати, примерно такой же продукт получился, когда компанию к тому Ладлэму, уже покойному, навязался более-менее знакомый читателю Эрик Ван Ластбадер, сочинивший жуткое «Возвращение Борна» (по-русски издан в «Эксмо»)... Однако стоп: о компании усопших – в правиле пятом.

Пока же мы добрались только до правила третьего. Итак, вот оно. В тех случаях, когда авторами фантастического романа значатся два мэтра, то результат, скорее всего, будет не в пользу обоих: как правило, такие тандемы возникают либо если два тяжеловеса решают побаловаться и пошалить, либо если издатели желают привлечь внимание (хоть какое) к закатывающимся мастерам.

Скажем, произведения вроде «Принеси мне голову прекрасного принца» Шекли—Желязны (само название уже пародийно отсылает к известному фильму Сэма Пекинпа) оказываются даже не постмодернистской шалостью, а просто китчевой шуточкой в весе пера. Кажется, был всего один случай, когда два самодостаточных автора объединили векторы усилий в нужном направлении – так родился своеобразный, пусть и не без издержек, роман Успенского—Лазарчука «Посмотри в глаза чудовищ». Однако их следующий роман «Гиперборейская чума» доказал, что возможно лишь единичное исключение из правил: «чумное» творение оказалось не романом, но лишь «собраньем пестрых глав», не смешных и не печальных...

Правило четвертое. В тех случаях, когда надпись на корешке возвещает об уникальном соавторстве забугорной звезды с нашей восходящей, читатель может не сомневаться: гадость будет первостатейная. Насколько западные мэтры дорожат российскими помощниками, думается, объяснять не надо. Достаточно вспомнить, что практичный Гарри Гаррисон, разрешивший – за малую зеленую денежку – трудолюбивому Анту Скаландису пририсовать еще несколько приключений своему Язону ДинАльту, оговорил важное условие проекта. Полученные опусы ни в коем случае не должны переводиться на английский (Гарри, в отличие от Анта, понимает, что значит литературная репутация)...

Прежде чем назвать последнее, пятое, правило, напомним один анекдот. Не в меру любознательный профессор литературы спрашивает на экзамене у замороченного студента: «Если бы у вас была возможность, с каким бы великим писателем, живым или мертвым, вы бы хотели встретиться?» Вздрогнув, студент отвечает: «Лучше бы, конечно, с живым». В отличие от героя анекдота, современные тандемщики скорее предпочтут себе в соавторы маститых покойников – благо усопший не спросит и не накажет... Итак. В тех случаях, когда на титульном листе книги соседствуют фантасты живой и мертвый (будь то Роберт Говард или Эдмунд Гамильтон), российским читателям, совершив крестное знамение, следует поскорее бежать от подобной чичиковщины. Читателям таких откровенных «новоделов» не позавидуешь. Хотя, если загробный мир все-таки существует, то соавторам и их издателям не позавидуешь тем более: рано или поздно с них обязательно спросится строго.

2003—2006

Поединок крысы с мечтой

Происхождение русских фамилий, в основе которых оказываются слова с отрицательно-оценочными значениями (Дураков, Золотухин, Поганкин и т. п.), этимологи объясняют, по большей части, древними языческими верованиями, согласно которым даже всесильных богов можно обмануть: если назвать свое чадо какой-нибудь уничижительной кличкой, то силы добра, глядишь, и помогут убогонькому, а злые силы не станут связываться с этакой дрянью и оставят младенца в покое. Напротив же, если родитель занесется в гордыне своей в гибельные выси и даст ребенку имя с большими претензиями, то каверзам ревнивых богов не будет конца. Этим, кстати, и объясняется гибель «Титаника»: силы небесные, углядев в красивом имени опасный намек на пересмотр итогов незапамятных битв богов с титанами, от души жахнули по кораблю огрызком айсберга... Так о чем это я? Ах да: о названиях фантастических книжных серий, сочинителям которых (и серий, и названий) уроки далекого языческого прошлого явно не пошли впрок.

Для начала, однако, – краткий экскурс в прошлое недавнее. Подобно тому, как в повседневной советской покупательской практике сортов, за ненадобностью, никто не различал (имели место просто «сыр», просто «колбаса», просто «пиво»), в названиях книжных серий царил редкий аскетизм: в «Молодой гвардии» наличествовала «Библиотека советской фантастики», в «Мире» – «Зарубежная фантастика» (сознательно не упоминаю тут смешанные серии и нумерованные подписные собрания, которые, впрочем, именовались так же безыскусно – типа детлитовской «Библиотеки приключений и научной фантастики»). В те времена читателя можно было не обманывать и не заманивать, благо проблем с распространением тиражей не было никаких. Мудрые редакторы понимали, что для нашего потребителя содержимое книг куда важнее их упаковки, а безликость и неброскость – основа крепкого здоровья и долголетия.

И верно! Первая из вышеназванных серий, как известно, просуществовала четверть века, вторая – и того дольше. Обе тихо угасли, лишь когда слово «советский» перестало быть нейтрально-географическим термином (сделавшись понятием сугубо идеологическим) и когда совсем по-иному начало восприниматься слово «зарубежный»: с распадом Союза Нерушимого минчанин Николай Чадович или, допустим, рижанин Сергей Иванов юридически угодили в один ряд с краковчанином Станиславом Лемом и бангорцем Стивеном Кингом; автомобиль «Запорожец» приобрел высокое звание иномарки, а фантаст Сергей Лукьяненко, перебравшийся из Алма-Аты в Москву и поменявший тенге на рубли, – солидный статус писателя-политэмигранта...

Отмена цензуры и наступление рынка вызвали к жизни, помимо ярких кислотных обложек и нагло-зазывных аннотаций («С вами играет гроссмейстер фабулы, повелитель метафор, любимый ученик Эдгара Райса Берроуза и Уильяма Гибсона – Иван Петрович Пупкин!»), еще и великое множество новых фантастических серий. На наше счастье, Гомеостатическое Мироздание, покровительствующее Стругацким, сурово пресекало любые попытки примазаться к славе этих наших мэтров: серия «Сталкер» в Саратове просуществовала меньше года, «Далекая Радуга» в АСТ довольно скоро зависла и была секвестирована, а идеи двух межиздательских серий – «Гадкие лебеди» (фантастика молодых) и «Пикник на обочине» (фантастика провинции) – и вовсе коллапсировали еще на стадии прикидочного бизнес-проекта.

Силы небесные перво-наперво стирали в порошок серии с амбициозными наименованиями: после второй книжки сгинула «Фантастическая проза» в столичном «Тексте» (издателей сгубило заносчивое словцо «проза»!), серия «Элитарная фантастика» у их коллег схлопнулась, едва раскрывшись. Посягнувшие на какую-то особую новизну «Новая фантастика» (Рига: Латвийский детский фонд) и «Новая русская фантастика» (Харьков: Фолио) вскорости накрылись медным тазом – им не помогла даже удаленность от суровых ветров метрополии. Попытки же приватизировать пространство и время тоже вышли боком. Исчезло «Четвертое измерение» («Терра»), оставив нераспроданные залежи книг в обложках. Улетучились «Космические приключения» (Москва: Армада). Потерялось на картах «Иноземье» (Екатеринбург: Тезис). За претензии же к глобальному, не по чину, охвату пострадали от богов кировоградская «Отечественная фантастика» (изд-во «Онул») и московская «Современная российская фантастика», изделие «Локида» (вторая из серий умирала долго, мучительно; после «Тени Сатаны» Зеленского-Рясного раненого пришлось пристрелить, чтоб не мучился).

Кстати говоря, игры в поддавки с Темной Стороной успеха не имели: тоскливо мяуча, улепетнул в никуда московский «Black Cat» (изд-во «Джокер» – и даже Глеба Жеглова вместе с Шараповым и Полиграф-Полиграфычем Шариковым на подмогу звать не понадобилось!). Всяческая мистика-эзотерика на титулах и переплетах обернулась для самих серий черным траурным крепом. Нижегородская «Галерея мистики» (изд-во «Деком») не пережила зимы; разбился вдребезги нижегородский же «Хрустальный шар», вытерлись «Числа и руны» (питерская «Лань»), улетело со среднего пальца заветное «Кольцо Мариколя» (питерская «Terra Fantastica»), пропали питерско-саратовские «Меч и посох» (изд-во «Тролль»), потерял силу киевский «МАГ» (фирма «А. С. К. Ltd»). Впрочем, наивные попытки взять в аренду звездное небо или заслужить покровительство богов и мифологических героев пресекались еще более жестко. Погасли «Млечный путь» (Минск: Арт Дизайн) и питерский «Орион». Истекли мгновения московского «Хроноса» (изд-во «Аргус»). Закатился тульский «Гелиос». Погиб в пасти крокодила столичный «Осирис» (изд-во «Центрполиграф»). Питерский «SFинкс» (фирма «Мир и Семья») через десяток-другой выпущенных книг холодно рассмеялся, и серия моментально прекратилась...

Боги-наблюдатели не были снисходительны и к тем, кто намеревался превратить книжную серию в музей или ювелирную лавку: блеск «Сокровищницы боевой фантастики и приключений» (Смоленск: Русич) ослеплял читателя ненамного дольше, чем блеск «Жемчужины авантюрного романа» (Москва: Змей Горыныч). Новосибирские «Шедевры фантастики» (изд-во «Тимур») и другие «Шедевры фантастики» (Москва: Селена) быстро уценились. «Зал славы Всемирной фантастики» (Киев: Альтерпресс) был закрыт на вечный переучет гениев.

Недолго прожили и те серии, которые вводили в заблуждение слишком явно. К примеру, «армадовская» серия «Замок Чудес» рассыпалась потому, что в замке этом, кроме легкого мордобития, не нашлось никаких чудес. А на один «Волшебный фонарь» («Текст») претендовало так много Диогенов, что светильник разума просто затоптали в кооперативной давке...

Ладно, все это – в прошлом. А что в будущем? Нетрудно предположить скорый закат серий, в чьих названиях – чересчур много золота. Издательству «АСТ», выпускающее ныне «Золотую библиотеку фантастики» и «Золотую серию фэнтази», следует помнить о незавидных судьбах «Золотой библиотеки fantasy» (Москва: Культура), «Золотой полки фантастики» (нижегородский «Флокс») и «Клуба “Золотое перо”» (М.: Ретенс ЛТД).

Зато другие серии «АСТ» не пропадут. Будет и впредь зиять черными провалами окон «Темный город», никуда не денутся «Заклятые миры», будут вечно кашлять «Хроники Вселенной»...

Ну и, разумеется, «Стальная крыса» («Эксмо») благополучно переживет всех – в отличие от канувшей «центрполиграфовской» серии «Стальная мечта». Потому что в битве крысы с мечтой всегда побеждает крыса.

2003

Гамлетовский призыв sciece fiction

В 1606 году Гамлет, принц Датский, впервые встретил призрака во время ночного дозора и даже побеседовал с ним. Наличие этого эпизода в начале шекспировской пьесы дает нам сегодня основание причислить упомянутый текст к жанру фантастики. Но дело, собственно, не в жанре.

Дело в том, что главный сюжетный ход произведения (ученый притворяется безумцем) предопределил вектор направления литературной фантастики. Позднее одержимыми были и Виктор Франкенштейн у Мэри Шелли, и Гриффин в «Человеке-невидимке» Герберта Уэллса, и его же Кейвор из «Первых людей на Луне», и его же доктор Моро, и еще один печально знаменитый ученый, доктор Джекил. Компания предтеч подбирается солидная.

С точки зрения традиционной русской грамматики вербальные конструкции «сойти с ума» и, допустим, «сойти с лошади» или «сойти с трамвая» вполне сопоставимы: при наличии одного и того же устойчивого предиката сами объекты легко заменяемы, как патроны в обойме. Иными словами, получается, что ум человеческий – никакая не роскошь, но всего лишь средство передвижения. Одно из. Вам тесно в трамвае? Ходите пешком. Вас сковывает ум? Летайте на фотонном звездолете или на помеле.

Мировая культурная традиция издавна посылала нам сигналы о том, что Фантастика и Психушка есть вещи не просто совместные, но даже исторически глубоко взаимосвязанные, порою почти неразделимые. Как Иголка и Нитка, как Аверс и Реверс, как Серп и Молот, как Хлеб и Рама. Норма всегда была предсказуема, уныла и строго конечна – в то время как аномалия имела репутацию субстанции бурлящей и неисчерпаемой, как Вселенная, хотя и чреватой сюрпризами (иногда довольно неприятными, вроде лемовских «ужасных чудес», предсказанных в «Солярисе»).

Приземленные люди, не способные выдумать пороха, благополучно произрастали в просторных кабинетах с видами на карьеру. Напротив, люди с фантазией высокого полета готовы были – при наличии точки опоры и рычага – быстренько поставить весь мир на уши; но им-то приходилось коротать дни в запертых снаружи кельях с небьющимися окнами, низкими потолками и стенами, обитыми тремя слоями мягкого поролона. Правда, до того, как угодить под замок, фантазеры успевали капитально наследить в сайенс-фикшн, саспенсах и хоррорах: на целую свору затейливо сбрендивших докторов Калигари, Мабузе, Стрейнджлавов, Шульцев, Хассов и Но приходился всего один штатный доктор-психиатр – где уж ему, бедному, было уследить за всеми будущими пациентами!

Число литературно-киношных психов, и без того немалое, особенно умножилось в середине минувшего столетия. Опасный афоризм гениального Нильса Бора («Эта идея недостаточно безумна, чтобы быть верной») дал толчок массовому призыву в фантастику разномастных типажей Безумного Ученого (Mad Scientist). Самой деликатной ипостасью БУ явился седой всклокоченный изобретатель автомашины времени Эммет Браун из кинотрилогии Роберта Земекиса – всеми остальными следовало попросту набивать палаты для буйных.

При этом законы фантастического жанры оставались строги и неумолимы. Героям произведений, суровым адептам чистого знания, вменялось в обязанность иметь какой-нибудь бзик, сдвиг, крен, прибабах, заморочку в мозгах. На творца, лишенного хотя бы малюсенькой мании, господа редакторы поглядывали косо. Лучшим пропуском в бессмертие молчаливо признавалась постоянная прописка в Кащенко; без ученой степени борцу научного фронта еще кое-как разрешалось существовать, но вот без крупных тараканов в голове нечего было и пытаться изобрести что-то посложнее сковородки с антипригарным покрытием.

Впрочем, не научниками едиными полнились психбольницы. Давняя «Кукушка» Милоша Формана была лишь первой ласточкой: к началу третьего тысячелетия нас захлестнула волна политкорректной западной моды на милых безумцев со справкой – моды, которая уже принесла солидные кинонаграды американским «Играм разума» Рона Хауарда и нашему «Дому дураков» Андрея Михалкова-Кончаловского. То, что в девятнадцатом веке для грибоедовского Чацкого выглядело злой сплетней («В горах был ранен в лоб, сошел с ума от раны»), для какого-нибудь полковника Буданова из века двадцать первого века становилось не только удобной отмазкой, но и знаком приобщенности к сонму героев времени.

У проблемы открывалось второе дно. Избушка-психушка поворачивалась к творцам передом, а к врачам задом. Линейных безумцев – так сказать, психов «а натюрэль» – теперь могло не быть по определению. За каждым маячила своя сермяжная правда. Согласно упомянутым выше законам жанра фантастики, любой патентованный сиделец в доме скорби мог вдруг оказаться либо хранителем-сеятелем достоверных сведений о грядущем Апокалипсисе (Сара Коннор в «Терминаторе-2» Джеймса Кэмерона), либо тихим гостем из космоса (Прот в «Планете Ка-Пэкс» Йена Софтли), либо визитером из будущего (Коул в «Двенадцати обезьянах» Терри Гиллиама), либо уж, на худой конец, автором романа про Понтия Пилата.

Право же, мамаше из «Шестого чувства» М. Найта Шьямалана не стоило печалиться о душевном здоровье сыночка, утверждавшего, будто он видит мертвецов: он ведь действительно общался с потусторонним миром. Да и дочку из «Экзорсиста» Блэтти-Фридкина не следовало терзать томографом, электрошоком и амфетамином: она по-настоящему была одержима Дьяволом, грубияном и матерщинником. «И тебя вылечат!» – обещала супруга булгаковско-гайдаевскому Ивану Васильевичу Бунше, хотя неясно было, от чего тут надо лечить? Управдом-то на самом деле путешествовал в эпоху Ивана Грозного, был искушаем царицами, но не отдал шведам Кемскую волость.

Кстати, самая знаменитая в России шведка, домомучительница фрекен Бок, тоже зря бормотала мантру «Тра-ля-ля-ля-ля-ля! А я сошла с ума!» Поскольку лучшее в мире привидение с мотором и потушенными габаритными огнями (модель «Карлсон-1» на вареньево-тортовом приводе) и впрямь летало над крышами Стокгольма, пугая ночных похитителей мокрых пододеяльников.

Фантастика отняла у честных психов выстраданное ими право городить настоящую полновесную чушь – без всякой там примеси Тайного Знания или Божественного Прозрения, без намека на Нобелевку или «Оскара». Простодушный Швейк из книги Гашека, ненароком попав в эпицентр безумия, не подозревал, что все подсмотренные им людские мании и мозговые перекосы будут со временем уворованы и каталогизированы фантастами; каждая обретет новое толкование.

Человек считает себя Кириллом и Мефодием? Ничего страшного: нормальный результат клонирования (или неудачного переноса матрицы чужого сознания). Беременный господин? Ну это вообще классика – грустец Шварценеггер в «Джуниоре» Айвена Райтмана проделывал такое на раз. «Одного держали в смирительной рубашке, чтобы он не мог вычислить, когда наступит конец света»? Это явно про математика Коэна из фильма «Пи» Даррена Аронофски. Кто-то «выдает себя за шестнадцатый том Научного энциклопедического словаря»? Читайте финал романа Рея Брэдбери, «451 градус по Фаренгейту».

Знаменитый топологический парадокс («внутри земного шара имеется другой шар, значительно больше наружного») давно объяснен д-ром Коровьевым (фокусы с пятым измерением!); тех, кому этого мало, отсылаем к рассказу знаменитого американского фантаста Роберта Энсона Хайнлайна «Дом, который построил Тил». И так далее.

Отдадим должное самим фантастам: многие из них старались соответствовать своим сюжетам и персонажам. Вспомним, к примеру, американца Филипа Дика, уходившего в сумеречную зону с помощью коктейля из психоделиков. И хотя наш Сергей Снегов в романе «Люди как боги» тоже давал коллегам-соотечественникам совет, как эффективнее снести себе крышу (с помощью песенки о сереньком козлике – метод Андрэ), не стоит считать безумие советских фантастов благоприобретенным.

Всего два примера из недавней истории советской фантастики. Писатель А. П. Казанцев, признанный патриархом НФ, с юности баловался электронной пушечкой и искал в бороде зелененьких тунгусских инопланетян без помощи ЛСД. Писатель В. И. Щербаков, несколько лет руливший выпуском 90% фантастики в СССР и тоже вроде не замеченный в поедании псилобициновых грибочков, на старости лет застенчиво признавался в кровном родстве с этрускопришельцами и сообщил миру о своих беседах с Богородицей... В общем, не исключено, что некоторый спад интереса к фантастическому жанру объясняется сегодня просто: в фантастику пришли тихие авторы-бухгалтеры с калькуляторами в головах, а настоящих буйных, как водится, мало. Современная политика, увы, отбирает у литературы самые лучшие больные на голову кадры.

2003—2006

Еще о сдвигах

Что было раньше – страус или яйцо? В прежние годы, когда книга предшествовала кинокартине, марьяж Печатного Текста с Целлулоидной Лентой старомодно звался экранизацией. В новейшую эпоху, когда издатели петушком бегут за кассовым фильмом, процесс превращения 24-кадров-в-секунду в пухлый том именуется новеллизацией. Российская фантастика не осталась в стороне от обоих названных процессов. Так на книжном лотке столкнулись два литературных продукта: первичный и вторичный. Какой из них хуже? Казалось, ответ напрашивается, но не будем делать поспешных выводов...

Всюду рекламируемый мистический фильм «Меченосец» режиссера Филиппа Янковского поставлен по мотивам одноименной повести (назвать романом эти 120 страниц крупным кеглем язык не повернется) Евгения Даниленко. Первоисточник вместе с иными произведениями автора оперативно растиражирован питерской «Амфорой».

О самом г-не сочинителе известно немного. 47 лет, омич, учился во ВГИКе, автор сценариев «Зрелище сельской местности, усеянной трупами громил», «Кровавый лабиринт», «Прогулки в стойке каратэ» и пр. Эти заглавия настраивают читателя на то, что «Меченосец» окажется честным трэшем: то гульба, то пальба, то немножко нервно, то прозрачная мистика в духе комиксов. Однако совы, как проницательно заметил Дэвид Линч, – это не только ценный мех...

О главном герое повести сведений еще меньше, чем об авторе. Героя зовут Саша и у него было детство. Еще у Саши есть бонус: в минуты гнева из его ладони высовывается клинок (откуда сие чудо? не родич ли Саша голливудским Росомахе или Терминатору-2? Ах, оставьте, противные! не знаем, не знаем!). Клинок рубит в капусту окружающих. Кого именно? Да тех, кто подвернется под холодную металлическую руку. Зачем? Затем, что жизнь – борьба, мир – бардак, люди – гады. Ну как же после этого не резать людишек?

Про свойства Сашина ручного меча-кладенца читатель с грехом пополам догадается к середине произведения. Для особо тупых имеется подсказка в виде заглавия книги и ее обложки: на ней из руки актера Артема Ткаченко (он в фильме и играет Меченосца) действительно ползет что-то тускло-железное. На фоне туч и полной Луны.

Кроме меча, в одном комплекте с кровавым мизантропом Сашей прилагаются его любовь Ольга (в фильме – Катя с лицом Чулпан Хаматовой) и его преследователь-спецназовец Сергей. Ближе к финалу эти двое тоже попробуют себя в роли повествователей. Поскольку смена нарратора происходит спонтанно, а причесаны все герои под одну стилистическую гребенку, читателю будет долго мерещиться, что Саша-с-мечом меняет то свой пол на женский, то свой природный меч на казенный «Калашников» – и гоняется сам за собой.

Читать Даниленко – мука мученическая. Любой трэш, самый дубовый, предполагает более-менее внятный распорядок действий (кто? куда? зачем? почем?). Но поскольку наш автор учился не на сценарном, а на режиссерском факультете ВГИКа, про понятие «сюжет» ему, видимо, не удосужились растолковать. Смысл буксует. Логики нет. Где-то до середины фабула вообще плавает в густом вязком тумане, время от времени натыкаясь на странных персонажей (почти без речей). Те стонут и плачут, и бьются о борт повести – чтобы затем умереть насильственной смертью, сгинув в пучине слов.

Словам тут просторно. Стиль замысловат: «водоросли воздетых коричневых рук», «с какой-то торжественностью, будто совершая нечто такое, чего от меня ждут», «с людоедской грустью начали опускаться сумерки». Или вот еще: «Притащили и положили в меня вон тот заплесневелый кусок хлеба, который, подрагивая хвостиком, нюхает мышь...» Кто что нюхает? Хлеб – мышь? Мышь – хлеб? Едят ли мошки кошек? Автор не затрудняет себя никакими объяснениями.

Финал повести столь же прозрачен, сколь и процитированная выше фраза. Короче, в конце лес типа рубят. Щепки как бы летят. Видимо, все персонажи погибают. Или кто-то уцелел? Или ничего не было и все (меч, девушка, кровь, вертолет) привиделось герою? Нет ответа. Любопытно, что после выхода фильма писатель на пресс-конференции сердито попенял на «ляпы, нестыковки и глупости» картины. Режиссеру Филиппу Янковскому от автора досталось за то, что он «убил всю литературную основу» повести.

Надо признать: местами фильм и впрямь далеко ушел от книги; появились минимальные связки между эпизодами и хоть хлипкие, но все-таки мотивировки отдельных поступков отдельных персонажей. Однако несмотря на эти старания лента Янковского-младшего, по мнению одного из кинокритиков, производит впечатление «тяжелого бреда, осмыслять который – как спорить с сумасшедшим». Ох, даже страшно представить, что получилось бы в итоге, вздумай постановщик картины точно придерживаться первоисточника!.. И вдобавок Янковскому наверняка пришлось бы на роль Мыши приглашать Константина Хабенского, а на роль Хлеба – Гошу Куценко...

Вот пример иного рода. Детективно-фантастический роман Дмитрия Грунюшкина «Сдвиг» (М.: Гелеос, 342 с.), навязчиво мелькающий на всех книжных прилавках, написан по мотивам одноименного фильма: сценарий Владимира Кильбурга, Игоря Порублева, Александра Велединского, Марата Хисяметдинова; режиссеры – Владимир Кильбург и Анна Кельчевская.

По сюжету, миру грозит масштабный заговор. В числе заговорщиков – гнусного вида ученый очкарь Миша (в фильме его сыграл Михаил Горевой, патентованный злодей из предпоследнего «Бонда», из «Зеркальных войн» и пр.) и мрачный громила Володя (русско-голливудский борец Олег Тактаров вновь талантливо изобразил крепко задумавшуюся гирю). Главный супостат, экс-генерал ФСБ Беликов, до поры в тени. За деньги, полученные от Международного Синдиката, злодеи решают покуситься на пятерку мировых лидеров, которые назначили саммит на берегу Каспия. Согласно коварному плану, в районе саммита должно произойти рукотворное землетрясение. В результате чего вип-персоны номер один сотрутся в порошок, а Беликов и его кунаки встанут у руля осиротелых государств.

Поскольку научное светило академик Харитонов оказывается сотрудничать со злодеями (Михаила Козакова позвали в фильм, чтобы шлепнуть на двадцатой секунде), те прессуют столь же гениального, но житейски неискушенного сейсмолога, кандидата наук Сергея Лодыгина (его сыграл Дмитрий Ульянов). Героя выманивают из Нидерландов, куда ученый слинял на ПМЖ, – и устраивают ему для поднятия тонуса то незаконный арест, то роковую любовь.

Преодоление препятствий способствует научным озарениям. Пару-тройку оплеух судьбы – и формула Сдвига выведена. После чего Лодыгина долго везут на машине в сторону Каспия. Кроме него и эфэсбэшников, в салоне автомобиля присутствует еще бомба. Едет ли герой спасать мир или окончательно его угробить? Это прояснится сразу после Торжествующего Монолога Недобитого Злодея и примерно в миллиметре от неизбежного, как смерть, хэппи-энда.

Г-н Кильбург, продюсер обоих «Антикиллеров», поначалу пиарил свой проект как крутой блокбастер со спецэффектами. Однако на полпути смекнул, что отечественный «Идеальный шторм» получается далеко не идеальным и бедненьким на прибамбасы – после чего засуетился, поменял режиссера на переправе, сам встал за камеру и под конец объявил urbi et orbi, что вместо фильма о природной катастрофе будет картина о катастрофе «интеллектуальной, происходящей в нашем сознании». То есть на экране не заметной.

Поскольку в сюжете двухчасовой картины остались не просто логические лакуны, но зияющие провалы, книга-новеллизация была призвана минимизировать потери. На должность райтера нашли человека с опытом: ранее Дм. Грунюшкин уже превращал в романы фильм «9 рота» (совместно с Ю. Коротковым) и телесериал «Карусель».

Чтобы полнометражный фильм стал полнометражным романом, мало дописать ремарки к диалогам и расставить эпитеты. Райтеру приходится закачивать в текст кубометры долгоиграющих описаний и авторских отступлений. Заплатив за книжку сто рублей, читатель даром получает много ценных сведений. Например, о том, что брошенный в унитаз окурок может стать причиной аварии авиалайнера; что таджикские гастарбайтеры сами виноваты в своей незавидной судьбе (не фиг было предавать русских братьев!), что Нью-Йорк – «это город, брошенный к ногам золотого тельца». И еще, кстати, о том, что «злобной галиматьи в прорвавшемся на волю самиздате было значительно больше, чем действительно талантливых произведений».

Впрочем, и по поводу своего таланта Дм. Грунюшкин не обольщается. В отличие от творца «Меченосца», автор «Сдвига» лишен мессианских комплексов и настроен сугубо прагматически. «Не буду лукавить – пишу именно массовую литературу, – признается он на своем форуме. – Я не писатель... И кроме как выразить свои мысли еще имею в виду, когда пишу, хорошо “продаться”...»

Видимо, издателей привлекла сходная цена и высокая продуктивность автора. Упомянутую «9 роту» он, например, превратил в пухлую книгу всего за месяц – хотя, по его собственным словам, «такие сроки сказались на качестве. Не в том смысле, что получилось плохо, а в том, что могло бы быть еще лучше».

Срок изготовления «Сдвига» автором не афишируется, но, судя по качеству текста, он едва ли был чересчур долог. «Глаза распахнулись сами собой», «мысли... стройно лились на бумагу», «голос с корявым акцентом», «клочки логики в разрывающейся от страха голове» – эти и подобные перлы могли возникнуть на лету и на скаку, когда пальцы по клавиатуре бегут быстрее мыслей.

Справедливости ради заметим: сюжетных нелепостей в книге стало на порядок меньше, чем в фильме. Ясно, для чего главный злодей преследует сам себя. Ясно, куда подевалась коварная соблазнительница-журналистка и какого черта в финале возник бомжеватый выпускник Бауманки. Хотя главную фишку сюжета – фантастическую наивность международных мафиози, уверенных во всесильности таинственного генерала Беликова, – объяснить по-прежнему трудно.

Собственно, и сама тема тектонического оружия для боевика, мягко говоря, давно заезжена. На этом скудном сюжетном пятачке оттоптались не только голливудские ремесленники, но и советские халтурщики со студии им. Довженко (достаточно вспомнить унылое 5-серийное телемочало «Оружие Зевса», 1990 год, по роману Евгения Велтистова, режиссер Микола Зaceeв-Pудeнкo). Однако создатели «Сдвига» азартно наступают на старые ржавые грабли, как на новенькие, – а вдруг случится чудо?

Но рукоятка граблей вновь неумолимо движется по заданной траектории. Без чудес. Без сдвигов. Точно в цель.

2006

Бы или не бы?

«Если бы у бабушки были тестикулы, она была бы дедушкой», – так звучит (в несколько приглаженном варианте) известная пословица. «Чтобы изменить настоящее, надо слетать в прошлое и убить дедушку», – так выглядит (в самом общем виде) знаменитое определение хроноклазма. У авторов зарубежных книг в жанре альтернативной истории выбор modus operandi невелик и, строго говоря, укладывается в одну из вышеназванных формул: либо это созидание дедушки, либо это убиение дедушки.

Что я имею в виду? Авторы могут делать скромный литературный бизнес либо на мастерском конструировании невиданных прежде всяко-разно-цветных миров, возникших, к примеру, после того, как древний конек Буцефал сбросил своего седока до положенного Историей срока (а, напротив, конек Боливар выдержал двоих). Либо сюжет может держаться на деконструкции – не менее мастерской! – миров, известных нам до болтика (из-за сбоя на конвейере в патрон чуть переложили пороха, Освальд промазал и попал в Жаклин, ДФК спятил от горя и жахнул термоядерной по своему же Тексасу... оттого, что в кузнице не было гвоздя). Так или иначе, великие гранды жанра (будь то Ф. Дик или П. Андерсон) исполнят свою работу качественно.

Что англо-американцу здорово, то нашему – фигня. Для авторов отечественных, молодо-нагло пробующих забацать альтернативку (она же – фантастика-бы), упомянутая выше дихотомия абсолютно не проканает. Дедушку не жаль. Дедушка старый, ему все равно. Нашим проще сломать, чем сделать. Созидание миров есть процесс долгий, вязкий, затратный, а результат всякая сволочь норовит охаять. И даже когда магическая формула Ушастого Че («Мы строили-строили и, наконец, построили») произнесена и можно полюбоваться на Brave New World, тут же выясняется: больше снесли, чем возвели. Едва придумаешь себе мир, где плохих людей нет (а есть лишь хорошие и очень плохие, подонки однозначно), едва расставишь пограничные столбики на голландско-китайской границе, – как некоторые слабонервные людишки начинают вопить: куда Россия подевалась? И как им, дурням, объяснишь, что нет на карте никакой России? Что Россию мы давно потеряли, это факт (и даже в кино г-ном С. С. Говорухиным отражен), а юный цесаревич, прилетев на гравилете в речную провинцию Уг-Лич, дернул за веревочку и упал на ножик. В общем, все умерли. И мертвые с их мертвой не-о-бо-ри-мой свободой стали счастливее живых...

К слову сказать, вовсе не зарубежные гранд-мастера типа вышеназванных Ф. Дика и П. Андерсона вдохновили родимых умельцев фантастики-бы на создание отечественных сценариев альтернативного убиения дедушек. У нас, как известно, особый путь. Другое дело, что изыскания в нашем литературном позавчера тоже ни к чему путному не приведут. Ибо не из «Александра Филипповича Македонского», не из «Бесцеремонного Романа», не из «Пугачева-победителя» выросли нынешние альтернативки: ростки не могут полезть из почвы, слежавшейся настолько плотно. Элементарно силенок не хватит. Думается, нынешних авторов побудила к активности засевшая в мозгах советская литература не отдаленного прошлого – причем отнюдь не фантастическая. Имею в виду рассказы «Горячий камень» Аркадия Петровича Гайдара, «Бы» Виктора Юзефовича Драгунского и «Билетик на второй сеанс» Василия Макаровича Шукшина.

Напомню их сюжеты, если кто подзабыл. У Драгунского сопливый шкет Дениска фантазирует, как он, ставши вдруг главным среди своих домочадцев, будет строить папу-маму-тетю-бабушку, припоминая бедолагам все обиды (типа: манную кашу заставляли есть, изверги? ну я щас устрою вам манную кашу!). У Шукшина пьяненький Тимоха, воображая, будто встретил самого Николая-угодника, рисует идиллию своей альтернативной жизни: женился бы на другой, стал бы прокурором, засадил бы в тюрягу своего предыдущего тестя и т. п. В рассказе Гайдара – наиболее «правильного» писателя среди всех трех – присутствует четко сформулированная мораль в финале. Малому Ивашке справедливый старик объясняет: да, мол, я хром, дряхл и уродлив, но мне вторая жизнь не надобна, поскольку первая была прекрасна-яростна... В общем, при взгляде на отечественную фантастику-БЫ, быстро понимаешь, что наши авторы, какого бы дедушку им ни выпало деконструировать, все равно обречены на блуждание вокруг этих трех сосен. Вслед за героем Драгунского они упиваются внезапной чехардой иерархий (слабых делают сильными, побежденных в войне – победителями и т. д.). Вслед за героем Шукшина они с удовлетворением готовы «переиграть» биографию своей страны (в следующий-то раз мы не встанем под стрелой, не рванем на красный, не пойдем по газонам и пр.). И, конечно, все они борются с детерминизмом, навязанным читателю персонажем Гайдара-деда: горячий камушек из рассказа не только можно, но и нужно грохнуть. Таким образом, формируются три колонны российских альтернативщиков. В первой идут «войнушники», во второй – «мстители», в третьей – «мессианцы». Термины условные, можете придумать другие.

«Войнушники» из всех – самые безобидные. Вместо идеологии в них играет недобитое детство и недосмотренное кино про «наших и немцев». Этим интереснее пульнуть в белый свет и лишь потом глянуть, кому не повезло. Даже если «войнушник» затеет бучу с перестановками (типа: въедет верхом на Третьем рейхе в Третий Рим, как Андрей Геннадиевич Лазарчук со «всеми, способными держать оружие»), то лишь потому, что он по-подростковому балдеет от рунических прибамбасов а-ля Штирлиц. Подлинного «войнушника» можно узнать по любовным, вплоть до оттенка цвета спусковой скобы, описаниям разнообразных модификаций оружия (лучше всего – немецко-фашистского); а уж если кто из авторов решит украсить свои тексты рисунками С. Мартыненко – диагноз ясен. Эти не улыбнутся при слове «чи-из», но на слово «шмайссер» их можно ловить тепленьких.

«Мстители» опаснее. Именно им предназначался лемовский конструктор «Сделай книгу сам» и именно они, не имея возможности поглумиться над «реальной» реальностью, экспериментируют с реальностью выдуманной. Этой категории авторов раз плюнуть – взять и приставить голову профессора Доуэля майн-ридовскому Всаднику Без Головы. Но еще сильнее мстители любят отрывать головы историческим личностям, желательно первого ряда и поближе. Жанр позволяет авторам творить беспредел, ни за что не отвечая. Когда, например, Михаил Иосифович Веллер («Москва бьет с носка») укокошил не какого-нибудь абстрактного дедушку, а конкретного дедушку Ельцина, никакая «Альфа» на крышу писательского дома в Таллинне не выпрыгнула.

Третьи, «мессианцы» – самый тяжелый случай. Отягощенные воспоминаниями о временах, когда был «фантаст в России больше, чем поэт», авторы этой категории обожают «пасти народы», поучая их, «как надо». Альтернативка для таких – лишь инструмент, вроде кочерги; тут уже пахнет убийством не одного дедушки, а целой их грибницы, чтоб под корень. «Мессианцы» опаснее прочих еще и потому, что их литературная активность позволяет, при желании, сделать неплохую административную карьеру. Один пример. После выхода повести Сергея Александровича Абрамова «Тихий ангел пролетел» (где автор прямо упивался бла-а-лепием после победы фашистской Германии во второй мировой и явлением «патриотической» идиллии) прошло не так много времени – и ее автор получил весьма ответственный пост в Администрации Президента, где пребывает поныне. А мы еще удивляемся, когда наш гарант вдруг что-нибудь отмочит эдакое: разные люди готовят ему экспромты, ох разные...

2003

Пожиратели вчерашнего дня

«Господин Иванов, а что случилось с “Атлантидой”?» – «Она утонула...» Примерно такой гипотетический диалог мог бы, наверное, состояться между Ларри Кингом и руководителем московского элитарного издательства «Ad Marginem». Имеется в виду книжная серия, возникшая в российской столице менее трех лет назад.

Любопытно, что хотя названный выше Александр Иванов о принципе серийности отзывался с пренебрежением (в интервью прошлогоднему «Эксперту» он, например, иронизировал над «необыкновенной, болезненной любовью к созданию книжных серий – как патентованной защите от всех бед, от ошибок в анализе читательской аудитории, от неумения правильно позиционировать книгу»), это не помешало «Ad marginem» с большой помпой запустить в 2003 году специализированную фантастико-детективную серию «Атлантида».

Серийные глянцевые томики активно выпускались и весь следующий год, но уже в 2005-м «Атлантида» заметно захирела и еле тлела, подпитываясь, разве что, книжками О. Шмелева и В. Востокова про резидента Тульева (который сперва ошибся, а потом возвратился с открытыми картами). Похоже, в 2006-й проект не перешел. Исчезновение серии читатель, в массе своей, не заметил вовсе, а книгорговцы восприняли новость скорее с облегчением. Поскольку и прежде не очень понимали, что с этой серией делать и где ее выставлять: то ли рядом с Александрой Марининой или Василием Головачевым, то ли рядом с Петром Проскуриным или Анатолием Ивановым. То ли в окрестностях мусорных корзинок.

Озадаченность книгопродавцев понять можно. Книги, издаваемые в рамках серии, вопреки ожиданиям, не имели никакого касательства к воспетому Платоном древнему островному государству. Ибо для инициаторов серии подлинной Атлантидой являлась окаменевшая, плотно слежавшаяся груда советской чекистско-шпионской фантастики 30—50-х годов прошлого века, погребенной в глубокой пучине читательского забвения. И если, скажем, маститое «АСТ» в свою голубенькую серию «Классика отечественной фантастики» стремилось отбирать то, что составители полагали сливками советской НФ (насколько эталонны вкусы господ из «АСТ» – вопрос отдельный), то издательство «Ad Marginem», напротив, вполне сознательно ориентировалось в данном случае на трэш, мусор, копеечное дрянцо, чья протухшая плоть вдобавок ко всему изъедена трихинами коммунистической идеологии. Тухлятина была запланирована априори. Собственно, в ней-то и был весь главный смак.

С первых же выпущенных в серии книг даже неспециалисту в массовой литературе становилось ясно, что для издательства проект «Атлантида» – отнюдь не художественный (право эстетских игрищ с советскими архетипами было тут зарезервировано Владимиром Сорокиным, пока тот не ушел к более мобильному Захарову). Не являлся проект также и коммерческим: солидные граждане старшего поколения, еще терзаемые остатками советской ностальгии, готовы были приобрести, в крайнем случае, «Судьбу», «Вечный зов» или стихи Агнии Барто, но никак не тогдашнюю фантастику. Обычных любителей дешевого чтива проект также не затронул, поскольку ветхий, не «резонирующий» с нынешней реальностью трэш не выдерживал никакой конкуренции с новым, псевдоактуальным, рыночно-глянцевым трэшем (той же, «трэш-коллекцией», к примеру, в которой публично обнажала сокровенное «дрянная девчонка» Леночка Трегубова).

Руководители «Ad Marginem» Александр Иванов и Михаил Котомин, переиздавая «Тайну подводной скалы» (вариант 1955 года) Г. Гребнева или «Прочитанные следы» (1952 год) Л. Самойлова и Б. Скорбина, или полдюжины книг Л. Овалова – про майора Пронина, – изначально не собрались существенно пополнить свой бюджет за счет сбережений анпиловских старух или сбрендивших фэнов. Трудно вообразить десятки тысяч человек, которые бы в начале XXI века кидались закупать давным-давно забытые «Тайну “Соленоида”» В. Цыбизова или «Гипнотрон профессора Браилова» Н. Фогеля – книги, которые даже в те годы воспринимались как провинциальное недоразумение («Соленоид» изобретен на Смоленщине, «Гипнотрон» – на Херсонщине). Главными адресатами акции были – во-первых, любопытствующие масс-медиа (это сработало), а во-вторых – зеленая безбашенная молодежь, для которой Сталин и ГУЛАГ казались примерно такой же мирной седой древностью, как Иоанн Грозный и опричнина. Иными словами, издательский проект оказывался сугубо политическим актом. Фантастический трэш становился лишь паровозиком, тянущим вагончики с конкретным идеологическим мессиджем.

Собственно, Иванов и Котомин даже не собирались скрывать своих намерений. В год, когда типографские машины выплюнули на прилавки первые выпуски «Атлантиды», упомянутые выше товарищи откровенно рассказали газете «Завтра»: «Серия делается для того, чтобы люди на нее подсели. Пусть изначально будет ирония, улыбка. Когда кто-то подсядет и увидит, что это высказывание большое, серьезное, касающееся разных жанров, сюжетов, историй, тогда и контуры самой затонувшей Атлантиды станут более ясными... “Атлантида” – не литературный памятник, с ней можно и нужно работать. Серию можно рассматривать как противоядие от активно навязываемого чувства советской вины».

Бросается в глаза это назойливое «подсесть», «подсадить». Издатели выражались как опытные драгдилеры, а собственная книжная продукция воспринималась ими как род наркотика, который (по странной логике) одновременно должен служить и противоядием. Второй момент был еще интереснее: деятели из «Ad Marginem» всерьез предлагали молодым (так вытекает из контекста) гражданам изучать историю родной страны не просто по советской литературе, но по идейно выдержанному трэшу – то есть литературе, где уровень вранья попросту зашкаливает. Советские газеты тупо указывали на то, что СССР находится в кольце врагов и одновременно впереди планеты всей; обычная литература вяло пыталась найти в строках сталинских декретов хоть какую живинку, зато мусорная фантастика на лету, взахлеб бросалась иллюстрировать пропагандистские тезисы, обостряя их донельзя, невольно доводя до абсурда. Книги Казанцева, Гребнева, Овалова, Павленко, Розвала, Винника, Дашкиева, Кнопова, Ванюшина, Мугуева, Тушкана и многих-многих других (и тех, которых успели выпустить в «Атлантиде», и тех, до которых не дотянулись) способны сегодня «прояснить контуры» происходившего в стране с той же степенью исторической достоверности, что и «Краткий курс истории КПСС», сочинения академика Фоменко или исторические штудии фантаста Бушкова.

Заслуживают внимания процитированные слова издателей о «чувстве советской вины», каковую книги серии «Атлантида» должны-де окончательно избыть. Что же именно, по мысли деятелей из «Ad Marginem», должно было вернуть читателю любовь к отечественным гробам? Отозвавшиеся лагерями и расстрелами партийно-чекистские бредни о врагах народа, подстрекаемых коварным Пентагоном (ЦРУ, «Джойнтом», «Интеллидженс Сервис» и др.)? Отозвавшиеся военными поражениями шапкозакидательские милитаристские бредни вроде шпановского «Первого удара»? «Русский трэш всегда имел большой привкус народности, даже сказки», – процитируем еще один разок то интервью в «Завтра». Да уж, те еще были сказочки. Каждая попытка сделать их былью стоила стране миллионов жертв.

Кстати, в гитлеровской Германии тоже существовал пласт низовой пропагандистской трэш-литературы, где истинные арийцы с нордическим характером и квадратными челюстями крушили унтерменшей в джунглях или в космосе. Вообразить сегодня, будто кто-то из немецких издателей в здравом уме и трезвой памяти пожелал бы вытащить из архивов этот вредный мусор и републиковать массовым тиражом, немыслимо. И дело даже не в угрозе судебного преследования (хотя оно бы наверняка настигло шутничков): просто в Германии понимают, что было в ее прошлом нечто, чего следует стыдиться при любых подвижках конъюнктуры. Для «Ad Marginem» прошлое – удобный объект политических манипуляций и не более того.

Любопытно, что лучшая фантастика хрущевско-брежневской поры, даже не являясь формально диссидентской и включая в себя некий неизбежный минимум советских заклинаний (вроде упоминания о коммунарах в «Трудно быть богом» Стругацких), все равно была вызовом заскорузлому и догматическому совку. Проект Иванова—Котомина апеллировал к литературе принципиального иной – той, что была идеологически рептильной априори, каждой своей корявой строчкой прославляя и поддерживая режим...

Приятно, что «Атлантида», благополучно булькнув, затонула. Но почему она так долго оставалась на поверхности? Зачем вообще возникала горизонте? Какими бы политически невменяемыми ни были ее издатели, они были обязаны понимать: если вдруг исполнится их мечта и в результате какого-либо катаклизма чекистско-гэбэшная Атлантида всплывет, они первые будут сметены кровавым потопом. Да, можно говорить о свойственной некоторой категории левых интеллектуальных недоумков склонности к истерическому суициду. Но у автора этих строк есть объяснение получше. Кстати сказать, в год, когда серия только-только набирала обороты, эта точка зрения была высказана и, между прочим, до сих пор не опровергнута.

Быть может, все дело в том, что хозяева «Ad Marginem» – вовсе не люди? А что, если видимая их антропоморфность – возможно, лишь обман утомленного зрения? В этом случае реальные занятия этих существ давно описаны известным фантастом (не из числа издававшихся в серии «Атлантида»): «В их поведении было что-то зловеще игривое... Они сжирали все на своем пути, выгрызая тоненькие полоски реальности... Огромные куски мира, лежащего к востоку от рулежной дорожки, огромные, неправильной формы фрагменты самой реальности проваливались под землю, оставляя на своем месте большие бессмысленные ломтики пустоты...»

Узнали? Ну разумеется. Лангольеры Стивена Кинга. Опасным прожорливым тварям день сегодняшний не по зубам, а потому они питаются вчерашним днем, смакуя каждый его кусочек. В названном романе Кинга людям с трудом удавалось ускользнуть от чудовищ. В реальности дело обстоит проще: достаточно помнить, что бытовой мусор обычно выбрасывают, а не коллекционируют.

2006

Меч, магия и компакт-диск

И без мониторинга содержимого книжных лотков сегодня очевидно, что традиционная научная фантастика, НФ (science fiction) в общем «фантастическом» объеме издаваемого сдает позиции и, напротив, фантастика ненаучная, фэнтези (fantasy), она же литература «Меча и Магии», бьет все рекорды по массовости.

Хорошо это или плохо? Критики сердятся, педагоги хмурятся, а издатели потирают ручки, открывая новые серии (только у грандов типа «Эксмо» и «АСТ» их с десяток) и вербуя легионы отечественных авторов. Автор этих строк не принадлежит к числу горячих поклонников жанра «Меча и Магии», но впадать в алармизм не собирается. Во-первых, гневаться по поводу обвальной экспансии фэнтези – на наш взгляд, занятие массовое и пошлое. Во-вторых, страстно ругать неизбежный завтрашний литературный мейнстрим и его разнообразных адептов столь же нелепо и унизительно для ругающего, сколь в последних числах ноября выходить на митинг против наступления зимы. Проще примириться и купить теплую шапку. Помните анекдот? «Маэстро, как вам музыка молодого N? – Омерзительна, но за ней будущее».

Писатель с мало-мальскими задатками – традиционно чуткий механизм, не хуже барометра. Даже известный спец в жанре ненаучной фантастики Ник. Перумов, который разок-другой выходил-таки за рамки fantasy (ради чудовищного «Черепа на рукаве», например) и пытался отринуть эльфов и гоблинов, возвращался назад: инстинкты все равно брали свое. Как и зима в декабре, как и дождь осенью, тотальное наступление «Меча и Магии» ныне объективно обусловлено законами природы – в данном случае, законами эволюции человеческой цивилизации. Так что зря историки усматривают в этом процессе лишь голое следствие спада интереса к популярному жанру именно советской эпохи. И зря конспирологи видят в происходящем только результат хитрого заговора корыстных издателей фантастики. Тот очевидный факт, что сегодня по тиражам и по названиям драконы и гномы перевешивают роботов с космонавтами, не укладывается в простую политику или простую экономику. Все еще проще.

Ну да, разумеется, освобождение от тоталитарных идеологем не могло не уронить в глазах продвинутого читателя литературу крылатой мечты – всю эту оловянно-деревянно-картонную дребедень про завоевание Марса в одной отдельно взятой стране (не США!) и высокодуховный обогрев Северного полюса газовыми форсунками. На этом жутком фоне и полузапретный прежде фэнтезийный гном мог показаться великаном. Однако вслед за справедливым негодованием ко многим явилось чувство ностальгии и умиления прошлым – но «Меч и Магия» никуда при этом не сгинули, а НФ своих позиций не вернула.

Такая же ерунда – и с потенциальным межиздательским заговором. Да, литературу жанра фэнтези писать быстрее, чем НФ. Да, найти сотню-другую свежих дешевых волонтеров для перекачки семисотой воды на толкиновском киселе издателям проще, чем рыскать в надежде обрести одного никем не перекупленного создателя приличной НФ (для нее нужно иметь, как минимум, техническое – или хотя бы любое выше ПТУ – образование плюс склонность к системному мышлению). Однако даже самое массированное наступление орков-гоблинов-троллей-ведьм-колдунов рано или поздно неизбежно захлебнулось бы, несмотря на все команды книжных боссов не сдавать позиций и стоять насмерть – не будь у нынешнего читателя глубокой внутренней потребности в «Мече и Магии». Полагать, будто книжный рынок сам, путем нехитрых рекламных манипуляций, сформировал спрос на подобного рода литературу, – все равно, что, допустим, считать, будто механическая замена в хлебных магазинах булок на кирпичи приведет к тому, что потребитель включит кирпичи в свое меню. Реклама может многое, но не все...

Дело в другом. Отступление научной фантастики и торжество фэнтези – первый знак того, что человечество возвращается (конечно, на новом витке спирали эволюции!) в догутенберговскую эпоху. У нас в стране это происходит заметнее, потому как нам теперь приходится нагонять окружающий мир и в России многие процессы (и со знаком «плюс», и со знаком «минус») идут быстрее и конвульсивнее, чем на Западе. Как известно, в дописьменные и допечатные времена литература существовала в аудиоварианте – ее сеяли и хранили аэды, рапсоды, сказители, и речь они вели о событиях вполне сверхъестественных, по нынешним меркам. С изобретением печатного пресса слово печатное вытеснило устное и письменное. Это был коммуникативный взрыв невиданной силы, и литература во «внебумажном» виде практически перестала существовать. Слово перестало быть сакральным, уйдя в массы. Научную же фантастику породила, по большому счету, богоборческая эпоха Просвещения, которая остро нуждалась в литературе о рациональных чудесах, отчетливо «параллельных» библейским (в этом смысле опыт д-ра Франкенштейна был только аналогом воскрешения Лазаря; труп одушевлялся не командой «Встань и иди!», но умением хирурга и электрическим разрядом).

Технический прогресс НФ литературу возвысил – он же ее и загубил. Труд чтения механизировался настолько, что ныне убивает чтение. Форматы VHS и DVD, переводящие печатное слово в видеоряд, возвращают человечество к первобытному синкретизму, Интернет – к безбумажной литературе, аудиокниги – к литературе вообще бесписьменной, к аэдам и рапсодам. Между творцом, способным «наговорить» свое сочинение на компакт-диск, и потребителем, включающим аудиоплейер в своей машине, нет посредника в виде букв. А эдакой форме обязано отвечать и содержание – вот здесь-то литература «Меча и Магии» незаменима. Она несложна по сюжету, она подчиняется еще более жестким, чем даже волшебная сказка, законам композиции (а потому еще легче усваивается), содержит необходимую толику чуда и неизбежный хэппи-энд... В общем, пора бы нам, критикам, перестать издеваться над убогостью и малограмотностью большинства нынешних фэнтези. Авторы просто готовят нас и себя к будущему. В конце концов, вещий Баян тоже не знал грамоты – и ничего, прекрасно обходился.

2003—2005

Красиво уйти

Программное заявление писателя Стивена Кинга (Бангор, штат Мэн, США), опубликованное в СМИ некоторое время назад, уже давно перестало быть сенсацией, но продолжает тихо обсуждаться в кулуарах. И, вероятнее всего, обсуждаться будет еще долго – читателями, с одной стороны, и коллегами-писателями, с другой. Общая реакция тех и других негативна и, в целом, схожа: «Зачем ты это делаешь, сволочь?» Однако мотивы у пишущих и читающих принципиально различны. В том и фокус.

Для тех, кто подзабыл перипетии, кратко напомню суть дела. Пятидесятипятилетний автор «Мертвой зоны», «Темной башни» и еще десятков полновесных бестселлеров сообщил urbi et orbi, что, исполнив ряд обязательств по уже начатым романам и сценариям, новых писать не будет, а уйдет из фантастики. И не «куда-то» (например, на телевидение или в кино), а вообще. На покой. Свое экстравагантное решение Кинг объяснил в том духе, что не хочет портить себе некролог. Мол, фантаст обязан непрерывно фантазировать, а с годами ни у кого таланта не прибавляется: всяк автор впадает в возрастную шизу, сбивается на самоповторы, генерирует вздор, гонит пургу, пускает пузыри, – так что он, Стивен Кинг, не хочет остаться в памяти читателя маразмирующим мэтром, чье сенильное убожество будут печатать из уважение к сединам и заработанному брэнду. Лучше он, Стивен Кинг, уйдет сейчас с высоко поднятой головой и с незапятнанной репутацией живого классика жанра... Такие дела.

Положим, в заявлении писателя из г. Бангора можно было усмотреть элемент кокетства коронованной особы, которая нарочно пугает приближенных возможностью отречения от престола и провоцирует подданных периодически бросаться королю в ноги с приятными его уху воплями: «Не покинь нас, батюшка!» (Заметим в скобках, что такого рода кокетство, с ощутимой финансовой подкладкой, свойственно многим из Кингов. Телеведущий Ларри, к примеру, пугал руководство своего канала добровольной отставкой – но передумывал за очень отдельные деньги. Кинорежиссер Залман долго отнекивался от съемок «Дикой орхидеи-2» – но, в конце концов, дал себя уговорить. И так далее.) Однако какими бы тайными мотивами ни руководствовался писатель Стивен, он создал прецедент, прискорбный для фантастов всего мира и убийственный для фантастов российских.

В этой связи вспоминается рассказанная Сергеем Довлатовым байка о литературной конференции советских еще времен, на которой пожилому писателю-докладчику, клеймившему Байрона за пессимизм, возразили: «Байрон был молодой, талантливый, красивый – и пессимист. А ты старый, бездарный, уродливый – и оптимист!» Смешно? Грустно. Потому что похоже. Увы, в России мало что меняется. Забугорный фантаст, с возрастом ни чуточки не потерявший формы (недавние «Сердца в Атлантиде» – сильная, глубокая вещь, ничуть не уступающая шедеврам 80-х), изъявляет готовность уйти из жанра. А наши отечественные писатели-фантасты, с каждой новоизданной книгой подтверждающие степень своего творческого бессилия, зубами цепляются за жанр-кормилец. Этим гражданам демарш американского коллеги – что нож вострый.

Не трогаю Булычева. Не трогаю Крапивина. Автора этих строк с таким воодушевлением раз и навсегда записали в ненавистники творчества Игоря Всеволодовича и Владислава Петровича, что метать на потеху публике новые стрелы в пожилых мэтров (далеко не худших, между прочим, российских фантастов!) – очевидная пошлость. К тому же речь идет не о конфликте «отцов и детей» – не в возрасте тут дело. Большинство наших авторов, которым следовало бы побыстрее уйти из фантастики, еще и близко не подошли к стивен-кинговской возрастной отметке. В «отцы» ли записывать, например, Владимира Николаевича Васильева, которому относительная молодость не помешала раз и навсегда похоронить российский киберпанк? Перспективное ответвление жанра было им тупо сведено к гибриду дубовых по стилю новеллизаций импортных компьютерных стрелялок с пустопорожней болтовней в чате. («Враг неведом», говорите? Да в зеркало поглядите, господин абордажник в киберспейсе! Ряд «Гибсон, Стерлинг и Воха Васильев» смотрится так же дико, как «Гомер, Мильтон и Паниковский».) А два петербургских столпа – Вячеслав Рыбаков и Святослав Логинов? Первого жалко, за второго – совестно. «Очаг на башне» давно погас на чужом пиру, былой лиризм отвердел до триумфа воли, а сам Вячеслав Михайлович превратился в питающегося газетами сердитого ворона, сменившего «Неверморррр!» на «Фореверрр!» и «Имперррия!» Что же до покровителя сверхмалой формы графомании Святослава Владимировича, то его недавний «Картежник» – зримый аргумент в пользу немедленной пенсии и тихого разгадывания кроссвордов на печи: даже в гнилые брежневские времена сюжеты типа «Сантехник дядя Вася и пришелец» годились лишь для одноразовых «крокодильских» фельетончиков; изготовить из этого силоса десятилистовый роман – верх бесстыдства... А есть еще бывший милиционер с острова Итака, Василий Дмитриевич Звягинцев, из года в год аккуратно шинкующий острым казацким бластером палача Галактики Генриха Ягоду (от палача уже остался один огрызок, но фантаст неутомим). А есть еще другой бывший милиционер, Сергей – не помню отчества – Синякин, жертва территориальной снисходительности (отсвет волгоградца Евгения Лукина немножко падает на соседа, славного лишь тошнотворным совковым морализаторством да незамысловатым детсадовским юмором; от такого ядовитого соседства подувял, потерял блеск и сам Евгений Юрьевич). А есть еще бывший охранник АО «Титул» Василий Васильевич Г. – ох, не помню фамилии (что-то там у него с головой), – изготовляющий свои новые кирпичи с помощью своих же предыдущих кирпичей, ножниц, клея и изрезанной до лохмотьев «Розы Мира»... В общем, список фантастов, которым сам бог велел уйти на покой, велик и простирается в дурную бесконечность...

Слышу сердитый хор голосов: «Неча на Кинга пенять! Ему можно эффектно уходить – он за одну дебютную “Кэрри” получил столько, сколько нашему брату-фантасту, пашущему на дядю (даже на доброго дядю Колю Науменко), за всю жизнь не заработать! Не уйдем! Нам надо деток кормить...» С последним грех спорить. Детки – святое. Но так и не фантастикой единой можно зарабатывать малым на пропитание. Можно торговать мандаринами. Можно заниматься частным извозом. Можно писать хорошие экономические статьи для «Новой газеты». Можно устроиться подмастерьем к американскому детективщику – дело прибыльное, если прикуп знать. Главное, помнить: фантаст, начисто потерявший квалификацию (либо вовсе не имевший оной), так же опасен для общества, как и пьяный водитель автофургона. Один из этих горе-водителей, между прочим, три года назад попался на пути Стивена Кинга. Да так, что великий фантаст чуть было не ушел совсем. Некрасиво и навсегда.

2002

V

CASH из топора

Тут и сказке конец

Нынешняя политическая ситуация в России заставляет вспомнить об одной из самых трудных проблем, стоящих перед человечеством: что делать с национальными героями, которые совершили свой подвиг (на поле брани или в какой иной области) и умудрились после этого остаться в живых. Политологи давно уже обратили внимание, что даже русский фольклор, известный своею открытостью, в данном вопросе на редкость уклончив. Каждый порядочный сказитель, многословный в описаниях героических поступков Ивана-дурака, всегда чрезвычайно невнятен ближе к финалу сказки, когда победитель Змея или Кащея берет в жены Василису и занимает вакантный пост царя-батюшки. Что происходит дальше, покрыто мраком. В тех редких случаях, когда рассказчик выходит все-таки за пределы ритуальных фраз насчет употребления меда и пива, нас ждет всего лишь дежурная скороговорка: «Они-жили-долго-и-счастливо-и-умерли-в-один-день». Явилась ли эта синхронная гибель супругов естественной и сколь долго и сколь счастливо было правление царя-дурака – обходится осторожным молчанием. Можно только предположить, что кощееборец был весьма посредственным царем, а Василиса – не такой уж премудрой. Одним словом, репутацию их спасло только полное отсутствие в ту фольклорную пору свободы печати.

Увы: те благословенные времена уже не воротить. Сегодня жизнь любой нормальной российской знаменитости, борющейся за право именоваться совестью нации, более всего напоминает минное поле. Скажешь слово невпопад – и годами отполированный имидж загублен навеки. Не вовремя промолчишь – и будущий некролог непоправимо испорчен. За примерами далеко ходить не надо. Легендарный парижский отшельник, борец за права адмирала Колчака, издатель непотопляемого «Континента» Владимир Максимов, допустим, навредил себе в рекордно короткие сроки: две-три брюзгливых реплики, брошенных не по тому адресу, появление на людях в сомнительной компании, пара неловких попыток выступить в роли нового Бурцева и обличать в сотрудничестве с охранкой своего парижского литературного оппонента – и готово, нет авторитета, спекся. Тут же возникает ужасное предположение: а был ли «Континент» – несмотря на громкие имена в редколлегии – действительно хорошим, а не просто оппозиционным изданием? Другой пример. Язвительный Александр Зиновьев, логик, пострадавший от советской власти и обличавший ее долгие годы на средних волнах, собственноручно разбил свою бронзовую статую еще оперативнее: ненароком проболтался в «Правде», что, оказывается, коммунизм – это все-таки молодость мира, и его возводить, соответственно, молодым. И все, погибло реноме. Отныне наш современник посмотрит новыми глазами на «Зияющие высоты» и увидит в эпохальном труде только свод провинциальных шуточек, своего рода антологию «Крокодила» наоборот. Наконец, общий любимец, режиссер замечательного телебоевика про Глеба Жеглова и Володю Шарапова, друг и работодатель покойного Владимира Семеновича, невозмутимый Крымов в знаменитой соловьевской «Ассе»... где вы теперь, Станислав Сергеевич Говорухин? Ну чего вам стоило не снимать фильм «Россия, которую вы погубили»? Глядишь – и не возникли бы подозрения, что в успехе телесериала про «Черную кошку» были «повинны» не режиссер, лица не имеющий, но Владимир Высоцкий и братья Вайнеры...

И так далее, и тому подобное. Лишь в строгой юриспруденции закон не имеет обратной силы, в жизни все по-другому. Каждый последующий человек-легенда, становящийся вдруг на наших глазах просто человеком, вызывает нашу законную неприязнь. Умом-то мы все понимаем, что любая последующая жизнь героя не будет столь же героична, как предыдущая, а потому так или иначе будет отбрасывать тень на предыдущие заслуги перед Отечеством и на нас самих, назвавших когда-то эти заслуги заслугами. Собственно говоря, мы злимся сегодня не на погаснувших звезд, но прежде всего на нашу собственную непрозорливость и неумение вовремя отличить сверхновую от желтого карлика.

Самое печальное, что выхода из этой ситуации так и не придумано. Если, конечно, не считать выходом кардинальную идею, предложенную Хулио Кортасаром в рассказе «Мы так любим Гленду». В рассказе, как вы помните, поклонники великой актрисы готовились к покушению на свое божество – в тот момент, когда, по их мнению, актриса могла подпортить собственное реноме. Правда, в наших условиях идея эта себя не оправдывает. Во-первых, жестоко. Во-вторых, поздно.

1993

Ну и рожа у тебя, Шарапов

С. Говорухин. Великая криминальная революция. М.: Андреевский флаг

Депутат Государственной думы от ДПР Станислав Сергеевич Говорухин знаменит как политический деятель. Несколько менее он известен в качестве режиссера приключенческого кино («Место встречи изменить нельзя», «Десять негритят» и др.) и актера (уголовник Крымов в «Ассе» С. Соловьева). И почти совсем неизвестен как автор детективных киноповестей («Пираты XX века», «Тайны мадам Вонг» и пр.). Между тем его новая книга создана именно в этом, по-прежнему популярном жанре и, если верить «Книжному обозрению», уже которую неделю удерживается в списке московских бестселлеров – наряду со «Скелетом под подозрением» и «Странным разведчиком в шкафу».

Главный герой произведения – честный политический деятель, режиссер и сценарист Станислав Говорухин, ведущий собственное расследование в обстановке, максимально приближенной к боевой. А то и просто боевой.

Дадим слово герою. «Маленькая страна... превратилась за два года в профессиональную скупщицу краденого...» (это пока об Эстонии).

«Искусство содержится на преступно нажитые капиталы...» (это – и далее – уже у нас).

«Весь город занимается тем, что грабит железнодорожные вагоны...»

«Екатеринбург... один из самых мафиозных городов России...»

«Я их знаю всех; это все мошенники, весь город там такой: мошенник на мошеннике сидит...»

Виноват, с последней цитатой ошибочка вышла. Это не Говорухин, а гоголевский Собакевич. Но продолжим.

«Контрабандистами стали все: от тракториста до директора оборонного предприятия...»

«Вскоре мы получим парламент, состоящий на две трети из ставленников криминальных структур...» (это писалось до выборов в Госдуму; каково теперь честному писателю среди жуликов?).

«Одного взгляда достаточно, чтобы понять: жулик...»

«Люди – мошенники. Все! Даже грудные младенцы...»

Прошу прощения, снова накладка. Это опять не Говорухин, а Министр-администратор из сказки Е. Шварца «Обыкновенное чудо». Вот Говорухин:

«Грабят в основном дети и подростки...»

«Быстро криминируются дети и подростки...»

(Про грудных младенцев ничего плохого не сказано).

Станислав Сергеевич верен себе. Лет десять назад в уже упомянутых «Тайнах мадам Вонг» отрицательный зарубежный миллионер объяснял положительному комиссару полиции: «Вы думаете, что воюете с бандой?.. А вы воюете с государством!» (Действие, естественно, происходило не у нас). Десять лет спустя автор сам примеряет комиссарову тужурку, чтобы сделать тот же вывод уже применительно к нам: «Ворует вся страна». Куда там, мол, пиратской мадам с какой-то жалкой сотней-другой головорезов! Писатель, конечно, делает небольшую оговорочку. Дескать, есть некоторые у нас исключения, «в России осталось еще много честных людей». Но оговорка выглядит не очень убедительно. Все – так все. С самим собой не поспоришь.

Как видим, вопреки законам приключенческого жанра автор строит свое произведение на инверсии. В «Десяти негритятах» зритель только в самом конце узнавал, кто же у Агаты Кристи преступник. (Помните, да? «Последний негритенок поглядел устало. Пошел домой, повесился, и никого не стало».) В «Великой криминальной революции» преступник известен с самого начала: это все мы во главе с правителями, «самыми опасными особями в племени человекозверей». Сделав такой неутешительный вывод в самом начале, писатель почти всю оставшуюся книжную площадь отводит на поиски доказательств своей правоты.

Как и многие его коллеги, писатели-детективисты, автор берет примеры для своего повествования, в основном, из газетной уголовной хроники и из рассказов случайно подвернувшихся людей. Действительно, воруют, перепродают, вывозят. Печально, да. Милиция работает неважно? Да, гораздо хуже, чем нью-йоркская полиция. Но открыл ли что-то новое честный частный детектив Говорухин? Все, что присутствует в книге помимо газетных сенсаций, сопровождается опять-таки оговорками. Типа: «Говорят, и Глава администрации строит такую же (как у мафиози. – Р. А.) дачу. Не видел, не решился...» Или: «Мы провели собственное расследование. Не профессиональное, конечно... Результат можно изложить только как версию...» Или просто: «Твердых доказательств нет».

Итак, «говорят», «не видел», «версия», «твердых доказательств нет». Хотите – поверьте на слово, что, например, «в ночь на 4 октября Гайдар и Шумейко обзванивали криминальные структуры». (Интересно все-таки, откуда Говорухин узнал? Гайдар проболтался? «Структуры» доложили?) Хотите – можете не верить. Все равно вывод уже сделан; эпизодом больше, эпизодом меньше – какая разница. Факты – не такая уж упрямая вещь, писатель легко может их переупрямить. В конце концов, детективное произведение не есть документ. Никто ведь не требовал от С. Говорухина точных координат острова, где мадам Вонг припрятала краденое золото, – точно так же, как от братьев Вайнеров никто не требовал точного адреса «места встречи...». Между прочим, читатели романа Вайнеров «Эра милосердия», посмотрев экранизацию Говорухина, давно обнаружили небольшое, но принципиально важное этическое различие между фильмом и романом. В романе для авторов неприемлемо нарушение сыщиком Глебом Жегловым закона, пусть и ради благого дела (сюжет с кошельком Кирпича). В фильме это сочтено нормальными «издержками производства», ничего страшного. И Шарапов, напоминающий своему товарищу, что «закон – не кистень», выглядит беспомощным и глуповатым моралистом. Убежденность Глеба Жеглова кажется весомее разных там юридически безупречных доказательств. (Я все ждал, сошлется автор «Великой криминальной революции» на поучительный эпизод с Кирпичом? Точно, сослался, уже на стр. 48).

В новой книге С. Говорухина данная «жегловская» тенденция оформляется очень четко, рассуждения подгоняются под априорный вывод. И хотя писатель (он же частный детектив) не дает прямого ответа на вопрос «что делать?», этот ответ вычисляется элементарно.

Ибо, с одной стороны: «Вор должен сидеть в тюрьме!.. Будет сидеть! Я сказал...» (Г. Жеглов). С другой стороны: «Ворует вся страна», «страна воров», «уголовно-мафиозное государство» (С. Говорухин). «Кое-кто скажет, – мудро замечает писатель, – а сталинское государство разве не было уголовно-мафиозным? Нет».

Теперь-то становится понятно то странноватое для антикоммуниста и едва ли не монархиста сочувствие, которое на протяжении всей книги автор выказывает октябрьским мятежникам. Действительно, в те дни был немалый шанс восстановить справедливость «по Говорухину».

А именно: засадить за колючую проволоку всю страну.

1994

Очки и шляпы двадцать лет спустя

Российское ТВ недавно утешило тех, кто тосковал по семидесятым – показало дилогию режиссера Анатолия Бобровского «Возвращение “Святого Луки”» (1971) и «Черный принц» (1973). На детективном безрыбье той поры обе эти ленты – вялые, занудные, прямолинейно-морализаторские – оказались заметны. Они долго шли в прокате и пропагандировались как высокое достижение советского детективного жанра. Главную роль милицейского полковника Зорина сыграл степенный Всеволод Санаев, однако нас сегодня интересует не полковник, а двое рядовых жуликов. Роли их исполнили Олег Басилашвили и Николай Гриценко – актеры, чья органика давала возможность сделать, когда необходимо, своих персонажей крайне несимпатичными. Жуликов из двух разных фильмов объединяли одинаковые приметы: брюзгливое выражение лиц, очки, суетливость, грамотная речь, дребезжащий фальцет. Герой Гриценко еще носил шляпу. Оба жулика невыгодно отличались от коллег из преступного мира – те, по крайней мере, не юлили. Грабили так грабили, убивали так убивали, а потом умели держать ответ. Эти же очкасто-шляпастые граждане, наделав пакостей, готовы были предать своих, сделать любую низость – только бы уцелеть. Недаром и бравый полковник Зорин относился к подопечным дифференцированно – с грабителями и убийцами разговаривал строго, по-мужски, ну а с той хлипкой публикой – брезгливо и словно нехотя. Кстати говоря, двойники этих типов были почти в каждом толстом детективном романе тех лет – А. Адамова, Ю. Семенова, Ник. Леонова.

Все это было вольной или невольной иллюстрацией отношения власти к интеллигенции. Кинематограф довольно точно запечатлел различные нюансы этого отношения в разное время. В 30-е очкарик был врагом (вспомним многочисленных эсеров и меньшевиков в «историко-революционных» картинах), в 70-е – всего лишь мелким пакостником, дрянцом. (Правда, между 30-ми и 70-ми вклинились 60-е, когда предпринимались энергичные попытки восстановить очкарика в правах. Однако шляпа по традиции была все же отдана гайдаевскому Трусу. К тому же за все 60-е расстояние между честными линзами в крепкой роговой оправе Александра Демьяненко и хрупкими темными очками Збышека Цибульского так и не было преодолено.)

Всегдашняя нелюбовь Власти к интеллигенту менялась в соответствии со временем. В 30-е очкарик устраивал заговоры, плел интриги и всячески пытался сокрушить власть рабочих и крестьян. Разумеется, тогда и вразумить носителя мерзкого пенсне можно было единственным способом – накормить свинцовым горохом. К 70-м же начальству показалось, что оно уже выдрессировало своего очкарика. Создавалась видимость, что достаточно пары оплеух и сукин сын скиснет, запросит пощады. И впрямь, хлипкая очкастая размазня, сделавшаяся массовидной, дрожала за свою шкуру, каялась в несуществующих грехах и даже пощечины, по Шварцу, считала шлепками. Именно потому Власть предпочитала называть интеллигенцией только ее. Кто не отвечал стандарту (всевозможные правозащитники, самиздатчики, подписанты и т. п.), автоматически изымался из понятия «советская интеллигенция». Стоило очкарику перестать быть классического вида хлюпиком – как с него торжественно сдирались очки, а сам он объявлялся уголовником, недоучкой, просто шизиком. Вот почему в приключенческом, самом народном и понятном жанре очкарик, нелюбимое дитя режима, отдавалось на откуп актерам с «отрицательной» характерностью. Понятно, что столь жалкий тип не мог представлять страну, но историческая нелюбовь оказалась сильнее здравого смысла.

Только теперь кинематограф смог освободиться от стереотипов. Очкарика перестали впутывать в детектив, место мерзавцев заняли те, кто и должен был его занимать, – татуированные гориллы с накачанными мышцами. К сожалению, прозрение случилось тогда, когда отечественный кинематограф был, по существу, просто выдавлен с экранов зарубежной продукцией, подобными комплексами не озабоченной. Поэтому наш очкарик так, кажется, толком и не понял, что отныне он реабилитирован.

1993

«Шлюхи», – подумал Штирлиц

Появление на московском книжном рынке аляповатого двухтомника повестей-пародий «Похождения штандартенфюрера СС фон Штрилица» (авторы Б. Леонтьев, П. Асc, Н. Бегемотов, издательство «МиК») – хороший повод для того, чтобы отметить знаменательную дату, а именно круглый юбилей телефильма Татьяны Лиозновой и Юлиана Семенова «Семнадцать мгновений весны». И, кстати, задуматься над тем, отчего же наши интеллектуалы в итоге столь недоброжелательно отнеслись к экранному персонажу Вячеслава Тихонова: в лучшем случае, с глумливой иронией, а в худшем – с ярко выраженной неприязнью. И это при том, что к экранным воплощениям наших злейших врагов, – Мюллера, Шелленберга, Бормана, даже глуповатого истерика Холтоффа – отношение было куда более снисходительным.

Проще всего объяснить этот феномен недостаточной яркостью актерской игры самого Вячеслава Васильевича Тихонова, позволившего себя («положительного») переиграть оппонентам («отрицательным»). Однако свалить все на исполнителя главной роли было бы неверно. Точнее, не совсем верно. Беда в том, что суховато «невыигрышный» рисунок роли был предопределен, судя по всему, еще на уровне сценария. Обратите внимание, из всех героев телесериала практически один-единственный Штирлиц почти точно соответствует той самой образцовой казенной характеристике «на члена НСДАП», в истинность которой верили только уж совсем фанатичные кадровики РСХА: наш же Штирлиц и правда имел «характер нордический, стойкий», с товарищами по работе был, само собой, «ровен», никаких «порочных связей» действительно не имел и т. п. (Зритель мог бы, конечно, усомниться в пункте «беспощаден к врагам рейха», хотя... за что-то получил ведь наш герой высокий чин штандартенфюрера СС!) Оппоненты Штирлица-Исаева имели право не считать свою характеристику догмой и вести себя куда более свободно: ласково улыбаться, пить водку, забавно хихикать и добродушно называть собеседника «дружище» (как Мюллер), демонстрировать широчайшую обаятельную улыбку (как Шелленберг) или, на худой конец, предъявлять зрителю забавное сочетание вальяжности и пронырливости (как визборовский Борман – роль почти «без речей»). Штирлиц же был высечен из мертвого мрамора, хорошего материала для памятников. Всего в герое было строго в меру: железной воли (не поддался на провокации Мюллера), сентиментальности (в свободное время вспоминал песню про степь, да еще кормил бродячую собачку), аскетизма (не напивался, с женой встречался только раз в десять лет – и то на расстоянии в два ресторанных столика), заботливости «о простых людях» (опекал совершенно посторонних фрау Заурих и Габи), чувства юмора (две-три скупых остроты в разговорах с Мюллером), ненависти к противнику (агента Клауса шлепнул собственноручно) и так далее. Как раз эта-то «соразмерность» обличала в Штирлице самого ненавистного для интеллигенции брежневской поры исторического фигуранта – искусственно выведенного средствами массовой пропаганды (в том числе литературной и кино). Собственно говоря, герой наш сознательно был сделан авторами из того же кино– и литматериала, из какого обычно высекался какой-нибудь положительный и прогрессивный секретарь обкома. Этот тошнотворный образ представителя государства, слуги народа был лжив от начала и до конца. «Мастера культуры» расписывали фасад власти радужными цветами, сами вполне цинично понимая, что оформляют очередную потемкинскую деревню. Зритель и читатель осознавали этот факт еще отчетливее. Герой Вячеслава Тихонова, сам того не желая, уже в момент своего появления на свет обречен был влипнуть в державный мрамор, стать не каким-то там рядовым хитрым разведчиком, но лицом лучшей в мире советской разведки, по сути, «визитной карточкой» лучшей в мире сверхдержавы.

Само собой разумеется, эту карточку сразу же хотелось засунуть куда подальше.

Если разобраться, все многочисленные анекдоты о Штирлице, придуманные в 70-е и в первой половине 80-х, превращали в объект беззастенчивого осмеяния вовсе не конкретного героя кино, а этот омерзительный казенный имидж. Над ним хотелось издеваться, ибо он – со всей своей «взвешенностью» – был и так почти карикатурно выступающей частью конструкции под названием «режим», почти напрашиваясь на оплеуху. И ее-таки он получал.

Остроумные безвестные сочинители анекдотов сознательно шли «от противного». В фильме Штирлиц был донельзя осторожен – в анекдотах ходил по Берлину в буденовке и с ППШ наперевес; в кино вел размеренный образ жизни – в анекдотах напивался на 7 ноября, 23 февраля и проч. даты; в кино умел быстро принимать решения – в анекдотах выглядел полным партийным тугодумом («Раздался выстрел. Спутница Штирлица упала замертво. Штирлиц насторожился»), и тому подобное.

Вообще говоря, в анекдотах той поры Штирлиц был едва ли не эквивалентен Брежневу и прочим деятелям такого же ранга: это был «типичный представитель» разряда самодовольных болванов, поставленных Системой на тот или иной высокий пост в существующей иерархии и исправно проваливающих дело «на всех участках, куда бы его ни послала партия». Маразматик-генсек, требующий от космонавтов, чтобы они, в пику американцам, летели на Солнце, был, разумеется, одного поля ягода с маразматиком-шпионом, который на вопрос шефа гестапо, где тот научился так метко стрелять, бодро отвечал: «В ДОСААФ!», – раздумывая потом, не сболтнул ли чего лишнего. Прикомандированный к фашистским бонзам, Штирлиц из анекдотов вполне естественно вписывался и в этот далеко не интеллектуальный круг, в то время как его подопечные-оппоненты без натуги внедрялись в нашу реальность (Сталин – Штирлицу: «Брал у Гитлера из сейфа секретный документ? Немедленно верни, хорошего человека обидел!»). Анекдотическое «замирение» наших «красных» с ихними «коричневыми» было предсказано в фольклоре на целую эпоху раньше, чем на самом деле на коммунистических митингах стали добрыми соседями портреты Сталина и штандарты со свастикой... История повторилась дважды, причем второй раз – совсем уж в непотребном виде. На этом, видимо, и следует поставить точку...

Да, чуть не забыл: о самой книге Б. Леонтьева со товарищи.

Двухтомник, разумеется, получился отвратным – грубым, плоским и несмешным. Попробуйте сами «размазать» один анекдот на четыре сотни страниц, и сами оцените возможный результат подобной затеи. К тексту очень подходит определение «более чем юмористический», неосторожно оброненное самими авторами-составителями на одной из рекламных полос двухтомника. Вышла уже даже не пародия на киногероя, не издевка над имиджем, а утрирование черт непосредственно героя анекдота. Штирлица-недоумка из смешных коротких фабльо превращали в Штирлица-дебила, чьи похождения могли уже представлять весьма специфический интерес («Сталин плюнул на стол и стал сморкаться в рукав...», «Штирлиц вежливо сморкнулся в салфетку, небрежно свисающую с руки официанта...», «Штирлиц подвалил к занавеске и основательно высморкался...», «Штирлиц высморкался в газету “Гудок” и сел в кресло...», «Пастор достал испачканный многими поколениями носовой платок и основательно высморкался...» – и так почти на каждой странице). Иными словами, из героя остроумных и злых анекдотов Штирлиц переместился в положение субъекта заборных надписей. Эпоха оскорбительно-утонченного смеха закончилась вместе с потерей власти мишенями для осмеяния. Из более-менее забавных анекдотов о Штирлице сегодня в обиходе остались либо чисто «лингвистические», где идет игра с омонимами и омофонами («Из окна дуло. Штирлиц закрыл форточку. Дуло исчезло»), либо «чернушные» («Штирлиц дошел до угла и осторожно поднял глаза. Это были глаза профессора Плейшнера»). Видимо, и таким анекдотам жить осталось недолго. «Комково»-ликерный плебс ныне жаждет «крутизны» и вынуждает тонкий юмор к «полной гибели всерьез». Подчиняясь толпе, Штирлиц-дегенерат (изделия Н. Бегемотова и Ко) выходит на совсем уж жалкие подмостки и смешит сыто рыгочущий партер совсем простыми ужимками и прыжками. Как то: пожиранием тушенки в гомерических масштабах, потреблением водки в необъятных количествах, драками и сквернословием. Анекдот, переживший свое время, сделался наглым, развязным и совсем дурацким. Следующим шагом в карьере псевдо-Штирлица могла стать только панель. Точь-в-точь как в известной истории о встрече представителей двух весьма древних профессий. Помните, да? «Шлюхи», – подумал Штирлиц. «Штирлиц», – подумали шлюхи.

Вот и не будем нарушать гармонию этой встречи, потихоньку ретируемся.

1993

Если друг оказался вдруг

Посвящается Борису Парамонову

Империя рухнула, похоронив под обломками Эриха Марию Ремарка. Ясно, что в этом году не будет отмечен ни один из «полукруглых» юбилеев, связанных с именем писателя: 95 лет (со дня рождения), 55 (со времени выхода в свет романа «Три товарища») и 35 (с момента первой публикации означенного романа на русском языке). Вчерашний кумир забыт. Более того, многие полагают его одним из столпов поверженного строя. Правда, даже самые суровые обвинители не забывают подчеркнуть, что дело, собственно, не в самом Эрихе Марии, а в злополучных товарищах.

Во многих смыслах этого неоднозначного (в СССР) слова.

Отечественные историки давно обратили внимание на едва ли не патологическую приверженность идеологических инстанций Советского Союза культу строгой мужской дружбы, усиленно насаждавшемуся всеми доступными средствами на протяжении семидесяти с лишним лет. Выбор классических произведений, изучаемых в школе, и тот обязан был подтолкнуть подрастающее поколение к мысли, что женская любовь преходяща и измены – ее непременный атрибут. В то время как строгая чистота и целомудрие мужской верности неколебимы, как утес. Монолог из «Тараса Бульбы» о ценности товарищества, помнится, заставляли заучивать наизусть; как известно, Андрий получил пулю из отцовского ружья не потому, что переметнулся к ляхам, а именно потому, что изменил козацкому братству с панночкой. Тушин и Тимохин, Власов и Находка, Морозка и Метелица, Чук и Гек – эти и иные полулегендарные персонажи готовы были пожертвовать всем ради друга и нас призывали поскорей сделать то же самое. Благодаря героическим усилиям радиокомитета малоизвестная песня «Из-за острова на стрежень» сделалась почти народной; смысл популяризации произведения, одинаково сомнительного и по этическим, и по эстетическим параметрам, заключался только в том, что Стенька Разин бросал в воду персидскую княжну ради незапятнанности мужской дружбы. Даже товарищ Сталин – и тот не требовал от советских людей никаких иных чувств, кроме дружбы, и сам был другом (физкультурников, оленеводов, железнодорожников и т. п.).

Причина подобного поведенческого стереотипа кажется очевидной. Невнятный комментарий в любом учебнике к хрестоматийным строкам Некрасова («Как женщину, он Родину любил») или Блока («О Русь моя! Жена моя!») объясняет все. Суть дела – в тонкостях русского языка, недоступных западным советологам. Россию (сущ. ж. р.) можно было любить, и Россия могла платить взаимностью. Молчаливо предполагалось, что Советский Союз (сущ. м. р.) может предложить любому желающему гражданину не более чем дружбу. По сути, вся отлаженная система пропаганды, вся советская литература существовали для того, чтобы сделать этот языковый казус как можно более респектабельным. На протяжении целой исторической эпохи гражданам внушалось, что измена режиму впрямую соответствует по нравственным стандартам измене лучшему другу, который тебе и третье плечо, и бескорыстен, и вообще, как без друга одному (строки из песен разных лет). Режим вынужден был терпеть многих творцов только потому, что те работали на укоренение в массовом сознании неотвязного мифа: Владимира Высоцкого (автора «Песни о друге»), Булата Окуджаву («Возьмемся за руки, друзья») и прочих, не подозревавших, что их просто-напросто используют втемную. Умная популяризация романа Э. М. Ремарка «Три товарища» (через полузапрет) сыграла ту же роль. Вся «вина» героев романа состояла в том, что для них дружба становилась единственной жизненной потребностью (при этом автор не пошел по пути создателя «Фиесты» и не свел все к физиологическим аномалиям). Не случайно Ремарку пришлось, в конце концов, избавиться от утонченной и возвышенной, нежно любящей Пат Хольман: своим присутствием она волей-неволей могла разрушить спаянность дружбы юношей, которые, как мы помним, даже свой драндулет называли мужским именем. Надо ли говорить, что смерть Патриции читателями воспринималась как нечто неизбежное.

Любимец публики 60-х, Ремарк стал заложником государственного монстра, готового на любые ухищрения, лишь бы родимые подданные не забыли о нем.

Естественно, с развитием гласности Советский Союз был обречен. Как только пронырливая пресса с детским простодушием поведала урби эт орби неоспоримую истину о том, что, оказывается, взаимоотношения мужчин могут выходить и за пределы чистой дружбы, миф перестал существовать. Крах советской литературы был обусловлен в первую очередь тем, что на место донельзя маскулинизированного терминатора СССР явились дамы Россия, Украина, Белоруссия, Литва и т. д. Старые стереотипы мгновенно стали не нужны.

Думается, теперь понятно, отчего на митингах скандируют «Савец-кий Са-юз!!» по преимуществу дамы постбальзаковского возраста, коих в Беловежской пуще лишили предмета сердечной привязанности. А еще Эдуард Лимонов. Последний уже совсем готов был отдаться государственному голиафу, как вдруг с ужасом обнаружил, что государство сменило пол и отдаваться уже некому.

Впрочем, томления Эдички как-то мало волнуют. Вот за Ремарка – обидно.

1993

Винни! Винни! Куда это я пошел?!

Сергей Иванов. Винни-Пух. Художник А. Орлов. М.: Кристина и Ко («Веселые истории»)

То, что принадлежит очень многим или тем более всем, конкретного хозяина уже не имеет. Но рыночной стоимостью, естественно, обладает – особенно если взяться за дело с умом. В научной фантастике неоднократно описывались случаи, когда некие хитроумные граждане выдавали себя за собственников всеобщего достояния и пытались делать на этом деньги. Герой романа Нормана Спинрада, например, загнал японцам Бруклинский мост. В свою очередь предприимчивый японец из рассказа Сакё Комацу продал (в буквальном смысле слова) инопланетянину собственную страну. Герой Джанни Родари удачно торганул Луной. А персонаж Уильяма Тенна вообще чуть ли не толкнул пришельцу-перекупщику всю нашу Землю за сотню-другую баксов.

Плюшевый медвежонок Винни-Пух, однажды придуманный Аланом Милном, давным-давно стал общенародным достоянием (в России – при посредстве Бориса Заходера). Штукой сильнее Фауста Гете. Ценностью куда более весомой, чем Бруклинский мост или даже Луна. Целой сказочной страной, по богатству вполне сравнимой с Японией.

Как только это стало всем очевидно, самозародилась мысль медвежонка приватизировать. Как бесхозную территорию на Диком Западе. Забить деревянный колышек (ассоциации не с «Дракулой» – Винни не вампир, – а с фильмом «Далекая страна») и сказать «Мое!». А потом продавать медвежонка вторично.

Речь отнюдь не о произведении Милна—Заходера – грубые попытки просто украсть чужой текст пока еще чреваты. Речь о персонажах, никакими законами (кроме Кантова нравственного императива) не охраняемых. Сиквел у нас пока – проблема не юридическая, но этическая, и, как всякое заболевание, имеет разные степени тяжести. Потребление суррогатов типа «Скарлетт», «Ретт Батлер», «Дочь Лары», «Пьер и Наташа» и проч., в конце концов, есть сознательный выбор пресыщенных взрослых придурков, предпочитающих роману Ф. М. Достоевского американский аттракцион «Летающие братья Карамазовы».

Случай с Винни-Пухом, приватизированным Сергеем Ивановым и Ко, клинически несравненно более тяжел. Хотя читатель-ребенок пугающую метаморфозу Винни просто не заметит; в особенности если С. Иванов по воле случая и книгопродавцев попадет в детские руки раньше, чем сам А. Милн. Доверчивому гражданину младшего возраста подчас и не объяснишь,, что он преспокойно обманут. Что дурно нарисованный плюшевый дебил, обожающий хранить горшочки с медом отчего-то в холодильнике (!), к подлинному медвежонку-философу отношения не имеет. Это самозванец, для которого автор скроил костюмчик, предварительно грубо освежевав подлинного Винни.

В первой из двух сказок, включенных в книгу, описывается героическая схватка между «новыми» Винни и Пятачком, с одной стороны, и зловредным буржуем энд жуликом мистером Свином («одной из самых богатых копилок этой местности!»), с другой. К моменту начала схватки среди пострадавших от богача Свина уже значится местная интеллигенция в лице пушкинского Кота Ученого и представитель малочисленных народностей Африки (в лице карликового жирафа). Однако главный конфликт у Свина происходит, само собой, с Винни-Пухом и по масштабности сравним разве что с поединком Ивана и Вильсона в поэме В. В. Маяковского «150 миллионов» – тем более, что при географической неопределенности места действия антагонистом «мистера» должен выступать явно «товарищ». Честная бедность Винни (внутри одни опилки) вступает в противоречие с подлым накопительством Свина («Внутри у него сытно побрякивали золотые, серебряные и медные копейки»). Классовая борьба занимает несколько страниц с картинками, пока, наконец, тов. В. Пух не вытряхивает из м-ра Свина последнюю болотную копейку и не отправляет выпотрошенного антагониста пахать небо. После того как мистер покидает Землю, к Коту возвращается его златая цепь, а жираф увеличивается в росте. Все поют и танцуют. Результаты Винни-Пуховой революции в одной отдельно взятой местности налицо.

Во второй сказке автор уже не касается классовых битв, зато отправляет Пуха и Пятачка, как Алитета, в горы. В поход за снегом для ослика Иа-Иа. В горах друзьям встречаются опасности (горный баран, к примеру, бодает наших героев с криком «Ах вы канальи равнинные!»), но все кончается хорошо. На вершине горы Пух и Пятачок попадают в канцелярию доброго Деда-Мороза, который за удачный эскиз новой снежинки и выписывает друзьям вознаграждение в виде 1 экз. снежной тучи для Иа. Правда, сам Дед-Мороз – похоже, вне зависимости от желания автора – сильно смахивает не то на Господа Бога из страшного сна кадета Биглера, не то на самого товарища Сталина («У Деда-Мороза характерец-то будь здоров, не посмотрит, что ты заслуженный снеговик – враз превратит в морозную пыль, и будут из тебя снежинки делать»). Но недаром же замечено, что добро должно быть с кулаками. Вот вам и пара морозных кулаков – для назидательности. В бутафорском мире, придуманном С. Ивановым, существуют помимо холодильника и тягачи, и магнитофоны, а также радио, мегафоны, полиэтиленовые пакеты, однако эта машинерия напрочь разрушает созданный Аланом Милном мирный патриархальный уют: на месте сказочной страны возникает нечто покрытое буквами и плоское, как лист. Краденое не идет впрок, но в те секунды, когда фантом своей тенью накрывает оригинал, делается неуютно. К тому же, как явствует из аннотации на обложке, Винни-Пух – не единственная жертва захватчиков. В серии «Веселые истории» уже вышли иллюстрированные сиквелы «Капитана Врунгеля», «Бременских музыкантов», «Лягушки-путешественницы», созданные на том же уровне. Впору на произведениях-оригиналах ставить штампик «Подлинник. Остерегайтесь подделок». Или как минимум почаще напоминать гражданам, что Луна, купленная с рук у сомнительных лиц, почти наверняка сделана в Гамбурге на Малой Арнаутской. И притом прескверно.

1994

Последний солдат для последнего броска

Юрий Козлов. Геополитический романс. М.: Ковчег («Русская рулетка»)

Сегодня наш человек проверяется одним магическим словом «геополитика». Если, услышав это заклинание, он остается равнодушен – стало быть, с ним уже все ясно. Он наверняка из числа тех, кто разменял на мишурный блеск сникерсов, фьючерсов и памперсов тысячелетнее сияние великой империи. Кто даже решительный бросок на юг предпочтет совершать не на танке, а в купе спального вагона (имея на руках оплаченную путевку и двадцать четыре дня отпуска).

Если же у человека при слове «геополитика» счастливо загораются глаза, а рука инстинктивно тянется к тому месту, где мог бы быть пистолет, – не раздумывайте. Смело берите этого человека в разведку. Можете быть уверены, что по ночам он долго мучается бессонницей, близко к сердцу воспринимая утрату стратегических выходов к бакинской нефти, грузинскому чаю и украинскому салу. Когда же он все-таки засыпает, снится ему огромная держава то ли от Перми до Тавриды, то ли от тайги до британских морей, а то и от Бомбея до Лондона. Та могучая страна, где можно утречком выйти к Индийскому океану, прополоскать усталые сапоги, выпить рюмочку сакэ, закурить «Честерфилд», потом сплюнуть в набежавшую волну и послать всех в широту и в долготу.

Читателю первой названной категории едва ли понравится заглавная повесть книги московского фантаста Ю. Козлова. Этот равнодушный читатель, скорее всего, сочтет девяностостраничное произведение слегка беллетризованной публицистической статьей про то, как, «уничтожая свою мощь, мы лишаем себя чести». Форменная фуражка, облитая мировой скорбью побежденного победителя, вряд ли покажется слишком аппетитным блюдом. И даже глубокомысленная философия отступивших легионов («Вот не стало нас, не стало в мире чего-то такого, что... не давало миру окончательно пропасть») не убедит маловеров, будто небесный свод имеют право держать только атланты из спецназа и вообще земная ось – не что иное, как длинный шомпол от «Калашникова».

Человек, вкусивший от древа геополитики, напротив, будет самым горячим приверженцем прозы Ю. Козлова. Судя по всему, именно его и имели в виду безымянные авторы предисловия к книге, сообщив, что «Геополитический романс» есть «настоящий русский триллер, способный взволновать читателей гораздо сильнее дешевых западных поделок». Взволнованный читатель, предпочетший Юрия Козлова дешевым Чейзу или Ладлэму, посожалеет лишь о том, что повесть чересчур коротка, и потому финальная гибель главных супостатов земли российской осталась, по существу, за кадром.

О гибели, впрочем, позже.

Действие повести разворачивается сначала в Афганистане, потом в Германии и под занавес уже в России. Главный герой Аристархов, вертолетчик с печоринской тоской в глазах, все девяносто страниц обстоятельно ищет виновников своей тоски. Поскольку в пару к Печорину положен еще и Вернер, Козлов недолго думая вводит в середине повести и его. Правда, лермонтовский Вернер, несмотря на фамилию, был русским, а козловский герр Вернер – самый натуральный немец. Данный персонаж обязан символизировать новый геополитический расклад. Пока наши войска стояли в Германии, немцы у Козлова «больше музыки... любили, понимали и уважали силу». Стоило наметиться выходу наших войск из Германии, немцы, натурально, наглели и сразу «склонялись к тому, чтобы поискать совершенства в очередном – четвертом – рейхе». Со всеми вытекающими суровыми геополитическими последствиями.

Автор повести мудро рассудил, что среди благодарных читателей «Геополитического романса» будет немало тех, у кого финансы действительно исполняют романсы; им он тонко польстил следующей сентенцией: «Преуспеть в этой воровской жизни было все равно, что овладеть сонной или тихопомешанной женщиной». Характерно, что непосредственно «женская» тема повести вновь переплелась с темой немецкой. По ходу сюжета обе любимые женщины Аристархова, Жанна и Лена, в здравом уме и трезвой памяти уходят от него к старым богатеньким германцам. С Жанной это происходит еще в Германии (где наш герой служит вертолетчиком), Лену проклятый немчура на темно-синем «БМВ» достает уже в Москве. Понятно, что нашему герою ничего не остается, кроме как сесть в кабину боевого вертолета «КА-50» с ракетами «Ультра», поднять машину в воздух и...

В серии «Русская рулетка», где вышла книга Юрия Козлова, годом раньше появился сборник Александра Проханова с характерным названием «Последний солдат империи». В «Геополитическом романсе» героя тоже называют последним солдатом империи. Судя по всему, образ Последнего Защитника Чести Державы волновал Козлова и раньше. Например, в повести «Крик индюка» (она не вошла в сборник) появлялся уже неуловимый мститель «с мужественным симпатичным усатым лицом под фуражкой с высокой тульей», который с помощью холодного оружия безжалостно карал бессовестных членов правительства вкупе с трусливым лидером оппозиции (отказавшимся в свое время поддержать военный переворот). В «Крике индюка» впервые мелькнул и «белый бронированный вертолет», принадлежащий лично президенту. Очевидно, ради него автор и сделал героя своей следующей повести вертолетчиком: никто, кроме Аристархова, не смог бы поймать в перекрестье электронного прицела «белый гражданский вертолет с надписью “Россия” и трехцветной эмблемой на хвосте». Наш герой это сделал, отомстив таким образом по самому большому счету за немецкое засилье и прочие неприятности. Он вступил в свой Последний Бой за Отчизну и – победил.

Неоднократно отмечалось неизбежное присутствие понятий «последний» почти во всех сегодняшних милитаристских литературных фантазиях (причем не только беллетристических). По идее, это чуть ли не главное слово любого геополитического романса должно подчеркнуть высокое отчаяние обреченности и стойкость приверженцев Державы. В действительности же эта невинная экзальтация за пределом круга явных адептов производит комическое впечатление. Фигура последнего бойца последней империи, делающего последний бросок с последним патроном, напоминает вдруг не столько о державности, сколько о другом советском изобретении – об очереди. Где вам с готовностью укажут на последнего и где в случае какого-либо происшествия вы никогда не найдете крайнего.

1994

В постели с евреем

Э. Тополь. Любожид: Роман. М.: Элита, Петръ

Журнал «Новый мир», опубликовавший «Изгнание из Эдема» Александра Мелихова, совершенно напрасно рассчитывал на литературный скандал. Не оправдались надежды на потасовку между филосемитами и антисемитами за право первыми навесить автору критических оплеух. Откликов на роман оказалось куда меньше, чем планировалось; к тому же из всех рецензий лишь статья Вяч. Курицына в «ЛГ» мелькнула яркой звездой: критик, помнится, писал о том, что лично ему читать о евреях давно надоело, потому что пора, наконец, начать открытый и честный разговор о постмодернизме.

Ошибка Мелихова состояла в том, что он традиционно решал извечный русско-еврейский вопрос как общефилософский, по традиции же превращая своего Леву Каценеленбогена в учебное пособие по курсу практической виктимологии. Герой романа на протяжении всего текста гляделся в зеркало, с ужасом и тайным восторгом наблюдая за предсказанным превращением лица еврейской национальности в жидовскую морду.

В отличие от Александра Мелихова, американский беллетрист Эдуард Тополь действовал гораздо смелее. Пока Лева Каценеленбоген раздирал ногтями гнойные язвы и посыпал главу пеплом, его тезка журналист Лева Рубинчик занимался у Тополя вещами, несравненно более приятными: «В море беспросветного сексуального невежества Рубинчик зажигал святые лампады чувственности и первый наслаждался трепетным пламенем». Проще говоря, занимался сексуальным просвещением славянских масс. Взяв себе в союзники о. Сергия Булгакова и В. В. Розанова, Эдуард Тополь обозначил русско-еврейский вопрос исключительно как половой, добиваясь от героев, чтобы те ставили данный вопрос как можно чаще и решали как можно глубже. По мнению Тополя, социалистическое государство и евреи сражались друг с другом на заведомо разных плацдармах: днем государство занималось антисемитизмом в КГБ и ОВИРе, зато ночью евреи в своих постелях, как в индивидуальных окопах (или даже долговременных огневых точках), брали реванш с подругами государственной национальности. В романе деятель культуры Брускин легко закадрил неприступную для других майоршу из Московской грузовой таможни, инженер Кацнельсон без труда добился взаимности красавицы парикмахерши Натальи, а адвокат (адвокатша?) Анна Евгеньевна без раздумий сделала выбор между гебешным полковником Ромой и подпольным дельцом Раппопортом в пользу последнего (причем решающую роль в данном случае сыграла не Ромина профессия, а его незапятнанный пятый пункт и, как следствие, отсутствие у Ромы еврейского шарма). Что же касается упомянутого журналиста Рубинчика, то он практически в любом поселке городского типа, куда ни забрасывала судьба-командировка, обнаруживал объект приложения своих сил. Причем каждое свидание проводилось с тщательностью дубнинских физических экспериментов: «В живом синхрофазотроне ее пульсирующего тела их русско-еврейская, метафизическая, духовно-плотская и чувственно-эротическая полярность разряжалась бурными стихийными потоками сексуальной энергии».

Понятно, что столь мощная энергия не должна была утечь за рубеж. Автор книги ненавязчиво подводит читателей к выводу, что сложности выезда в Израиль, которые были у евреев в конце 70-х и в начале 80-х, объясняются не только политическим юдофобством Брежнева, Андропова, Суслова и других. (Карикатурная сцена заседания Политбюро, где старички от еврейских тем то и дело переходят на разговор о бабах, подтверждает эту мысль.) По мнению Эдуарда Тополя, причина массового отказничества, в конечном счете, элементарно проста: советское общество, вагинальное по сути, не хотело отпускать своих лучших членов.

Очевидно, что именно Эдуард Тополь, а отнюдь не Александр Мелихов, сумел сделать так, чтобы русско-еврейский вопрос встал во всей обнаженной очевидности. Однако мне трудно упрекать «Новый мир» в том, что журнал напечатал все-таки «Изгнание из Эдема», а не актуальный роман «Любожид». К сожалению, с точки зрения языка и стиля произведение Тополя оставляет желать много лучшего. Все эти «возбуждающие до озноба флюиды интима и флирта», «свои большие серо-синие глаза одной из самых красивых женщин Москвы», все эти описания «мощной искры», которая, «как судорога, прошла по сознанию» героя (который чуть раньше «памятью сердца узнал» другого героя), рассеивают внимание даже вполне доброжелательного читателя. К тому же стиль советской/антисоветской журналистики, от которого Эдуард Тополь физически не смог отказаться, обеспечивает роману картонный привкус позавчерашнего митинга: «из корыта сытой жизни коммунисты позволяли хлебать только абсолютно верноподданным», «он был органической частью гигантской машины, которая называлась советской системой», «всего за пять-шесть десятилетий коммунисты смогли вывести, создать и утвердить в обществе эту совершенно новую породу людей» (вроде членов Политбюро – «театра старперов, кивающих головами в знак одобрения подготовленных за их спиной решений») и т. п. Добавьте некоторую фактологическую небрежность, в результате которой колхозники у Тополя в 1978 году не имеют паспортов, а официозный публицист-антисионист Владимир Бегун превращается вдруг в видного еврея-отказника Иосифа Бегуна.

Одним словом, сам Эдуард Тополь немало постарался, чтобы всякий мало-мальски серьезный разговор о романе оказался невозможным: глупо спорить о том, что не столько любо, сколько дешево.

1994

Ставок больше нет

В. Кунин. Русские на Мариенплац. СПб.: Новый Геликон

Писательская судьба прозаика-киносценариста Владимира Кунина так и просится в роман типа «Рулетенбург». Согласно классическому канону, автору до поры до времени упорно не давалась в руки фортуна: он с азартной поспешностью переходил от одного игорного стола к другому (то бишь сочинял то про летчиков, то про лесорубов, спортсменов, циркачей, военных, шоферов, а также лесорубов-спортсменов, военных летчиков и т. п.), менял колоды, ставил на черное, на красное... все впустую. Выигрышей либо не было вовсе, либо они были какими-то стыдно-мизерными, размером с советскую зарплату плюс премия каждый квартал. И вот наконец под утро (вечер) судьба сжалилась над автором. Он поставил на зеро – написал о тяжелой судьбе валютной интердевочки. И выиграл. И сразу решил, что отныне будет играть по-научному, арифметически точно отбирая тему каждого бестселлера, дабы сорвать банк наверняка.

В «Интердевочке», если кто помнит, все сошлось как нельзя более удачно. Тема для советской беллетристики была нова, полузапретна, и автор довольно ловко балансировал между сочувствием лично к своей героине Тане Зайцевой и гневным осуждением ее нехорошего ремесла. Причем об отъезде интердевочки на Запад приходилось тоже писать осторожно и двусмысленно – поскольку эмиграция уже перестала быть государственным преступлением, но и в ранг государственной добродетели еще не вошла. Потому-то у В. Кунина зарубежная жизнь проститутке-патриотке была в тягость; она отдыхала душой разве что за разговором с каким-нибудь простым советским парнем, транзитным шофером (см. предыдущие сценарии В. Кунина, пригодились). Чтобы затем, наслушавшись его справедливых упреков, поскорее разбиться в лепешку на роскошном шведском авто.

Следующей темой автор выбрал еврейскую («Иванов и Рабинович, или Ай гоу ту Хайфа!»), но выигрыш оказался, против ожиданий, незначителен. Во-первых, автор немного опоздал: к тому времени, как книга вышла в свет, давний запрет на некогда популярную песню «Русский с еврейцем – братья навек» был снят, и тут же выяснилось, что истово бить себя в грудь, доказывая тезис «евреи – люди», нужды нет. Во-вторых, писатель сильно переоценил свои возможности как юмориста. Чересчур затянутую хохму о путешествии Иванова с Рабиновичем к берегам земли обетованной могли оценить разве что благодарные аборигены Брайтон-Бич; попутно оказалось, что еврейский анекдот – не такой уж массовый жанр. Соответственно и читательский интерес к «Иванову и Рабиновичу» был на порядок ниже, чем к «Интердевочке».

Из этого обстоятельства автор сделал выводы более чем странные. Кунин решил, что времена переменилась настолько, что отныне на одной теме (путанской ли, еврейской ли) по-настоящему любимое в народе произведение сделать не удастся. Выход очевиден: спасение – в интеграции.

Роман «Русские на Мариенплац» смело можно назвать энциклопедией русской жизни, если б книга не охватывала также целый спектр жизней дополнительных – немецкой, израильской, казахской, отчасти и американской (образы Сэма и Джеффа). Помимо трех робинзонов на мюнхенской Мариенплац – Эдуарда Петрова, Кати Гуревич и Нартая Сапаргалиева, – в романе действуют актуальные персонажи: рефлексирующая, но очень дорогая валютная проститутка Юлька (из монолога: «К нам каждый вечер приковано восторженное внимание десятков и сотен наших покупателей, а мы остаемся чудовищно одинокими...»), международные гангстеры Саня и Яцек, солдаты и офицеры Западной группы войск, германские неофашисты, пожилой ветеран второй мировой с супругой экс-украинкой, чиновники «Сохнута» и советские дипломаты, циркачи, шоферы, летчики и военные, уже испытанные персонажи В. Кунина и пр. Кроме эмиграции, в книге красной нитью проходят темы развития капитализма в России (с криминальным оттенком), августовского путча, Афганистана (ретроспективно), возможностей ненормативной лексики («Многогранность российского мата беспредельна»), алкоголизма, распространившегося далеко за пределы матушки-России, и так далее. Словом, никто не забыт и ничто не забыто.

Книга только что вышла, и читательская судьба ее пока не очень ясна. Не исключено, что потенциальный читатель будет раздосадован калейдоскопическим обилием тем и сюжетов, сконцентрированных в одном произведении, причем актуальность тем только усилит досаду (неужто он, читатель, ТВ не смотрит и газет не читает?!). Возможно, сыграют позитивную роль легкий, незамысловатый язык повествования, вполне динамичный сюжет (центральный), добрая и участливая интонация автора, а также необходимый хеппи-энд. В таком случае читатель попросту не заметит газетно-тэвэшные банальности и раскупит сразу весь тираж. Успеха, сравнимого с успехом «Интердевочки», уже не будет, но и вялого равнодушия к «Иванову и Рабиновичу» в данном случае можно не опасаться. Любопытно другое: перед нами тот редкий случай, когда автор действительно в одном произведении закрыл все темы, которые пестовал не один год. Игра – удачная или нет – сделана. Решительно не понимаю, о чем же теперь может еще написать Владимир Кунин?

Ну разве только о валютных инопланетянах.

1994

«Да, я из тех. Мне дайте стерлядь...»

Николай Палькин. Собрание сочинений: [В 2 т.]. Том 1. Стихотворения, песни, поэмы. Том 2. Проза, публицистика. Саратов: Регион; Приволжское изд-во «Детская книга»

К семидесятипятилетнему юбилею саратовского поэта, почетного гражданина Саратова и видного деятеля Союза писателей России Николая Егоровича Палькина на родине юбиляра выпущен в свет добротно исполненный двухтомник с золотым тиснением на корешке и хорошей бумагой внутри. Что же до содержания...

Ну ладно, не будем выходить с опросом на улицы столицы российской – прием не вполне честный. Выйдем на улицы столицы Поволжья и обратимся к первому встречному с вопросом: кто такой Николай Палькин? Пусть не первый, но второй встречный (особенно из старшего поколения) наверняка ответит: писатель. А что пишет? Стихи и песни. А про что стихи и песни? Про Волгу и про Саратов. В предисловии к двухтомнику доктор наук Ю. Воронов называет песни «важнейшей частью творчества Палькина» и намекает на их «необыкновенную живучесть». Последнее – из области биологии, что же до литературы, то, например, «Словарь современных цитат» 1997 года, включающий несколько тысяч популярных песенных строчек, не приводит ни одной палькинской. Ни про Волгу, ни про Саратов. «Издалека-долго / Течет река Волга...» Нет, это не Палькин, это Ошанин. «Много песен про Волгу пропето...» Нет, опять не Палькин – Лебедев-Кумач. «Волга, Волга, мать родная...» Тоже вроде не Палькин. А-а, вот Палькин (уже цитируем двухтомник): «Родная Волга, я с тобой навеки». Помните такую песню? М-да. «Огней так много золотых на улицах Саратова...» Нет, это снова не Палькин, это Доризо. Вот Палькин: «Саратов мой, Саратов мой, / Люблю тебя я всей душой». Давно вы эту песню пели, сидя за столом? А вот эту помните: «Из-за острова, на стрежень, / На простор речной волны / Выплывают расписные / Стеньки Разина челны»? Нет, это опять не Палькин. Вот Палькин: «Стану да подумаю / У речной волны, / Вижу Стеньки Разина / Грозные челны». Еще примеры. «Вы шумите, шумите / Надо мною, березы» (не Палькин). «Березонька-береза, / О чем шумишь листвой?» (Палькин). «Дорогой длинною, / Да ночкой лунною» (не Палькин). «Дорожкой зимнею» (Палькин). «Ой, цветет калина / В поле у ручья» (не Палькин). «Посреди долины / Белый куст калины» (Палькин). «На тебе сошелся клином белый свет, / Но пропал за поворотом санный след» (не Палькин). «Ты не думай, ты не думай, / Что за столько лет / На тебе одной сошелся / Клином белый свет» (Палькин). Вроде похоже, да не то. Шлягер и эрзац. Масло вологодское и «Рама». Если не знать, что Николай Егорович – лицо реальное, то можно подумать, что в некий компьютер была заложена программа по созданию, на основе имеющихся образцов, неких усредненных текстов. Щелк! Программа выполнена.

Предвидим, как уже несутся к нам возмущенные письма от трудовых коллективов: да как вы смеете?! Да хор имени Пятницкого!.. Да мы песни Палькина тридцать лет по радио!.. Что ж, репродуктор – это великая сила, а Николай Егорович был и остается официальным поэтом сперва Саратовской области, потом Саратовской губернии. Посмотрели бы мы на местных радионачальников, которые осмелились бы не пустить Палькина в эфир... Кстати, в былые годы заслуженные артисты ежедневно читывали по всесоюзному радио, к примеру, «Малую землю» с «Целиною». Если кто добровольно сознается, что это были тоже всенародные хиты, пусть первым бросит в меня камень.

Однако оставим в покое песенные строки. В первом томе Палькина есть, помимо них, и строки просто стихотворные, которые еще никто не успел положить на музыку. Есть там лирика любовная, есть – сельскохозяйственная, а есть стихи, что называется, гражданственно-патриотического звучания. «Мне и сегодня смех любой доярки / Милей, чем смех московских поэтесс»... «А у этой джинсовые формы, / На ресницах краски больше нормы»... «Распоясалась печать. / Долго ль совести молчать?»... «Со страницы на страницу / Скачет русофобия»... И тому подобное, цитировать можно километрами. (Чтобы уж не останавливаться специально на публикациях второго тома собрания Палькина, сразу заметим в скобках: сходным пафосом проникнута немалая часть публицистики поэта. «В России бесчинствует доллар», «растут цены на колготки», «дорожает туалетная вода»; в одной сравнительно небольшой заметке под названием «Чужим умом жить – добра не нажить» автор с возмущением трижды (!) упоминает о «цветной туалетной бумаге из Израиля» как о символе грянувшей бездуховности. Кстати говоря, большинство стихов, полностью или частично включенных в прозаические или публицистические тексты второго тома, уже печатались в первом, так что при чтении испытываешь нечто вроде «дежа вю»).

В пылу борьбы против джинсов и ненормативного женского макияжа Палькину некогда следить за красотами слога. Вот лишь пара строк, выбранных буквально наугад. «Еще и сегодня призванье / У многих находит пальба...» Даже если поэт спутал «призванье» с «признаньем», все равно звучит как-то криво. «Мои идеи и закуски / Попахивают стариной...» Сочетание «закусок» с «попахивают» воскрешает в памяти фразу булгаковского героя насчет осетрины второй свежести. «И сердце немедленно радость забило, / Как будто наполнилось новою силой...» Помилосердствуйте, Николай Егорович, что за метафора? Сердце, даже поэтическое, – не молоток, не барабан, не куранты и даже не мастер забоечного цеха мясокомбината, а радость – не полночь и не поросенок. Или мы просто не в курсе, что сердце поэта и его радость так многофункциональны?

Достается от автора не только журналистам с русофобами, но и – рикошетом – старшим собратьям по перу. «...Вскрывает Тургенев / державную суть языка» – с легкой руки Палькина автор «Отцов и детей» превращается то ли в хирурга, то ли в патологоанатома. А за оборотец «вершина, живущая с Богом заодно» Александр Сергеевич Пушкин (который и есть та самая вершина!) вызвал бы, пожалуй, Палькина на дуэль: жить с кем-то заодно, даже с Богом, невозможно в принципе. По законам русского языка.

О тандеме «Бог и Палькин» следует сказать особо. Стихи в первом томе как будто сгруппированы по годам, но в разделы 60-х, 70-х и 80-х аккуратно вставлены более поздние сочинения, да и выборка ранних весьма показательна. Если не иметь под рукой палькинских книг, изданных в советские годы, впечатление получается фантасмагорическое. В нынешнем двухтомнике так много Бога (по числу упоминаний он уступает только березе) и так мало Октября с Первомаем (в реальном творчестве поэта пропорция, само собой, была обратной), что какой-нибудь досужий марсианин может решить, будто Николай Егорович долгие годы был вовсе не обкомовской креатурой, верным членом партии и номером первым в завизированном реестре певцов Поволжья, а все это время отсиживался где-то в скиту, оплакивая разрушение патриархальных устоев и проклиная Маркса и большевиков. Проясняется, таким образом, «сверхзадача» двухтомника: отнюдь не подвести более чем полувековой итог творчества саратовского поэта, а, как бы это сказать помягче... скорректировать этот самый итог. Подретушировать истину. Переписать историю. Нечто подобное совершали штатные сотрудники Министерства Правды в романе Оруэлла «1984».

Впрочем, сколько ни корректируй и ни приглаживай, а натура берет свое. Вслед за Александром Сергеевичем и Иваном Сергеевичем в один славный ряд выстраиваются прочие адресаты стихов Палькина – Данилевский, Тютчев, Бунин, Марон... Стоп-стоп! Неужто Публий Вергилий Марон, знаменитый автор «Энеиды»? Да нет, бери выше: земляк поэта, Владимир Михайлович, зампред областного правительства, правая рука губернатора Аяцкова. «Ты человек, сам по себе велик», – обращается к вице-премьеру саратовский поэт, чья муза, по его собственному признанию, «вечно стеснялась холодных торжественных залов, / Где микрофон тянет слово казенное с губ». Тот факт, что данный двухтомник издан «при содействии Правительства Саратовской области», конечно, ровным счетом ничего не значит. Палькин просто искренне любит всякое начальство: Бога, Пушкина, секретарей Совписа, губернских чиновников с губернатором во главе (жаль, что первая редакция поэмы с дифирамбами в адрес Аяцкова в книгу, по техническим причинам, не попала). А также не забывает поэт и издателя своего двухтомника – Валентину Фатееву, директора местной «Детской книги», где «отбор и уровень издаваемой литературы становится все более строгим и целенаправленным» и где помогают детям «восстановить разрушенную духовную среду обитания». Вроде и Фатееву похвалил, и себя не обделил. «Красиво составлено, – рассуждал по аналогичному поводу герой “Двенадцати стульев”. – В случае удачи – почет! Не вышло – мое дело шестнадцатое. Помогал детям – и дело с концом»...

Завершим наши заметки о двухтомнике Н. Палькина еще тремя цитатами из него же. Две, разделенные в первом томе тридцатью страницами, дополняют друг друга и комментариев не требуют вовсе. Вот первая: «Вечный жребий – думать о народе, / Напрочь забывая о себе». Вот вторая: «Ничто не вечно под луной, / Лишь вечно словоблудье». И наконец, цитата третья: «Да, я из тех. Мне дайте стерлядь. / А вам же жвачка хороша». Поскольку голос лирического героя процитированного выше стихотворения невольно сливается с голосом его автора, две последние строчки тянут, если вдуматься, на целое кредо – кредо поэта, который всю жизнь трудолюбиво объедал герб родного города, а сам при этом кормил читателей несъедобною жвачкой.

2003

Cash из топора

Виктор Топоров. Похороны Гулливера в стране лилипутов: Литературные фельетоны. СПб.: Лимбус-пресс («Инстанция вкуса»)

Английское словцо «Cash» (читается «кэш») – а именно наличные деньги – вошло в российский обиход в 90-е годы прошлого века, и тогда же литературные киллеры-одиночки (отдельные мутировавшие особи из подвида литературных критиков) перестали у нас быть экзотикой, вроде жутковатой кроненберговской «Мухи» с безумными фасеточными глазами. Собственно критики-убийцы существовали и в советские годы, однако то были лишь придатки единого партмеханизма, железные псы Большого Брата: разномастные ермиловы-бровманы шустро реагировали на хозяйскую команду «фас!» и шустро же заползали под хозяйскую лавку, если линия партии изгибалась и вдруг выяснялось, что давеча нахамили не тому, кому надо. Когда же начальство ушло (вернее, плюнуло с высокой кремлевской колокольни на литературу – не до нее, блин), вчерашние верные русланы захирели, так и не сумев сорваться с виртуального поводка. Зато поразительно быстро начали отвязываться вчерашние кухонные демосфены, домжуровские цицероны и робеспьеры совписовских буфетов. Скандальные инвективы стали теперь не просто безопасны (максимум дадут в морду), но и довольно прибыльны: из всех разновидностей литературной критики читатель массовый признавал только крутое «мочилово», которое неплохо оплачивалось...

Так на петербургском горизонте возник экс-переводчик (говорят, раньше недурной), ныне профессиональный литбуян Виктор Топоров, начавший сходу устанавливать в литературе свою табель о рангах, гвоздя левых, правых и виноватых. Родовая фамилия критика-киллера сразу стала выглядеть эдаким мрачноватым псевдонимом, зримым напоминанием о другом жителе Петрополя, выползшем на брега Невы с целью нарубить немного бабок. В своей поэтической антологии «Поздние петербуржцы» (печаталась в газете «Смена») Топоров карал и изредка миловал сограждан, но, будучи сугубо местной акцией, «ПП» за пределы Северной Пальмиры не вышли. А вот статьи в прохановских «Завтра» и «Дне литературы» не остались незамеченными. «Хорошо ругаться можешь!» – по-ленински радовались патриоты, прощая Топорову за размашистость ударов и остроумие даже знание иностранных языков и неарийское происхождение.

Репутацию литдебошира наш герой закрепил, опубликовав в московском издательстве «Захаров» свою мемуарную книгу «Двойное дно (Признания скандалиста)». Если верить мемуаристу, его самого всю дорогу окружали люди весьма низкого пошиба – косноязычные переводчики, слепоглухие критики, безрукие писатели, бесчестные издатели и недруги-собутыльники, подло наполнявшие его стеклотару ниже ватерлинии. Все они перебегали герою дорогу и выхватывали куски прямо изо рта, однако не сломили мемуариста и не уронили его величия в собственных глазах. Бесцеремонность тона, обилие интимных подробностей жизни питерского писательско-переводческого бомонда привели проект «Топоров» к коммерческому успеху. Ну а то, что некоторые граждане перестали раскланиваться с мемуаристом, так что ж поделать? Против натуры не попрешь. Карма такая. «Этот человек болезненно мнителен, мстительно тщеславен и тщеславно одинок. Людей он за редчайшими (да и то временными, так сказать, скоропортящимися) исключениями ненавидит. Талантливо подмечая в каждом любой изъян: физического, психологического, нравственного, творческого, наконец, свойства. Люди – все люди – виноваты в главном: ему недодано и постоянно недодается»... Нет, то не отзыв о Викторе Топорове. Это отзыв Виктора Топорова о Юрии Нагибине, вошедший в новую книгу критика, выпущенную издательством «Лимбус-пресс». Понятно, что новую серию «Инстанция вкуса» главный редактор «Лимбус-пресс» обязан был начать с главной инстанции. С себя. Кому же еще первым бросаться на амбразуру?

В сборник вошли топоровские статьи 90-х годов, из которых мы вынесем много чего. Например, что Андрей Сергеев «извлечен из литературного небытия нелепым присуждением Букеровской премии» (Сергеев несколько лет назад трагически погиб, но траурной сносочки-2002 мы не дождемся). Что стихи Бориса Чичибабина «лишь по неразвитости общего поэтического вкуса сходят за поэзию». Что Александр Кушнер «всегда писал плохо». Что Лев Рубинштейн – «тихая картотечная зануда». Что Анатолий Найман – «некондиционный стихотворец». Что Генрих Сапгир – «никак не фигура». Что Даниил Гранин – «не совсем писатель». Что Михаил Веллер – «самовлюбленный и самоуверенный подражатель» Довлатову. Что Юрий Любимов – «показушник и мастер политических и кулуарных спекуляций». А есть еще «сграфоманившийся Саша Соколов», «никому ни в каком качестве не интересный Пьецух», «какой-нибудь Эмиль Брагинский», «человеконенавистник» Владимир Маканин и прочие, живые или мертвые, но одинаково виноватые перед Топоровым.

Временами доходит до смешного. Скажем, автор клеймит писателя Ефимова и издателя Захарова за публикацию обидной тирады из письма Довлатова – об «алкоголике Вайле и мудаке Генисе», – хотя сотню страниц назад сам написал: «Михаил Генделев, о котором прочие израильские авторы за глаза сплетничают, называя его “мудозвоном” (что соответствует действительности)...» Видимо, Юпитеру Топорову дозволено то, что возбраняется Захарову—Ефимову. А может, тонкое филологическое чутье помогло критику увидеть принципиальную разницу между moodak’ом и moodozvon’ом.

Справедливости ради надо признать, что в почти пятисотстраничной книге есть отдельные тонкие замечания, точные характеристики и занятные пассажи (типа размышлений об иерархии «литературного вдовства» и роли Анны Андреевны Ахматовой в этом или о возможной судьбе Солженицына и Бондарева – кабы первый получил Ленинскую премию, а второго власть бы прижала). Однако эти и еще некоторые блестки тонут в потоке гневных обличений собратьев по перу. Как и положено литкиллеру, автор не снисходит до аргументов, работая то острием, то обушком и подтверждая правило: «Талант в отсутствие любви не может быть глубок».

Нет, это снова не о Топорове. Это Топоров о Татьяне Толстой. Сам же критик отсутствие любви порою компенсирует элементарной бранью. «У “Звезды” два соредактора, Арьев и Гордин, – но извилина-то у них на двоих одна...». Или: «Хрен-клуб» (о питерском ПЕН-клубе). Или: «мелочь косопузая» (об Окуджаве). Или: «Братья Дурацкие» (о братьях Стругацких). Вообще младшего из братьев-фантастов, своего земляка Бориса Натановича, Топоров настолько не переносит, что пресерьезно уверяет читателей, будто писал только старший брат и подписывался зачем-то обоими (кстати, к младшему из братьев-детективщиков Вайнеров автор тоже не питает теплых чувств, а потому, ошибочно «похоронив» здравствующего Георгия Александровича, рецензент сердится за свою ошибку на самого Вайнера, посмевшего оказаться живым: Топорову проще счесть живого покойным, чем признаться в собственной неправоте). К концу книги уже не остается никого и ничего, что бы Топоров ни приложил с размаху. Самиздат – «либерально-прекраснодушная жвачка». «Изначальное отсутствие ума и таланта» – это о большинстве питерских писателей. Ну и еще пару-тройку ласковых слов про «сомнительный сонм нобелевских лауреатов» – чтоб им премия медом не казалась. В общем, вокруг сволочи и бездари, графоманы и лизоблюды. Одному только прокуро... то есть Михаилу Булгакову «не откажешь в определенном величии». Да и его «Мастер и Маргарита» уже «осознается как масскульт». Теперь, кажется, всех обласкал. Последняя инстанция вкуса пройдена. Можно ставить точку.

2003

Дурное общество мертвых поэтов

Словосочетание «некорректное цитирование», вообще говоря, на редкость бессмысленно. Любое цитирование есть некорректность: чужой текст, поэтический ли, прозаический ли, совершенно посторонним автором подвергается вивисекции и служит материалом для окрошки или салата «оливье». Выбор полученных блюд неразнообразен, поскольку и подбор цитат давным-давно внесен в одно и то же истрепавшееся меню. Увы, мертвые писатели беззащитны. Почивший творец, канувший в вечность, существует в воображении малограмотных потомков только в виде нескольких фраз – да еще тех, которым сам он при жизни не придавал никакого особенного значения. По сути, мы чуть ли не ежедневно совершаем кощунственную операцию: эксгумируем трупы классиков и восстанавливаем по черепам тот внешний облик, что нам сегодня необходим, удобен, привычен. Максим Горький мог сколько угодно надеяться, что войдет в историю своим многопудовым «Климом Самгиным». Максим Горький мог сколько угодно опасаться, что останется в памяти потомков одним только «Челкашом». В действительности же писатель вошел в массовое сознание единственной фразой, принадлежащей его персонажу – шулеру и алкоголику Сатину; до того, как выдать эти исторические слова, молодчик так наклюкался, что между «человеком» и «гордо» образовалась томительная пауза, обозначенная в тексте многоточием. (Само собой, в цитатник века не вошла одна из предыдущих реплик Сатина: «Когда я пьян, мне все нравится». Преступно было бы даже подумать, что при желании и эту цитату можно было бы публиковать на пьедесталах и досках почета за подписью Горького!) Умнице Чехову до сих пор приписывают высказывание сильно поддатого Астрова: «В человеке все должно быть прекрасно», который предварял эти слова откровенным самопризнанием: «Надо сознаться – становлюсь пошляком. Видишь, я и пьян. Обыкновенно я напиваюсь так один раз в месяц».

Пушкину повезло еще меньше, чем Горькому с Чеховым. «Из него» пущено в обиход сразу несколько цитат, применяемых к случаю, – так что для стороннего наблюдателя, чуждого музам, Александр Сергеевич выглядит на редкость лживым и двуличным господином. С одной стороны, имеет место обличение некоего «самовластительного злодея» вкупе со вполне каннибальским пожеланием поскорее увидеть «смерть детей» означенного злодея. С другой стороны, наблюдается заклинание против «русского бунта, бессмысленного и беспощадного». Интересно, что как раз последняя цитата исправно служила во все времена: в горбачевские годы ею стыдили горлопанов-демократов; прошло несколько лет – и те, кто раньше при посредстве Пушкина предостерегал, сами начали бунтовать. Напротив, те, кто бунтовал прежде, ныне предостерегают все в тех же выражениях. Соответственно, Александр Сергеевич последовательно побывал и партократом, и демократом... такой, знаете ли, межеумочной фигурой из блока «Коммунисты за демократию», наподобие раннего Руцкого.

Бедный Ап. Григорьев, нервный, интеллигентный, хоть и выплывший к нам из вечности верхом сразу на двух разудалых зазвеневших гитарах, весьма неосторожно обозвал Пушкина «нашим всем». И тем самым фактически узаконил окончательное превращение поэта в горсточку цитат на все случаи жизни. (Впрочем, постойте минутку, а точно ли Григорьев сказал про «наше все»? Может, например, Достоевский? Хотя нет: Федору Михайловичу, как известно, принадлежит совсем другая фраза – про сопливого ребенка... вернее, про замученную слезинку... Короче, что-то наподобие этого, гуманно-слезливое. Типа пожелания поскорее спасти красоту мирными средствами. Не прибегая к спецназу.)

Порочный круговорот цитат в природе продолжается. Чем дальше уходят классики, тем неумолимей отвердевают цитаты. Через какое-то время они окончательно обессмыслятся, станут частью ритуала и перестанут раздражать публику. Но нам-то сейчас что прикажете делать? Осип Мандельштам не зря ведь сравнивал цитату с цикадой – на том основании, что, дескать, «неумолкаемость ей свойственна». Сравнение поэта удивительно точное, емкое, глубокое.

Эти проклятые насекомые нам все уши прожужжали!!!

1993

Content

Роман Арбитман
Поединок крысы с мечтой: О книгах, людях и около того

От автора

I Толстый-толстый слой плутония

Джонатан Робертович сердится

Целых два заговора, и оба – без масонов

Злое лицо бельгийской национальности

«Мираж» для Бонда-младшего

Толстый-толстый слой плутония

Д’Райан из племени СIА

Олигарх Педаченко идет ва-банк

Сердцу по-прежнему не прикажешь

Спички шведские, головки советские

Месть Бориса Джонсона

Теперь дозвольте пару слов без протокола

Рука шпионская Отечество спасла

За что Губенко зарезал Хасбулатова

Руки-ноги-голова

Д-р Джонс и др.

Красивое искусство убивать

Пряник-убийца

Защита Хоупа

Кругом враги, а этот маленький

Пришел, понюхал, победил

Между волкодавом и людоедом

Публика-дура с топором в руках

Психопат всегда звонит дважды

II За пазухой вечности

Дума о динозаврах

ЦПКИО им. Юрского периода

Игра в четыре руки

Чувство локтя

Торжествующий пупс

Молодильные яблочки раздора

Не из нашего муравейника

Петушком впереди прогресса

В полночь на солнечной стороне

С Ниро Вульфом в башке, с бластером в руке

Выкинь это из головы, Джонни

Там, где правит медный таз

Владеть землей имеем право

Врет первым Фредди

Тятя! Тятя! Наши CETI...

Романтики с большой дороги

Итоги выборов на планете Гармония

С чего начинаются родины

Диагноз: марсианские хроники

На Марс с арахисом и мягкой карамелью

Просто мы дверь перепутаем

Симферополь, пятый Доминион, Имаджика

Морг на улице Морг

Любовь до и после гроба

Зеленый-презеленый, как моя тоска

Вервольф «вервольфу» люпус эст

Эшер III. Дурная кровь

Зло с кулаками, добро с огнеметом

И не друг, и не враг, а так

Покушение на рай

Аптека, street, фонарь

Из конца в конец апреля путь держу я

За пазухой вечности

Людей бы делать из этих гвоздей

Робот из мрамора

О дивные вещи века

Компьютер, нажми на тормоза

В стальную грудь сильней стучи

Попытка к бегству

Живые и мертвые, том последний

Эй, жукоглазые! Рейте! За океаны! Или...

Мусор в целлофане

Волька ибн Гораций

Трест по уничтожению истории

Трудно быть Гейманом

Лавка миров закрыта

Лем Непобедимый

III Опера заколдобило

Великий сыщик Алишер Навои

Игры в Рэмбо по-русски

Идентификация фраера

Бабкин-2

Золотое яйцо Кащея

И еще неоднократно выйдет зайчик погулять

Прыгай, старик, прыгай

Мистер Холмофф за табльдотом

Когда у фантома есть будка и миска

Пыльные шлемы комиссаров Каттани

Опера заколдобило

Опилки резидента

То, что с красным знаменем цвета одного

Многоуважаемый славянский шкаф

Вульф и Пуаро пошли купаться в море

Вороватый славный парень

Киже в законе

Бумажный оплот пряничной державы

Чучело Акунина

Женщины, сработанные по науке

Пилюля для олигарха

Вертикаль под прицелом

IV Бы или не бы?

А на кладбище все спокойненько

Довольно ошпаренный Кинг

Визит отложен до лучших времен

Красная Шапочка и Серый Вервольф

Хенде хох, гуманоиды!

Дядя в подвале играет в гестапо

Гуд бай, Америка... Бац!

Василий З. И конец советской фантастики

Мукки-бази для мордатого Рабитмана

Зачем нам, поручик, чужая звезда?

Вилли-завоеватель

Плохие урановые парни

Я крикнул: «Галактике стыдно за вас!»

Волшебные галоши Лубянки

Потоп в пылающих безднах

Слова стратегического значения

Серком по Гарри

Туда-сюда-обратно

Пелевин как жертва ДПП

На фоне Пушкина – и фига вылетает

Заратустра must die!

Паштет из сэра Забияки

Двуглавые, но не орлы

Поединок крысы с мечтой

Гамлетовский призыв sciece fiction

Еще о сдвигах

Бы или не бы?

Пожиратели вчерашнего дня

Меч, магия и компакт-диск

Красиво уйти

V CASH из топора

Тут и сказке конец

Ну и рожа у тебя, Шарапов

Очки и шляпы двадцать лет спустя

«Шлюхи», – подумал Штирлиц

Если друг оказался вдруг

Винни! Винни! Куда это я пошел?!

Последний солдат для последнего броска

В постели с евреем

Ставок больше нет

«Да, я из тех. Мне дайте стерлядь...»

Cash из топора

Дурное общество мертвых поэтов