Федор Петрович Литке

Плавания вокруг света и по Северному Ледовитому океану

Библиотека Путешествий

В жизни человека необходима романтика. Именно она придает человеку божественные силы для путешествия по ту сторону обыденности. Это могучая пружина в человеческой душе, толкающая его на великие свершения.

Фритьоф Нансен

Ф. П. Литке – мореплаватель и географ

Федор Петрович Литке (1797–1882) в истории русской науки занимает особое место. Он не только внес значительный вклад в развитие отечественной географии своими путешествиями, но и длительное время занимал пост Президента Академии наук, а также был одним из основателей Русского Географического общества. При оценке этой исторической личности важно учесть и то, что в нем сочетались, как предстоит убедиться читателю, многие достоинства и противоречия его времени.

В отличии от многих моряков Российского флота, выходцев из Остзейских губерний (таких как И. Ф. Крузенштерн, Ф. Ф. Беллингсгаузен и др.), сам Федор Петрович, несмотря на немецкие корни своего семейства, считал русский язык родным, а немецкому учился в школе. Его отец служил в Нарвском карабинерском полку, после отставки поселился в воронежском поместье Репьёвка, затем в 1795 году стал советником в Санкт-Петербургской казенной палате, а позднее продолжил службу по таможенной части. Здесь, в столице Российской империи, 17 (28) сентября 1797 года и появился на свет будущий российский мореплаватель и общественный деятель Федор Литке. Его мать скончалась при родах, а спустя десять лет со смертью отца он остался круглым сиротой, оказавшись на воспитании в семье дяди.

Позднее этот период своей жизни Федор Петрович опишет так: «… Отрок, не знавший никогда ласк, на одиннадцатом году жизни лишающийся отца; круглый сирота, остающийся без призора, без всякого воспитания и учения, в самые опасные годы юношества окруженный примерами разврата, самых грубых нравов и всякого соблазна. Что по всей вероятности должно было бы выйти из этого несчастного? Не должен ли он был погибнуть в бездне невежества и разврата?»

К счастью, одаренного юнца ожидала иная судьба, пославшая ему на жизненном пути в качестве примера и наставника капитан-лейтенанта Российского флота И. С. Сульменева, мужа сестры Натальи. Этот период жизни Ф. П. Литке один из биографов описывает так: «В доме Сульменевых, помимо дружеского доброжелательного отношения, тринадцатилетний мальчик встретил морскую среду и постоянные разговоры о море, жизни на корабле. Все это, естественно, увлекло его, и по ходатайству И. С. Сульменева в 1812 году он поступает на флот волонтером в команду под началом своего зятя. В 1813 году Федор Литке на галете «Аглая» участвовал в трех сражениях при осаде Данцига». Однако юноша не только стоял вахту и принимал участие в схватках, но и самостоятельно готовился к экзаменам за курс Морского корпуса, благо практики, боевой и корабельной, у него хватало с избытком. На представлении морского министра царь наложил резолюцию «Гардемарином на одну кампанию», в соответствии с которой в канун своего шестнадцатилетия, помимо ордена Св. Анны 4-й степени, за участие в боях моряк был удостоен первого офицерского чина мичмана.

Столь же успешно продолжалась его служба в мирное время. В августе 1817 года он отправляется в кругосветное плавание на шлюпе «Камчатка» под начальством Василия Михайловича Головнина – лучшего наставника для будущего морского офицера было трудно представить. Отметим лишь, что вместе с Ф. Литке на этом корабле прошли службу такие выдающиеся моряки и исследователи, как Ф. П. Врангель и Ф. Ф. Матюшкин. Не останавливаясь на подробностях и событиях этого выдающегося вояжа (описанных подробно в книге В. М. Головнина «Путешествия вокруг света»[1]), отметим, что подобное плавание во все времена для моряка ничем не заменимо, поскольку позволяет ему не только познакомиться с природой Мирового океана, но и оценить ее значение для своей профессии, не говоря о расширении жизненного и научного кругозора. Одни только посещенные порты по маршруту плавания (Рио-де-Жанейро и Кальяо, Петропавловск-Камчатский и Форт-Росс, Алеутские и Командорские острова, Филиппины, острова Св. Елены и Вознесения и др.) давали работу мысли в стремлении объяснить и систематизировать увиденное. Безусловно, богатый опыт путешественника и исследователя пригодился молодому моряку на его жизненном пути. На этом фоне продвижение по службе (отправившись в плавание мичманом, Ф. Литке вернулся домой в чине лейтенанта) выглядит не самым главным, но, несомненно, заслуженным. Вскоре после возвращения, по рекомендации В. М. Головнина, Ф. П. Литке был назначен командиром брига, снаряженного для описи Новой Земли. Важно иметь в виду, что предшествующая попытка выполнить эту работу лейтенантом А. П. Лазаревым закончилась полной неудачей, и именно поэтому многие его коллеги-моряки не завидовали назначению Литке.

Четыре плавания к берегам этого негостеприимного архипелага в 1821–1824 годах описаны в настоящей книге и требуют внимательного комментария по целому ряду причин. Литке плавал в водах, достаточно освоенных поморами еще столетия назад. Но будучи офицером российского флота, он опирался на его устав и регламент, которые нередко находились в противоречии с опытом народного мореплавания.

Указанное обстоятельство в полной мере проявилось уже в первой главе его труда «Критическое обозрение путешествий к Новой Земле», законченного в 1826 году, в котором заслуги наших поморов на фоне достижений западноевропейских мореплавателей не нашли достойного отражения. Игнорирование опыта предшественников отнюдь не способствовало деятельности Литке на новом для него поприще, чему в его книге есть немало примеров и что бросается в глаза. Тем не менее именно Ф. П. Литке мы обязаны введением в обиход историков Российской Арктики важнейшего свидетельства итальянца Мавро Урбино (видимо, полученное им от московского посла при папском дворе Дмитрия Герасимова) об открытии нашими поморами Новой Земли по крайней мере в XV веке. Литке стал единственным, кто сообщил о плавании помора Павкова к берегам Восточной Гренландии в середине XVII века, что было, несомненно, выдающимся событием для того времени. Скорее всего, подобное игнорирование опыта поморов, на наш взгляд, объясняется сословными и ведомственными причинами, своеобразным проявлением дворянского снобизма.

Очевидно, при прочих несомненных достоинствах, как моряк-профессионал Ф. Литке обладал и известными недостатками, которые мешали ему развить свой талант исследователя, с чем читатель не однажды столкнется на страницах настоящей книги. Однако важнее другое – к чести ее автора, сам он не боялся признаваться в собственных ошибках и промахах. Одним из упущений Литке является и игнорирование им труда члена-корреспондента Санкт-Петербургской Академии наук, архангелогородца В. В. Крестинина «Географические известия о Новой Земле полунощного края», опубликованного в нескольких выпусках академического издания «Новые ежемесячные сочинения», начиная с 1788 года. Все эти обстоятельства читатель должен иметь в виду при чтении настоящей книги, поскольку они объясняют не только достижения Литке при плавании у берегов Новой Земли, но и целый ряд его промахов и упущений, на которых он сам останавливался неоднократно. Не бояться ошибиться – важное качество, свойственное далеко не каждому исследователю. Примеров подобного рода на страницах настоящей книги читатель встретит немало, и это, несомненно, одно из ее достоинств.

Чтобы не повторять содержания книги, лишь обратим внимание читателя на эпизоды и события, раскрывающие достоинства и недостатки ее автора как исследователя, с учетом цели вояжа. Инструкция морского министра маркиза де Траверсе требовала не составлять «подробное описание Новой Земли», а сосредоточиться на «обозрение на первый раз берегов оной и познание сего острова по определению географического положения главных его мысов и длины пролива, Маточкиным Шаром именуемого, буде тому не воспрепятствуют льды или другие какие важные помешательства». Очевидно, наши претензии к молодому командиру брига «Новая Земля» по поводу его игнорирования труда Крестинина должны быть смягчены, поскольку и сам министр не учел предшествующий опыт, ибо в противном случае задание Литке носило бы гораздо более конкретный характер. Интересно другое: почему министр не доверял исследованиям «штурмана порутческого ранга» Федора Розмыслова во время его зимовки в Маточкином Шаре в 1768–1769 годах? Однако пока ответа на этот вопрос читатель не найдет на страницах труда Литке. Очевидно, это дело будущих историков.

Судно, состав экипажа, снаряжение, начиная с одежды и кончая научным инструментарием, рационы питания детально описаны на страницах книги-отчета, как и состояние самого Архангельска, игравшего роль базы полярных исследований на протяжении значительного времени. Отметим заботу командира о вверенных его попечению рядовых моряках: «… Жилая палуба была совершенно чиста, отчего не трудно было сохранить в ней всегда чистый воздух, а две чугунные печи истребляли всякую сырость при самом начале ее. Жилая палуба была не только просторна, но и высока, так что люди наши могли в ней свободно плясать, когда погода не позволяла делать этого наверху. Это также немало способствовало сохранению их здоровья». Все эти сведения, несомненно, заслуживают самого пристального внимания историка для характеристики эпохи, тогда как нас больше интересует выполнение полученного Литке задания в экстремальных условиях ледового плавания.

В первом плавании летом 1821 года путь от Архангельска до Новой Земли занял практически две недели. В последний день июля (по старому стилю) на 71° с. ш., когда до Новой Земли оставалось менее ста миль, на пути брига встретились первые льды и плотный туман, что поначалу озадачило мореходов, тем более что Литке не имел опыта плавания во льдах; он приобретал его на ходу, а это не только сложно, но и рискованно. Судя по прокладке курсов и расстояний по карте, до невидимого за туманом берега Новой Земли оставалось всего 35 миль, хотя сам командир корабля считал, что и менее того. «Как прискорбно было мне видеть невозможность подойти к нему, находясь в столь незначительном от него расстоянии, – отметил Литке 1 августа. – Наступил уже август месяц, хотя и лучший для плавания в этих местах, но вместе и последний, а настоящее дело наше еще и не начиналось». На самом деле (даже с учетом старого стиля) наиболее благоприятное время для плавания с точки зрения ледовой обстановки было впереди, но это выяснится позднее… Разумеется, поморы обладали собственным опытом, но обращаться к служившим в экипаже Литке считал преждевременным, теряя драгоценные дни один за другим. Только 5 августа он особо отметил, что «артиллерийский унтер-офицер Смиренников, который, будучи еще крестьянином, два раза зимовал на Новой Земле… он, как и другие бывалые там люди, уверяли меня, что лед, однажды отнесенный от берега, никогда уже к нему не возвращается». Оставалось воспользоваться этим обстоятельством, – но как? Пока Литке ломал голову над этой задачей, в дело вмешалось течение, «подвинувшее» корабль к северу, так что утром 11 августа по курсу открылся низкий берег, который Литке принял за остров Междушарский. «Уцепившись» за этот ориентир, теперь можно было приступить к решению основной задачи, поставленной морским министром. Не останавливаясь на дальнейших деталях плавания, лишь отметим, что 22 и 23 августа в широте, близкой к 73° с. ш., Литке наблюдал резкую смену рельефа прибрежной полосы, отметив одновременно с улучшением ледовой обстановки важный ориентир, которым оказалась «превысокая, весьма приметная гора. Куполообразная вершина ее покрыта была снегом». И тем не менее «мы были в недоумении о том, какую именно из известных частей Новой Земли имеем перед собой? Карта Государственного Адмиралтейского департамента не могла нам в этом случае дать нужного объяснения… Как к последнему способу, прибегли мы к вышеупомянутому унтер-офицеру Смиренникову… Но его показания уверили нас только, что в подобном случае на показания человека не морского совсем полагаться нельзя», окончательно расписавшись тем самым в собственном неумении использовать поморский опыт. Это настолько очевидно, что объясняет и неудачу в поисках Маточкина Шара, и скромные результаты плавания 1821 года в целом, выразившиеся в достижении 75° с. ш. и установлении ряда вершин в качестве ориентиров побережья, названных в честь известных моряков Сарычева, Головнина и некоторых других.

Интереснее, однако, другое: целый ряд природных особенностей, отмеченных Литке (вынос льда у южной оконечности Новой Земли, интенсивное течение вдоль берегов, смена рельефа на побережье и многое другое), соответствует реальному положению вещей. Очевидно, моряку, впервые самостоятельно выполнявшему задание в экстремальных условиях арктического плавания, не хватало опыта, чтобы, связав воедино увиденное, использовать его для решения поставленной перед ним задачи. Вместе с тем Литке не пытался оправдаться, отметив, что «весь успех экспедиции нашей состоял в обозрении части западного берега Новой Земли. Главный предмет ее, измерение длины Маточкина Шара, не был достигнут; да и само положение этого пролива осталось под сомнением… Но при всем своем неуспехе экспедиция эта доказала неосновательность мнения, будто бы берега Новой Земли от накопившихся годами льдов сделались недоступными». Определенно, Литке не боялся признавать неудачи и вовремя принимать меры для их исправления. По возвращении в Архангельск он писал: «попалась мне случайно в руки карта штурмана Поспелова с видами. Эта находка объяснила мне все дело». Оставалось только использовать представившуюся возможность, тем более что в Петербурге было решено продолжить экспедицию на следующее лето.

Теперь Литке убедился, что «вопреки прежнему моему опыту,… человек, знающий подробно берега Новой Земли, может быть нам весьма полезен, и потому я просил, чтобы нам наняли одного опытного новоземельского кормщика. Но… на вызовы Губернского правления никто не явился». Похоже, поморские кормщики уже составили свое мнение о достоинствах и недостатках командира «Новой Земли» и не стремились к сотрудничеству с ним.

Плавание 1822 года началось с описи северного побережья Кольского полуострова, поэтому берега Новой Земли открылись на 73° с. ш. только 8 августа и были опознаны по характерной вершине, уже известной по прошлогоднему плаванию и получившей название Первоусмотренная. Наконец-то командир нашел общий язык со своим унтер-офицером Смиренниковым, опознавшим берега губ Безымянная и Грибова. Посланный для ее рекогносцировки штурман подтвердил такое заключение. Привязавшись к знакомым ориентирам, на дальнейшем пути к Маточкину Шару Смиренников указывал один знакомый береговой объект за другим вплоть до небольшого острова Паньков. «Смиренников, живший на нем целое лето, весьма обрадовался старому своему знакомцу. Несколько левее островка Панькова открылся мыс Столбовой и, наконец, большой, но невысокий островок Митюшев. По этим приметам нельзя было не узнать Маточкина Шара… Теперь открылась ясно причина, отчего мы в прошлом году не могли узнать Маточкина Шара. Горы, подходящие к его берегам,… створяясь между собою, столь совершенно его заслоняют, что даже, находясь у мыса Столбового, ни по чему нельзя воображать, что имеешь перед собою пролив около 100 верст длиною», что полностью соответствует реальному впечатлению с борта корабля вблизи входа в пролив.

Теперь можно было приступать к выполнению основной задачи, потребовавшей немного времени, поскольку, по мнению Литке, уже 11 августа на 76°34′ с. ш. его бриг оказался в виду мыса Желания. Правда, широта этого важнейшего объекта почти на полградуса расходилась с наблюдениями голландской экспедиции Баренца, хотя положение других ближайших объектов, казалось, подтверждает такой вывод, включая поворот берега Новой Земли к востоку, несколько островов, принятых за Оранские, и даже крупный ледник, похожий по описанию голландцев на Ледяной мыс. Однако времени для более детального изучения берега не оставалось – с севера надвигались льды, от которых оставалось только уходить на юг.

Тем не менее успех плавания был достаточно очевидным, поскольку Литке удалось нанести на карту целый ряд важных объектов побережья, вместе с «одной превысокой, имеющей вид палатки горою, лежащей на широте 74°30′. Она названа горою Крузенштерна – имя, сколь славное в ученом свете, столь же драгоценное для всех, умеющих ценить достоинство, соединенное с благородством души». Это указание для нашего современника важно по двум причинам: во-первых, речь идет о высочайшей вершине архипелага (по последним данным – 1547 м), а во-вторых, – отсутствию указанного топонима на современной карте, поскольку реальная широта этого объекта существенно иная – 75°20′. С учетом общего направления плавания на север, а также привязки указанной вершины к полуострову Адмиралтейства по тексту самого Литке, речь идет не об ошибке в определении координат этой вершины, а об опечатке в издании 1826 года, повторенной позднее, что и привело к исчезновению важного топонима на карте Новой Земли. Очевидно, что этот недостаток на карте архипелага следует устранить. Один из фиордовых заливов (губ по поморской терминологии) был назван Ф. П. Литке в честь И. С. Сульменева, что также привело к известной путанице на картах тех лет.

Возможно, читателю книги бросится в глаза пропуск событий за 14 августа, когда, вероятно, и началось возвращение экспедиции на юг, поскольку уже 16 августа судно оказалось у мыса Сухой Нос вблизи входа в Маточкин Шар, где на мысе Бараний был установлен памятный крест с соответствующей надписью.

При возвращении берега Новой Земли удалось проследить вплоть до южной кромки полуострова Гусиная Земля, где бриг оказался 26 августа. «Видя, что буря нисколько не смягчается и что скорой перемены погоды к лучшему ожидать нельзя, вынужден я был, наконец, отложить дальнейшие попытки направить курс к Белому морю», – объяснил свое решение Литке, отметив при этом, что «во вторую экспедицию совершено было гораздо более, нежели в первую. Высшее начальство трудами нашими было довольно». Тем не менее исследование берегов Новой Земли было решено продолжать и далее, тем более что по возвращении (как и после первой экспедиции) анализ материалов плаваний предшественников привел Литке к неожиданным выводам: «возродилось подозрение, не другой ли какой мыс, например Нассаусский, приняли мы за мыс Желания». Разрешить возникшее сомнение можно было только в процессе очередного вояжа.

В плавание 1823 года в качестве лоцманов были взяты два опытных поморских кормщика: «Найдя в Откупщикове человека, хотя и неграмотного, но со здравым рассудком и опытного… Кольский мещанин Матвей Герасимов, известный мужеством своим в 1810 году, который любопытствовал видеть Новую Землю… Я весьма был доволен обоими нашими лоцманами, отличившимися сколько добрым поведением, столько и усердием своим. Оба они, особенно последний, были нам полезны местными сведениями своими и некоторым образом способствовали успеху нашей экспедиции». Достаточно отметить, что по окончании плавания оба помора были награждены медалями Св. Анны. Следует отметить, что в оценке своих поморских помощников Литке скромничает, особенно в отношении Герасимова, который, оказавшись в плену после нападения британского капера, не только овладел со своими товарищами вражеским судном, но и привел его к русским берегам. Как военный моряк, да еще с боевым опытом, Литке не мог не оценить подвига помора, добывшего в качестве трофея флаг корабля «владычицы морей», однако сословная гордыня не позволила ему сделать этого, ибо для него что Герасимов, что Смиренников, не будучи морскими офицерами, оставались «неморскими людьми».

Эти поморы прошлых упущений Литке, конечно же, исправить уже не могли, но, видимо, во многом способствовали недопущению новых. Во всяком случае, оказавшись 1 августа в наиболее северном пункте предшествующего плавания, Литке непосредственно на месте смог убедиться в пользе собственных сомнений, ибо отметил, что «мыс, принятый нами в прошедшем году за мыс Желания, есть действительно мыс Нассавский… Островки, по западную сторону мыса Нассавского лежащие, которые мы прежде почитали Оранскими, названы теперь островами Баренца, имя которого до сих пор не украшало еще карт Новой Земли… Итак, незнание баренцевой карты и неисправность других были причиной ошибки, по-видимому, грубой». Добавим, что отмеченный ледник, который, по мнению Ф. П. Литке, был Ледяным мысом, на современных картах со времен похода Г. Я. Седова в 1913 году носит имя известного геолога академика Ф. Н. Чернышева. Профессиональные исследователи не гарантированы от ошибок, только не все признают это с такой прямотой и достоинством, как Ф. П. Литке. Возможно, помимо прочих заслуг, именно за это качество в 1913 году Г. Я. Седов назвал ближайший полуостров в честь своего именитого предшественника.

Теперь можно было заняться работами в Маточкином Шаре. 7 августа Литке направил своего помощника лейтенанта Лаврова «на катере для описи пролива, предписав ему держаться северного берега, привязывая к описи южный пеленгами и углами, поскольку этот последний был уже описан штурманом Розмысловым, северный же нет».

Литке уже настроился на обследование восточного побережья Новой Земли, поскольку лед так и не появлялся в поле зрения, но 19 августа бриг на полном ходу набежал на неизвестную каменистою банку в проливе Карские Ворота, причем, как считал Литке, по вине лоцмана. При этом судно едва не лишилось руля, после чего оставалось только возвращаться в Архангельск, где при более детальном осмотре стало ясно, что судно чудом избежало гибели.

По мнению Литке, «в первые три экспедиции совершено было, по-видимому, все то, что возможно совершить у берегов Новой Земли на мореходном судне, снаряженном не для зимовки». Видимо, такого же мнения придерживались и в Государственном Адмиралтейском департаменте. В инструкции на опись восточного побережья архипелага в случае неблагоприятной ледовой обстановки предлагалось совершить «покушение к северу, на середине между Шпицбергеном и Новою Землею, для изведания до какой степени широты возможно в сем месте проникнуть». В четвертом своем плавании летом 1824 года Литке достиг в Баренцевом море 76°05′ с. ш., вплоть до кромки дрейфующих льдов, откуда предпринял еще одну безуспешную попытку проникнуть в Карское море, но был остановлен непроходимыми льдами.

Оценивая достижения трех плаваний на бриге «Новая Земля» в 1821–1824 годах под начальством Литке, остается ощущение, что при определенной настойчивости, а главное, при более полном использовании опыта предшественников можно было бы достигнуть большего. Действительно, Ф. П. Литке не предпринял ни одной попытки форсировать кромку дрейфующих льдов, чтобы приобрести необходимый опыт в этом новом для себя деле. Но надо отметить, что даже этот небольшой опыт Ф. П. Литке был с успехом использован позднее другими исследователями Новой Земли, в первую очередь П. К. Пахтусовым, А. К. Циволькой и С. А. Моисеевым в 1832–1839 годах, обеспечившими своей работой достижение нового уровня в картографировании архипелага и изучении его природы.

Самого же Литке ожидало новое назначение в кругосветное плавание на шлюпе «Сенявин», направлявшемся вместе со шлюпом «Моллер» (командир капитан-лейтенант М. Н. Станюкович) для доставки грузов и охраны промыслов, как на Камчатке, так и во владениях Российско-Американской компании на Аляске. Однако в процессе подготовки экспедиции было достигнуто соглашение о свободной торговле на указанных территориях с заинтересованными державами. Соответственно, отказ от охранных мероприятий позволил обоим кораблям больше уделять времени научным изысканиям в неизвестных водах и на малоисследованных побережьях. Литке акватория Тихого океана и многие места Мирового океана уже были известны по кругосветному плаванию на «Камчатке» под начальством В. М. Головнина в 1817–1819 годах. Это сулило получение сравнительного материала о природе мест, посещенных ранее.

Маршруты «Сенявина» с момента выхода из Кронштадта и вплоть до обхода мыса Горн практически совпадали с маршрутом плавания «Камчатки». Таким образом, и океан и уже знакомые страны Литке мог оценить с высоты накопленного опыта и ответственности уже не юного гардемарина, а возмужавшего командира корабля. Инструкции, оставляя руководство совместного похода за М. Н. Станюковичем, не устанавливали между командирами кораблей строгого взаимодействия, давая простор проявлениям амбиций. В результате с самого начала нередко корабли плыли врозь независимо друг от друга, что повторялось неоднократно, как и выполнение порученного задания, отчего в исторической литературе нередко эти плавания описываются как самостоятельные.

Следует отметить, что обход мыса Горн (что для парусных судов во все времена было особым событием, поскольку проходило навстречу господствующим западным ветрам в полосе «неистовых пятидесятых» широт) занял у Литке на «Сенявине» всего 19 суток, тогда как во время его первого плавания на «Камчатке» у более опытного Головнина все 25. Хотя такой выигрыш времени можно объяснить разницей погодных условий, меняющихся год от года, но, несомненно, Литке на этот раз успешно использовал опыт своих предшественников.

Читатель легко убедится, что описание захода в Консепсьон (у Литке – Зачатия) на страницах настоящей книги представляет смесь восторга от вида необычной страны («Рассвет явил нам зрелище неописанного величия и прелести: зубчатая с острыми пиками цепь Анд резко выделялась на небесной лазури, первыми лучами солнца озаренной») и очевидного разочарования от несостоявшегося рандеву с «Моллером»: «Заключая из этого, что он прошел прямо в Вальпарайсо, положил я на следующий день идти туда же». 17 марта Литке отметил, что «первым предметом, встретившимся взорам нашим, когда стала открываться губа Вальпарайсо, был шлюп «Моллер», в ту самую минуту вступивший под паруса». Как убедится читатель, этим вся информация о встрече практически и исчерпывается. Знаток российских плаваний профессор Н. Н. Зубов особо отмечал, что «Моллер» и «Сенявин» «слишком уж часто разлучались… Не чувствовалось спайки между этими кораблями». Следующая встреча этих кораблей произошла только в конце сентября 1828 года в Петропавловске на Камчатке, откуда оба шлюпа отправились в Кронштадт, по пути также несколько раз теряя друг друга, и завершили свое плавание также порознь.

Поход «Сенявина» в акватории Тихого океана отмечен следующими событиями. Покинув 3 апреля Вальпарайсо, шлюп 12 июня бросил якорь на рейде Ново-Архангельска, центре Русской Америки, где оставался на протяжении пяти недель, за которые экипаж смог отдохнуть и выполнить необходимые ремонтные работы на корабле; натуралисты в это время занимались сбором образцов, характеризующих природу российских владений на Американском континенте, о пейзажах которого сам Литке отозвался так: «Мореходец, в первый раз усматривающий северо-западный берег Америки, поражается живописной его дикостью. Высокие островерхие горы, от вершины до подошвы покрытые девственными лесами, круто спускаются в море. При входе в обширный Ситкинский залив по левую руку гора Эджкомб, погасший вулкан, разнообразит картину; вправо и впереди цепь островов плотно оберегает материковый берег. Все тихо и дико; ничто не предвещает приближения к устроенному порту». Определенно, помимо качеств моряка и исследователя, Литке, несомненно, обладал и литературным даром.

19 июля он снова вышел в море и взял курс на остров Уналашка, расположенный в группе Алеутских островов. Эта работа была начата с острова Св. Матвея. Закончив ее 26 августа, Литке на «Сенявине» через Командорские острова перешел в Петропавловск на Камчатке, где оставался до 19 октября, занимаясь подготовкой похода к Каролинским островам.

Курс на юг был проложен с расчетом подтвердить или опровергнуть существование ряда островов, первоначальные сведения о которых были неточными. Не обнаружив этих островов, 26 ноября 1827 года Литке повел свой корабль к острову Юалан, расположенному на востоке Каролинского архипелага, чтобы в дальнейшем продолжить поиски ряда мелких островов, существование которых требовало подтверждения. И в этот раз работа не привела к новым открытиям, зато в новом 1828 года члены экспедиции увидали с борта «Сенявина» неизвестный остров, который аборигены называли Понапе.

С ближайшими островами он был нанесен на карту и вместе с другими назван группой островов Сенявина. Выполнив эту часть программы (включая комплекс метеорологических, геофизических и гравиметрических наблюдений), Литке повел свое судно на остров Гуам, центр местной испанской администрации, откуда, пополнив запасы воды и продовольствия, вновь вернулся на Каролины. В дальнейшем через острова Бонин он благополучно привел свой шлюп в гавань Петропавловска.

Плавание к Чукотке проходило вдоль восточного побережья Камчатки, попутно была составлена опись прибрежных островов. В первые дни июля были завершены работы на острове Карагинский – с тех пор пролив, отделяющий этот остров от Камчатки, носит имя Литке. 16 июля «Сенявин» бросил якорь в бухте Св. Лаврентия на Чукотском полуострове. Ни погодная, ни ледовая обстановка не грозили непосредственной опасностью, летнего времени впереди было достаточно, но Литке проявил присущую ему в былые годы осторожность, не приблизившись к рекордным значениям своих предшественников – Коцебу, проникшему на «Рюрике» в 1816 году далеко за Северный полярный круг, а также Шишмарёва, достигшего в 1821 году 70°13′ с. ш. При этом Литке описал особенность Берингова пролива, где моряки «увидели себя среди многочисленного архипелага островов. Верхи гор обеих материков, между которыми лежащие низменности скрывались в отдалении, казались островами. Некоторое время потребовалось на то, чтобы осмотреться и, так сказать, разобрать все видимое». Дело в особенностях геологического строения Чукотки, где многочисленные купола гор-батолитов, похожие друг на друга как близнецы, поднимаясь над морским горизонтом, создавали впечатление архипелага. Описные работы здесь охватили побережье от мыса Восточный (сейчас – мыс Дежнёва) на севере вплоть до мыса Наварин на юге, откуда 22 сентября «Сенявин» вернулся в Петропавловск, где его дожидался Станюкович на «Моллере». Теперь предстояло возвращение на родную Балтику в компании с «Моллером», отношения с командиром которого оставляли желать лучшего, в связи с чем Н. Н. Зубов отметил: «Сейчас, конечно, трудно судить обо всех обстоятельствах плавания «Моллера» и «Сенявина», но все же надо отметить, что по описи отечественных морей оба шлюпа могли бы сделать значительно больше». Как и прежде, плавание к родным берегам проходило то вместе, то врозь…

Зная о намеченных сроках визита Станюковича в Манилу, Литке решил еще раз посетить Каролинские острова, куда пришел 7 декабря «для отыскания островов, которые мы прошлой зимой не успели увидеть». Здесь «Сенявин» провел более месяца, описывая многочисленные острова с моря, высаживаясь на наиболее интересные с точки зрения природных особенностей. На этом выполнение научной программы Литке закончилось и он направился на Филлипины на соединение с «Моллером».

Возвращение «Сенявина» практически повторяло плавание «Камчатки», в котором Литке принимал участие двадцатилетним мичманом и теперь он мог взглянуть на мир с высоты капитанского мостика повзрослевшим капитан-лейтенантом. Из Манилы оба корабля вышли 18 января 1829 года, причем в Зондском проливе между Явой и Суматрой «Моллер» на короткое время оказался на мели, не показанной на карте. Снявшись с нее, он в сопровождении «Сенявина» продолжил свой путь на родину, посетив по пути Кейптаун, в то время как «Сенявин» продолжил свой путь к острову Св. Елены, где 24 апреля шлюпы опять встретились. Их дальнейшее совместное плавание проходило через остров Файял (Азорские острова) и порт Гавр (Франция), после которого пути кораблей разошлись снова: «Сенявин» посетил Лондон для поверки научных приборов, а «Моллер» направился в Копенгаген. Не дождавшись там Литке, командир «Моллера» взял курс на Кронштадт, куда благополучно прибыл 23 августа 1829 года. Литке на «Сенявине» закончил плавание двумя сутками позже. В 1834–1838 годах он издал описание своего кругосветного плавания пятью отдельными частями, включая результаты научных наблюдений и «Отделение мореходное с Атласом». В отличие от Литке, Станюкович не оставил описания своего плавания, и, таким образом, в научном отношении оно было в значительной мере обесценено.

С возвращением к родным берегам «Сенявина», казалось, опытного и полного сил моряка ожидала блестящая морская карьера, но случилось иначе. По своему оценив достоинства Литке и отдавая должное его заслугам, император Николай I назначил его командиром отряда кораблей, отправлявшихся в учебное плавание в Северную Атлантику с выпускниками первого выпуска Офицерских классов и старшим курсом гардемарин Морского корпуса. Чтобы приучить будущих моряков парусного флота к плаванию в самых сложных условиях, была выбрана акватория в районе Исландского барического минимума, с его непрерывными штормами и частой сменой погоды. Для тренировки личного состава и отработки командных навыков условий лучше было не придумать, но результаты похода поначалу вызвали неудовольствие августейшей особы: среди экипажей возникла эпидемия брюшного тифа, а заход в Брест (Франция) не удался по причине Июльской революции 1830 года – ни в том, ни в другом, разумеется, вины командира отряда не было, но именно командир во все времена отвечает за все неудачи…

С завершением этого учебного плавания Литке уже рассчитывал, что сможет в полной мере заняться наукой, тем более что его книга-отчет о плавании на «Сенявине» не только удостоилась Демидовской премии Академии наук, но сам Федор Петрович вполне заслуженно стал членом-корреспондентом этой авторитетнейшей научной организации. Однако Николай I решил иначе, сначала назначив моряка и ученого флигель-адъютантом, а затем поручив ему воспитание своего сына Константина (будущего генерал-адмирала), из которого решил сделать моряка. Хотя озадаченный Федор Петрович в ответ и заявил царской чете, что не чувствует «никакого признания к этой должности», но ослушаться высочайшего повеления, разумеется, не мог. Это важное изменение в жизни и деятельности Литке академик Безобразов позднее описал в следующих выражениях: «В то самое время, когда его умственные и творческие в науке силы вполне созрели и он готовился к новым научным подвигам, он был оторван от своего призвания и привлечен к совсем иным, чуждым его душевным силам и наклонностям, поприщам – к воспитательским и педагогическим трудам, к придворной жизни, с которою и до конца своей жизни не имел ничего нравственно общего, и затем к государственной деятельности, совсем ему не свойственной».

В конце 1843 года Литке произвели в вице-адмиралы, и весной следующего года он направляется в Архангельск, чтобы во главе отряда, состоящего из линейного корабля «Ингерманланд» и фрегата «Константин», перегнать их вокруг Скандинавии для пополнения Балтийского флота. Великий князь Константин в этом походе уже выполнял обязанности вахтенного офицера. В конце 1845 года Федор Петрович сопровождает своего подопечного в качестве начальника эскадры на смотрины невесты, принцессы Александрины. Поход проходил вокруг Европы с посещением Копенгагена, Лондона, Лиссабона, Гибралтара, Кадикса, Алжира, Тулона и других городов. После свадьбы великого князя Константина в августе 1848 года Федор Петрович все больше уделяет внимания научной деятельности в Морском ученом комитете, в Академии наук и особенно в Русском Географическом обществе, в организации которого он сыграл особую роль.

Первые обсуждения возможности создания такой организации начались в конце 30-х годов XIX века как среди ученых (натуралист К. М. Бэр, астроном В. Я. Струве, филолог В. И. Даль, геолог Г. П. Гельмерсен), так и моряков, изначально связанных с этой наукой в силу профессии (И. Ф. Крузенштерн, П. И. Рикорд, Ф. П. Врангель и др.). 6 августа 1845 года царь утвердил устав новой научной организации, выделив для нее 10 тысяч рублей. Официально о создании общества было заявлено на его первом заседании 7 (19) октября 1845 года. Ф. П. Литке выпала честь в качестве вице-президента (президентом стал великий князь Константин) заявить о целях и задачах Общества: «Ограниченная в средствах своих и в числе сотрудников и обязанностью преследовать в одно время все отрасли наук, Академия не имела возможности сделать для географии всего – можно было бы сделать более – это более есть задача Русского Географического общества… С ученой точки зрения Географическое общество, впрочем совершенно самостоятельное, есть как бы распространение Академии для некоторой специальной цели… Простираясь от южнейшего пункта Закавказья до северного края Таймурской земли на 40° по широте и по долготе с лишком на 200°, то есть более чем на полуокружность земли, отечество наше, говорю я, представляет нам само по себе особую часть света, со всеми свойственными такому огромному протяжению различиями в климатах, отношениях геогностических, явлениях органической природы и прочее, с многочисленными племенами, разнообразиях в языках, нравах, отношениях гражданственных и т. д., и, прибавим, часть света, сравнительно еще мало исследованную. Такие, совершенно особые условия, указывают прямо, что главным предметом Русского Географического общества должно быть выделение географии России». При окончательной редакции Устава ИРГО в его первом параграфе было особо отмечено: «Императорское Русское Географическое общество имеет целью собирать, обрабатывать и распространять географические, этнографические и статистические сведения вообще, и в особенности о самой России, а также распространять достоверные сведения о России и других странах». Еще одним достижением Литке в эти годы стала организация журнала «Морской сборник», в котором много места уделялось проблемам географии для целей мореплавания и морского дела.

При всей своей занятости обязанностями при дворе и научными интересами Литке не оставлял службы на флоте. В 1850 году он становится главным командиром военного Ревельского порта и его военным губернатором. Во время Крымской войны 1854–1855 годов он руководил обороной Финского залива, с 1854 года – в качестве главного командира и военного губернатора Кронштадта. В том, что морские силы Англии и Франции так и не добились сколь-нибудь значительного успеха на подступах к столице империи, есть немалая заслуга Литке, произведенного в марте 1855 года в полные адмиралы. Немного позже он стал почетным членом Академии наук, а в 1864 году его назначили Президентом Академии наук.

Таким образом, уже немолодой моряк оказался во главе двух ведущих научных организаций страны – Географического общества и Академии наук. При этом, несмотря к свою близость ко двору, Литке привлекал к работе в Географическом обществе талантливую молодежь, включая противников монархии, например ссыльных поляков Чекановского и Черского, а также известного революционера Кропоткина. Последний, находясь в Петропавловской крепости, смог закончить свою работу о ледниковом периоде именно благодаря поддержке общества. Это не значит, что во всех случаях деятельность Литке отвечала интересам науки и была прогрессивной. Например, он не поддержал усилий известного ревнителя освоения Арктики М. К. Сидорова в организации регулярного мореплавания из Европы к устьям сибирских рек. Выводы Литке о недоступности для мореплавания Карского моря долгое время препятствовали его освоению. Однако при всей своей противоречивости нельзя не считаться со вкладом Литке в развитие русской науки. Выдающийся русский моряк и исследователь дожил до преклонного возраста, скончался в 1882 году в Санкт-Петербурге, где и был похоронен на Волковом кладбище. Его имя увековечено в пятнадцати топонимах различных географических объектов мировой карты.

Корякин Владислав Сергеевич,

доктор географических наук, профессор ПГУ, почетный полярник

ЧЕТЫРЕХКРАТНОЕ ПУТЕШЕСТВИЕ В СЕВЕРНЫЙ ЛЕДОВИТЫЙ ОКЕАН

Предисловие

Составив, по поручению Государственного Адмиралтейского Департамента, описание путешествий к северу, совершенных под моим начальством, я обязан предварительно сказать несколько слов о форме, ему данной.

Я начал с обозрения всех совершенных до меня путешествий к Новой Земле. Знаю, что против введений этого рода существует довольно сильное предубеждение, что их почитают вообще сухими только выписками из книг давно известных – выписками, делаемыми единственно для утолщения своей собственной книги. Я счел необходимым составить это обозрение для того, чтобы положить какое-нибудь основание собственному моему описанию, чтобы сделать его вразумительнее, сообщив читателю некоторое понятие о степени наших географических сведений в отношении того края. Мы до сих пор еще не имеем полной истории путешествий в ту сторону. Хронологическая история Берха[2] написана больше для читающей публики вообще, нежели для географа, который не находит в ней многих подробностей, для первой – скучных, для него же – необходимых, и, сверх того, никакой критики. Обозрение северных путешествий, приложенное к путешествию брига «Рюрик», конечно, было бы удовлетворительно в этом отношении, если бы почтенный автор описал все путешествия с одинаковой подробностью, но так как предметом плавания брига «Рюрик» был поиск северо-западного прохода, то и адмирал Крузенштерн должен был ограничить подробные описания и разбор одними путешествиями на северо-запад, коснувшись остальных только мимоходом, в чем и сознается, обещая со временем сделать обстоятельнейшее описание путешествий на северо-восток.[3] К тому же в обоих этих сочинениях нет нескольких путешествий, которые мне случалось найти в старинных, частью и редких книгах, которыми изобилует библиотека Адмиралтейского Департамента – путешествия, разрешающие многие запутанности как в географии северо-восточного края вообще, так и во многих сочинениях и позднейших путешествиях в ту сторону.

Форма журнала, данная всей книге, может и должна многим не понравиться. Но я сохранил ее, считая обязанностью отдать перед публикой такой же отчет в моих действиях, какой был отдан мной моему начальству. В мореплавании вообще, а тем более в морях ледовитых, где к обыкновенным трудностям этого дела присоединяются никаким расчетам не подчиненные препятствия ото льдов и суровости климата, один потерянный час, одно обстоятельство, пропущенное без пользы, без внимания, могут причинить невознаградимые потери, и даже конечный неуспех предприятия. И потому, в оправдание свое, я должен был дать читателю отчет в каждом моем шаге, представить ему полную, простую, без прикрас, картину всех моих действий, чтобы дать ему возможность быть моим судьей. Я надеялся этим показать, что более причиной невеликого успеха моих плаваний были препятствия физические, нежели недостаток рвения или решительности с моей стороны.

Подробности мореходные в морских путешествиях были постоянным источником жалоб со стороны некоторых читателей. «К чему эти NO и NW?» – говорят они. На это отвечаю: я никогда не мог надеяться сделать книгу мою общезанимательной, не имея ни новости предметов, как Форстер,[4] ни необычайности положения, как Парри,[5] а еще менее ученых исследований первого и важных открытий последнего.

Единообразное, по большей части неуспешное плавание – страна, бедная во всех отношениях, – вот предмет моей книги. Итак, я должен был ограничиться старанием быть полезным. Я пытался достигнуть этого изложением всего, что может служить руководством будущим мореплавателям, и дать полное по возможности понятие о гидрографии этой страны. Обыкновенному читателю трудно поверить, как важно бывает иногда для морехода самое, по-видимому, маловажное обстоятельство и какую пустоту оставляет прохождение некоторых подробностей, с намерением сделать рассказ быстрее и приятнее. Я решился лучше подвергнуться опасности быть скучным, нежели неясным или недостаточно точным.

1826

Ф. ЛИТКЕ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава первая

Критическое обозрение путешествий к Новой Земле и берегам, ей прилежащим, до 1820 года. – Состояние карт в это время.

Большая часть важнейших географических открытий сделана была случайно. Сбитый бурей с пути своего норманский морской разбойник доставил первое сведение об Исландии.[6] Колумб, искавший ближайший морской путь в Восточную Индию, открыл Новый Свет, последователи его, искавшие того же, открыли мириады островов, рассеянных по пространству Великого океана; мореплаватели, старавшиеся проникнуть туда через север, обрели Шпицберген; наконец, искавшие северовосточного пути к Великому океану, открыли больший из всех островов, лежащий в Северном Ледовитом море, – Новую Землю.

Говоря об открытии Новой Земли, я разумею первые достоверные сведения о ней, достигшие народов просвещенной тогда части Европы. В пространнейшем смысле первыми открывателями этой земли были, без сомнения, россияне, обитатели Двинской области. Настоящее ее название, которого никогда и никто у нее не оспаривал, достаточно это доказывает. Замечательно, что ни одному из мореплавателей XVI и XVII веков, имевших особенную страсть давать свои имена землям и местам, уже прежде открытым и названным (что они доказали на материке и островах, прилежащих к Новой Земле), не пришло в мысль переименовать по-своему и эту последнюю. Самые первые из них говорят о ней, как земле, о которой они уже прежде слышали. Они находили на отдаленнейших к северу ее берегах кресты со славянскими надписями, развалины жилищ и прочее. Русские мореходы, им встречавшиеся, указывали путь, давали наставления. Все это доказывает, что россиянам в половине XVI века все берега Северного океана были подробно известны и что, следовательно, мореходствовать по нему начали они уже несколькими веками ранее.

Но к какому времени следует отнести начало мореплавания русских по Северному океану? Когда именно стала им известна Новая Земля? – вопросы, которые по своей вероятности навсегда останутся неразрешенными, и по причинам весьма естественным. Еще и ныне мы не можем похвалиться множеством писателей, посвятивших себя похвальному труду передать потомству отдельные деяния и подвиги своих соотечественников.[7] Могли ли они существовать в непросвещенные века, предшествовавшие XVI, когда и искусство письма немногим еще было известно? История первых попыток россиян в Ледовитом море и постепенных открытий всех мест, им омываемых, представила бы, конечно, не меньше удивления и любопытства, чем и подобная история норманов; но все это скрыто от нас непроницаемой завесой неизвестности. Нет памятников того времени, нет преданий; и едва ли есть на чем основывать догадки, сколько-нибудь достоверные.

Летописцы повествуют, что обитатели страны, лежащей между Двиной и Печорой, которых Нестор[8] описывает под именем заволоцкой чуди, в первой половине IX века были уже данниками славян новгородских.[9] С течением времени завоеватели эти, переселяясь мало-помалу в покоренную ими область, ввели с христианской верой язык и обычаи свои и изгладили даже следы первобытных обитателей. Следы эти находим мы теперь только в некоторых названиях рек, островов и прочего.[10] Но когда начались эти переселения новгородцев к северу, столь же мало известно, как и многие другие обстоятельства из истории Средних веков. Кажется, что в половине IX столетия не было еще их на реке Двине. Прославившийся странствованиями своими норвежец Отер или Охтер,[11] доходивший около того времени до устья этой реки, нашел там народ, говоривший на одном языке с финнами; о славянах же он не упоминает вовсе. Весьма жаль, что предприимчивый норманн, устрашась многочисленности биармийцев, не решился вступить на их землю. Исследования его объяснили бы, может быть, до некоторой степени тогдашние отношения этого народа к новгородским славянам. Следует думать, что переселения последних в двинскую сторону начались по водворении в России князей варяжского племени. Новгородцы, призывая их, имели в виду уменьшение внутренних беспокойств своего отечества и безопасность его от внешних врагов. Мятежные по характеру и по привычке, хотели они иметь протекторов, а не властелинов. По привычке их к самоуправлению не мог им нравиться новый порядок вещей, введенный Рюриком, который требовал от них подчиненности.[12] Предпочтение, оказываемое иноплеменными князьями прибывшим с ними вельможам, оскорбляло их самолюбие. Все это рождало мятежи; за усмирением мятежей следовали казни и опалы, а они влекли за собой бегство и переселение. Двинская страна, изобиловавшая дорогим пушным товаром и населенная мирным народом, открывала обширное поле деятельности для беспокойного духа новгородцев. Счастливые успехи первых искателей приключений и слухи о богатстве обретенной ими страны должны были возбудить и в других врожденную страсть к жизни наезднической,[13] которая воображению их говорила более, нежели безусловное повиновение наместникам княжеским. Невоинственная заволоцкая чудь сделалась легкой добычей предприимчивых новгородцев; из них зажиточнейшие и знатнейшие осели и стали владеть покоренным народом и землями, под законами Новгорода, на основании половников;[14] беднейшие же, или не имевшие права владеть землями, должны были продолжать свои странствования и, следуя течению рек, скоро достигли моря.[15] Хотя отчизна их лежала и в отдалении от него, но сношения с варягами, единоплеменными норманнам, которые в Средних веках слыли первейшими мореходами, а потом и непосредственные сношения с последними, после Охтера неоднократно посещавшими берега Биармии, могли им в короткое время дать нужные сведения об искусстве строить мореходные суда и управлять ими. Изобилие лесов по рекам, текущим в Северный океан, давало все необходимое для их построения. Море, изобилующее рыбами и зверями, возбуждало, вместе с любопытством, желание и надежду наживы. При их предприимчивости, чтобы стать мореходами, нужен был один только шаг.

Таков был, по всей вероятности, ход событий, изменивший совершенно первобытный вид Двинской страны и ознакомивший россиян с Северным океаном. В начале XII века существовал уже при устье Двины Заволоцкий монастырь Архангела Михаила, из чего можно заключить, что поморье Двинское еще в XI столетии было заселено россиянами и что не позже этого времени началось и мореплавание их по Северному океану. Но как далеко доходили мореплаватели в разные времена, об этом даже и догадок делать нельзя. Летописцы оставляют нас в этом случае в совершенном неведении, хотя некоторые писатели, в их темных и неопределенных сказаниях, пытались увидеть доказательства того, что в XI веке уже известен им был путь на Новую Землю.

В русских летописях упоминается о каком-то походе новгородцев за «Железная врата»[16] при великом князе Ярославе.

Историограф Миллер,[17] основываясь на некоторых местах российских летописей, полагал, что под этим названием следует разуметь не каспийские железные ворота (Дербент), которые от новгородцев были слишком отдалены, но хребет Верхотурских или Уральских гор, который прежде назывался Югорским, и заключал, что, может быть, этим походом сделан был первый опыт к покорению Пермии и Югории.[18] Мнение это сочинителю исторических начатков о двинском народе Крестинину казалось несправедливым. Полагая, что пролив между Новой Землей и островом Вайгач носит название Железные Ворота, он думал, что означенное место новгородской летописи должно отнести к этому проливу и заключал из этого, что новгородцы в XI веке знали уже Новую Землю.[19] Мне это мнение кажется неосновательным, во-первых, потому, что означенный пролив называется не Железными, а Карскими Воротами или просто Воротами, как я уверился из согласного показания новоземельских наших мореходов, которых я нарочно об этом расспрашивал. Неизменность, с которой в той стране данные однажды названия переходят из рода в род, убеждает меня, что он и в старину так не назывался. То же доказывают и сведения, собранные Крестининым: так как где просто показания кормщиков приводятся, там и пролив называется просто Воротами,[20] и кажется, что только это место в летописях навело его на мысль назвать этот пролив Железными Воротами. Есть такого названия пролив и на Новой Земле, но далее к северо-западу. Но если и предположить, что место это в XI веке действительно называлось Железными Воротами, то и тогда будет сомнительно, о нем ли повествуют летописцы, так как невероятно, чтобы о таком подвиге своих соотечественников они стали говорить так кратко, что даже не упомянули, на судах ли или сухим путем был он совершен? В какую землю за Железными Воротами пришли? И зачем туда ходили? Мы имеем в Белом море два пролива такого названия: между северной оконечностью Мудьюжского острова и материковым берегом, и между островами Соловецким и Муксалмы. Мне кажется правдоподобнее, что новгородцы, поселившиеся около этого времени в устье реки Двины, делая набеги для покорения жителей берегов Белого моря, переправлялись через эти проливы и что летописцы разумели какой-нибудь из этих походов.

Не находя в летописях ничего о первых путешествиях россиян по Северному океану, тщетно стали бы мы надеяться найти в них что-либо к объяснению предания, существовавшего в Двинском крае, о том, что новгородцы добывали некогда на Новой Земле серебро. Предание это, сделавшееся известным в конце прошедшего века через Крестинина[21] и подавшее в позднейшие времена повод к снаряжению в тот край особой экспедиции, о которой будет упомянуто ниже, не подтверждается ни в каких исторических памятниках и едва ли имеет какое-нибудь основание. Открытие новых рудников – событие важное; особенно таковым должно оно быть в те века, когда количество дорогих металлов в обращении было гораздо менее, чем ныне. Нет сомнения, что в разработке их приняло бы участие и правление Новгородское, тем более что операция эта в стране ненаселенной и за морем лежащей сопряжена была с большими затруднениями и требовала больших издержек. Отправления судов на Новую Землю были бы многочисленны, назначение их общеизвестно; предприятие это повлекло бы за собой другие, оно вошло бы в связь со многими другими гражданскими делами и прочее. Как же объяснить, что обо всем этом не упоминается ни в одной летописи, ни в одной наказной или уставной новгородской грамоте, ни одним современным историком,[22] что не дошло это ни до одного из путешественников, в XVI столетии на Новой Земле бывших? Да и на самой Новой Земле не осталось никаких тому следов. Крестинин намекает, что мореходам нашим и в его еще время известны были эти места, где серебро выходило на поверхность земли в виде некоторой накипи, но что они не добывали его по каким-то запрещениям. Мы не знаем ни о каких запрещениях по этому делу, разве они были секретными. Но если бы в самом деле и сделано было такое запрещение, то мог ли бы страх какого-нибудь приказного следствия удержать от обогащения людей, которые для умеренного заработка ежечасно подвергают жизнь свою опасности? Название губы Серебрянки приводят в доказательство истины этого предания. Но не вероятнее ли заключить, что последнее обязано происхождением своим первому? Мореходы наши не слишком разборчивы в распределении названий местам, ими открытым. На Лапландском берегу есть губа, называемая Золотой потому, что она окружена песчаными берегами. Что-нибудь подобное могло доставить и этой губе название Серебряной. Сказки словоохотливых мореходов не доказывают ничего; они повторяют только без разбора слышанное ими. Людям непросвещенным свойственно принимать за золото все то, что блестит; им родственна страсть к таинственности и к преувеличению; им приятно возбуждать удивление рассказами о богатстве стран, ими посещаемых. Во всех веках и во всех странах одинаковые заблуждения производили одинаковые предания; американская басня о богатстве Дорадо[23] повторилась и на нашей Новой Земле.

Итак, мы не имеем ни одного прямого свидетельства о том, что Новая Земля в Средние века была уже открыта нашими единоземцами, но, читая писателей и путешественников других народов, не можем мы в том сомневаться. Случай этот весьма сходен с теми, какие нередко встречаются и в наше время, а именно: о собственных своих открытиях узнаем мы впервые через иностранцев.

Мавро Урбино (Mauro Urbino), итальянский писатель, живший в начале XVII века, говорит следующее: «Россияне из Биармии (по уверению Вагриса (Wargries), плавающие по Северному морю, открыли около 107 лет назад остров, дотоле неизвестный, обитаемый славянским народом и подверженный (по донесению Филиппа Каллимаха папе Иннокентию VIII) вечной стуже и морозу. Они назвали остров этот Филоподиа; он превосходит величиной остров Кипр и показывается на картах под именем: «Новая Земля».[24] Вот прямое известие, что Новая Земля в начале XVI века была не только открыта, но и населена славянами. Что касается последнего обстоятельства, то в нем позволительно усомниться, равно как и в том, что русские мореходы назвали Новую Землю Филоподией. То и другое есть, может статься, прикраса писателей, передававших это известие. Как бы то ни было, оно доказывает, что и иностранные авторы приписывают открытие Новой Земли россиянам. Это, впрочем, единственное положительное известие, которое мне случилось встретить у иностранных писателей.

Путешествия, ознакомившие Европу с Новой Землей, имели цель отыскание ближайшего пути в Восточную Индию.

Важные открытия, сделанные португальцами и испанцами в конце XV века, великие богатства, бывшие плодом их и излившиеся в Португалию с Востока, в Испанию с Запада, возбудили соревнование и в других торговых и мореходных народах. Единственным средством сравняться с ними казалось открытие нового, ближайшего пути в Китай, Японию и на Пряные острова.[25] Британцы, во все века отличавшиеся как предприимчивостью, так и настойчивостью в подобных предприятиях, первые стали подвизаться на этом поприще. После нескольких безуспешных попыток на северо-западе решились искать этот путь на северо-востоке.

1553. Виллоуби. Себастиан Кабот, прославившийся уже путешествиями и открытиями своими и возведенный в степень Великого Штурмана Англии (Grand Pilote of England),[26] начертал план этого предприятия.[27] Общество купцов, соединившихся под председательством Кабота для открытий неизвестных стран, снарядило для этого в 1553 году три корабля: «Bona Esperanza» («Добрая Надежда») в 120 тонн, «Eduard Bonaventura» («Эдвард Удалец») в 160 тонн и «Bona Confidentia» («Добрая Доверенность») в 90 тонн. Начальник всей экспедиции и первого корабля был Гуг Виллоуби; вторым командовал капитан Ченслер, а третьим – Дурфорт.

Себастиан Кабот

С портрета Гольбейна Младшего, XVI век

Они отправились из Ратклифа 20 мая; в июне месяце достигли Галголанда, места рождения Охтера; потом дошли до Лафота (Лоффоден) и Сейнама. Вскоре после этого их застигла буря, в продолжение которой капитан Ченслер с адмиралом разлучился. Последний, продолжая свой путь, открыл землю на широте 72°, в расстоянии 160 лиг на OtN от Сейнама.[28] Не будучи в состоянии пристать к ней из-за льда и мелководья, возвратился он к западу и зашел на берег Лапландии в небольшую гавань при устье речки Арзина (Arzina), где и остался зимовать по причине позднего уже времени года. Несколько раз отряжал он людей внутрь земли в разных направлениях, но не находил ни обитателей, ни следов жительства. Наконец, от холода или голода, или от обеих причин вместе, погиб он вместе с экипажами судов[29] в числе 70 человек. Они были найдены следующей весной лопарями; снаряды и товары с обоих судов доставлены в Холмогоры и по царскому повелению возвращены англичанам, которые только через это узнали об участи погибших единоземцев своих.[30] Капитан Ченслер, укрывшись после разлуки с адмиралом в Вардгоусе, ждал его тщетно семь дней. Поплыв опять к востоку, вошел он в Белое море и прибыл, наконец, в западное устье реки Двины, к Никольскому монастырю. Этим положено было начало торговли России с Англией.

Некоторые полагали, что земля, виденная Виллоуби, есть Шпицберген. Это в высшей степени невероятно, потому что в таком случае должен бы он ошибиться в широте на 5° слишком; притом же положение этой земли от Сейнама было бы в таком случае около NNW, а не OtN, как говорит Гаклюйт. Румб этот и вышепоказанное расстояние[31] заставляют полагать, что Виллоуби видел Новую Землю. Предположение это подтверждается еще и тем, что последняя на широте 72° действительно окружена опасными каменными рифами. На некоторых старинных картах показывалась на широте 72° земля под названием Willoughby’s Land, но ныне достоверно известно, что земля эта не существует. Место, где Виллоуби зазимовал и погиб, есть, без сомнения, речка Варсина, впадающая в море по W сторону острова Нокуева, на широте 68°23′ и долготе 38°39′О от Гринвича. Адмирал Крузенштерн весьма справедливо замечает, что река Варсина по мелкости своей не могла принять судов Виллоуби.[32] Может быть, река Варсина в XVIII веке была глубже; но вероятнее, что Виллоуби зазимовал или в Круглой или в Нокуевской губе, находящихся поблизости от этого места. Довольно странно, что двинский летописец не упоминает, в каком именно месте найдены были английские корабли. Имя Arzina передали нам англичане, которые, в свою очередь, могли его узнать только от россиян. Барро присовокупляет, что она лежит неподалеку от гавани Кегор. Такой гавани по всему берегу Лапландии нет. На старинных картах название это прилагалось к NW оконечности острова Рыбачий; это есть изломанное российское название мыса Кекурского.

Хотя по возвращении Ченслера в Англию внимание всех устремлено было преимущественно на вновь основанную торговлю с Россией, но поиски северо-восточного прохода также не были выпущены из виду. Та же купеческая компания снарядила в 1556 году пинку «Искатель» («Searchthrift») под начальством капитана Бурро, который служил в звании мастера в первое путешествие Ченслера. Бурро отправился из Гревзенда 29 апреля; 23 мая обогнул Нордкап, названный им так в первое путешествие, и 9 июня прибыл в реку Колу, широту которой определил 65°48′.[33] Тyт следует разуметь, вероятно, Кольскую губу, которая и в новейшие времена называлась иногда весьма несправедливо рекой. В Коле познакомился он со многими русскими мореходами, из которых большая часть шла к Печоре, на ловлю моржей. Один из них, Гаврила, предложил ему плыть вместе, обещая оберегать его от всех опасностей в пути. Бурро согласился и впоследствии не мог нахвалиться услужливостью этого Гаврилы и его товарищей. Они проплыли мимо Канина Носа и остановились в лежащей от этого мыса на ONO (вероятно, OSO) в 30 лигах гавани Моржовец, широта которой 68°20′.[34] Выйдя из Моржовецкой гавани и проплыв на О 25 миль, увидели они остров Колгуев на NtW в восьми лигах; наконец, миновав Святой Нос, прибыли 15 июля в Печору. Продолжая путь к востоку, встретил Бурро на широте 70°15′ много льда. 25 июля пришел к острову, лежащему на широте 70°42′ и названному, во имя святого того дня, островом Св. Иакова (St. James’s Island). Здесь встретил он кормщика, по имени Лошак, с которым виделся в Коле и который сказал ему, что видимая впереди земля называется Новой Землей. Из этого следует, что остров Св. Иакова есть какой-нибудь из лежащих у южного берега Новой Земли. Погрешность в широте, определенной англичанами, будет около 10′ избыточная. Этот Лошак рассказывал ему еще, что на Новой Земле есть гора высочайшая в свете и что Большой Камень (Gamen Boldshay) на Большой Печоре не может с ней сравниться.

31 июля прибыл капитан Бурро к острову Вайгач, где установил постоянные сношения с русскими, от которых узнал, что народ, живущий на Больших островах, называется самоедами. Выйдя на берег, нашли англичане кучу самоедских идолов, числом по крайней мере до 300, изображавших мужчин, жен и детей, весьма грубой работы и большей частью с окровавленными глазами и ртами. Иные из идолов были простые палки с двумя или тремя зарубками. В описании этом узнаем мы несомненно мольбище на Болванском Носе острова Вайгач, которое штурман Иванов[35] нашел в 1824 году точно в том же виде, как описывает его Бурро.

Северо-восточные ветры, которые, по замечанию Бурро, к востоку от Канина Носа дуют чаще всех прочих, множество льда и наступившие темные ночи лишили его надежды в чем-либо успеть в этом году; почему и решился он плыть обратно; 10 сентября прибыл в Холмогоры, где и остался зимовать.[36]

Аделунг говорит, что Бурро доходил до широты 80°7′.[37] Но, рассматривая путь этого мореплавателя, легко увериться, что известие это несправедливо, тем более что не упоминают об этом ни Форстер, ни Барро, который касательно английских путешествий черпал свои известия, конечно, из полнейших и достовернейших источников.

В следующем году Бурро надеялся продолжать свое путешествие, но был послан отыскивать погибшие Виллоубиевы суда. Он вышел в море Березовым баром (the barre of Berôzova), на котором и в то время глубина была только 13 футов; возвышение прилива 3 фута. Вот названия, которые дает он некоторым приметнейшим местам берегов Белого моря:

Мыс Каменный ручей – Foxe nose

Остров Сосновец – Grosse Island

Мыс Воронов – Cape good Fortune

Святой Нос – Cape Gallant

Иоканские острова – S. John’s Islands О Золотице и трех островах упоминает он под настоящими их названиями.

Бурро определил широту острова Сосновца 66°24′ и трех островов 66°58′30′′. Обе только на 5–6′ меньше новейших определений. Он останавливался на якоре за тремя островами и за Иоканскими; от мыса Ивановы Кресты (Juana Creos) перешел он прямо к Семи островам (S. George’s Islands), не остановившись у острова Нокуева, и от этого не успел в своем деле, поскольку за этим островом нашел бы искомые им суда. Проплыв мимо Большого Оленьего острова (S. Peter’s Islands), Гавриловских островов (S. Paul’s Islands), Териберского мыса (S. Sower beere), острова Кильдина (С. Comfort), Цып-Наволока (Chebe Navoloch), мыса Кекурского (С. Kegor), прибыл он в Вардгоус, откуда возвратился в Холмогоры.[38]

1580. Пет и Джакман. Неудачи, встреченные англичанами на северо-востоке, заставили их на некоторое время обратиться к северо-западу. Но так как три путешествия Фробишера[39] в эту сторону были также совершенно безуспешны, то и решились они снова испытать счастье свое в восточной стороне. Общество, имевшее привилегию торговать с Россией, снарядило в 1580 году два малых судна (Barks) «Джордж» и «Виллиам», под начальством Артура Пета и Карла Джакмана. В инструкции, данной им от директора этой компании, упоминается о проливе Бурро (Burrough’s Streits), под которым разумеется так называемый Вайгатский пролив, открытие которого приписывали они капитану Бурро. Пет и Джакман отправились из Гарвича 30 мая и 23 июня прибыли в Вардгоус. Ветры между NO и SO задержали их тут до 1 июля. Продолжая затем путь свой к востоку, «встретили они много льда, а 7 июля увидели на широте 70^1/2° берег, льдом окруженный, который считали Новой Землей; продержавшись около него до 14-го, поплыли они к юго-востоку и 18 числа прибыли к острову Вайгач, где запаслись пресной водой и дровами. Пройдя Карское море, нашли они там такой густой лед, что 16 или 18 дней были им совершенно затерты среди густого тумана. Пробравшись к 17 августа с трудом обратно в Югорский шар, решили они возвратиться в отечество и 22 числа разлучились. Пет, проходя остров Колгуев, стал на песчаную мель (без сомнения, на Плоские Кошки); 27 августа прошел он мыс Кегор (Кекурский); 31-го обогнул Нордкап, а 26 декабря прибыл благополучно в Ратклиф. Джакман, прозимовав в одном норвежском порту к югу от Дронтгейма, на следующий год отправился в Англию и пропал без вести.[40]

Аделунг[41] к этому путешествию прибавляет два любопытных письма: одно от славного того времени географа Меркатора к не менее славному Гаклюйту, другое к Меркатору от некоего Балаха. Письма эти изображают нам понятия ученых того века о положении северных стран, а последнее сверх того свидетельствует, что россияне в XVI столетии помышляли уже вступить вместе с другими народами на поприще морских открытий. По этим причинам поместил я в конце этого обозрения сокращенный его перевод.

Новая неудача надолго отклонила помыслы англичан от северо-восточного прохода. Нельзя не удивиться, что неуспешные поиски его в узком и неглубоком проливе, каков есть Югорский Шар, где льды необходимо должны часто спираться, так скоро лишило их всей надежды и что никому не пришла мысль попытаться обойти с запада и севера новооткрытую ими землю, где море несравненно глубже, просторнее и, следовательно, успех должен бы быть вероятнее. Причиной тому были, без сомнения, как недостаток средств, так как все совершенные доселе путешествия снаряжены были на средства частных людей, так и то, что подобное предприятие на северо-западе обещало лучший успех. Соперники англичан на море, голландцы, только что освободившись из-под утеснительного правления Филиппа II, принялись за это дело с большей основательностью.

В. Баренц

1594. Най и Баренц. Еще в 1593 году некоторые миддельбургские купцы, между которыми главнейший был Балтазар Мушерон, составили Общество для снаряжения на этот предмет одного корабля.[42] Примеру их последовали энкгейзенские купцы, с помощью Генеральных Штатов и принца Мавриция Нассавского, как генерал-адмирала; а потом и амстердамские, побуждаемые к тому славным того времени космографом Планцием.[43] Миддельбургским кораблем «Лебедь» командовал Корнелис Корнелиссон Най, бывший некоторое время в России по поручениям Мушерона; ему приданы были для переводов купец Франц Деладаль, знавший хорошо русский язык, и некто Христофор Сплиндлер, урожденный славянин. Энкгейзенский корабль «Меркурий» вверен был Брандту Исбранту (иначе Брандт Тетгалес); на нем был суперкаргом[44] Иоанн Гуго фон Линшотен, описавший подробно плавание этих судов. Капитаном амстердамского корабля «Посланник» был Вильгельм Баренц фон дер Схеллинг, гражданин амстердамский, искусный и опытный мореход; ему дана была еще небольшая шеллингская рыбачья яхта. Путешествие последнего описано Герардом де Вером. Экспедиция эта должна была действовать раздельно. Первым двум судам, под начальством Ная, положено было, по примеру англичан, искать проход между островом Вайгач и материковым берегом; а Баренц с другими двумя должен был плыть севернее Новой Земли, по совету Планция, считавшего, что этим только путем есть возможность обрести северо-восточный проход.

5 июля 1594 года Най со своим отрядом отправился из Текселя в море, назначив Баренцу, который еще не совсем был готов, встречу за островом Кильдиным. Первый прибыл сюда 21-го, а последний 23 июня. 29 июня Баренц отправился в путь к северо-востоку. 4 июля усмотрел он землю, «называемую россиянами Новой Землею», а ночью прибыл к ровному, далеко от берега выдающемуся мысу, который назвал Langenefs. По «восточную сторону этого мыса, в большой губе, выезжал он на берег, но не нашел людей, а только следы их пребывания. Широта этого места 73°15′. Отсюда поплыл он далее и, миновав мыс Lagenhoeck (no другим Саро Вахо), от Лангенеса в четырех милях[45] лежащий, достиг губы Lomsbay, пятью милями находящуюся далее и названную так по птицам, по-голландски называемым Lommen,[46] которых найдено тут великое множество. Птицы эти довольно велики, но имеют столь малые крылья, что нельзя понять, как они могут держаться в воздухе. Они вьют гнезда на отрубах скал, для безопасности от зверей, и кладут только по одному яйцу; людей они так мало боятся, что когда одних берут из гнезд, то другие спокойно остаются сидеть на местах. В этой большой губе под западным берегом есть безопасная гавань глубиной шесть, семь и восемь сажен. Голландцы выезжали в ней на берег и поставили знак из старой мачты, тут же ими найденной. Широта Lomsbay 74°20′. Между западной оконечностью Lomsbay и Langenefs нашли они две губы. От Lomsbay к северу открыли остров Адмиралтейства, восточная сторона которого окружена мелями. Остров этот следует обходить на большом расстоянии, потому что вблизи него глубины весьма переменны: вслед за 10-саженными оказываются 6-саженные, потом опять 10–12 и более. 6 июля в полночь прибыли к Черному мысу (Swartenhoeck), лежащему на широте 75°20′. Около восьми миль далее нашли остров Вильгельма, на котором было много выкидного леса и моржей – престранных и сильных морских чудовищ (seer wonderbare en stercke Zeeronsters). Баренц измерил в этом месте большим квадрантом высоты солнца и нашел широту места 75°55′. 9 июля стали они на якоре за островом Вильгельма в губе, названной ими Beeren-fort. 10 числа подошли к Крестовому острову (Kruys Eylant), названному так по двум большим крестам, стоявшим на нем; в острове есть небольшая заводь, где гребным судам можно приставать. Остров этот совершенно гол; лежит слишком в двух милях от материкового берега и имеет длины около полумили с запада на восток. От обеих его оконечностей простираются в море рифы. Около 8 миль далее лежит мыс Нассавский (Hoeck van Nafsau), низменный и ровный, которого также следует опасаться. Проплыв отсюда к OtS и OSO пять миль, увидали они к NOtO берег. Полагая, что это какой-нибудь остров, различный от Новой Земли, легли они в ту сторону; но ветер внезапно усилился так, что они 16 часов должны были дрейфовать без парусов. В эту бурю потеряли они гребное судно, которое залило волнами. 13 числа встретили столько льда, сколько только с марса видеть можно было. Лавируя между этим льдом и берегом Новой Земли, подошли они 26 июля к мысу Утешения (Troosthoeck), 29 числа были на широте 77°, и тогда севернейший мыс Новой Земли, называемый Ледяным (Yshoeck), лежал от них прямо на восток. Тут попались им на берегу камешки, блестевшие, как золото, которые по этой причине и были названы золотыми (Goutsteen). 31 июля достигли они островов Оранских. Видя, наконец, что, невзирая на все труды, невозможно им будет пробраться сквозь окружавший их лед и что, сверх того, и люди становятся беспокойны и недовольны, решился Баренц возвратиться с тем, чтобы, соединясь с другими судами, узнать от них, не нашли ли они в той стороне прохода.

1 августа поплыли они обратно к западу; миновали Ледяной мыс, мыс Утешения, Нассавский и прочие места, прежде виденные[47] ими, и 8 числа подошли к небольшому островку, около полумили от берега лежащему, который они, по причине черной его вершины, назвали Черным (het Swarte Eylant). Тут обсервовал Баренц широту 71°20′. За островком был большой залив, по мнению Баренца, тот самый, куда прежде его заходил Оливьер Беннель (Olivier Bennel) и который называется Constint Sarck (по другим Constant Serack). В трех милях от Черного островка нашли они низменный мыс с крестом, названный по этой причине Крестовым (Kruyshoeck); 4 мили далее другой низменный же мыс, названный Пятым или мысом Св. Лаврентия (Vyfde of S. Laurent’s hoeck), за которым находился большой залив. Еще тремя милями далее открыли мыс Schanshoeck,[48] к которому вплоть лежит низменный черный камень, и на нем крест. Тут съезжали они на берег и нашли зарытые шесть кулей ржаной муки и кучу камней и заключили, что в этом месте должны были быть люди, убежавшие от них. На фальконетный выстрел оттуда стоял другой крест, а возле него три деревянных дома, построенных по образу северных жителей, в которых лежало множество разобранных бочек, из чего они заключили, что тут должна была производиться ловля семги. Тут же стояли на земле пять или шесть гробов, возле могил, наполненных каменьями, и обломки русского судна 44 футов длиной по килю. Находящейся в этом месте, безопасной при всех ветрах гавани дали они название Мучной (Meelhaven) по причине найденной муки. Между этой гаванью и мысом Schanhoeck лежит губа Св. Лаврентия, столь же безопасная при северо-восточных и северо-западных ветрах. Широта этого места 70°45′. Проплыв 10 милями далее, прибыли они 12 августа к двум островкам, названным островками Св. Клары (S. Clare), из которых крайний лежит в одной миле от берега. Встреченный тут в большом количестве лед заставил их удалиться к SW.[49] 15 числа определил Баренц широту места 69°15′; проплыв после того к востоку 2 мили, пришел он к островам Матвееву и Долгому (голландцы пишут Matfloe en Delgoye), где встретился с отрядом Корнелиса Ная, который в тот же день прибыл от Вайгача и думал, что Баренц обошел вокруг всей Новой Земли.

По нынешним нашим сведениям о Новой Земле не трудно нам будет следовать шаг за шагом по пути Баренца. Первый пункт берега, им увиденный, мыс Langenefs может быть только Сухой Нос, лежащий на широте 73°46′, поскольку южнее, на пространстве слишком 60 миль, т. е. до мыса Бритвина, нет ни одного мыса, который бы можно было назвать ровным, далеко выдающимся в море; а севернее нельзя его искать потому, что погрешность в широте, простирающаяся и теперь до половины градуса, была бы тогда еще более. Что широта Langenefs в повествовании Девера показана слишком малой, явствует из самого повествования: широта Lomsbay определена 74°20′; расстояние от Langenefs девять миль; отнеся все это расстояние на широту, выйдет широта Langenefs 73°44′, все еще 29 минутами большая указанной в повествовании. То же доказывает и карта, к этому приложенная, на которой Langenefs означен совершенно в одной широте с Сухим Носом.

Большая губа по восточную сторону Лангенеса есть губа Софронова.

Lomsbay есть губа Крестовая, лежащая на широте 74°20′ и в 8^1/2 немецких милях от Сухого Носа. На южном ее берегу есть гора с несколькими уступами, на которых ютится множество всякого рода морских птиц. Все это совершенно соответствует показаниям Баренца.

В острове Адмиралтейства, по расстоянию его от Lomsbay, а тем более по мелям, его окружающим, нельзя не узнать острова Глазова или Подшивалова, промышленников наших.

Остров Вильгельма есть один из Горбовых островов, a Beeren-fort – Горбовое становище. Широта острова Вильгельма определена в 1822 году 75°45′, 10′ меньше Баренцевой.

Остров Крестовый и мыс Нассавский под этими же названиями нанесены на новейшей нашей карте. Первый весьма легко было узнать по обстоятельному описанию Баренца. Он принадлежит, может быть, к островам, называемым промышленниками Богатыми. Широта последнего определена 76°34′.

Существование земли, будто бы виденной голландцами к востоку от мыса Нассавского, весьма сомнительно. Они сами о ней слегка только, а в следующее путешествие и совсем не упоминают. Может статься, видели они какой-нибудь выдавшийся мыс Новой Земли; а еще вероятнее, что скопившийся туман приняли за землю.

Ледяной мыс должен быть тот самый, который промышленники Ледяным же, иначе Орлом, называют.[50] Расстояние его от северо-восточной оконечности Новой Земли (которую россияне Доходами, голландцы мысом Желания именуют[51]) по рассказам промышленников 100 верст, по голландским картам 110 верст. Большие ледники (glaciers) на нем могли быть причиной того, что как голландцами, так и русскими дано ему одно название.

Оранские острова, как дальнейшие к северо-востоку, есть, без сомнения, остров Максимков, русских промышленников, лежащий близ Доходов.[52] Остров Максимок, расположенный на аделунговой карте на широте 74^1/2° и перешедший с нее на многие другие карты, в том числе и на русские,[53] есть, по всей вероятности, не что иное, как этот Максимков остров. Витсен говорит о нем: «остров Максимко или Максимок, лежащий в виду Новой Земли, есть дальнейшее место из посещаемых россиянами для звериных промыслов». Это доказывает, что мнимый остров Максимок есть точно остров, лежащий против мыса Доходы. Далее: «некоторый русский мореход рассказывал мне, что он во время сильной бури от О в трое суток придрейфовал к Иоканским островам; а двоих товарищей его в то же время принесло к острову Нагелю (Нокуеву)[54]». Этого не могло бы случиться, если б остров Максимок лежал действительно по восточную сторону Новой Земли.

Черный остров Баренца есть остров Подрезов, лежащий в северном устье Костина Шара. Широта его 71°28′, 8′ большая найденной Баренцем; величина его, положение от берега и наружный вид в точности соответствуют описанию Баренца. После этого само собой объяснится, что следует разуметь под названиями: Constint Sarck, Constant Serach, Costine Sarca и прочее, над которым разные писатели столько ломали себе головы. Аделунг считает это островом. Форстер нисколько не сомневается, что Bennel был англичанин и что Constint Sarch есть не что иное, как Constant Search (постоянный поиск); но признается в неведении, когда и зачем Bennel туда приходил. За Форстером и Барро говорит утвердительно же, что англичанин Brunell открыл и назвал губу Costine Sarca; думает только, что это должно быть Coastin Search (прибрежный поиск).[55] Витсен, прилежный собиратель сведений о северо-восточном крае, слышал, вероятно, настоящее название Костина Шара, но смешав Шар и Царь, называет пролив сей Царем Константином![56]

Крестовый мыс есть Междушарского острова мыс Шадровский, лежащий в трех милях (немецких) от острова Подрезова; на нем и ныне стоит крест. Мыс Св. Лаврентия есть или Бобрычевский или Костин Нос, лежащие в 4^1/2 милях от Шадровского. За этим мысом простирается южное устье Костина Шара, которое есть упоминаемый голландцами большой залив.

Schanshoeck есть Мучной Нос, лежащий в 2^1/2 милях от Костина Носа и составляющий западную оконечность губы Строгановской; Meelhaven – Васильево становище, вдающееся из этой последней к северо-востоку, а губа Св. Лаврентия есть губа Строгановская. В губе этой находятся поныне следы строений, в которых, по преданиям, обитали некогда новгородцы Строгановы, от которых и происходит название губы. Нет сомнения, что строения эти те же самые, которые были найдены голландцами. Строгановы, по всей вероятности, тогда уже не существовали.

Островам Св. Клары соответствуют острова Саханинские. Они лежат от Мучного Носа в 10^1/2 милях; расстояние крайнего из них от берега равно одной миле; все совершенно так, как нашел Баренц.

Вынесенные, как и ныне весьма часто бывает, из Карских ворот великие массы льда, остановив его в этом месте, не допустили до южнейшей оконечности Новой Земли и заставили плыть к островам Матвееву и Долгому.

Достойно примечания, что на обратном пути Баренц миновал пролив, простирающийся прямо к востоку, открытие которого было бы по этой причине для него весьма важно, я говорю о Маточкине Шаре. В 1821 году узнали и мы на опыте, что пролив этот и в умеренном от берега расстоянии весьма трудно приметить, но Баренц, сверх того, между широтами 74 и 72° плыл, кажется, в расстоянии от берега больше обыкновенного, потому что от Langenefs до Черного острова не упоминает ни об одном мысе, ни об одной губе, ни об одном острове. На карте его берег между этими пунктами простирается почти прямой чертой, хотя он в самом деле образует тут два обширных залива. Как бы скорбел Баренц, если б знал о своей ошибке!

Обратимся теперь к плаванию Ная.

Первая карта Новой Земли, составленная по результатам плавания В. Баренца. 1598 год

Расставшись с Баренцем, остался он еще четыре дня за островом Кильдином (голландцы пишут Kilduyn). Вместе с ним лежали там на якоре два датских судна. Начальник одного из них, выдававший себя за датского офицера, требовал от них паспорта, но, получив отказ, оставил их в покое. Россияне были уже тогда господами того края и имели там чиновника, собиравшего пошлины на царя. Чиновник этот, ожидая тщетно от голландцев подарки за право ловить рыбу, хотел им это запретить; это подало повод к несогласиям, которые однако же были окончены дружелюбно. Россияне и лопари в то время, подобно как и ныне, приезжали туда только на лето; осенью же возвращались, первые в Белое море, последние – в свои тундры.[57]

Встреча голландских моряков с поморами

Широта этого места определена 69°40′.

2 июля снялись Наевы суда с якоря и направили путь к востоку.[58] 5-го встретили весьма много льда и несколько раз принимали скопившийся туман за берег; широта по наблюдению 71°20′. Солнце находилось на SSW, прежде нежели достигало наибольшей своей высоты. 7 числа увидели они канинский берег. В следующие два дня встречали опять множество льда, который выплывал из губы, лежащей между Каниным и Святым Носом (Чешская губа), и спирался у острова Колгуева, а особенно на мелях, от южной его оконечности к OtS простирающихся (Плоские Кошки), где он большими грудами был нагроможден. 9 числа подошли они к берегу Святого Носа и, продолжая путь к NO, остановились 10-го на якоре за островом Токсаром (‘t Eylant Toxar). В этом месте встретились они с одной русской ладьей, шедшей в Печору, к которой на другой день присоединились еще три. Мореходы, бывшие на этих ладьях, уверяли голландцев, что у Вайгача встретят они непреодолимые препятствия: одни говорили, что пролив мелок и всегда почти покрыт льдом, что он усеян множеством камней, делающих проход невозможным; другие утверждали, что хотя пройти этим проливом и можно, но что множество в нем китов и моржей часто окружают и разбивают корабли; что недавно еще, по повелению царя, посланы были туда три ладьи, которые, не сделав ничего, погибли во льду со всеми почти людьми, кроме весьма немногих, которым удалось спастись на берег с этим печальным известием. Голландцы не верили этим рассказам, считая их выдуманными для того только, чтоб отклонить их от предприятия.

Широту острова Токсара определили они 68°30′.

Поставив на пригорке крест с надписью в знак своего пребывания, голландцы оставили остров Токсар 16 июля и поплыли далее. Погода была так тепла, как в Голландии в каникулы, и комары беспокоили их чрезвычайно. Следуя вдоль берега, низменного и песчаного, простиравшегося к О и OtN, миновали они речку Колоколкову (Colocolcova), узкую и извилистую. Русские рыбаки, плывшие с ладьей, взялись показать им дорогу, и 17 июля вошли вместе с ними в речку Песчанку (Pitzano), которая оказалась также мелкой и неудобной. Тут узнали голландцы, что до реки Печоры, на расстоянии 11 миль, встретят они много мелей, но, миновав их, найдут большую глубину, а у острова Варандея, который на картах называется Олгейм (Olgijm), хорошую гавань, 18 числа вошли они в Печору и бросили на 6 саженях глубины якорь, чтобы переждать сильную бурю от О; на рассвете поднялся северный ветер, и они продолжали путь свой к востоку, а 21 числа, по счислению в 30 милях от Печоры, увидели берег острова Вайгач; море было покрыто множеством плавающего леса, между которым видны были целые деревья. Морская вода была так мутна, как в канаве (als dat van de Slooten in Hollant). Приблизясь к берегу, простиравшемуся между N и NNW, усмотрели они у самой воды два креста, которые, как после оказалось, были русские. В этом месте останавливались они на короткое время на якоре на 10 саженях глубины и нашли широту 69°45′. 22 числа пришли к другому мысу, в 5 милях к SO от первого, против которого лежали четыре или пять островков, на одном из которых стояли два креста. Тремя милями далее открылся им пролив около мили шириной, посреди которого лежал остров. Линшотен утверждал, что это тот самый пролив, который отделяет Вайгач от твердой земли; но адмирал Най, хотя и не мог прямо ему противоречить, приказал исследовать берег еще далее к югу, чтобы более в том увериться. Проплыв в ту сторону 10 или 11 миль, до широты 69°13′, и найдя, что берег уклоняется к западу и глубина становится менее, возвратились они к прежде найденному проливу. В этот день (23 числа) солнце в первый раз закатилось на NNO, но вскоре потом опять взошло на NOtN. Войдя в пролив, нашли они глубину от 10 до 5 сажен, почему стали на якорь и послали вперед гребные суда для промера, которые возвратились с радостной вестью, что далее к востоку глубина более, вода синее и солонее, и следовательно, нет сомнения, что в той стороне найдут они открытое море. В надежде этой утверждало их также и сильное течение с востока, приносившее с собой множество льда, который подвергал суда их немалой опасности. Убедившись, что находятся в проливе, дали они ему название Нассавского (De Straet van Nafsouw), в честь принца Мавриция Оранского Южный берег пролива назвали Новой Вестфризландией, а остров Вайгач – Енкгейзенским островом. На берегу последнего нашли они до 400 деревянных болванов весьма грубой работы, которые должны были изображать мужчин и женщин. Полагая, что местные жители изображениям этим поклоняются, назвали они то место мысом Идолов (Afgodenhoeck). Широту определили здесь 69°43′. Другому мысу, лежащему от него в двух милях к востоку, дали они название Крестового, потому что на нем найден большой крест; еще один мыс, лежащий в трех милях от Крестового, назвали Спорным (Twisthoeck) по причине спора, происшедшего между ними о том, кончается ли тут пролив или нет. Оконечность материкового берега, лежащую против этого мыса, на которой была поставлена бочка, назвали по этой причине Бочечной (Tonhoeck), а небольшой островок поблизости ее назвали Мальсон, по имени одного из главных снарядителей экспедиции. 1 августа продолжали они путь по проливу, и в тот же день вышли из него в обширное море, которое назвали Новым Северным (hieuwe Noort Zee). Проплыв около четырех миль, встретили они множество льда, с которым двое суток боролись с великой опасностью и уже решились возвратиться назад, как открыли островок, за которым могли на пяти саженях глубины безопасно лечь на якорь. Остров этот, лежащий около четырех миль от острова Мальсона, назвали они островом Штатов (het Staaten Eylant); длина его около мили, расстояние от берега с полмили. Они нашли на нем, подобно как и на острове Мальсон, много горного хрусталя, которого некоторые кусочки походили на шлифовальный алмаз. После того как простояли шесть дней они за этим островом, показалось им море свободнейшим ото льда, почему и решились они 9 августа снова пуститься в путь. Выйдя из-за острова и удалясь от берега на восемь миль, нашли они глубину 132 сажени, грунт илистый. Вскоре повстречался им опять лед, который они, однако же, миновали благополучно и продолжали плыть между OtN и OtS. Пройдя в эту сторону 37 или 38 миль, увидели они низменный и ровный, как будто по шнуру отрезанный, берег, простиравшийся с северо-запада на северо-восток; глубина была только семь сажен. К югу от них лежал залив, в который должна была впадать большая река, а в пяти милях от нее другая; эти две реки назвали они по именам судов своих «Меркурий» и «Лебедь». Наиболее далекий берег, видимый к северо-востоку, находился от пролива Нассавского не менее как в 50 милях; из чего и заключили они, что упомянутая большая река не могла быть иная, как Обь; что берег простирается прямо к мысу Табину (Tabijn) и от него без всяких изгибов прямо к Китаю; и что, следовательно, им ничего более открывать не остается. А так как сверх того приближалось уже осеннее время, то и решили они, с общего совета, возвратиться с этой доброй вестью в отечество, назвав берег, между Нассавским проливом и рекой Обь заключенный, Новой Голландией. На другой день, 12 августа, наблюдали они широту 71°10′. 13 числа на том месте, где прежде остановил их почти непроходимый лед, не видели они, к удивлению своему, ни одного куска; 15-го прошли опять сквозь Нассавский пролив и к западу от него в 11 или 12 милях нашли три острова, у которых, как выше сказано, встретились с отрядом Баренца. Северный из этих островов назвали они, в честь принца Оранского, островом Мавриция; средний, в честь принца Вильгельма Оранского, островом Оранским; а южный, о котором не знали точно, остров ли это или материковый берег, Новой Вальхеренской землей (Nieuwe landt van Walcheren). Берега первого покрыты были выкидным лесом; они нашли там обломки русской ладьи, около 38 футов длиной, и целые деревья по 60 футов длиною; также множество крестов, из которых один с удивительным искусством украшен был русскими письменами (soo kunstigh met Rufsche letteren verciert, dat het een wonder kan strecken). 18 числа оба отряда начали вместе обратный путь в Голландию. 20-го корабли «Лебедь» и «Меркурий» набежали на мель (вероятно, на Гуляевы Кошки) и едва избегли крушения; 24-го прибыли в Вардгоус, а 16 сентября в Тексель.

Частые сношения голландцев в продолжение плавания с русскими мореходами и прибрежными жителями, от которых они узнавали названия мест, посещенных ими, дают нам возможность следовать с точностью по пути их. В самом деле встречается только затруднение в названии острова Токсара. Между Святым Носом и Колоколковским могли они лежать на якоре только за островом Простым, и потому нет сомнения, что остров этот есть тот самый, который они называют Токсаром. Последнее название, вероятно, основано на каком-нибудь недоразумении. Пролив, отделяющий остров этот от берега, называется Межшарье; оба устья этого пролива называются Шарами; возможно, что голландцы, расспрашивая русских мореходов об острове, услышали слова: тот Шар, тож Шар и т. п. и, приняв это за имя острова, составили свой Токсар.[59] Небольшие речки Колоколкова, или Колоколковица, и Песчанка находятся между островом Простым и устьем реки Печора.

Мыс острова Вайгач, у которого они в первый раз стояли на якоре, судя по расстоянию его от Югорского Шара, есть, вероятно, Нос Лемчек, за которым простирается обширная Лемчекская губа. Широта этого мыса нам достоверно не известна; но взяв со старинных наших карт разность широты между ним и Югорским Шаром и приложив ее к известной широте последнего, получим 69°45′, точно ту же широту, какую нашли голландцы.

Мыс Идолов (Afgodenhoeck) есть, без сомнения, Болванский Нос, на котором был и Бурро в 1556 году; найденное тут самоедское мольбище существует и поныне. Широта этого мыса только на 3′ менее против определения голландцев.

Пролив, названный голландцами Нассавским, есть Югорский Шар; в последние времена известен он был вообще под именем Вайгацкого, Вайгатского, или Вайгата. Имя это, подобно как и название Шпицбергенского и Гренландского Вайгата, производили от голландских слов waaien – «дуть» и gat – «ворота», утверждая, что оно дано проливу этому потому, что ветры дуют в нем с великой силой. Другие, вместо слова waaien, принимали weihen – «святить», и делали таким образом из Вайгата Святой пролив. Неосновательность того и другого словопроизведения нетрудно доказать тем, во-первых, что настоящее название есть Вайгач, а не Вейгат, и что оно принадлежит одному только острову, а не проливу; и, во-вторых, тем, что оно было уже известно за 40 лет до первого путешествия голландцев к северо-востоку.

Слово Вайгат принято было уже позднее, когда пришло в мысль сделать его голландским; первые же мореплаватели все без исключения писали Вайгац (Waigatz). Они русское «ч» переменяли обыкновенно в «tz». Печора – писали Pittzora; Песчанка – Pitzana и т. п. Итак, если б нам и неизвестно было настоящее название, то по аналогии следовало бы принять Waigatz за Вайгач. По острову называли они и пролив, отделяющий его от материка, Вайгацем; упоминают, однако же, что на месте называется он иначе.[60] Нет сомнения, что это иное название, упоминаемое ими, есть то же самое, какое употребляется и ныне, а именно Югорский Шар. Итак, те самые мореплаватели, которым приписывали изобретение слова Вайгач, доказывают нам, что пролив Вайгацкий, или Вайгат, не существовал в XVI веке, подобно как и ныне не существует. Невзирая, однако же, на то, некоторые российские писатели, которым хорошо известны были настоящие названия обоих проливов, омывающих остров Вайгач, покорствуя обыкновению, принимали название Вайгачского пролива, разумея, однако же, под ним все пространство моря, Новую Землю от материка отделяющее, и разделяя пролив этот на два рукава: Ворота и Югорский Шар. Но допуская столь произвольные положения, вводится бесконечная запутанность в гидрографической номенклатуре: так как столь же справедливо можем мы назвать пролив, отделяющий Ютландию от Швеции, Зееландским, а Зунд и Бельты – его рукавами, и т. д.

Форстер, сколько мне известно, первый отверг голландское происхождение слова Вайгач или Вайгац, потому что Бурро в 1556 году такое уже знал. Но, не довольствуясь тем, хотел он еще объяснить настоящее его происхождение. Мыс Идолов (Afgodenhoeck) облегчил ему этот труд. «По-славянски, – говорит он, – ваять значит резать, делать идолов; следственно, Ваятый Нос будет значить Резной мыс, мыс Идолов; и вот, кажется, истинное начало слова: Вайгац, которое по-настоящему есть Ваятельствой пролив, пролив Идолов». Форстер был так уверен в истине своей догадки, что в другом месте говорит утвердительно, что русские Afgodenhoeck называют Ваятый Нос. Столь чудное толкование слова Вайгач нашло, однако же, последователей не только между иностранными, но даже и между русскими писателями.[61] Если б нужно было опровергнуть его, то довольно бы сказать, что русские мыс Afgodenhoeck никогда не называли Вайгат, но именуют Болванским.

Откуда же происходит слово Вайгач? Вопрос этот решить столь же трудно, как и подобные о словах Колгуев, Нокуев, Кильдин, Варандей и множестве других названий, которые есть, вероятно, остатки языков, истребившихся вместе с народами, которые говорили ими.[62] Витсен пишет, что остров Вайгач называется так по имени некоего Ивана Вайгача. Это весьма вероятно; жаль только, что он не уведомляет нас, кто был этот Вайгач и по какому случаю остров назван его именем.

Крестовый мыс (Kruyshoeck) есть, без сомнения, Сухой Нос; Спорный мыс (Twisthoeck) – Кониной Нос или Конь-камень; остров Мальсон – Сокольи Луды.

Остров Штатов есть Мясной остров, лежащий по карте лейтенанта Муравьева в двух милях от устья Югорского Шара. Кроме этого острова, нет другого на всем пространстве от Югорского Шара до реки Кары, за которым бы можно было лежать на якоре.

Судя по направлению берега, малой глубине и широте, обсервованной 12 августа, то, что голландцы приняли за реку Обь, была Мутная губа. Какие реки назвали они по именам судов своих, отгадать трудно по неполноте их описания.

Остров Мавриция, найденный и названный ими на обратном пути, есть остров Долгий. План его, приложенный к их путешествию,[63] не оставляет в том сомнения. Остров Оранский есть Большой Зеленец; а Новая Вальхеренская Земля – низменный берег Мединского Заворота, который им не мудрено было почитать островом. Следственно, Матвеев остров был им (по крайней мере Линшотену) в это время неизвестен. Широта Долгого острова, найденная Баренцом, совершенно сходна с новейшими определениями.

В этом последнем путешествии встречаются два любопытных обстоятельства в физическом отношении. 5 июля мореплаватели пеленговали солнце на SSW по компасу, прежде еще прихода его на меридиан. 23 июля находилось оно на полуночном меридиане между NNO и NOtN. Если б на наблюдения эти, впрочем сходные, можно было совершенно положиться, то следовало бы из них, что в конце XVI столетия между Каниным Носом и островом Вайгач склонение компаса было от 2 до 2^1/2 румбов западное, и что с тех пор переменилось оно около 3 румбов к востоку. Законы вековых изменений склонения магнитной стрелки нам столь мало еще известны, что необыкновенного этого вывода нельзя решительно приписать недостатку компасов или наблюдений голландцев.

1595. Най, Тетгалес и прочие. Известие, привезенное в Голландию экспедицией Ная, а особенно историографом ее Линшотеном, о несомненной возможности плаваний в Китай через северо-восток, принято было с восторгом, и до такой степени возбудило предприимчивость голландцев, что в следующем году (1595) собрался для этого новый флот, состоявший из семи кораблей, в снаряжении которого участвовали и Генеральные Штаты и принц Мавриций Оранский. Адмиралом этого флота был по-прежнему Корнелис Най; вице-адмиралом Брандт Тетгалес; капитанами остальных судов»: Вильгельм Баренц, Ламберт Оом, Томас Виллемсон, Гарман Янсон и Генрих Гартман. Обер-комиссарами со стороны Генеральных Штатов были Линшотен и де-ла-Даль, а от разных купеческих компаний, сверх этих двух, еще Гемскерк, Рип и Бейс (Buys). Переводчиком упомянутый выше славянин Сплиндлер. По причине разных препятствий не успели они отправиться в море прежде 2 июля; 7 августа обогнули Нордкап, а 17-го встретили множество сплошного льда. Они считали себя тогда на широте 70^1/2° и в расстоянии 12–13 миль от Новой Земли. Пробираясь сквозь него с великой опасностью, прибыли они на другой день к острову Долгому, а 19 числа к Югорскому Шару, который совершенно был затерт льдом. Они вынуждены были укрыться под берегом острова Вайгач, где простояли шесть дней. Тут видели две русские ладьи, из которых одна была из Пинеги. Мореходы с нее рассказывали им, между прочим, что из Холмогор ежегодно несколько ладей ходят в реку Обь и далее до реки Гиллиси (Енисей),[64] где торгуют сукном и другими товарами; что жители этой реки, подобно им, греческие христиане, и прочее. Самоеды, с которыми им после встретиться случилось, подтвердили известие это. 25 числа попытались голландцы проплыть несколько к востоку, но встретили столько льда, что вынуждены были с поспешностью возвратиться на прежнее место. 2 сентября лед несколько разнесло; они опять под парусами вошли наконец в Новое Северное море, но тут встретили еще сильнейший лед и едва успели укрыться за островом Штатов (Мясным), где их совершенно окружило льдом. 8 числа собран был совет из главнейших особ во флоте, на котором адмирал и большая часть других решили, что, по причине непреодолимых препятствий и позднего времени, не остается им ничего иного, как возвратиться в отечество. Один Баренц был против этого; он думал, что следует сделать попытку пройти к северу от Новой Земли или же, оставшись, прозимовать на месте и продолжать плавание в следующем году. Ему сказано было, что если он хочет, то может исполнить это один и на собственную свою ответственность. Кажется, что смелое предложение его весьма не понравилось прочим. Следуя большинству голосов, решили они отправиться в обратный путь; и едва к 10 числу могли войти снова в Югорский Шар. 11-го решились сделать еще одну попытку, которая была также безуспешна. Наконец 15-го собран был опять совет на адмиральском корабле, где составлен и подписан всеми, кроме Баренца, акт, по которому весь флот немедленно направился в отечество. После многих опасностей, изнуренные трудами и цингой, благополучно прибыли они туда все в разные времена, с 26 октября по 10 ноября.[65]

Второе путешествие это, предпринятое со столь большими средствами и обещавшее так много, кончилось совершенно безуспешно: голландцы не открыли ни одного прежде не виданного пункта берега. Правительство их не решалось более делать попыток на общественные средства, но обещало, однако, частным людям значительное вознаграждение за открытие искомого пути.

1596. Гемскерк и Pun. Поощренный этим амстердамский магистрат решился снарядить в 1596 году два корабля. Капитаном одного и комиссаром от купечества был Яков Гемскерк; обер-штурманом у него Баренц. Другим кораблем начальствовал Корнелий Рип. 10 мая отплыли оба корабля из Амстердама, а 18-го из Флиланда. 4 июня изумились они, увидя около солнца несколько других солнц, соединенных радугами. Это были парагелии. Они находились тогда на широте 71°. Тут начались разногласия между Рипом и Баренцем,[66] окончившиеся впоследствии разлучением обоих судов. Последний утверждал, что они слишком далеко находятся к западу и должны плыть восточнее; но первый возражал, что он не имеет намерения плыть к Вайгачу. В следующие дни встречали они множество льда, сквозь который с трудом пробирались; 9 числа открыли они высокий остров, лежащий на широте 74°30′. Удачная охота на огромного белого медведя дала им мысль назвать этот остров Медвежьим.[67] В этом месте произошел опять жаркий спор между обоими обер-штурманами о выгоднейшем для них пути. Баренц должен был уступить Рипу, и они, снявшись 13 июня с якоря, поплыли к северу, 19-го на широте 80°11′ открыли высокую землю, впоследствии названную Шпицбергеном. Голландцы думали, что это часть Гренландии. Лед заставил их возвратиться к югу. 1 июля находились они опять у острова Медвежий и, все еще расходясь во мнениях, решили, наконец, разлучиться. Рип надеялся отыскать проход к востоку от найденной им земли, а Баренц направил путь к Новой Земле, которую усмотрел 17 июля на широте 74°40′. 18 числа миновал остров Адмиралтейства, а 19-го стал на якорь под островом Крестовым, ибо лед не позволял продолжать путь. 5 августа, не видя более льда, вступил он опять под паруса; 7-го прошел мыс Утешения (Hoeck van Troost) и, встретив лед, привязался к огромной льдине, углублявшейся на 36 сажен и возвышавшейся над водой на 16 сажен. Беспрерывно борясь со льдом, достиг он 15 числа Оранских островов, а 19-го мыса Желания (Hoeck van Begeerte). Отсюда направил курс к SO; 21 числа лед вынудил его укрыться в Ледяной гавани (Yshaven). Одна льдина в этом месте, более 10 сажен вышиной, покрыта была землей, на которой найдено было до 40 птичьих яиц. В следующие дни старались они всячески выбраться из этой гавани, но тщетно. 24 числа нанесло еще более льда, которым сломало руль и раздавило шлюпку. 25-го вынесло течением большую часть льда из гавани; они поспешили поднять паруса, надеясь, что возможно будет, обогнув мыс Желания, возвратиться в отечество, но на другой день их опять совершенно затерло льдом, так что они вынуждены были остаться тут зимовать.

Дом, в котором зимовали в 1596/97 году участники экспедиции Баренца

Гравюра из книги Г. де Веера. 1600

Корабль их в скором времени совсем раздавило льдами. К счастью, нашли они на берегу множество выкинутого леса, из которого смогли кое-как построить себе хижинку. Они ее обили досками от внешней обшивки своего корабля. Посреди сделали очаг, а в крыше – отверстие для выпуска дыма. С корабля удалось им спасти некоторую часть припасов, инструментов и оружия, так что жалкое существование их на продолжительную зиму было несколько обеспечено. Но чего не должны были перенести в это время эти страдальцы? Жестокие морозы и ужасные вьюги, которыми хижинку их совершенно заносило, не позволяли им выходить на воздух по целым неделям; а когда они и могли покидать свою темницу, то подвергались великой опасности из-за белых медведей. Термометрических наблюдений они не делали, и потому нельзя определить с точностью степень холода, испытанного ими. Повествуется только, что крепчайшие вино и пиво у них в комнате замерзали. Постели покрывались льдом на два пальца толщины; часы остановились, и вынудили их замечать время по 12-часовой склянке.[68] Они поддерживали беспрерывный огонь в очаге; дрова для этого должны были собирать по берегу на большом расстоянии. Однажды, чтобы избавиться от этой тягостной работы, решились они употребить каменный уголь, оставшийся на корабле; но чад от него едва многим из них не стоил жизни. 4 ноября скрылось солнце за горизонт и их окружила безрассветная ночь; вместо этого луна, имевшая тогда большое северное склонение, светила им некоторое время беспрерывно. Белые медведи с заходом солнца уснули зимним сном; вместо них появились в великом множестве песцы, которых голландцы ловили в западни; мясо их с удовольствием употребляли в пищу, а шкурами одевались. Добытые медведи доставляли им сало на освещение их хижины и теплые покрывала. Печень животных этих находили они вкусной, но вредной пищей. Евшие ее делались больными, и кожа их сходила после струпьями. По предписанию лекаря, брали они часто теплые ванны в приготовленной для того винной бочке, которые заметно подкрепляли их.

Белые медведи

Невзирая на бедственное положение свое, сохраняли они свойственную мореходам твердость духа, нимало не предаваясь отчаянью; когда только погода позволяла выходить им на воздух, упражнялись они в бегании, стрельбе в цель и т. п.; иногда даже веселились и шутили на счет своего положения, – разительное доказательство того, что, как ни скоро, с одной стороны, привыкает человек к неге, лени и бездеятельности, столь же, с другой стороны, легко делается способным переносить величайшие бедствия, недостатки и страдания, как физические, так и нравственные. Нет сомнения, что эта постоянная деятельность и веселый дух, которым мы удивляемся, предохранили голландцев от страшнейшего в их положении врага, которому они едва ли бы в состоянии были противостоять, – цинготной болезни. Замечательно, что в повествованиях о долговременных их страданиях не упоминается о ней ни одного раза и что из 17 человек умерло на Новой Земле только двое.[69]

24 января 1597 года Гемскерк, Девер и еще третий с ними, прогуливаясь по берегу, увидели неожиданно край солнца на горизонте и поспешили сообщить радостную весть своим товарищам. Баренц им не верил, говоря, что солнце может появиться не ранее как через две недели; однако же известие это оказалось справедливым, так как 27 числа, когда опять была ясная погода, увидели они полный круг светила.

В каждый из зимних месяцев видели они по нескольку раз море открытым, иногда же совершенно от льдов свободным; 9 марта, когда погода была необыкновенно ясна, показалась им сверх того к востоку земля небольшими холмами, как она обыкновенно издали выглядит.

Широту места своего определяли они пять раз, измеряя астрономическим кольцом меридиональные высоты светил: 14 декабря 1596 года звезды на плече Ориона; 12 января 1597 года Алдебарана; 19 февраля, 2 и 21 марта высоты солнца. Все эти наблюдения дали согласно широту 76°. В конце апреля и начале мая очистилось море совсем ото льдов, и голландцы стали помышлять о возвращении на отчизну.

Корабль их исправить не было никакой возможности, и потому единственное к тому средство представляли шлюпки. Исправление их стоило ослабленным странникам великих трудов. Начальники должны были употребить все влияние свое, чтобы поддержать их дух. Наносимый по временам северо-восточными ветрами лед лишал их иногда всей надежды. Наконец, в первых числах июля, привели они к концу приготовление судов своих, а 14-го отправились в море с скудным запасом, оставшимся от зимы. Перед отправлением краткое описание их приключений Баренц спрятал в трубе хижины; составлен был также за подписями всех акт, в котором изложены причины, заставившие их покинуть корабль, и прочее. На каждое судно дан был один экземпляр этого акта на тот случай, если одно из судов погибнет, чтобы на оставшихся не падало несправедливое подозрение.

Голландцы избрали путь по-прежнему около оконечности Новой Земли. Более месяца подвергались они неимоверным трудностям. Плавание в небольших, открытых судах и по чистому морю есть предприятие гибельное, тем более под утесистыми, льдом окруженными, берегами и в бурном море. 20 числа, находясь против Ледяного мыса, лишились они Баренца и одного матроса, которые давно уже были больны. Потеря первого была им особенно чувствительна, поскольку на опытность и искусство его возлагали они главнейшие свои надежды. 23-го достигли мыса Утешения и определили широту места 76°30′. На другой день обогнули мыс Нассавский, а отсюда до Крестового острова (расстояние не более 15 немецких миль) плыли 25 дней; это была труднейшая часть их пути, в которую потеряли они еще одного матроса. 20 числа оставили Крестовый остров, 21-го миновали мыс Лангенес (Сухой Нос), а 22-го укрылись от льда в заливе, на широте 73°10′ лежащем, где должны были пробыть четыре дня. Тут находили много блестящих камешков, которые, по их мнению, должны были заключать в себе золото. Залив этот был так обширен, что, пустившись в путь в полдень 26 числа, вышли они из устья его не ранее полуночи. Продолжая пробираться между льдов, прибыли они 28-го к губе Св. Лаврентия (Строгановской), где встретили два русских судна. Мореходы наши, услышав о несчастном состоянии голландцев, старались оказать им всяческую помощь, снабдили их хлебом, копченой дичью и прочим. Последние все, более или менее, страдали уже скорбутом, поэтому ложечная трава (Cochlearia), которую они здесь нашли в изобилии, весьма их обрадовала; они ели ее, сколько могли, и тотчас чувствовали облегчение. 3 августа решились переправиться на материковый берег, который увидели на другой день около Печоры. Продолжая путь далее, встречали они часто русских, которые указывали им дорогу и всячески помогали. 18-го прошли они Канин Нос, 24-го прибыли в семь островов, где услышали, что в Коле находится один голландский корабль; известие это подтвердили им на другой день россияне у острова Кильдина. Это побудило их послать туда через лопарей письмо. Через четыре дня посланные возвратились с письмом же от капитана Рипа, того самого, с которым они в прошедшем году разлучились у острова Медвежий; а вскоре потом прибыл и сам Рип, привезший им всего, в чем они могли нуждаться. Можно вообразить себе, как обрадовала обе стороны эта радостная встреча. Одарив русских чем было за их гостеприимство, прибыли они 2 сентября к кораблю Рипа, а на нем 1 ноября благополучно в Амстердам, к радости и удивлению своих соотечественников, считавших их давно погибшими.[70]

Достопримечательная зимовка голландцев в Ледяной гавани сохранилась в преданиях наших новоземельских мореходов. Место их зимовки они называют Спорый Наволок.[71]

Но находил ли кто-нибудь остатки жительства голландцев, совершенно неизвестно.

Из всех случаев, встретившихся голландцам, наибольшего внимания заслуживает раннее появление солнца. На широте 76° (приняв во внимание астрономическую рефракцию) должно это светило совершенно скрыться за горизонт 1 ноября и опять появиться 6 февраля нового стиля, т. е. при южном склонении около 15°; но первое явление случилось тремя днями позже, а последнее 13 днями ранее, т. е. тогда, когда солнце находилось в большем склонении в первом случае на 1°, а в последнем на 3^3/4°. Феномен этот, изумивший самих наблюдателей, послужил поводом, после их возвращения в Европу, ко многим толкованиям со стороны ученых. Некоторые считали такую аномалию в природе, которая будто бы уничтожала выпуклость земли и неба, невозможной и объясняли загадочное это явление тем положением, что голландцы в продолжительную, скучную ночь, убивая время сном, проспали на 13 или 14 дней более, нежели думали, и считали 24 января, когда уже в самом деле наступило 6 февраля. Между прочим, некто Роберт Ле Каню, учитель Гемскерка, Девера и Рипа, старался доказать это в длинном письме к Вильгельму Блау[72] (W. F. Blaeu), которое сын последнего поместил в своем большом атласе.[73] Но предположение это едва ли не страннее самого явления. Девер вел журнал свой с возможной точностью и подробностью, а следственно, как им, так и ожиданием, когда обрадуют их опять лучи солнца, побуждался вести верный счет дням; мы видели, что когда часы их от холода остановились, то они замечали время по 12-часовой склянке; от невнимательности приставленных к ней могла, конечно, произойти некоторая погрешность, но невозможно, чтобы она дошла в 12 недель до 14 дней. Вероятнее было бы это, если б голландцы большую часть времени действительно проводили во сне. Но мы имеем явное доказательство противному не только в журнале Девера, но и в благополучном окончании зимовки их, к которой они нисколько не были приготовлены, – окончании, которое и в наше время и с нашими средствами не сочлось бы неудачным. И от чего же, по возвращении их в отечество, не различалось их счисление времени от тамошнего? Мне кажется невозможным, чтобы такое различие, если б оно действительно существовало, не сделалось гласным и не дошло до сведения тех, которые старались уличить их в сонливости. Но, кроме этих отрицательных доказательств, имеем мы и положительное: ранний, против ожидания, рассвет привел и голландцев сначала на мысль, не проспали ли они несколько дней. Для проверки себя прибегли они к Иосифовым эфемеридам,[74] напечатанным в Венеции в 1589 году. В них указано было соединение Луны с Юпитером 24 января в 1 час по полуночи; то же явление случилось и у них и того же числа в 6 часов утра, когда обе планеты лежали по их компасу на NtO. Чтобы не верить этому, следует подозревать добросовестного Девера в умышленной неправде; по моему мнению, это было бы в высочайшей степени несправедливо. Другие думали, что голландцы погрешили в определении широты своей, и зимовали там же, где 170 лет после них зимовал штурман Розмыслов, потому что и последний увидел в первый раз солнце 24 января.[75] Но кроме того, что сходство выводов пяти различных наблюдений не позволяет сомневаться в определенной голландцами широте, упомянутое заключение потому уже неосновательно, что Розмыслов держался старого стиля, а голландцы нового, между которыми в XVI веке было разности 10 дней. Скорее следовало бы заключить, что голландцы зимовали еще южнее Розмыслова. Но мы ниже увидим, что и последний потерял из виду и увидел вновь солнце не тогда, когда по вычислению математическому надлежало ожидать.

Из писателей новейших времен большая часть приписывает это явление действию рефракции,[76] и, кажется, последняя достаточна к объяснению его и делает ненужными всякие другие предположения. Нам мало еще известны пределы, в которых заключается соединенное действие астрономической и земной рефракции в обремененной парами атмосфере полярных стран; пределы эти, может быть, гораздо обширнее, нежели мы думаем. Новейшие путешествия представляют нам разительные тому примеры: капитан Парри видал берег в расстоянии 90 итальянских миль, капитан Скоресби видел в воздухе перевернутое изображение судна, находившегося от него в 32 итальянских милях.

После этого, конечно, не покажется невероятным, что снижающиеся светила могут при некоторых обстоятельствах быть подняты рефракцией на 3 и 4°. Что преждевременное появление солнца произведено было действительно необычайной рефракцией, доказывают нам и наблюдения голландцев. 19 февраля, т. е. через 26 дней по появлении верхнего края солнца на горизонте, обсервовали они меридиональную высоту этого края 3^1/2°. Следственно, меридиональная высота светила возросла только на 3^1/2° в то время, как оно приближалось к возвышенному полю слишком на 8°. Этого нельзя ничему иному приписать, кроме уменьшения рефракции с возвышением светила.

Та же причина, по всей вероятности, помогла им видеть 9 марта берег Сибири. Нам неизвестно достоверно расстояние между этими землями; но есть причина думать, что оно менее 120 итальянских миль. Что голландцы видели точно сибирский берег, а не мнимый остров Максимок, подтверждается преданиями, что и с сибирского берега видна бывает иногда Новая Земля. Об этом обстоятельстве упоминает также и Витсен.

Залив, в котором голландцы останавливались 22 июля, есть, без сомнения, устье Маточкина Шара; широта и описываемая величина его доказывают то неоспоримо. Если бы светило их, Баренц, был еще жив, то важное открытие это, конечно, не было бы оставлено без внимания и, вероятно, послужило бы поводом к новым экспедициям. Но мысли упавших духом занимало одно только возвращение в отечество. Они и не мечтали, что находятся в проливе, простирающемся прямо на восток.

После стольких опытов, частью только безуспешных, частью и несчастных, протекло столетие, прежде нежели сделана была опять решительная попытка к отысканию северо-восточного прохода. Правда, и в это время не был он совершенно выпущен из вида, но все плавания, в ту сторону совершенные, можно считать только попытками.

Через семь лет после путешествия Гемскерка и Баренца говорили было в Голландии о повторении этого предприятия, но предложение это, как несбыточное, было оставлено без внимания.

1608 и 1609. Гудсон. Генрих Гудсон, прославившийся впоследствии открытиями и несчастьями своими,[77] не имея успеха в 1607 году в отыскании прохода прямо через север, решился в следующем году испытать счастье на северо-востоке. Он отправился из Темзы 22 апреля на небольшом судне, снаряженном за счет Английской Российской компании. Он плыл на северо-восток и 9 июля на широте 75^1/2° встретил лед. Стараясь пробираться сквозь него в разных местах, приблизился он к Новой Земле и 25-го остановился у нее на якоре, на широте 72°12′. На берегу в этом месте найдено было много оленьих рогов, также птиц и яиц птичьих. Вообще вид Новой Земли понравился Гудсону; довольно высокие горы частью были покрыты снегом, частью же зеленью, на которой паслись олени. Он посылал исследовать большую реку, текущую с востока, в надежде, не будет ли найден в этом месте искомый проход; но отряд его возвратился без успеха, дойдя в реке до одной сажени. После этого решился Гудсон искать путь мимо Вайгача и реки Обь; но, не имея и здесь успеха, пустился в обратный путь и в конце августа прибыл в Англию.

Гудсон останавливался, вероятно, в какой-нибудь из губ, находящихся в заливе Моллера; но что следует разуметь под рекой, которую он посылал исследовать, решить трудно. Барро не верит ему, что он видел на Новой Земле оленей; приняв за истину, что там водятся только плотоядные животные, полагает он, что Гудсон ошибся. Но нам достоверно известно, что на Новой Земле живут олени, даже за широтой 74°, следственно, рассказы Гудсона совершенно справедливы. Довольно странная мысль, что какое-нибудь другое животное можно было принять за оленя или какую-нибудь другую кость за олений рог!

Это путешествие Гудсона в особенности примечательно первыми в высоких широтах произведенными наблюдениями над наклонением магнитной стрелки.[78] Выводы их были следующие:

Кажется, что все эти наклонения пятью или шестью градусами больше истинных. То же заставляет думать и последнее его наблюдение, произведенное на широте 75°22′, показывавшее, что магнитный ноль находится почти на средине между островом Медвежий и Новой Землей; поскольку нам известно теперь, ноль этот лежит гораздо далее к западу. Может статься, стрелка, употребленная Гудсоном, имела какую-нибудь постоянную погрешность.

Не потеряв, вероятно, еще надежды успеть в отыскании пути на северо-востоке, плавал Гудсон в ту сторону и в 1609 году на яхте Голландской Ост-Индской компании, не найдя, по-видимому, в отечестве своем охотников употребить на то свои капиталы. Впрочем, из-за неполноты описания нельзя сказать утвердительно, какова цель этого путешествия. Известно только, что он отправился из Текселя 25 марта старого стиля; 25 апреля миновал Нордкап; оттуда поплыл к Новой Земле, берег которой нашел 4 мая совершенно затертым льдами,[79] почему и решился плыть к американскому берегу.

1612. Фан-Горн. В 1612 году голландский шкипер Ян Корнелиссон Фан-Горн сделал попытку пройти к востоку, севернее Новой Земли. От острова Кильдина взял он курс прямо к берегу последней, которого достиг 30 июня; проплыв вдоль него к N до 8 июля, встретил он сплошной лед, к нему примыкавший; он следовал направлению этого льда к NW до широты 76^1/2° и возвратился оттуда к Новой Земле; 29-го, поплыв снова вдоль льда к NW, достиг он широты 77° и вторично возвратился к берегу, откуда без всякого успеха отправился в отечество.

Неизвестно, на чьи средства совершено было это путешествие. Оно подтверждает то, что впоследствии нашел капитан Вуд, а именно, что спирающиеся льды образуют иногда между Новой Землей и Шпицбергеном непроходимую стену.

1625. Босман. Основанная в Голландии в 1614 году Северная, или Гренландская, компания снарядила в 1625 году корабль для новой попытки пройти в Китай северо-восточным путем. Корабль этот, под начальством Корнелия Босмана, отправился из Текселя 24 июня; 24 июля миновал остров Колгуев, а 28-го увидел берег Новой Земли на широте 71°55′ и множество льда, с которым боролся до 3 августа, когда успел укрыться в губу, в которой было 12–13 островов. Отсюда освободились они не ранее 7 августа; 8-го испытали сильную грозу – явление в тех сторонах весьма необыкновенное; 10-го вошли в Нассавский пролив (Югорский Шар), а 12-го из него в Карское море, где встретили такое множество льда, что с великой опасностью должны были опять вернуться в пролив. 21 числа пришли туда же на ладье русские промышленники, рассказывавшие голландцам, что Югорский Шар не ежегодно, но через два года в третий от льдов совершенно очищается, что три судна несколько лет назад пытались проплыть далее к востоку, но два из них погибли, а третье, претерпев великие опасности, возвратилось через год без всякого успеха. Кажется, что россияне, подозревая голландцев в каких-нибудь намерениях на страну, которую почитали своей, неохотно принимали посещения их и старались в рассказах своих всячески увеличивать опасности плавания в том море. 24 августа началась ужасная буря с востока, которой голландский корабль сорвало с обоих якорей и вынесло в море, так что он поневоле должен был продолжать путь в Голландию, куда и прибыл 15 сентября.

Это было последнее путешествие голландцев к Новой Земле, предпринятое с целью открыть северо-восточный проход в Индию; постоянные неудачи побудили их ограничиться дальним, но верным путем через Южное полушарие. Китоловные же их суда и после того несколько раз посещали Новую Землю; это продолжалось, однако, до того времени, пока узнали, что киты водятся преимущественно у Шпицбергена и Гренландии; тогда и Новая Земля оставлена была вовсе.

Но прежде, нежели будем говорить об этих плаваниях, следует по порядку упомянуть о путешествии Ламартиньера,[80] которое по содержанию своему принадлежит к числу таких путешествий, как Мюнхгаузеново и т. п., следовательно места здесь не заслуживало бы, но не должно быть пройдено молчанием потому, что ввело в заблуждение многих писателей и в том числе уважаемых всеми, каковы Витсен, Бюффон, де Бросс и прочие.

1653. Ламартиньер. Компания, учрежденная в 1647 году Фридериком III, королем датским, выслала в 1653 году три корабля для торговли на северных берегах Европы. На одном из этих кораблей де Ламартиньер отправился в должности лекаря.

Отплыв из Копенгагена, останавливались они в Христиании, Бергене и Дронтгейме. На полярном круге встретил их штиль, но они избегли его, купив у прибрежных жителей, которые все слывут волшебниками, за 10 крон и 1 фунт табаку в трех узелках ветру до мыса Руксвелла. Ветер из первого узелка сопроводил их 30 лиг за ужасный Мальштром; второй узелок снабдил их до мыса Руксвелла; от магнитных гор на этом мысу компас их перестал действовать, и они вынуждены были двое суток править с помощью одной только карты. Когда развязали третий узелок, то настала столь ужасная буря, что казалось, будто небо хочет на них обрушиться и наказать их за то, что имели дело с волшебниками. Корабль их бросило на камень и проломило, и они с великим трудом спаслись в Вардгоус; а как тут чинить его было неудобно, то перешли в Варангерское море, к селению Варангер.

В Вардгоусе датчане имели крепостцу и чиновника для сбора пошлины с судов, идущих в Архангельск или из Архангельска.

Пока судно их починялось, ездили они для торгов в Мурманское море (Mourmanskoi more), землю Киллопов и Русскую Лапландию и из Колы возвратились опять в Варангер. Жители Мурманского моря, по уверению Ламартиньера, говорят иным языком от варангерских; килоппы суть род лапландцев, более других дики. Все они ездят на оленях, которым нужно только шепнуть что-то на ухо, чтобы они стрелой понеслись, куда следует. Русские лопари, подобно самим россиянам, николаиты[81] (Nicolaites de Religion). Датские лопари, хотя и лютеранской религии, но все волшебники и держат домашних дьяволов в виде черных кошек. В Лапландии вся дичина белая: медведи, волки, лисицы, зайцы; и даже вороны белы, как лебедь, имея только клюв и лапы черные.

Описав все подобным образом, Ламартиньер продолжает к востоку свой путь, на котором, как обыкновенно, сопровождают его страшные бури. 4 июля усмотрены были к востоку высокие горы, к которым датчане хотели пристать, но шторм заставил их укрыться под берегом Борандая (Boranday), где, по счастью, нашлась безопасная гавань с глубиной 12–13 сажен. Тотчас послана была партия для отыскания жителей и заведения с ними торговли, состоявшая, между прочим, из двух человек, знавших северный и русский языки (la langue du Nord amp; le Rufse), и де Ламартиньера. Они скоро нашли селение борандейцев, вступили с ними в торговлю и наняли из них проводников с оленями до Сибири за два пучка табаку и четыре пинты водки. Несколько дней ехали они по Борандаю, скупали во всех селениях рухлядь и прибыли, наконец, в местечко Вичору (Vitzora). Отсюда отправили они меха на лодке к кораблю своему, а сами отправились на лодке же в Печору (Potzora) – городок, лежащий на берегу озера (d’une petite mer) одного с ним названия, куда прибыли через 15 часов. Отправив купленные тут меха по-прежнему водой к кораблю, поехали они на оленях в Сибирь. По дороге настигли они пять человек, одетых в медвежьи шкуры, а lа Moscovite. Это были ссыльные. Между ними нашелся старый приятель Ламартиньера, дворянин лотарингский, русский полковник, который между тем, как путешественники потчевали этих несчастных, успел рассказать своему приятелю все, что он знал о России. Достопримечательное описание это содержит 12 печатных листов. Тут все есть. История и статистика России, нравы и обычаи россиян, религия их и обряды, описание Сибири, Татарии, народов, населяющих Россию; и даже грибам, в России растущим, посвящена особая глава. Этот эпизод приносит особенную честь плодовитому на выдумки воображению Ламартиньера.[82] Простясь с ссыльными, продолжает он свой путь, переплавляется через горы, отделяющие Борандай от Сибири, и через 10 часов после отъезда из Печоры приезжает в Папиногород, лежащий на реке того же имени. Посетив губернатора этого места, накупив мехов и имея еще в остатке много табаку и денег, решились датчане ехать к кораблю через Самоессию (Samojessie) и должны были переправляться для этого через Рифейские горы. Наконец, скупив у самоедов всю рухлядь, возвратились они в Борандай к своим соотечественникам. Тотчас по приезде их снялись они с якоря и поплыли к Новой Земле, куда прибыли на другой день. Тут нашли они жителей, поклоняющихся солнцу и идолам, называемым ими Фетицо (Fetizo). Новоземельцы (les Zembliens), если б они существовали, могли бы оскорбиться описанием, которое им делает Ламартиньер, а еще более изображениями, к нему приложенными. Простояв у Новой Земли 16 дней, поплыли они к проливу Вайгач (Vaygatt), чтобы через него пройти далее к востоку; по дороге промышляли моржей (которые у Ламартиньера изображены с орлиным носом и рогом на голове); в проливе остановили их льды и покрытые вечным снегом горы, называемые Патерностер (Patenôstres), и вынудили возвратиться.[83] Но прежде обратного выхода в море успели они захватить на берегу двух мужчин и двух женщин новоземельских. От Новой Земли датчане пошли к Гренландии, потом в Исландию и, наконец, прибыли в Копенгаген. Ламартиньер заключает книгу свою географической диссертацией, достойной всего предыдущего. Он утверждает, что Новая Земля соединяется с Гренландией, так что если б не препятствовали снега и морозы, то можно бы свободно из одной земли перейти в другую; что пролив Вайгет имеет длины 35 немецких миль и загорожен горами Патерностер, которые Ламартиньер сам видел и из которых нижайшая имеет высоту пол-лиги, и что, следственно, все рассказы голландцев о плавании их через этот пролив в Татарское море – басни, что тут царствует вечная зима, подобно как в земле Попугаев, что в Антарктическом полюсе, вечное лето, и прочее.

Вот путешествие, которое в свое время было в немалом уважении и из которого Бюффон почерпал сведения свои о землянцах и борандийцах и Витсен о Патерностере, борандайцах, Папиногороде, Вицоре и прочее.[84] В нем встречается такое странное смешение названий и вещей и истины с вымыслами, что, наконец, невозможно почти отличить одну от другой. Можно назвать это путешествие сказкой, основанной на истинном происшествии.

Варангерское море, где датские корабли останавливались, есть известный Варангский залив (Waranger Fiord). Селение Варангер на его северном берегу находим мы на некоторых старинных картах, но на новейших его нет. Мне кажется, что оно есть то же, что Вадсе, потому что это последнее селение есть единственное в Варангском заливе, имеющее безопасную корабельную гавань.

Мурманским морем россияне именуют часть океана, омывающую берега Лапландии. Ламартиньеру заблагорассудилось обратить его в часть этой последней. Киллопы его есть дикие лопы, или дикие лопари. Во многих старинных книгах говорится о лопарях или лопах, которых россияне будто бы называют дикими; из этого немецкие писатели делали Dikiloppen, а Ламартиньер, приняв, вероятно, Di за член, вывел своих киллопов.

Загадочный Борандай или Борандей не сомневаюсь я принять за остров Варандей, лежащий под большеземельским берегом, в 68 итальянских милях к востоку от устья реки Печоры. Ламартиньер, который, вдобавок к страсти говорить неправду, был еще не морской человек, легко мог название одного острова распространить на всю прилежащую землю и ее жителей. Его могли также ввести в заблуждение и карты того времени: на всех почти надпись, принадлежащая острову Варандей, Bolsoy Boranday, продолжена на материковый берег, так что и в самом деле не легко догадаться, что она относится к острову. Итак, борандийцы его суть, конечно, не что иное, как самоеды и россияне, выезжавшие на промыслы к острову Варандей. Он, правда, пишет, что в Печору ехали они с западным ветром, следственно, корабли их должны были бы находиться не к востоку от этой реки; но это может быть ошибка, происшедшая от одного источника с прочими. Кажется, что в путешествии своем по Борандаю не удалялись они много от берега, поскольку могли товары свои отправлять к кораблям на лодках. Город Печору Ламартиньер взял также с карт XVII века, на которых на правом берегу реки Печора, у большого озера, показан город того же имени, который, по-видимому, должен изображать Пустозерский острог. На некоторых из них находится и Папин или Папинов город, но только не в Сибири, а близ реки Печоры. Об этом месте упоминают и некоторые писатели, как, например, Герберштейн,[85] и потому может статься, что и существовало в то время какое-нибудь урочище этого имени, но теперь оно вовсе неизвестно. Жители Новой Земли, которых датские мореплаватели, исполняя волю короля своего, везли с торжеством в отечество, были, без сомнения, самоеды. Фетиши, их идолы, как мы уже несколько раз упоминали, целыми грудами лежат на Болванском Носу острова Вайгач; а поклонение солнцу – прикраса автора. Горы Патерностер есть или восточный берег Югорского Шара, или плод воображения Ламартиньера.

1664. Фламинг. Но пора нам обратиться к путешествиям более дальним. В 1664 году одно голландское китоловное судно, под начальством шкипера Фламинга, из-за неуспешного улова в западной части моря направилось в сторону Новой Земли и, не встречая нигде льдов, прошло вдоль северного ее берега и около мыса Желания до высоты того места, где зимовал Гемскерк; оттуда плыло оно к OSO до широты 74° и, не видав ничего, кроме открытого моря, возвратилось в Голландию опять около северо-восточного же мыса Новой Земли. От Оранских островов к северу и северо-востоку нашел Фламинг каменные грунты; чем далее от берега, тем глубины менее, а в расстоянии 70 миль не более семи и пяти сажен, грунт илистый, так что, по его мнению, поблизости от того места должна существовать земля. К юго-востоку от Гемскеркова зимовья нашел он глубины 80 и 70 сажен, грунты, подобные зюйдер-зейским; чем далее от берега, тем покойнее и мельче было море. Из чего и заключил он, что материк Тартарии находился от него недалеко; а некоторым из матросов его казалось даже, что они видят берег. Это подало повод Дирку Ван Ниропу поместить на своей карте в той стороне землю, под названием Иельмеровой (Ielmerland), по имени боцмана Иельмера, Фламингу сопутствовавшего, которая потом перешла и на другие карты.

Путешествие это достойно внимания во многих отношениях. Оно доказывает чрезвычайное различие в количестве льдов, встречаемых в разные годы в том же месте, и заставляет предполагать почти несомненно существование земли к северо-востоку от Новой Земли на широте 81^1/2° и долготе 79^1/2°. Нельзя не заметить, что некоторые обстоятельства этого сомнительны, так как трудно поверить, чтобы столь удачное путешествие, открывшее необыкновенную безледность Ледовитого моря, не было обнародовано в то же время и не возбудило снова охоту к возобновлению попыток на северо-востоке. Витсен писал, конечно, со слов самого Фламинга, и нет никакой причины подозревать кого-либо из них в неправде; но описание путешествия сделано много лет спустя после совершения его, и притом весьма поверхностно, так что не упомянуто даже, в каких месяцах было оно совершено. Это заставляет думать, что Фламинг журнала не вел, а говорил только с памяти. Таким образом, могли в повествование вкрасться многие неверности, но в главных обстоятельствах, как, например, в существовании островов или мелей к северо-востоку от Новой Земли, хотя, может быть, не в таком расстоянии, кажется, сомневаться нельзя.

Это путешествие объясняет также происхождение Ельмерской Земли, обозначенной на карте России, составленной Газием. Земля эта, существованием которой объяснялась невозможность мореплавания вдоль берега Сибири, есть не что иное, как этот самый берег (или берег Тартарии, как говорит Витсен), нанесенный на карты по неопределенным рассказам Фламинга и его спутников.

1675. Сноббегер. В 1675 году приставал к Новой Земле китоловный же шкипер Корнелис Сноббегер. В горах, лежащих на широте 73^1/2°, нашел он блестящие камни, которые, по его мнению, должны были содержать дорогие металлы, поэтому, нагрузив ими корабль свой, поспешил он возвратиться в Голландию в надежде находкой своей обогатиться. Но он ошибся в расчете. Привезенная им руда содержала в ста фунтах только два лота серебра, ценой на три гульдена, следственно не могла оплатить отделения его.

Витсен прибавляет, что, кроме этой руды, получал он с Новой Земли куски мрамора, одни розового цвета с белыми жилками, другие совершенно черные с блестящими золотыми крапинками, годные на столы, полы и тому подобные работы: некоторые из последних содержали минеральную землю и были весьма горючи. Пережигая эти камни, нашел он, что сто футов дают серебра один лот и золота пол-лота и что, следственно, руда эта не стоит добывания. Эти упоминаемые Витсеном камни были, по всей вероятности, куски кварца и сланцы, из которых, как ныне известно, состоят все горы Новой Земли и которые изобилуют серным колчеданом. Руда, найденная Сноббегером, была, может быть, также серный колчедан, которого около Маточкина Шара, т. е. на широте 73^1/2°, находится очень много.

1676. Вуд и Флаус. В последней половине XVII столетия, после многих неудачных путешествий к северо-западу, в Англии стали снова помышлять о северо-восточном пути. Разные известия, большей частью не весьма достоверные, о безледности Арктического моря и путешествиях, совершенных голландскими кораблями в высокие широты и даже под самый полюс и на несколько сот миль к востоку от Новой Земли; мнение Баренца о том, что в расстоянии 20 миль от берега море должно быть свободно ото льдов; и, наконец, собственные рассуждения убедили королевского флота капитана Вуда (John Wood), морехода опытного и искусного, что проход этот будет непременно найден, если только искать его посередине между Шпицбергеном и Новой Землей. Решась посвятить себя этому предприятию, представил он в 1676 году королю и герцогу йоркскому записку, в которой семью причинами и тремя доводами старался доказать справедливость своего мнения. Оба признали это основательным, и первый приказал поручить капитану Вуду фрегат «Спидвел» («Speedwell»), а последний, соединясь со многими вельможами, купил для сопутствования «Спидвелу» пинку «Проспероз» (Prosperous») и назначил на нее капитаном Флауса (William Flawes). Оба судна были снабжены всем необходимым на 16 месяцев.[86]

Они вышли из Темзы 28 мая 1676 года; 19 июня обогнули Нордкап, от которого взяли курс NO. 22 июня, на счислимой широте 75°53′ и долготе 39°48′ О от Гринвича, встретили они низменный сплошной лед, простиравшийся от WNW к OSO; полагая, что он соединяется со Шпицбергеном, легли они вдоль него к востоку. Четыре дня продолжали они плыть в эту сторону, заходя в каждое отверстие, встречавшееся во льду, но везде находили непроницаемую льдистую стену. Вечером 26 июня увидели высокий, снегом покрытый, новый берег Новой Земли в расстоянии 15 миль; на другой день усмотрели, что лед соединяется с берегом. В полдень широта 74°46′, долгота 54°04′, расстояние от берега 6 миль. В ожидании какой-либо благоприятной в положении льда перемены лавировали они между берегом и многими льдинами, отделившимися от материкового льда. 29 числа в 11 часов вечера, при западном ветре и весьма пасмурной погоде, увидели со «Спидвела» перед носом лед, стали поворачивать и ударились во время поворота о камень, с которого, однако же, сошли благополучно, но вскоре потом увидели опять буруны, и при вторичном повороте стали на камень, с которого уже никак освободиться не могли. Волнением и прибывшей водой бросило их еще далее на мель; фрегат проломило и наполнило водой; капитану Вуду осталось только спасаться с экипажем на берег, что ему и удалось исполнить с потерей, однако, двух человек. Но положение спасшихся было почти безнадежно. Сопутник их «Проспероз» скрылся из вида; они сомневались, не претерпел ли и он подобно им кораблекрушения; а если и избег его, то при продолжавшемся тумане невозможно почти было, чтоб он их видел. Уцелевшее одно гребное судно могло поднять до 30 человек, а их было 70. Всякий предлагал свои способы для общего спасения: иные желали плыть на шлюпке к берегам России; другие думали, что лучше идти туда сухим путем; некоторые помышляли даже об истреблении гребного судна, чтобы всех постигла одинаковая участь. Для уничтожения опасных намерений их капитан Вуд прибегал к средству, которое едва ли можно похвалить, а именно – к крепким напиткам: он старался, чтобы они в беспрестанном пьянстве забывали о своем предприятии. В таком ужасном положении оставались они 10 дней. 8 июля, ко всеобщей радости, показалась в море пинка «Проспероз». Капитан Флаус увидел огонь их, который они нарочно разложили, всех их спас и 22 числа благополучно возвратился в Англию.

Несчастный конец предприятия капитана Вуда обратил его из ревностнейшего поборника северо-восточного прохода в сильнейшего противника его. Он утверждал, что Новая Земля составляет с Шпицбергеном один материк, что море между ними покрыто вечным льдом и что все рассказы голландцев и англичан, свидетельствующие о противном, есть вымыслы. Нет сомнения, с одной стороны, что мореплаватель этот в защиту неудачи своей сказал многое, что ему трудно было бы доказать и чему, может статься, он и сам не верил; но, с другой стороны, и то несомненно, что защитники северо-восточного пути были впоследствии против него весьма несправедливы. Они возлагали всю причину неуспеха на него; утверждали, что он отступил от первоначального плана своего, и вместо того, чтобы держаться на середине между Шпицбергеном и Новой Землей, из робости приблизился к берегу последней и прочее.[87] Все это совершенно неосновательно. От Нордкапа капитан Вуд плыл к северо-востоку, встретил непроходимый лед на самой середине между Шпицбергеном и Новой Землей и должен был, чтобы отыскать в нем проход, приблизиться к какой-нибудь стороне, а именно – к восточной, поскольку восточный берег Шпицбергена, постоянными от востока к западу течениями всегда более Новоземельского затирается льдами. Плавание между льдом и берегом гораздо опаснее, чем в одних льдах, и потому Вуд избрал его верно не из робости. Чтобы судить справедливо о делах морехода, а особенно чтобы обвинять его в трусости, следует сначала самому испытать что-нибудь подобное.

Место, где капитан Вуд претерпел кораблекрушение, назвал он по имени корабля своего мысом Спидвел; по его исчислению, широта этого мыса 74°40′, долгота 63°. Мне кажется, что он мог разбиться только на острове Адмиралтейства или Подшивалова, а именно – на южной его оконечности, лежащей, по нашим определениям, на широте 74°55′, долготе 55°34′, поскольку южнее этого места берега Новой Земли весьма приглубны и везде чисты; указанный же остров окружен на большое расстояние каменными отмелями и рифами. Разность 15′ в широте не удивительна, потому что Вуд, как из журнала его видно, наблюдений тут не имел; что ж до долготы его касается, то он определил ее гораздо вернее, нежели сам говорит: ибо, придав указанные в журнале его с 19 июня отшествия[88] к долготе Нордкапа, получим мы долготу мыса Спидвел 54°28′, только на 1°6′ меньшую истинной. Склонение компаса[89] определил он в 13°. Ныне склонение в этом месте около 14° О, и потому в точности наблюдения Вуда позволительно усомниться. Нельзя, однако же, не заметить, что перемена склонения, которая из этого следует, согласуется с вышеупомянутыми наблюдениями голландцев. По его замечаниям, прилив течет прямо в берег и поднимается до восьми футов. Морская же вода солонее, тяжелее и яснее, чем где-либо, так что на глубине 80 сажен, или 480 футов, видно не только дно, но даже ракушки на дне. Последнее кажется мне уже совершенно невозможным.

Это было последнее путешествие, предпринятое для розыска северо-восточного прохода из Европы в Китай. С того времени многие ученые мужи[90] старались, правда, доказать возможность совершения его; но кажется, что мнений их не разделяли ни правительства, ни частные капиталисты: так как и по настоящее время ни один из мореходных народов не возобновлял его. С тех пор и Новая Земля перестала быть ими посещаема, и нам остается упомянуть только о путешествии туда шкипера Фламинга.

1688. Фламинг. Мореход этот, об одном плавании которого мы уже говорили, посетил Новую Землю вторично в 1688 году. Льдов не встречал он вовсе, а только бурную и мрачную погоду. На меньшем из Оранских островов нашел он дерево толщиной в три или четыре охвата, выкинутое выше черты обыкновенной полной воды; он не мог понять, откуда столь огромное дерево взялось, потому что на Новой Земле не растет их вовсе. Тут же нашел он шесты, поставленные голландцами около ста лет назад. Он останавливался в Костином Шаре (Costinsarch), который почитал губой, и опровергает мнение тех, кто полагал, что тут есть пролив, ведущий в другое море. Остров Майголшар (Meygoltzaar), около этого места лежащий, по описанию его, соединяется с берегом рифом, покрывающимся полной водой; около него лежит несколько меньших островков, а за ним вдается губа. Сопоставляя описание это с местом, назначаемым на голландских, а за ними и на старых наших картах этому Майголшару, следует думать, что это есть каменный островок, или лудка,[91] лежащий поюжнее Костина Шара, против мыса Савиной Ковриги. Но откуда взято название Майголшар, ныне в том краю вовсе неизвестно, мы даже и догадки никакой сделать не можем. Кажется, что Фламинг был также и в Маточкином Шаре, но в это ли плавание или в какое-нибудь из прежних, не известно. Он говорит, что между Langenefs и Groote baey поднимался он на высокую гору, с которой открылся ему довольно широкий пролив, идущий к востоку, которому не видно было конца. Мы знаем уже, что Лангенес есть Сухой Нос, и потому, хотя и неизвестно, что такое его Groote baey, можно почти утвердительно сказать, что он видел Маточкин Шар.

В это путешествие Фламинг открыл остров Витсен. Вот что сказано в его журнале: «24 июля поутру увидели мы остров Колгуев на NW в 4 или 5 милях. Вечером повернули от него на NNO, со свежим ветром и великим волнением. На другой день в полдень увидели остров, никому из нас не известный и не показанный на картах. Мы подошли к нему для осмотра его, но сделалось так мрачно, что должны были лечь к SSW; через два часа выяснело. Мы стали к нему опять лавировать, по глубине от 6 до 15 сажен, грунт – белый песок; но так как течением сносило нас назад, то и вынуждены мы были оставить этот новооткрытый остров, который по дружбе к амстердамскому бургомистру Витсену назвал я его именем». Фламинг считал расстояние Витсена от Колгуева 25 миль на NNO. По достоверно известному нам взаимному положению острова Колгуев и Новой Земли определится этим румбом и расстоянием остров Витсен от Междушарского острова к западу в 4 немецких или 16 итальянских милях. Мы знаем теперь достоверно, что в этом месте никакого отдельного от Новой Земли острова нет, потому нельзя сомневаться, что Фламинг видел берег этой последней и именно Междушарский остров. Пасмурная погода и обширное устье Костина Шара скрыли от него берега Новой Земли, и он подумал, что видимая им земля есть совершенно отдельно лежащий остров. На старинных картах показывался остров Витсен в расстоянии 40 немецких миль от Новой Земли, но это оттого, что последняя предполагалась в отношении к острову Колгуев слишком далеко к востоку.

До сих пор не имели мы еще случая говорить ни об одном русском путешественнике, хотя и имеем сведения, что россияне в продолжение всего этого времени плавали на ладьях и карбасах из Белого моря и реки Печора не только к Новой Земле, но даже через Карское море до рек Обь и Енисей для промыслов и торгов. Путь этот совершали они иногда морем, иногда же перетаскивали суда свои через волок между Карским морем и Обской губой. Для этого входили в Мутную реку, впадающую в Карское море, поднимались вверх этой реки бичевой восемь суток и достигали двух озер, имевших в окружности от 10 до 12 миль. Тут выгружали свои суда и перетаскивали через перешеек около 200 сажен шириной в озеро, называемое Зеленым, из которого течет в Обскую губу речка Зеленая. Этой рекой доплывали они, наконец, до Оби. Плавание из Оби в Архангельск морем продолжалось от трех до четырех недель, а из Оби в Енисей две или три недели. Они никогда не удалялись от материкового берега и всегда проходили Югорским Шаром, а не Карскими Воротами, так как последний пролив хотя и шире первого, но опаснее по причине часто скопляющихся льдов. Из Оби ходили они также прямо на Новую Землю, на судах, построенных в Верхотурье по образу голландских буйсов (Buyzon) и называвшихся потому бусами.[92] Достопримечательные плавания эти впоследствии совершенно прекратились, частью от естественных трудностей, частью же, может быть, от помех и затруднений, которые им делались: в Югорском Шаре и на Матвеевом острове содержалась в летнее время стража, не только для сбора пошлин с промышленных судов, но и для наблюдения за тем, чтобы, кроме них, никто там не проплывал. Правители российские считали, вероятно, полезнейшим, чтобы вся торговля с сибирскими народами производилась сухим путем.[93]

1690. Иванов. Похождение одного из этих мореплавателей, кормщика Родиона Иванова, описано Витсеном с собственных его слов. Этот Иванов, находясь в 1690 году на промысле в сообществе с другими двумя судами, потерпел 1 сентября кораблекрушение на острове Шараповой Кошки, под восточным берегом Карского моря, и должен был остаться там зимовать. Промышленников было всего 15 человек. Они смазали себе хижину из глины, тут найденной, моржовой и тюленьей крови и шерсти, эти три вещества, вместе смешанные, составили, высохнув, претвердую массу, которая, будучи сверх того обита досками, спасенными с разбитых судов, доставила им надежное убежище как от стужи, так и от хищных зверей. Сложенную из той же глины печь топили они выкидным лесом, который должны были собирать по берегу. В первую неделю питались они только морской капустой, несколько отмоченной и смешанной с малым количеством муки, а потом мясом тюленей, моржей и даже белых медведей; но последнее ели только при особенной крайности, считая его нечистым. Иногда вынуждены они были употреблять в пищу даже шубы и сапоги свои, отмачивая их несколько в пресной воде. Эту воду добывали из ям, которые с великим трудом вырывали до глубины восьми футов, а зимой таяли снег. Беспрерывная зимняя ночь продолжалась у них пять недель, в это время они почти не выходили из избы. Недостаток движения и дурной воздух распространили между ними скорбут, от которого умерло 11 человек. В числе оставшихся четверых был и Родион Иванов. По наступлении весны посетили их самоеды с материкового берега, похитившие у них некоторую часть зимнего их промысла. Россияне боялись перебраться к ним на берег и решились выжидать, не сыщет ли их какое-нибудь русское судно. По счастью, они в надежде своей не ошиблись одно промышленное судно случайно их увидело, спасло и возвратило на отчизну.

По описанию Иванова, Шараповы Кошки, как и доказывает название, есть более мель, нежели острова, потому что полная вода их почти совершенно покрывает, за исключением нескольких холмиков,[94] на одном из которых россияне спасались в своей хижинке. Она вся состоит из сыпучего песка, поверх которого в весьма немногих местах встречалась тундра. От Вайгача до Шараповых Кошек можно доплыть за одни сутки, все острова с хорошим ветром оплыть в один день, а пешком обойти в четыре. К северу и югу от него лежат две или три подобные кошки. На них почти всегда в большом количестве спирается лед. Моржей и тюленей водится на них весьма много, так что наловленные ими звери эти в продолжение зимы заняли пространство в 90 сажен в длину, столько же в ширину и шесть футов в высоту. Моржовой кости собрали 40 пудов, каждый пуд стоил в то время 15 рублей. Они нашли также одного выброшенного морем кита. Между Шараповыми Кошками и материковым берегом проходить можно; но вообще около этих мест плавание весьма опасно, почему промышленники и неохотно туда ходят.

Это единственное известное нам путешествие русских до XVIII столетия и единственное же описание Шараповых Кошек, которое мы доселе имеем. Оно, конечно, весьма неполно, но, по крайней мере, дает некоторое о них понятие, такое, в самом деле, какого мы не имеем о многих местах наших северных берегов. Желательно было бы, например, знать хоть столько же о восточном береге Новой Земли, вдоль которого в половине прошедшего столетия проплыл кормщик Лошкин; но, к несчастью, не нашлось другого Витсена, который бы сообщил нам подробности плавания этого предприимчивого морехода, о котором по этой причине, кроме имени его, едва ли нам теперь что-нибудь известно. О достопримечательном плавании этом будет упомянуто ниже.

В третьем десятилетии прошедшего века снаряжена была, по повелению императрицы Анны Иоанновны, экспедиция, которой по обширности ее действий едва ли найдем подобную в летописях морских открытий. Цель экспедиции этой была описать морской берег от города Архангельск к востоку до материка Америка и островов, рассеянных по Восточному океану. Мы коснемся только действий западного ее отряда, поскольку они относятся к нашему предмету.

Отряд этот, состоявший под непосредственным ведением Адмиралтейств-коллегии, должен был описать морем берег, заключенный между Архангельском и рекой Обью. Выбор судов и вообще снаряжение этого отряда предоставлено было главному командиру архангельского порта, который, по совету мореходов того края, построил для него два коча, подобные употребляемым последними для промыслов. Суда эти, названные «Экспедицион» и «Обь», были длиной 52^1/2 фута, шириной 14 футов и глубиной 8 футов; командирами на них назначены лейтенанты Муравьев и Павлов. Экипаж каждого судна состоял из 20 человек.

1734 и 1735. Муравьев и Павлов. Они отправились от города Архангельск 4 июля 1734 года,[95] 21-го вышли из Белого моря и, миновав остров Колгуев и пройдя между островами Матвеев и Долгий, прибыли 25-го в Югорский Шар, в котором простояли на якоре три дня. В это время послан был подштурман на гребном судне для описания острова Вайгач. 29 числа оставили они Югорский Шар, посередине которого нашли глубину 12–14 сажен. Берег к востоку от него шел низменный, местами же возвышенный и отрубистый. Проплыв вдоль него один день, легли они поперек Карского моря на NOtO и 31 июля увидели восточный его берег, который лоцман их признал окрестностью Мутной губы. Вскоре открылась им самая губа эта, где они и встали на якорь; глубина в устье ее была только две сажени, далее же в губу девять сажен. Запасшись здесь водой и дровами, продолжали они путь к NtW вдоль берега по глубине 8-10 сажен. На другой день у Шараповых Кошек должны были из-за противного ветра стать на якорь. 8 августа вышли опять под парусами, но 9-го от крепкого противного ветра вынуждены были убежать назад в Мутный залив. Простояв тут шесть дней и определяя широту места – 70°50′, вышли они опять в море;

19 августа достигли широты 72°35′, от которой решились, по причине позднего времени, возвратиться к югу и искать удобного для зимовки места. 21 числа стали они на якорь в устье реки Кара и так как глубина не позволила им войти в реку, то и поплыли они к Югорскому Шару. Здесь также не нашлось возможности зимовать, почему и вынуждены они были идти в реку Печора, в устье которой вошли 4 сентября; а 17 числа, поставив суда на зимовку у деревни Кеевидки,[96] отправились с командами в Пустозерский острог.

В июне 1735 года вышли они опять со своими кочами в море; 15 июля прибыли в Югорский Шар и, став в нем на якорь, отрядили штурмана описывать берег острова Вайгач. 21 числа вышли из пролива, но густой лед вынудил их возвратиться в тот же день на якорь, не оставлял их и тут в покое в продолжение двух недель. Они должны были часто менять места и укрываться то под тем, то под другим берегом. Наконец, 3 августа море ото льдов освободилось, и они могли продолжать свой путь; но вскоре встретили опять множество льда, в котором плавание делалось сугубо опасным от густых туманов. 11 августа одно из судов стало на подводную льдину и только посредством завоза могло быть с нее стянуто.[97] 18 числа они разлучились; лейтенант Муравьев 23 числа пришел к Мутному заливу и, простояв тут на якоре до 27-го, отправился к Югорскому Шару, где 6 сентября соединился с своим спутником. На общем совете решено было идти по-прежнему зимовать в реку Печора, куда они и прибыли 11 сентября.

1736 и 1737. Малыгин, Скуратов и Сухотин. Лейтенант Муравьев считал непригодными свои кочи и старался возложить на них вину своих неуспехов. Адмиралтейств-коллегия, уважив его представление, приказала построить у Архангельска два палубных бота, длиной 60 и 50 футов, и отправить их под командой лейтенанта Скуратова и Сухотина к лейтенанту Муравьеву. Между тем последний, как и лейтенант Павлов, были сменены (в Записках сказано: за непристойные поступки), а на место их командирован в Пустозерск лейтенант Малыгин, состоявший до отправления своего в море в распоряжении капитана Черевина, который, как кажется, послан был следовать за прежними начальниками.

Лейтенант Малыгин с начала мая стал готовить к походу коч «Экспедицион», который на месте имел уже течь по четыре дюйма в час. К исходу месяца был он готов; лоцман от деревни Тельвиска стал спускаться вниз реки. 28-го пришел он в устье и, увидев впереди лед, стал на якорь на юго-запад от Болванского Носа. На следующее утро понесло большой лед с верху реки; выпустив канат, подняли они паруса, но сели на мель; льдом понесло их через банки, прижало к стоячему на мелях льду, выломало форштевень[98] и оторвало руль. Спасти судно не было никакой возможности и необходимо было помышлять только о спасении людей и груза. С помощью солдат и матросов, присланных к ним капитаном Черевиным на щерботах,[99] удалось им спасти всех людей и большую часть груза. Судно же оставлено на месте.

Малыгин приступил немедленно к исправлению кочи «Обь», и 17 июня мог уже на нем отправиться в путь. В устье реки задержал его противный ветер четыре дня. 21 июня вышел он опять под парусами, и в тот же день на высоте Двойничного Носа встретил множество льда, против которого должен был бороться целую неделю, останавливаясь на якоре то под материковым берегом, то под Гуляевскими Кошками, которые были покрыты большими грудами льда. 29-го достиг он острова Варандей и, встретив опять много льда, должен был остановиться за западной оконечностью этого острова. До 19 числа следующего месяца пытались они ежедневно сниматься с якоря и продолжать свой путь, но лед вынуждал их всякий раз опять ложиться на якорь в разных местах около острова Варандей. Иногда вынуждены они были отрубать якоря и после с великим трудом опять их отыскивать. Погода в это время по большей части стояла сырая и холодная; снасти покрывались ледяной корой, так что управление ими было почти невозможно. В судне была течь по три, а иногда и по девяти дюймов в час, – все это делало плавание их затруднительным выше всякого описания. 22 июля пришли они на расстояние видимости к острову Долгий; от встретившегося им тут судна промышленников узнали они, что море к востоку еще весьма льдисто. В этот день стали на якорь под островом Долгим. В этом месте пробились они 17 дней, не будучи в состоянии продолжать пути из-за льда. 7 августа присоединились к ним вышеупомянутые, построенные у города Архангельска боты, под начальством лейтенантов Скуратова и Сухотина.

Последние вышли из реки Двины 25 июня, несколько раз из-за противных ветров становились на якорь и 30 июня зашли в Шойна, лежащую от Канина Носа к S в 50 милях, для осмотра течи, открывшейся во втором боте.[100] Вход в Шойну имеет ширину не более двух кабельтовов, глубину в малую воду три фута. Прикладной час 30 минут.[101] Входя в реку, следовало держаться ближе к южному берегу.

Открыв и исправив повреждения второго бота, отправились они в путь, 2 июля обогнули Канин Нос и легли к острову Колгуев; пройдя его в туманную ночь, увидели поутру 4 июля Тиманский берег и к полдню стали на якорь на северо-восток от Святого Носа в четырех итальянских милях, на глубине шести сажен, грунт ракушка. Обсервованная широта[102] в этом месте (по журналу Сухотина) 68°01′, откуда выходит широта Святого Носа – 67°58′. Склонение компаса определено 12° восточнее. Прикладной час 7°24′. Святой Нос выдается от берега к северо-западу; от него к северо-востоку простирается высокий берег. Пролавировав без успеха четыре дня в проливе между материковым берегом и островом Колгуев, спустились они к последнему и 8 июля стали на якорь против реки Губистая, на глубине 4^1/2 сажен на песчаном грунте. Запасшись водой и дровами, продолжали они путь около S оконечности острова Колгуева, но до 14 числа ничего не могли выиграть против северо-восточного ветра, и легли на якорь по южную сторону Плоских Кошек, где широта определена 68°28′ (по журналу Сухотина). Простояв тут до 18 июля, перешли они к реке Васькиной, чтобы запастись водой и дровами. От этой реки, находящейся в юго-восточной части острова, идет низменный песчаный берег к западу на восемь миль, и потом заворачивается на север-северо-восток к реке Губистой, глубина в одной итальянской миле от берега – четыре и пять сажен. 21 числа снялись они с якоря, но на другой день, встретив противный ветер, возвратились опять к острову Колгуев, где во время сильного шторма от северо-востока, продолжавшегося до 25 числа, первый бот потерял один якорь. Не прежде 3 августа позволил им ветер продолжать путь свой. Встав в тот день под паруса, прибыли они 7-го к островам Матвееву и Долгому, где и соединились с Малыгиным. На другой день все три судна, под начальством последнего, прибыли в Югорский Шар и стали на якорь между мысами Сухой и Перевозный.

Широта этого места по журналам Скуратова и Сухотина – 69°27′, а по журналу Малыгина – 69°49′; последнее определение превышает новейшие на 7′. Склонение компаса 3/4 румба О.

Здесь последовала перемена командиров. Лейтенант Малыгин пересел на первый бот, Скуратову поручил второй, а Сухотину на коче «Обь» предписал следовать к городу Архангельск.[103]

Лейтенант Сухотин отправился в путь 19 августа. Около суток должен он был пробиваться сквозь льды, наполнявшие Югорский Шар. Выйдя в чистое море, лег он к западу, потом к западу-юго-западу и на шестой день, имея беспрестанно попутный ветер, достиг Канина Носа. 29 числа миновал остров Моржовец, а 1 сентября прибыл благополучно в реку Двину. Постоянное ему благоприятство ветра надо считать весьма счастливым обстоятельством, поскольку коч «Обь» находился в плохом состоянии, имея течи по пяти дюймов в час.

Лейтенант Малыгин с двумя ботами простоял в Югорском Шаре до 24 августа. Неоднократно посылал он людей своих на самоедских оленях осматривать море с возвышенных мест острова Вайгач, но всегда получал известие, что оно покрыто множеством льда. В проливе носило его также немало. Погода стояла прехолодная, так что море около судна несколько раз замерзало. 24 числа мог он, наконец, выйти из пролива, но великие льды вынудили его в тот же день стать на якорь за Мясным островом. Он пробыл тут 13 дней, не в состоянии будучи тронуться с места из-за льда, который иногда по всему горизонту стоял неподвижно. В продолжение этого времени сделано описание Мясного острова и материкового берега, ему прилежащего; осмотрены речки, около тех мест впадающие (которые все оказались мелководными), определена широта места 70°09′ (по двум наблюдениям 26 и 31 августа, журнал Малыгина) и прикладной час 5°12′. 5 сентября сделан был общий совет, в котором участвовали унтер-офицеры и кормщики (архангелогородские мореходы в звании лоцманов); на этом совете решено было, как видно, продолжать путь, потому что оба судна на другой день снялись с якоря и пошли к востоку между стоячим льдом и берегом. 6 сентября стали из-за противного ветра на якоре против речки Ляда (по журналу Скуратова-Ладена; вероятно, Ладейная), лежащей от острова Мясной в 36 итальянских милях. Подштурман Великопольский и кормщик Юшков нашли в устье этой речки, в полную воду, только 4^1/2 фута глубины. На другой день пошли далее; 10 сентября стали на якорь перед устьем реки Кара, а 11-го вошли в самое устье, где обсервовали широту 69°48′. Фарватер в реку идет на OSO между южным берегом и косой, протянувшейся от низменного северного берега; глубина шесть-восемь футов, а в реку четыре сажени. 13 сентября на консилиуме, подобном прежнему, решено было, неизвестно по каким причинам, идти зимовать в реку Моржовка; вследствие чего оба судна в тот же день вышли опять в море, но, не дойдя реки Моржовка, встретили сплошные льды, заставившие их возвратиться на зимовку в реку Кара, куда они прибыли 18 сентября, а 26 числа поставили суда свои на зиму в трехозерной речке. В декабре месяце оба начальника переехали с командами на оленях в Обдорск, оставив при судах подштурмана Великопольского с 11 человеками.

Селифонтов. В этом же году, в июле и августе месяцах, геодезист Селифонтов описал, объехав на оленях, западный берег Обской губы и, переплыв на карбасе к острову Белому, осмотрел часть его южного берега. В ноябре присоединился он к лейтенанту Малыгину.

В начале мая 1737 года Малыгин и Скуратов возвратились к ботам своим и стали готовить их к походу. В начале июня вскрылась река Кара; но так как известно было, что море очищается ото льда не прежде середины июля, то решили с общего совета пробыть на месте до 1 июля. В середине июля появилась между служителями цинготная болезнь, которую, однако же, успели истребить употреблением противоцинготных трав, которые собирали по окрестным тундрам.

17 июня по полуночной и полуденной высотам солнца определена широта трехозерной речки 69°13′ (по журналу Скуратова), склонение компаса 3/4 румба О.

1 июля вышли они в реку Кара, а 3 числа стали на якорь в ее устье. В море видно было еще весьма много льда, почему и простояли они тут три дня, посылая описывать берег к востоку и западу. 6 числа вышли в море и легли к востоку, к Байдарицкой губе, против устья которой стали на якорь 9 числа. Во входе в губу эта глубина только шесть футов, в самой же губе четыре сажени; фарватер шириной не более одного кабельтова. Здесь замечено, что прилив шел к востоку только четыре часа, а отлив к западу восемь часов; из чего заключали, что в Байдарицкую губу должны были впадать значительные реки. Впрочем, течение приливное было гораздо сильнее отливного. 12 числа снялись и пошли к северу вдоль берега, описывая его. На пути встречали много льда, который несколько раз заставлял их вставать на якорь. 18-го миновали реку Ерубей, на широте 69°53′ лежащую, устье которой окружено мелями, 21-го прошли Мутную губу и Шараповы Кошки. Широту первой определили 70°27′, а последних – от 70°46′ до 71°12′. На Кошках видели несколько песчаных холмов. Кормщики сказывали, что между ними есть проливы, в которые можно заходить и стоять там безопасно на якоре. 22 числа миновали реку Медведица, на берегу которой видели чум[104] и около него людей. Широта ее определена 71°49′ (журнал Скуратова). От устья ее к северо-западу простираются сухие банки. Наконец, 23 июля усмотрели остров Белый, а 24 числа встали на якорь в проливе, отделяющем его от материкового берега. Широту его определили 73°08′ (журнал Скуратова). Прилив шел здесь с запада только четыре часа, а отлив с востока восемь часов; первый приносил с собой соленую воду, а последний пресную. Отливное течение было гораздо сильнее приливного, которое иногда едва было ощутимо. Прикладной час – три часа; подъем воды 1^1/2 фута. Пролив усеян мелями, между которыми бывают сильные спорные течения. Противные ветры задержали лейтенанта Малыгина в этом проливе 25 дней. 18 августа вошел он наконец в Обскую губу, 11 сентября в реку Обь, а 2 октября в реку Сосьва, где и зимовал. Команды расположены были в Березове по квартирам.

1738 и 1739. Скуратов и Головин. Лейтенант Малыгин из Березова возвратился берегом в С. – Петербург, а Скуратову предписано было с обоими ботами плыть в будущем году к Архангельску. Назначив командиром на второй бот подштурмана Головина, отправился лейтенант Скуратов из реки Сосьва 30 июня 1738 года, а 7 июля вышел из устья реки Обь. В Обской губе встретил он множество льда, против которого боролся с великим затруднением и опасностью, потерял якорь и едва к 31 июля достиг до Белого острова. 3 августа вступил в Карское море и поплыл к югу, встречая на каждом шагу страшные от льдов препятствия, и, наконец, в конце августа затерт был ими совершенно на южном берегу Карского моря, между реками Кара и Байдарица. В сентябре наступили бури и морозы; суда стало сильно бить льдами и волнением; поэтому не было другого средства спасти их, как затащить по возможности далее на берег и оставить там на зиму. Около того же времени раздавило льдами одно промышленное судно около реки Кара; люди с него, лишась всего, явились к Скуратову с просьбой о спасении их от голодной смерти. В ноябре месяце, когда зима совсем установилась, отправился лейтенант Скуратов со всей своей командой на самоедских оленях в Обдорск, оставив при ботах подштурмана Великопольского с кормщиками и некоторым числом людей.

В мае 1739 года возвратился он опять к судам; когда льды отстали от берегов, спустил их на воду, а 4 июля, вооружась совершенно, поплыл к западу между берегом и стоящим льдом, который образовал канал не более 1^1/2 мили шириной. У реки Кара льды заградили ему путь почти совершенно; в течение двух недель подвигался он вперед не более как по одной и по две мили в сутки, держась всегда вплоть к берегу, иногда не далее нескольких сажен. С 19 июля плаванье стало несколько успешнее; 25 числа миновал он Мясной остров, а 29-го стал на якорь в Югорском Шаре. Запасшись тут водой и дровами и догрузив боты, отправился он на другой день далее. У островов Долгий и Матвеев встретил много льда, сквозь который пробравшись, плыл уже беспрепятственно и 4 августа стал на якорь у острова Колгуев для ожидания второго бота, с которым разлучился во льдах 2 августа. Прождав его тщетно два дня, продолжал он путь; 9 числа обогнул Канин Нос, а 11-го прибыл благополучно к реке Двина. Второй бот пришел туда двумя неделями позже.

Нет сомнения, что экспедиция, продолжавшаяся сряду пять лет, могла бы совершить более, чем было сделано лейтенантами Муравьевым, Малыгиным и прочими. Берега, исследованиям их подлежащие, осмотрены ими были очень поверхностно, за исключением немногих мест, описанных подробно; астрономические наблюдения их были сколь малочисленны, столь же и недостоверны; наблюдения физические были как бы совершенно чуждым для них предметом. Но несправедливо было бы отнести это на счет управляющих экспедицией: они исполнили все, что им было возможно; из них особенно Малыгин и Скуратов отличались всеми достоинствами, которым мы удивляемся в первейших и прославляемых мореходах: решительностью, осторожностью, неутомимостью. Но препятствия физические были столь велики, а средства, им данные, столь недостаточны, что более должно удивляться тому, что совершено ими, нежели тому, что не сделано. При всем том желательно, чтобы извлечения из журналов их выходили в свет с гораздо большей подробностью, чем с той, какой они доселе были удостоены и какую допустили тесные пределы этих листов. Правда, что некоторая часть берегов, ими осмотренных, описана теперь уже гораздо точнее. Продолжение береговой экспедиции штурмана Иванова доставит нам точное сведение и об остальной части, но зато многие подробности собственно морские, как то: о глубинах, грунтах, течениях моря и т. п., можем мы почерпнуть единственно из их журналов, без которых, следственно, невозможно составить обстоятельного гидрографического описания той страны.

1757. Юшков. Новоземельский кормщик Юшков, служивший лоцманом в последнеописанную экспедицию, был, по-видимому, один из тех, которые наиболее верили, или, по крайней мере, уверяли в изобилии серебра на Новой Земле; по его словам, выходило оно там на поверхность земли, как некоторая накипь.[105] Такое богатство воспламенило воображение директора шуваловской сальной конторы Кина, который в 1757 году решился отправить Юшкова на Новую Землю и за отыскание этой накипи обещал ему, сверх особенных выгод по промыслам, еще 250 рублей денежного награждения. Но как тот, так и другой в надеждах своих обманулись, ибо Юшков на пути к Новой Земле умер.

1760. Лошкин. Около 1760 года, предприимчивейший из других, новоземельский кормщик Савва Лошкин, олончанин, думая, что на восточном берегу Новой Земли, куда ни один промышленник никогда не заходил, должно быть зверей гораздо более, чем по другим местам, решился испытать в той стороне счастье свое, и от Карских Ворот пустился вдоль этого берега к северу. К сожалению, подробности этого путешествия не дошли до нас; мы знаем только, что Лошкин, встречая страшные препятствия ото льдов, должен был две зимы провести на восточном берегу и три лета употребить на то, чтобы около мыса Доходы перейти на западную сторону Новой Земли. Весь восточный берег нашел он низменным и не имеющим никаких гаваней; выкинутого леса на нем много, большей частью лиственничного.[106]

1768 и 1769. Розмыслов. Проект об отыскании на Новой Земле дорогих металлов возобновлялся по временам между архангельскими капиталистами. В 1768 году один из богатейших тамошних купцов Бармин решился снарядить для этого кочмару.[107] Начальство над ней было поручено было штурману в ранге поручика Розмыслову, которому было предписано произвести опись берегов Новой Земли и Карского моря.

Итак, цель экспедиции этой была двоякая. Правительство имело в виду географические открытия, а Бармин серебряную руду.[108] Инструкцию, данную Розмыслову архангельским губернатором генерал-майором Головцыным, должны мы, к сожалению, считать потерянной безвозвратно, поскольку в журнале судовом ее нет, а Архангельский Губернский Архив, где бы ее, конечно, можно было найти, сгорел в 1779 году.

В команду Розмыслова назначены были от правительства подштурман Губин и два матроса, а от купца Бармина кормщик Чиракин и девять человек работников. Они отправились из реки Двины в полночь 10 июля, 12-го миновали остров Сосновец, а 13-го от крепкого северного ветра укрылись в Девятом становище, находящемся к югу от реки Паноя в 10 милях. В этом месте открыта была в подводной части их судна течь в разных местах, которые кое-как исправили, 16 числа вышли они из Девятого становища, а на другой день стали на якорь в трех островах. Розмыслов определил широту этого места 66°43′ и склонение компаса 4° О. В определении первой погрешил он, так как она приблизительно равняется 67°05′. Из-за противных ветров только 24 июля смог он сняться с якоря и на другой день достиг Св. Носа. Ветер был с WSW, следственно, для плавания к Новой Земле самый благоприятный; но, по обычаю новоземельских мореходов того времени, надлежало им взять отшестие непременно от Семи островов, почему и стали они лавировать; а так как ветер скрепчал, то вынуждены были укрыться в губу Кашкаренцы, лежащую в 17 милях к SO от Св. Носа. 27 числа снялись они отсюда и, миновав в тот же день Святой Нос, легли с ветром с SO к семи островам, куда и прибыли 28 июля вечером. Отправив рапорт на имя Е. А. Головцына, запасшись водой, дровами и рыбой, взяли они, наконец, 2 августа отшествие к Новой Земле.

Свежие, между SW и NW, ветры ускорили плавание их так, что 6 числа поутру увидели они уже Новую Землю, и именно Гусиный Нос, от которого находились на NW 50° в восьми итальянских милях. Отсюда пошли с тихими, переменными ветрами и 7-го в полдень, заштилев, встали под мысом Бритвин на якорь. 9 августа ветер сделался вдруг от NW крепкий; они поспешили встать под паруса и, по совету кормщика Чиракина, зашли в губу Бритвину. Вход в губу эту лежит между юго-восточным берегом острова Бритвин и отделившимися от берега Новой Земли наружными камнями, сначала на юго-восток, потом на северо-северо-восток; этот вход широк и имеет глубины 7-10 сажен. По северо-западную же сторону ходить нельзя по причине многих банок. Розмыслов стоял на якоре между островом Бритвин и Отрубистым мысом (Базаром) Новой Земли на глубине пяти сажен, грунт – мелкий песок. Он описывает стоянку эту удобной для промышленных судов, потому что в случае крепкого с моря ветра могут они уходить далее в губу за Утиный Нос. Берега, окружающие Бритвину губу, гористы, но у самой воды оставляют песчаные низменности, покрытые плоским камнем. Растений по берегам, кроме моха и изредка травы, никаких нет.

Вид берегов Новой Земли и Маточкина Шара

12 августа, вытянувшись завозами с якорного места в море, продолжал Розмыслов путь к северу вместе с трехмачтовым судном промышленников, которое он застал в Бритвиной губе. Двое суток продолжались маловетрия от разных румбов, отчего плавание их было весьма медленно. Несколько раз должны они были вставать на якорь, и не ранее 14-го числа пришли к острову Панькова, лежащему перед устьем Маточкина Шара. Берег продолжался невысокий, к морю обрывистый; покрытые снегом и туманом горы лежат от него в отдалении; «таким образом, между горами и морем находится обширная равнина, ничем, кроме растущего моха, не испещренная». В Маточкином Шаре встретил их шторм с востока, в продолжение которого они должны были оставаться на якорях. 16 числа поутру пошли по проливу к востоку, но когда миновали мыс Бараний, кормщик Чиракин объявил, что он далее того места не бывал и потому судно вести не может. Это заставило Розмыслова встать на якорь. На другой день отправился он на гребном судне для промера пролива и к 19 числу промерил его до мыса Моржовый и нашел везде глубину от 9 до 15 сажен, грунт – камень. Противные ветер и течение заставили его отсюда возвратиться к судну. 21 августа отправил он подштурмана Губина к речке Медвянке для того, чтобы оттуда начать описание южного берега Маточкина Шара; сам же, в ожидании его возвращения, промерял пролив от своего судна по разным румбам, брал пеленги[109] с разных пунктов берега и прочее. Губин возвратился к судну 30 августа, и Розмыслов тотчас отправился для окончательного обозрения Маточкина Шара. Прибыв в тот день к его восточному устью, взошел он на высокую гору и увидел, что Карское море ото льдов совершенно свободно. Это открытие его, конечно, обрадовало, но худые качества кочмары не оставляли надежды воспользоваться безледностью моря. «Наше судно, – говорит он, – противными ветрами ходить весьма не обыкло; неспособность оного известна, и на что-то доброе надеяться невозможно; сложение оного не дозволяло ни на парусах ходить против ветра, ниже лавировать, ниже дрейфовать; когда оное имеет ветер с кормы, то большой парус нарочито способствует, но если ветер переменился и стал противен, то должно подымать другой, малый парус и возвращаться назад». На обратном пути осмотрел Розмыслов Белужью губу, находящуюся в северном береге пролива в 13 итальянских милях от восточного устья, которую он нашел удобной для зимовки судов. 2 сентября прибыл к своему судну; в ожидании, когда ветер позволит им идти далее по проливу, он продолжал описание южного берега, начатое подштурманом Губиным. Между тем, предвидя, что ему придется зимовать в Маточкином Шаре, он разобрал стоявшую около того места избу и взял на судно, чтобы зимой иметь более простора. 6 сентября поднялся, наконец, ветер с юго-запада; они подняли паруса и на другой день прибыли в Белужью губу.

Приближение зимы было в это время уже весьма приметно; морозы со дня на день становились сильнее, ветры большей частью дули бурные, погоды стояли ненастные. Уверясь, что в этом году невозможно уже ничего более предпринять, решился Розмыслов остановиться на зимовку и для этого избрал небольшую бухту Тюленью, в восточном берегу Белужьей губы. Избу, найденную в Маточкином Шаре, поставил в этом месте, а привезенную с собой сложил на южном берегу у Дровяного мыса для того, чтобы иметь зимой выгоднейшие промыслы. В каждую из изб поместилось по семь человек. Кормщик Чиракин был тогда уже болен.

20 сентября покрылся льдом Маточкин Шар; 25-го посетили Розмыслова жившие на Дровяном мысу спутники его и сказывали, что и по Карскому морю весь горизонт также покрыт льдом. В этом месяце при пасмурной погоде дули большей частью тихие восточные ветры. Снег шел почти каждый день.

Октябрь. Ветры частью крепкие, частью тихие, чаще с востока; пасмурные и туманные погоды, иногда вьюги.

Ноябрь. Крепкие ветры с разных сторон, морозы и вьюги, пасмурная погода. 1 числа законопатили избяные окна «от нестерпимости больших снегов и крепких ветров, да притом солнце, скрывши свои лучи за горизонт, не дает уже дневного света». 17-го кормщик Чиракин окончил свои долговременные страдания. Кроме него, больных было обыкновенно два или три человека.

Декабрь. Бурный месяц; ветры преимущественно северо-восточные и северо-западные; облачно, жестокие морозы и вьюги. 12 числа пополудни в восемь часов было затмение луны на румбах ONO; больных один или два человека.

1769 год, январь. Бурный месяц. Ветры северо-западные; облачные погоды. 24 числа увидели мы солнце на горизонте «при склонении южном 16°20′».

Мы теперь достоверно знаем, что Розмыслов зимовал на широте 73°18′. В этой широте, при обыкновенной горизонтальной рефракции, верхний край солнца должен показаться на горизонте при южном склонении около 17^1/2°, следовательно, 19 января. Пятидневное опоздание его в этом случае весьма легко объясняется тем, что южный горизонт места зимовки Розмыслова пересечен высокими горами, заслоняющими солнце, когда оно в самом деле находится уже сверх горизонта. В журнале Розмыслова не сказано, когда именно оно скрылось за горизонт; но если это случилось в тот день, когда они законопатили свои окна, то скрытие его совершенно согласно с исчислением математическим.

26 января работающих с трудом два человека; да и «прочие имеют немалую тесноту в груди, ибо крепость ветра и снежная вьюга не допускают делать прогулки за десять сажен».

31 числа «один из работников, живших на Дровяном мысу, увидя на северном берегу стадо оленей, вознамерился идти, дабы получить, сколько из оных всевышний определить изволит; и по отбытии его, через малое время, сделался вдруг жестокий ветер и курева (вьюга), который закрыл своей темнотой глаза, дабы видеть человека за 10 сажен; от чего наш промышленник через сутки назад не возвратился, поэтому и положили считать его в числе мертвых без погребения».

Февраль. Северо-восточные и северо-западные ветры, частью крепкие, частью посредственные; туманы, вьюги и жестокие морозы.

Март. Бурный месяц. Ветры северо-восточные, северо-западные, западные; туманы и вьюги; тяжело больных три человека.

Апрель. В первую половину месяца сильные ветры с севера и северо-запада, сырые погоды. 17 числа «с полудни шторм от SW, слякоть и временно дождь; напоследок сильный град, величиной в половину фузейной пули, который продолжался до полуночи». Необыкновенное явление в такой широте и в такое время года. В последнюю половину месяца ветры умеренные и погода ясная. 23 числа на Дровяном мысу умер один работник.

Май. Переменные ветры и погоды. «22 числа с NW жестокий ветер, которым с высоких гор наносило тяжелый горький воздух, наподобие дыма». Умерло два работника, а двое были тяжело больны. Розмыслов, проведя всю зиму в вынужденной праздности, приступил в конце этого месяца к геодезическим работам.

Июнь. Весьма переменные ветры и наиболее пасмурная погода. Умер один работник. 16 числа лед в Шаре был еще толщиной в два аршина. 30-го «по Шару видно, что от дождей и с гор сильно шумящими ручьями воды толщину снега весьма убавило», а лед еще довольно крепок; решился Розмыслов окончить по льду описание южного берега пролива и для того отправился к реке Шумиловой, «оставив на милость сына бога вышнего» двух своих больных.

Июль. Первая половина месяца тихая, последняя – бурная; ветры с северо-запада и юго-запада; погоды пасмурные и дождливые, 6-го умер один из матросов Розмыслова. 9-го лед в Белужьей губе исчез, но в проливе стоял он до 18 числа. Когда лед в судне растаял, сквозь многие гнилые места открылась в нем большая течь, так что они дважды в сутки должны были отливать из него воду. Вырубая гнилые места, наполняли они пустоты густой глиной, смешанной со ржаными отрубями; «везде, где нужно было, конопатили, только течь не успокаивалась».

К 1 августа Розмыслов приготовил свое судно к походу; но Маточкин Шар очистился ото льда не ранее 2 августа. Розмыслов немедленно оставил свое зимовье, в котором был заперт льдом в течение 316 дней, и направил курс в Карское море, будучи сам болен и имея, кроме подштурмана, только четырех здоровых человек.

Широту места зимовки определял он пять раз, измеряя меридиональные высоты солнца астролябией. Выводы наблюдений его между собой довольно сходны, а средний из них есть 73°39′. Погрешность этого вывода, по достоверно известной нам ныне широте Маточкина Шара, есть 21′ севернее истинной, и потому следует полагать, что астролябия его имела постоянную погрешность около 1/3°. Склонение компаса определил он 3^1/2° О. Подъем воды в проливе – два фута в сизигии;[110] длина Маточкина Шара по его измерению содержит 42 итальянские мили.

Сколько здоровье его позволило, осматривал он не только берега, но и горы, прилежащие Маточкину Шару. Они состоят «из мелких и крупных плитных камней, имеется на многих и трухлой слоями аспид». Он не нашел нигде «никаких отменностей и курьезных вещей, например как руд, минералов, отличных и неординарных камней и соленых озер и тому подобных, а особенно ключей вод и жемчужных раковин». Кормщик Чиракин рассказывал Розмыслову, что где-то на южном берегу лежит небольшой камень «такой красоты, что в ясный день при солнце он представляет глазам искры разных цветов; и почитал его примечания весьма достойным; но ныне (весной 1796 года) я с бывшими при мне людьми прилагал старанье найти тот удивительной красоты камень; но множество их обойдя, и ни один, кроме своего дикого цвета, никакой отмены не показал, и так его оболганье явно видится, ибо как, по его объявлению, почти за алмаз почитаемый камень мог бы скорее и легче получить себе в пользу, нежели употреблять свои трудные промыслы». По горам есть много пресных озер, где водится мелкая рыба, «которую нам ловить, за неимением к тому сетей, было невозможно». «Растущих деревьев весьма не имеется» потому, говорит Розмыслов, что лето продолжается один только август и несколько дней сентября, а потом вдруг наступает зима; «да и травам за беспрерывной зимой никаким расти невозможно; но хотя изредка и находили выходящую из-под снега траву, называемую зверобой, и салат, но какую силу имеют оные, неизвестно». Из царства животных водятся большими стадами дикие олени, также песцы, волки и белые медведи. Весной прилетают дикие гуси, чайки и галки. Морские животные – белухи, разных родов тюлени и моржи.

Розмыслову предписано было переплыть Карское море для измерения расстояния между Новой Землей и противолежащим материковым берегом. По этой причине, выйдя 2 августа в 11 часов вечера из Маточкина Шара, лег он прямо на восток. Проплыв около шести итальянских миль, он стал встречать мелкие носящиеся льды, которые час от часу становились гуще, и, наконец, 3 августа в восемь часов вечера, в 33 итальянских милях от Новой Земли, совершенно преградили ему путь. Они составляли непрерывную сплошную цепь, «между которой с верху мачты водяного проспекта да берега не видно. Между тем судно повредило льдами, и сделалась в нем немалая течь; из-за чего согласно положили, дабы с худым судном не привесть всех к напрасной смерти, поворотить по способности ветра к Маточкину Шару». 4 числа около полудня они опять увидели берег Новой Земли, а в нем отверстие, которое сочли за устье Маточкина Шара; войдя в него, они увидели свою ошибку: это была какая-то неизвестная им губа, берега которой окружены были рифами. Штиль не допустил их выйти из нее в то же время, и они должны были бросить якорь. 6 августа в полдень поднялся ветер с северо-востока, помог им освободиться из этого места, замечательного для них еще потому, что должны были в нем предать морской бездне одного из своих сотоварищей, это был восьмой и последний человек, умерший на Новой Земле.

Губа эта, которую Розмыслов нанес на своей карте под именем Залива Незнаемый, находится в 20 итальянских милях к северу от восточного устья Маточкина Шара; она лежит по румбам S и N. Предела ее в этом последнем направлении Розмыслов не видел, и потому может статься, что это пролив, отделяющий от берега Новой Земли остров или несколько островов. Розмыслов не имел никакой возможности исследовать это место, так как он сам и помощник его Губин были больны, работников оставалось только четверо, провизия была на исходе, а судно текло по дюйму в час на якоре. В этом плохом состоянии помышляли они только о том, как бы возвратиться в отечество.

Розмыслов не говорит, что побудило его, выйдя из губы Незнаемой, плыть к югу; но по догадке ли это было, или по расчету, только, проплыв к юго-юго-западу 27 итальянских миль, усмотрел он настоящее устье Маточкина Шара и, войдя в него, продолжал путь к западу. 8 августа ночью стал он на якорь перед устьем реки Маточки. Его первой заботой было открыть место течи. Выгрузив судно, нашел он по обе стороны форштевня несколько сквозных дыр. Он велел их законопатить, замазать глиной и обшить досками. Но когда опять снялся с якоря, то увидел, что «наши глиняные пластыри размывает водой и течь делалась прежняя, от чего пришли в немалое починки оной отчаяние». К их счастью, пришла в это время в Шар ладья крестьянина Водохлебова. Кормщики ее Лодыгин и Ермолин уговорили его пересесть с командой к ним на судно, «ибо уже на утлом судне через обширность моря пускаться невозможно, о чем и по закону приговорено, что можно получить самовольную смерть и назваться убийцами». «Для вышеписаных резонов», выгрузив судно свое совершенно и оставив на нем одни мачты, отвел его Розмыслов в реку Чиракину, а сам с товарищами перебрался к человеколюбивым Лодыгину и Ермолину. Они простояли в Маточкином Шаре до 25 августа, погрузив в судно оставленный тут промысел, а потом отправились в море. 27 августа на рассвете, отплыв 25 итальянских миль к SWtW, встретили густые льды, сквозь которые пробирались разными курсами до вечера следующего дня, а потом более их уже не встречали. 31 августа увидели они семь островов, а на другой день за противным ветром остановились на якоре в губе Порчниха, что за большим Оленьим островом. 2 сентября, при попутном ветре, поплыли опять под парусами и 8-го того же месяца прибыли благополучно к городу Архангельску.[111]

Экспедиция Розмыслова не удовлетворила, по-видимому, ни одной из сторон, участвовавших в ее снаряжении. Хозяин судна в расчетах своих обманулся; в гидрографическом отношении сделано было также не очень много, хотя Розмыслов первый измерил длину Маточкина Шара, и столь тщательно, что описание его и по сей день остается точнейшим; измерение, которое мы сделали в 1823 году, не может с ним сравниться. Но путешествие это заслуживает нашего внимания с другой стороны: оно живо напоминает нам мореходцев XV и XVI веков; мы находим в нем те же малые средства, употребленные на трудное и опасное предприятие, ту же непоколебимость в опасностях; то же упование на благость промысла; ту же решительность, которая исключает все мысли, кроме одной – как вернее достигнуть поставленной цели. Если мы рассмотрим, с какой твердостью Розмыслов, изнемогая от болезни, потеряв почти две трети своего экипажа, с никуда не годным судном, без помощника и почти без всяких средств, старался исполнить предписанное ему, то почувствуем к нему уважение невольное.

В продолжение почти полувека после путешествия Розмыслова о Новой Земле не заботился никто, кроме промышленников, плававших туда ежегодно из разных мест Архангелогородской губернии. Темные предания о металлическом богатстве страны этой находили веру только между любителями необыкновенного, и архангельские судохозяева не помышляли более о непосредственной добычи золота на Новой Земле, довольствуясь тем, что им доставляли звериные промыслы. Предания эти были, однако же, достаточны к возбуждению патриотического духа нашего знаменитого соотечественника графа Н. П. Румянцева, с именем которого связаны воспоминания о непрерывном ряде предприятий, проведенных в пользу наук и отечества. Они побудили его (1806 год) снарядить на собственные средства экспедицию, которая бы исследованиями, произведенными на месте, объяснила это обстоятельство, заслуживающее любопытства. По рекомендации действительного статского советника Дерябина государственный канцлер возложил это дело на горного чиновника Лудлова, служившего при Гороблагодатских заводах, предоставя Беломорской компании снарядить судно, которое должно будет перевезти его на Новую Землю.[112]

Беломорская компания избрала для этого одномачтовый тендер «Пчелу», в 35 тонн, который она прежде употребляла для промыслов и который с 1806 на 1807 год зимовал в Екатерининской гавани. Для управления им наняли штурмана 9-го класса Поспелова, только за год до того взявшего отставку из флота. Поспелов отправился из Архангельска 7 марта 1807 года и прибыл 21 в Колу, а 29-го того же месяца присоединился к нему и Лудлов, который еще в конце июля 1806 года приехал в Архангельск; но так как компания не имела заблаговременно сведения о его назначении, то и не могла отправить его в то же время, и он должен был провести зиму в Архангельске. Поспелов нашел тендер «Пчелу» хотя и удобным для предстоящего плавания, но в величайшем беспорядке; он лежал под берегом на боку, затертый льдом, занесенный снегом; многие важные члены были сломаны или повреждены; многих необходимых вещей не было вовсе. Приведение всего этого в порядок, при весьма ограниченных средствах, стоило ему немалого труда. Недостающие вещи были к нему доставлены из Архангельска на шняке в начале июня, а к исходу того же месяца успел он своей неутомимостью привести судно в совершенную готовность к походу. 23 июня Лудлов, живший все это время в Коле, перебрался на «Пчелу», а 29-го отправились они в море. Экипаж тендера составляли: мезенский мещанин Мясников за кормщика, восемь матросов и два верных работника. Крепкий северный ветер заставил их на другой день укрыться за островом Кильдиным, где они простояли только несколько часов. Выйдя опять в море, встретили они противные крепкие ветры. Морская болезнь, в сильной степени которой страдал Лудлов, вынудила Поспелова 3 июля зайти в Кемское становище, что за Семью островами. Целую неделю продолжались крепкие ветры от NO и NW, так что они не ранее 11 июля смогли опять выйти под парусами. Пять дней плыли они к северо-востоку с ветрами более или менее благоприятными и имея по большей части пасмурные погоды; льдов на этом переходе не встречали они ни разу; но холодный воздух заставлял их иногда подозревать близость их на ветре. 17 июля поутру увидели они берег Новой Земли около южного устья Костина Шара; ветер подул с севера и заставил их стать на якорь в этом проливе. Лудлов съезжал на берег Междушарского острова, состоящий из сланца, покрытого тундрой без малейших признаков каких-либо руд.[113]

19 июля они снялись с якоря и поплыли к северу вдоль пролива. Ветер вскоре сделался опять противный, но они продолжали лавировать до вечера по глубине 5-15 сажен, грунт – синий ил. Продолжая лавировку в следующие дни, подошли они 23 числа к островкам Белым,[114] на которые Лудлов съезжал и нашел, что они состоят из гипса, совершенно обнаженного. На одном из островков находится соленое озеро. Ветры еще два дня продолжались неблагоприятные, но 25 числа подул ветер от SO, с которым они за один день пришли в северное устье Костина Шара и остановились на якоре между островами Вальковым и Ярцовым, на север от пролива, отделяющего последний остров от Междушарского и известного под названием Железные Ворота. Глубина в этом месте 23 сажени, грунт – синий ил; вообще по Костину Шару не нашли они нигде менее пяти сажен, грунт по большей части синий ил. Лудлов съезжал на острова Вальков и Ярцов; но об исследованиях его мы ничего не знаем. В Вальковом становище находилось в это время судно Беломорской компании, на Новой Земле зимовавшее.

В Костином Шаре Поспелов обсервовал широту места 71°05′, которая весьма мало различается от новейших определений. Наловив птиц и запасшись яйцами их, вышли они 28 июля поутру из Костина Шара в море и поплыли вдоль берега к северу. Ветры стояли тихие и переменные, отчего плавание их было довольно медленным.[115] На четвертый день подошли они к устью Маточкина Шара. Лудлов желал остановиться в губе Серебрянке, где ему надлежало производить минералогические исследования свои, но так как эта губа совершенно открыта с моря, то и должны они были идти в самый пролив и остановились в тот же день в губе Староверской, находящейся в южном береге, в 2^1/2 милях от устья Шара.

Они нашли тут становую избу, с баней, в довольно хорошем состоянии, которую и заняли. Вокруг лежало несколько карбасов, оставляемых обыкновенно промышленниками на местах их промыслов; один из них надлежало исправить и вооружить для перевозки Лудлова в губу Серебрянку, отстоящую от Староверской в девяти итальянских милях. Дело это кончили к 4 августу, и Лудлов тогда же отправился в свой путь; но на другой день возвратился, не в состоянии будучи выгрести против довольно большого от NW волнения. 6 августа к вечеру отправился Лудлов вторично и 7-го к полудню уже возвратился, исполнив возложенное на него дело. В столь краткое время успел он «обойти в разных высотах до снежной границы весь берег, окружающий губу Серебрянку; он не нашел ни малейшего признака, чтобы там когда-нибудь производилась горная работа, и ни малейшего вида серебряных руд; только нечаянно увидел он на поверхности кусок свинцового блеска, «во ста центнерах которого находился, может быть, золотник серебра».[116] Лудлов замечает весьма справедливо, что название этой губы вовсе не доказывает, чтобы окрестности ее действительно содержали серебро, поскольку оно может быть обязано своим происхождением обманчивому виду берега, состоящего из талькового сланца, слюды и «кошечьего серебра».

По возвращении в Староверское становище Лудлов продолжал осматривать окольные берега. На северной стороне пролива нашел он серу и медный колчедан. По его мнению, «в случае возвышения цены на медь, можно камни, ее содержащие, перевозить в Лапландию,[117] где при изобилии лесов переплавка их не будет стоить значительных издержек». Лудлов, вероятно, подразумевал южнейшие округа Архангельской губернии, поскольку Лапландия в этом отношении есть одна из беднейших стран на свете. Он оспаривает также мнение, будто бы горы Новой Земли есть продолжение Уральского хребта, потому что южная половина Новой Земли совершенно ровна и что горы начинаются с 75° широты; что направление их с О к W, между тем как Уральский хребет идет от SW к NO.[118] Лудлов думает, невзирая на собственный малый успех, что Новая Земля заслуживает точнейших исследований минералогических; он полагает, что на берегах Маточкина Шара есть малахит, потому что промышленники наши, по словам кормщика Мясникова, находили там зеленую краску.[119] Между тем Поспелов, страдавший во все это время простудой, готовил судно к походу и, по обычаю Новоземельских мореходов, срубил из выкинутого леса крест около восьми футов вышиной, который с приличной надписью поставил близ избы. 12 августа донес он Лудлову о готовности судна. Лудлов, объявив, что не имеет надобности оставаться на Новой Земле далее, приказал ему сняться с якоря и плыть ближайшим путем в Архангельск. Первые двое суток плавание их было успешным и покойным; но с 17 августа начались крепкие ветры, частью им противные, 20 августа, миновав Святой Нос, вступили они в Белое море. 22 числа, встретив у острова Сосновца сильную бурю с запада, должны были спуститься в Трехостровское становище, где простояли до 30 августа. В это время Лудлов ездил берегом в Панойское селение. Выйдя снова в море, дошли они благополучно до реки Золотицы; но оттуда буря заставила их опять возвратиться и лечь на якорь за островом Сосновцем. 2 сентября с северо-восточным ветром вышли опять под парусами, но в тот же день встретили крепкий противный ветер. Не будучи более в состоянии переносить жестокую морскую болезнь, Лудлов приказал высадить себя на берег в деревне Ручьях (на половине расстояния между Зимними Горами и Вороновым Носом), решаясь ехать в Архангельск берегом, а Поспелову предоставил следовать туда же морем. Последний в тот же день вышел в путь при попутном ветре, с которым 5 сентября прибыл в реку Двину.

Поспелов подробно заносил свое плавание в журнал. Не имея ни одного помощника, не имел он и возможности сделать точной описи виденных им берегов Новой Земли, но, заметив с самого начала несходство данных ему карт с истиной, брал он часто пеленги, замечал положение берегов и по этим данным составил неплохую карту Новоземельского берега от Костина Шара до Маточкина, с видами, весьма хорошо изображавшими общую окрестность горных хребтов этого пространства берега. Все эти документы представил он в Правление Беломорской компании. Были ли они представлены куда-нибудь далее, мне неизвестно; но знаю то, что труды Поспелова, жившего с того времени и по сегодняшний день безвыездно около Архангельска, остались безо всякого внимания, а Лудлов, возвратившись в С. – Петербург, удостоился счастья быть представленным государю императору и всемилостивейше был награжден чином маркшейдера.[120] Ни тот, ни другой путешествия своего в свет не издавали. Оно сделалось впервые известным через Берха, поместившего в журнале «Сын Отечества» (1818 год, № 45) его краткое описание, составленное со слов Лудлова. Статья эта, сверх некоторых пристрастных суждений на счет Поспелова, содержит многие погрешности в числах, именах и происшествиях, доказывающие, что Лудлов журнала не вел, а говорил только по памяти. Поспелов доставил мне в 1822 году в оригинале свой журнал, карту и виды, копии с которых представлены мной в Государственный Адмиралтейский Департамент.

Карта Новой Земли

Из этого обозрения всех путешествий, совершенных к Новой Земле по 1807 год включительно, явствует, что карты ее могли быть основаны на плаваниях только трех мореходов – Баренца, Розмыслова и Поспелова. Баренц один из всех оплыл весь северный и весь западный берег, от самой северо-восточной оконечности до островов, лежащих под южным берегом, не достигнув, однако же, южнейшего ее мыса; Розмыслов, один же из всех, измерил пролив, протекающий поперек Новой Земли, и определил его широту, описав, как будто для исправления ошибки Баренца, часть берега, не осмотренную этим мореплавателем; наконец, Поспелов один из всех проплыл Костиным Шаром и определил его широту. Но так как плавание последнего оставалось по сей день неизвестным, то основанием карт Новой Земли должны были служить только соединенные описи Баренца и Розмыслова. Правда, что в совершенной точности обеих всякому было позволительно сомневаться, взирая на несовершенство мореходной науки в их времена; но не было никакой основательной причины изменять описанный ими вид берега Новой Земли, ни одного обстоятельства, по которому следовало поместить ее западнее или восточнее или увеличить протяжение Маточкина Шара хотя бы на одну милю. При всем том появились карты на разных языках, которые во всех важнейших частях отличались от карт этих мореходцев. Маточкину Шару, помещенному на широту 74^1/2 и 75°, дана была длина до 160 итальянских миль, т. е. вчетверо больше найденной Розмысловым; Баренцев мыс Желания полагался в долготе 66° вместо 77°, а на других в широте 78° вместо 77° и т. д. Словом, новейшие карты эти с первоначальными не имели уже ничего общего, кроме некоторых названий, и то весьма часто искаженных.[121] Трудно решить, кому обязана была география за подобные исправления карт; вероятнее всего, что они вкрались мало-помалу. Для ясного показа неосновательности этих исправлений и того, сколь мало удалены были от истины старинные карты Баренца и Розмыслова, напротив того, сколь много погрешили новейшие, прилагается при этом сравнительная карта, на которую положение берегов Новой Земли нанесено по описаниям Баренца и Розмыслова с карт, впоследствии исправленных, и, наконец, по нашему описанию.

Карта Новой Земли

Восточная часть южного берега Новой Земли, равно как и весь восточный берег, оставались совершенно неизвестными. Ни один из перечисленных мореплавателей не видел ни ее южной оконечности, ни северной острова Вайгач. На голландских картах берега обеих земель показывались почти соединяющимися, так что надлежало догадываться о существовании между ними пролива; а некоторые из путешественников этой нации смешивали даже в повествованиях своих Новую Землю с Вайгачем. На русские карты часть эта наносилась, как кажется, по рассказам промышленников, но и в этом случае страсть исправлять послужила ко вреду истины: пролив, отделяющий Новую Землю от Вайгача, сужен был до четырех или пяти миль вместо 26, чего не случилось бы, если б прозорливые географы имели большую веру к грубым картам наших мореходов, на которых взаимное положение мысов Кусова и Воронова было показано довольно верно.

Объяснение столь соблазнительного противоречия, с одной стороны, и совершенной неизвестности – с другой, было предметом последнего путешествия, о котором нам остается еще упомянуть и которое было как бы введением к четырехкратному путешествию, описываемому в этой книге.

1819. Лазарев. В 1819 году, в то самое время, когда приготовлялись известные экспедиции к северу и к югу, под начальством капитанов Беллингсгаузена и Васильева, последовало высочайшее повеление о снаряжении у города Архангельска третьей экспедиции для описи Новой Земли. Управление ей поручено было лейтенанту Лазареву 1-му.[122] Содержание инструкции, от Государственной Адмиралтейств-коллегии ему данной, было следующее: при первом открытии мореплавания выступить в море и плыть к Новой Земле; проходя остров Колгуев, определить долготу его; если можно будет прийти к Новой Земле в исходе июня или в начале июля, то остановиться на якоре где-нибудь у южного берега и послать два гребных судна описывать восточный и западный берега, а третье – остров Вайгач; в исходе июля идти к северу по западной стороне Новой Земли; пройти сквозь Маточкин Шар и через Карское море к острову Белому; попытаться обойти северо-восточный мыс Новой Земли; и, наконец, соединиться с отряженными гребными судами в Маточкином Шаре или другом каком месте; если ж по каким-нибудь причинам нельзя будет отправиться из Архангельска прежде половины июля, то плыть уже прямо к Маточкину Шару и оттуда отправить гребные суда к югу, одно по восточной, другое по западной стороне Новой Земли и, приложив старание, исполнить все предписанное, при первом случае – соединиться с ними на южном берегу. По наступлении сентября месяца возвратиться к Архангельску.

Лейтенант Лазарев прибыл в Архангельск 19 апреля с лейтенантом Корсаковым и Барановым. Ему дан был конфискованный английский бриг «Кетти», обращенный в транспорт, который, по назначении в эту экспедицию, назван был «Новая Земля». Приведение этого довольно старого судна в состояние выдержать предстоящую ему тяжкую службу стоило многих трудов. По вскрытии реки Двины приведено оно было из Лапоминской гавани, для окончательного вооружения, к Адмиралтейству. 19 мая прибыл из С. – Петербурга мичман Кюхельбекер, с инструментами, которые при отъезде Лазарева еще не были готовы, а к 9 июня бриг «Новая Земля» был совершенно готов к отправлению в море. Он был снабжен всеми нужными астрономическими и математическими инструментами, провизией на год, разными противоцинготными средствами, теплой одеждой и обувью и всякого рода орудиями для ловли зверей, птиц и рыб. На случай зимовки были приготовлены две разборные избы, но теснота судна не позволила Лазареву взять с собой более одной. Сверх упомянутых уже офицеров, находились на его бриге штурман Харлов 1-й, штаб-лекарь Братановский, и 44 человека нижних чинов служителей. Назначены были еще горный чиновник и рисовальщик, но они не застали уже в Архангельске бриг «Новая Земля», отправившийся в море 10 июня.

14 числа лейтенант Лазарев подошел к острову Моржовец и от него взял курс прямо к Канину Носу, который миновал 16 июня, не встретив на пути ничего, кроме нескольких гряд берегового льда. По счастливому случаю избежал он всех опасностей, которыми усеяна эта часть моря, и, как кажется, не попал даже ни на одну из малых глубин, поскольку о них не упоминает. Это побудило его рекомендовать путь восточной половиной моря всем плывущим судам из Архангельска в Северный океан. Однако же преопасные Северные Кошки и жестокие, неправильные течения, конечно, навсегда удержат их при вернейшем и нисколько не более продолжительном западном пути, на котором и льдов менее встречается, чем на восточном. В 1821 году мы последовали совету Лазарева и едва избежали совершенного корабле-крушения.

При первом вступлении в Северный океан встретили Лазарева льды. Намерение его было плыть прямо к Маточкину Шару, так как он полагал, что продолжавшиеся всю весну северные ветры должны были очистить ото льдов севернейшие берега Новой Земли; но, видя, что по мере удаления к северу возрастает количество и плотность льдов, решился он идти к южной оконечности Новой Земли, но и с этой стороны поставили ему льды необоримые препятствия. 1 июля, убедившись, что весь южный берег до мыса Бритвина окружен непроходимым льдом, решился он спуститься к острову Колгуев, который и увидел в тот же день. Около этого времени стала появляться в экипаже брига болезнь, бывшая впоследствии одной из главных причин худого успеха экспедиции.

Прокрейсеровав на высоте острова Колгуев пять дней и определив северо-западной его оконечности широту – 69°28′30′′ и долготу – 48°31′ О, спустился он к востоку, но вскоре опять встретил лед. Продолжая с ним бороться без успеха 11 дней, 19 июля увидел он берег, который считал «юго-восточной частью Майгол Шара», и пошел к северу, чтобы осмотреть Костин Шар. 21 числа определил наблюдениями один, неизвестно, впрочем, какой, пункт берега и заключил, что на прежних картах положен он был восточнее почти на 90 миль. Окруженного густыми льдами, застиг его 25 июля шторм; по окончании его подошел он к берегу около Майгол Шара и, найдя его очистившимся ото льдов, поспешил воспользоваться попутным ветром с запада, чтобы осмотреть южную оконечность Новой Земли. Следуя вдоль берега, видел он несколько крестов, а к юго-востоку с саленга[123] вершины гор, «кои полагать должно на острове Вайгатском».[124] Лазарев думал стать на якоре в Марсулином Шаре, положение которого было для этого во всех отношениях выгодно; но льды вынудили его в тот же день (27 июля) возвратиться и по-прежнему искать прохода в Костин Шар. Против Майгол Шара сделался штиль, и течением стало приближать судно к берегу, почему лейтенант Лазарев должен был бросить якорь, который он, однако же, при первой возможности опять поднял и поспешил удалиться в море. «Поспешный мой уход из сего довольно знаемого места, – говорит Лазарев, – ускорен неверной надеждой в доставлении свежей воды, ибо хотя по приближении нашем к сей бухте приметная перемена пресности воды явно доказывала течение в оную рек, но дальность и трудность в доставлении оной от находящегося там льда, опасность в повреждении судна носящимися льдинами при течениях и безызвестность скорого отвращения сих наскучивших нам препятствий вынудили нас искать другого удобного места». Счислимая широта[125] якорного места 71°, долгота 52°41′, прикладной час 12°28′. Вода при северных течениях увеличивалась от 10 футов до 7^1/2 сажен, «а на отмели, найденной гребными судами у северо-западной оконечности Майгол Шара, от 10 до 8 футов до 4^1/2 сажен». Такой подъем воды, равный почти тому, который бывает в С. Мало и Бристоле, совершенно невероятен, поскольку как из прежних, так и из новейших наблюдений известно, что на Новой Земле прилив не поднимается нигде более, как на два или три фута.

Оставив это место, решился лейтенант Лазарев идти к Маточкину Шару. Он плыл к северу вдоль берега, уже очистившегося ото льда, до 3 августа, когда на широте 73^1/4° встретил опять густой лед. Постоянная пасмурность, сопровождавшая его на этом переходе, не позволила ему обозреть берега с надлежащей подробностью; он успел, однако же, определить положение мыса Кармисульского (вероятно, Кармакульского), широта которого 71°41′, долгота 50°49′. Шесть дней продолжал лейтенант Лазарев бороться против льда, встреченного на параллели Маточкина Шара, но безо всякого успеха. С каждым днем уменьшалась надежда достигнуть вскорости до Маточкина Шара, поскольку препятствия оставались те же, а число больных беспрестанно возрастало, так что едва, наконец, можно было управлять судном.

На собранном в этих затруднительных обстоятельствах совете решено было прекратить дальнейшие попытки и отправиться в обратный путь к городу Архангельску. Они спустились от Новой Земли 9 августа, а 12 были уже у Канина Носа. Наблюдения, на высоте этого мыса произведенные, показали долготу его на 2^1/2° меньше той, на которой положен он на карте Белого моря. Всю эту разность приписал Лазарев неверности своего хронометра. Но на самом деле погрешность его была только около 1°; остальные же 1^1/2° принадлежали карте, как определено было в последующие экспедиции. Закончив наблюдения на долготе Канина Носа, Лазарев продолжал свой путь к западу. Три дня продолжались противные ветры с S и SW; на четвертый подул NNW ветер, и Лазарев взял курс SSW, по счислению на средину Белого моря, но ночью увидел себя внезапно окруженным берегами и должен был стать на якорь. На рассвете оказалось, что они зашли в Святоносскую губу, что, из-за указанной погрешности долготы пункта их отшествия, непременно и должно было случиться. 18 числа снялись опять с якоря, но, войдя в Белое море, встретили противный ветер, продолжавшийся почти две недели. При наступлении сентября месяца только самая малая часть экипажа оставалась незараженной скорбутом, так что офицеры должны были иногда сами выполнять матросские работы. С великим трудом могли они 3 сентября дойти до Архангельска, где 19 человек нижних чинов немедленно надлежало отвезти в госпиталь; трое окончили жизнь до прибытия к порту.

Карта Новой Земли

Экспедиция эта, столь худо кончившаяся, не могла разъяснить сомнений и неизвестности, существовавших в отношении Новой Земли. Она оставила берега ее неисследованными, определив только, что они на новейшей карте (которая, по словам Лазарева, составлена была Адмиралтействколлегией) положены приблизительно на 90 миль восточнее, чем должно. Причинами этого малого успеха были, во-первых, особенная ледовитость моря и дурные погоды, не допустившие обозреть берегов в первую половину лета, а потом болезнь, распространившаяся между экипажем брига и вынудившая лейтенанта Лазарева оставить берега Новой Земли в начале августа, когда, по всей вероятности, можно было ожидать и лучших погод, и свободнейшего ото льда моря. Но в описании этого путешествия причины эти выставлены не в настоящем их виде. Читая его, можно подумать, что болезнь, о которой мы говорим, есть какая-нибудь новая, единственно Новой Земле свойственная; но, вместо того, она была не чем иным, как обыкновенной морской цингой, которая у мыса Горн, на экваторе и у Новой Земли ознаменовывается одинаковыми признаками: унынием духа, открытием застарелых ран, внезапными припадками и прочим. Нет сомнения, что суровость климата Новой Земли имела некоторое участие в проявлении этой болезни; но теснота судна, палубы которого и трюм завалены были приготовленной для зимовки избой, недостаток покоя людям и дурной воздух, от этого происходившие, может статься, были еще больше тому виной. Притом же лейтенант Лазарев отправился в море слишком рано; ему предписано это было на тот конец, чтобы доставить более досуга для выполнения поручения; но берега Новой Земли редко бывают доступны прежде исхода июля, и потому отправление в начале июня, не способствуя успеху экспедиции, только утомляло людей и располагало их к болезням. Множество льда у берегов Новой Земли считается в том описании неслучайным или временным явлением, но приписывается какой-то физической на севере революции, увеличившей непомерно стужу и сделавшей берега Новой Земли совершенно недоступными. Справедливы ли были эти предположения, объяснится в нижеследующем повествовании.

Приложение А

Между многими знаменитыми людьми, привлеченными ко двору Альфреда Великого[126] славой о добродетелях этого государя, находился Октер или Охтер, знатный норманн, из севернейшей части Норвегии. Странствия его описал король Альфред со слов самого Охтера, в своей географии полуночных стран, переведенной и включенной Форстером в его историю путешествий на север. Содержание Охтерова повествования следующее: «Однажды решился он изведать, сколь далеко простирается к северу земля его родины. С сим намерением поплыл он прямо на север, оставляя в правой руке матерой берег, а в левой открытое море. В три дня достиг он дальнейшего предела, до которого доходят китовые промышленники, и, продолжая плыть на север еще три дня, увидел, что берег простирается к востоку. Дождавшись западного ветра, пошел он к востоку вдоль берега и через четыре дня остановился, чтобы выждать северного ветра, потому что берег простирался отсюда к югу. В сию сторону плыл он пять дней и пришел к устью большой реки, где остановился, не смея продолжать пути, потому что жители были расположены неприязненно. Один берег сей реки был населен; но до нее вся земля, Охтером виденная, была пустыня, не имевшая жителей, кроме рыбаков и звероловов из финнов, временно посещающих оную. Страна беормов населена часто, почему Охтер и не решился в оную вступить. Беормы рассказывали ему много как о собственной своей земле, так и о соседних; но он не совершенно верил тому, чего не имел случая видеть собственными глазами; ему казалось, однако же, что беормы и финны говорят одним языком».[127]

Приложение В

Письмо Иоанна Балаха к Герарду Меркатору, из Аренебурга 1581 г.

«Помня, сколько охотно читывал ты древних землеописателей, радуюсь я, что встретился с подателем сего письма. Рекомендую тебе его, как человека, который может быть тебе полезен в таком деле, о коем ты давно с великим трудом старался собирать известия и в рассуждении которого новейшие наши географы между собой не соглашаются; я говорю об открытии мыса Табина и славного и богатого царства Китайского. Человек сей родом из Фландрии, званием солдат, был несколько лет пленным в России и состоял в службе некоторых знатных особ Якова и Аникия (Jacovius amp; Unekius), которые посылали его в Антверпен для нанятия там за хорошую цену несколько искусных и опытных мореходов; и когда он им таковых доставил, построили они для преднамеренного путешествия на реке Двине два корабля, с помощью некоторого искусного немецкого художника. Податель сего говорит весьма свободно и открыто, что путешествие в Китай через Восток сколь кратко, столько же и удобно; что он сначала ездил берегом к реке Оби через Самоедскую и Сибирскую землю и водой вдоль реки Печоры; что для сего покушения снарядил он в губе Св. Николая судно, сидевшее неглубоко в воде, и, снабдив оное всем для того пути потребным и людьми, знавшими как самоедский язык, так и положение реки Оби, отправился на нем в конце мая к востоку вдоль земли Угорской, Печорской и острова Олгой (Долгой); что, миновав остров Вайгач, лежащий между Угорией и Новой Землей, достиг он залива, вдающегося к югу, в которой впадают реки Мармезия и Кара, населенные иным родом самоедов, весьма диким; что река Обь, по сказанию самоедов, имеет 70 устий, между коими многие большие острова населены разными народами; что в реке Оби должно зимовать, чтобы приготовиться к дальнейшему пути; что оттуда в Китай можно достигнуть в одно лето, если только не препятствуют льды, носящиеся пред устьем реки, иногда в большем, иногда в меньшем количестве, и прочее».

Балах оканчивает письмо свое желанием, чтобы много странствовавший солдат этот побольше имел сведений в географии.

Глава вторая

Первое плавание брига «Новая Земля» 1821 года

Приготовления. – Описание Архангельского порта. – Выступление в море. – Бедственное положение брига в Белом море. – Встреча льдов в Северном океане и борьба с ними. – Открытие берега Новой Земли, свободного ото льдов, и его описание. – Вторичная встреча льдов. – Возвращение в Архангельск.

Все путешествия в полярные моря доказывают, что встречаемые мореходами препятствия ото льдов бывают в разные годы весьма различны. Сверх множества примеров, представляемых нам путешественниками к северу и северо-западу, найдем мы несколько таковых и в нашем обозрении путешествий к Новой Земле. Голландцы в 1594 году нашли как Югорский Шар, так и Карское море ото льдов свободными, а в следующем году со всевозможными усилиями и величайшими опасностями едва дошли до Мясного острова. Баренц в 1596 году дошел до северо-восточного конца Новой Земли, где, однако же, от множества льда потерпел кораблекрушение. Через 16 лет после него Фан-Горн встретил у берега Новой Земли непроходимую стену льда. В 1664 году Флагманг нашел как у мыса Желания, так и к северу и к востоку от него, совершенно чистое море, а Вуд 12 лет спустя не мог проникнуть за параллель 76°. Лейтенант Муравьев в 1734 году плавал по Карскому морю, не встречая никаких препятствий, а во все последующие годы как он, так и преемники его встречали множество льда. Причина этого удивительного различия лежит в том, что количество льдов в каком-нибудь месте зависит не столько от географической его широты или средней температуры года, как от стечения множества обстоятельств, считаемых нами случайными, от большей или меньшей степени стужи, царствовавшей в зимние и весенние месяцы; от большей или меньшей силы ветров, дующих в разные времена года, от направления их и даже от последовательного порядка, в каком они от одного направления переходили к другому; и, наконец, от совокупного действия всех этих причин не только в том самом месте, но и на реках, посылающих свои льды к нему. Итак, одно или даже и несколько неудачных плаваний в Полярном море ни в коем случае не могут служить доказательством постоянной его ледовитости.

Доводы эти сохранили свою силу, невзирая на неуспешное плавание лейтенанта Лазарева, которое тем менее могло их опровергнуть, что особенные обстоятельства вынудили его прежде времени оставить свое предприятие; и потому правительство, решась возобновить эти попытки, предписало выстроить у города Архангельска бриг, который в июне 1820 года уже был спущен на воду. Снаряжение предположенной экспедиции отложено было по неизвестным причинам до следующего года, когда по рекомендации капитана Головнина,[128] с которым я незадолго перед тем возвратился из путешествия вокруг света, морской министр назначил меня ее начальником и по этому предмету снабдил следующим предписанием:

«Цель поручения, вам делаемого, не есть подробное описание Новой Земли; но единственно обозрение на первый раз берегов оной и познание величины сего острова по определению географического положения главных его мысов и длины пролива, именуемого Маточкиным Шаром, если тому не воспрепятствуют льды или другие какие важные помешательства.

В сем предположении надлежит вам отправиться из Архангельска не прежде, как в половине будущего июля; ибо по всем вероятностям в это время года море около Новой Земли бывает ото льдов свободнее. Прежние опыты свидетельствуют, что ранее сего времени плавание в упомянутом море затруднительно из-за льдов и туманов.

Вам следует направить ваш путь прямо к середине Новой Земли, если ветры и льды позволят; если же нет, то старайтесь увидеть ту часть онаго, которую будет удобнее. Употребите все средства, от вас зависящие, чтоб вернее определить широту и долготу приметных мест сей земли. Если найдете возможным, не подвергаясь опасности быть стесненным ото льдов, съехать на берег, то не упустите сего и старайтесь описать и сделать ваши о нем замечания, сколько сие от вас будет зависеть; но больше всего старайтесь проверить по возможности длину пролива, именуемого Маточкиным Шаром; если в одном месте льды воспрепятствуют вам приблизиться к берегу, то попробуйте в другом и третьем, располагая курсами вашими, смотря по приметам, где меньше препятствий для сего покушения.

Судя по состоянию судна и здоровью экипажа, можете пробыть у Новой Земли, пока позволит время, а потом возвратиться в Архангельск. Впрочем, в сем отношении не отнимается у вас воля поступать по собственному вашему усмотрению; но ни в каком, однако, случае не следует вам оставаться там на зимовку. Если же, паче чаяния, необходимость к тому вынудит вас, то главнейшее попечение приложите о сохранении здоровья экипажа и о целости брига, чтобы на следующее лето возвратиться. На такой случай предоставлено от меня главному командиру Архангельского порта отпустить на ваше судно избу в срубе и кирпич или же верх (крышу для всего судна) с двумя каминами и двумя чугунными печками. От вашего усмотрения зависит взять то или другое, так как и оставить избу для прибежища кому-нибудь из промышленников, в таком месте, которое признаете за благо.

По возвращении вашем в Архангельск рапорт и замечания ваши, также и шканечный журнал, имеете отправить в С. – Петербург на имя морского министра, а по сдаче брига дозволяется и лично прибыть сюда».

Получив от Государственного Адмиралтейского Департамента потребные мне карты, книги, хронометры и некоторые другие инструменты, я отправился из Санкт-Петербурга по последнему санному пути и в первых числах апреля прибыл в Архангельск.

Знаменитый в истории российского флота и российской торговли город Архангельск, именуемый также Городом, по преимуществу лежит на правом берегу реки Северной Двины, в 40 верстах от ее устья на широте 64°34′10′ ′N и долготе 40°34′ O от Гринвича.[129] Вытекающая в этом месте из Двины река Кузнечиха разделяет Архангельск на две части: 1) Город, собственно так называемый, лежащий по южную сторону Кузнечихи, и 2) Соломбальское селение, или просто Соломбала, лежащая по северную сторону.

Крутой, высотой от трех до четырех сажен, мыс, образуемый правыми берегами Двины и Кузнечихи, на котором стоит ныне город, именовался в старину Пур-Наволоком.[130] До XVI столетия находился на этом урочище один только мужской монастырь Архангела Михаила; но в 1584 году тут был основан посад с острогом, названный Новохолмогорским, к которому три года спустя перевели производившуюся дотоле на Никольском или Пудожемском устье торговлю с англичанами, основанную в 1553 году капитаном Ченслером, открывшим случайно путь к реке Двине. Новохолмогорский город, названный в начале XVII столетия по монастырю Архангельским, населен был стрельцами, составлявшими гарнизон острога, и разным народом из окольных двинских деревень и посадов. Сначала зависел он от воевод Холмогорских, но в 1702 году сделан областным, а потом и губернским.

Тупая, выдающаяся к западу оконечность Пур-Наволока составляет почти середину города, который от нее простирается к юго-востоку по берегу Двины и к северо-востоку по берегу Кузнечихи, протяжением всего верст на шесть и шириной около версты. На этой оконечности около 1670 года построено огромное четырехугольное каменное здание, имевшее в окружности более версты, с башнями, которое служило вместе и крепостью и гостиным двором. Ныне в южной части этого приходящего в упадок здания находятся биржа, таможня, пакгаузы и прочее; в северной был прежде монетный двор.

На южном конце города, близ берега Двины, стоит каменный монастырь Архангела Михаила, построенный на этом месте (называвшемся в старину Нячеры) после 1637 года, когда прежний деревянный монастырь, находившийся в середине города, сгорел до основания вместе с частью последнего. Кроме монастыря, Архангельск имеет девять каменных церквей (в том числе одну лютеранскую) и две деревянные.

Карта реки Двины

Строения большей частью деревянные, но в середине города есть немало и каменных, как казенных, так и частных. Из первых замечательны: дом генерал-губернатора и присутственные места, также – военно-сиротское отделение, стоящее на берегу Кузнечихи, и семинария, находящаяся близ монастыря. Гостиный двор, состоящий из нескольких каменных домов старинной архитектуры, лежит на берегу Двины, немного ниже старой крепости. Перед ним каждый вторник бывает торжище, на которое собираются жители как всех окрестных деревень, так и городские, со съестными припасами, рукоделиями, – словом, со всем, что есть продажного. Тут закупается все нужное для хозяйства на неделю. Многие жители, особенно низших классов, считают такой же обязанностью идти во вторник на Новой (так называется это торжище), как в воскресенье к обедне. Чтобы купить или продать решето или горшок, идут на Новой из отдаленнейших концов города и Соломбалы и из деревень. В этот день, с раннего утра до позднего вечера, улицы бывают запружены народом, идущим и едущим взад и вперед с Новой и на Новой; по окончании же торга, летом – карбасы, нагруженные до невозможности, покрывают реку во всех направлениях, зимою, столько же нагруженные, заполняют улицы сани. Эта ярмарка, возобновляющаяся 52 раза в год, может быть сравнена только с воскресными базарами, которые мне случалось видеть на Волыни.

Город расположен довольно правильно. Улицы секутся под прямыми углами; три из них идут вдоль города, остальные поперек. Перед домом генерал-губернатора находится изрядная площадь. Главные улицы довольно широки и вымощены камнем; на всех по краям есть мостки для пешеходов.

С 1820 года разводится также общественный сад, чему, однако, препятствуют болотистые почвы. До сих пор архангельская публика съезжается гулять на Моисеев остров, лежащий между городом и Соломбалой. Он покрыт довольно густой березовой рощей, в которой сделаны просеки и дорожки. Посередине находится большая беседка. 20 июля бывает большой праздник и гулянье на Кег-острове, где расположена церковь пророка Ильи. Некоторые семейства выезжают на лето в деревню Уйму, лежащую в 12 верстах выше города, на правом берегу Двины.

В городе находятся все губернские и военно-сухопутные учреждения, епархиальный епископ, а также российское и иностранное купечество. Там же находятся губернские и городские присутственные места, сухопутный и морской госпитали, военно-сиротское отделение, духовная семинария, губернская гимназия, портовая таможня и прочее.

Начало Соломбалы современно началу верфи Архангелогородской. При ее основании отведены были места служившим при ней чиновникам и служителям на Соломбальских островах, образуемых реками Двиной и Кузнечихой и протоками Соломбалкой и Курьей. Разраставшееся со временем это селение было сначала независимо от города, ныне же подчинено городской полиции и составляет соломбальскую часть Архангельска.

Соломбала имеет в длину, по направлению реки Двины, 1^3/4 версты, а в ширину – около версты. Двумя вышеупомянутыми протоками разделяется она на три части: 1) заключенная между Соломбалкой и Кузнечихой называется Банным или Прядильным островом; 2) между Соломбалкой и Курьей – Никольским островом и 3) расположенная к северу от речки Курьей на большом Соломбальском острове называется собственно Соломбалкой. Все эти части соединяются между собой деревянными на сваях мостами. В первой части находятся на берегу Кузнечихи деревянные дома главного командира, корабельного мастера и для флагманов, отряжаемых к Городу. Против первого дома для соединения с Городом наводится мост через Кузнечиху, длиной в 230 сажен, на барочных днищах, которые держатся между двумя рядами свай. Во второй части находится каменный собор Преображения Господня и частные дома; в третьей, обширнейшей всех прочих, два каменных трехэтажных флигеля для морских служителей и 11 одноэтажных деревянных для генералитета и штаб-офицеров морского ведомства. Прочие дома сплошь все деревянные, принадлежат большей частью чиновникам и служителям морского ведомства, частью отставным и иных состояний людям. Улицы, секущиеся под прямым углом, вымощены, за исключением немногих, досками, в некоторых есть мостки для пешеходов. Но вообще последние не настолько спасены от грязи в дождливое время, как то было возможно при дешевизне леса в том краю. На северном конце Соломбалы находится кладбище с каменной церковью Св. Мартина.

Строение судов у города Архангельска началось еще в прошедшем веке. В 1694 году построен по указу государя Петра Великого первый корабль, который в том же году отправлен на счет его с товарами в Голландию, а в 1700 году в Соломбале начали строить и военные корабли. Дело это производилось с той стремительностью, какой отличались все начинания великого преобразователя России: через два года имел он уже эскадру, состоявшую из 13 судов, с которой выходил и в море. Кораблестроение это остановилось около 1720 года. В 1733 году по указу императрицы Анны Иоанновны под распоряжением контр-адмирала Бредаля было основано нынешнее адмиралтейство, где в следующем году заложены, а в 1735 году спущены на воду и отправлены в Кронштадт корабли «Город Архангел» и «Северная Звезда».

С тех пор строение в Соломбале военных судов продолжается беспрерывно. Сначала строились 54-пушечные, потом 66-пушечные и, наконец, 75-пушечные. Ныне строятся 74-пушечные корабли, 44– и 36-пушечные, фрегаты и 24-пушечные корветы. В прежние годы производилось это дело с подряда, ныне же казенными людьми. С 1733 по 1826 год в Архангельске построено:

Кораблей 74-пушечных – 44

Кораблей 66 пушечных – 88

Кораблей 54 пушечных – 14

Фрегатов – 69

Шлюпов – 3

Бригов – 2

Катеров и яхт – 12

Транспортов, флейтов, пинок, гукоров, шхун, пароходов и разных парусных судов – 65

Пловучих батарей, канонирских лодок и иол – 52

Все суда, как парусные, так и гребные, строятся здесь из лиственничного леса, который в старину поставлялся вольными подрядчиками. Впоследствии, по причине частых невыполнений обязательств со стороны последних, поставкой занимались комиссионеры, посылаемые от флота. После учреждения правлений округов корабельных лесов поставляется комиссионерами Северного округа.

В прежние времена лиственничных лесов по рекам Двине и впадающим в нее Пинеге и Вычегде было такое изобилие, что заготовка и доставка их к порту производилась без всякого затруднения. От ежегодных и не весьма хозяйственных вырубок, однако же, становилось их год от году менее, и уже более 20 лет на этих трех главных реках, как и на Выми, впадающей в Вычегду, большемерных лиственничных лесов совсем нет. Теперь находят еще хорошие деревья кое-где в верховьях малых речек, впадающих в Вычегду и Вымь, но вся главная заготовка производится на реке Мезени, в Яренском и Мезенском уездах. Лес поставляется к порту следующим путем: тот, который рубится в верховьях реки Мезени или по речкам, впадающим в нее выше села Кослона, сплавляется вниз (или вверх) реки до Глотовской слободы, что у устья реки Ирвы; потом вверх по этой реке (около 130 верст) до переволока, от шести до семи верст шириной, через который перетаскивается на реку Елву. По этой реке лес спускается в Вымь, сначала россыпью, а потом плотами; из Выми в Вычегду и, наконец, в Двину. Всего от места заготовки до порта около 2000 верст. Этим путем редко удается доставить лес к порту в одно лето, хотя это и возможно, когда реки вскроются рано и в пути не повстречается никаких остановок. Лес, заготовляемый на Мезени ниже села Кослона, гонится вниз, по реке около 300 верст до реки Мезенской Ежуги; потом тянется бичевой вверх по этой реке 50 верст до реки Колодливой, по которой также поднимается около 60 верст до Тайбольского волока. Через этот волок, имеющий ширину от 17 до 24 верст, перетаскивается он в зимнее время на реку Юг, по которой спускается в Пинежскую Ежугу, а из нее в Пинегу и в Двину.

Лиственничные леса и ныне становятся все реже и реже, и может быть скоро комиссионеры наши должны будут приняться за Печору и за реки, в нее впадающие. Река Печора в этом отношении еще мало исследована. В начале этого столетия сделан был через одного из флотских комиссионеров опыт к отысканию лиственничных лесов на этой реке, и около 50 большемерных штук были доставлены к Архангельскому порту посредством двух речек Мылв – Печорской и Вычегодской (из которых первая впадает в Печору, а последняя в Вычегду) и через разделяющий их переволок, около пяти верст шириной. Но так как попытка эта впоследствии повторена не была, то надобно думать, что такая доставка найдена была или весьма затруднительной, или слишком невыгодной в то время, когда еще и по ближайшим рекам лесов было довольно. Опыт этот подает, однако, надежду, что на Печоре корабельные лиственничные леса водятся, но доставка их к городу Архангельску должна быть во всяком случае сопряжена с большими издержками и затруднениями. На реке Ижме, впадающей в Печору, есть весьма хорошие леса, но доставка их затруднительна и медленна. Их вывозят сначала берегом на реку Ухту, расстоянием от 20 до 25 верст; потом этой порожистой рекой тянут против воды, до переволока, шириной в 25 верст, идущего к вершине реки Коис, которая уже впадает в Вымь. Доставку эту ранее трех лет окончить нельзя. Река Ухта и текущая в нее с правой стороны река Тобыс также изобилуют хорошими лесами, но и с них леса не прежде двух или трех лет могут быть доставлены к порту. Рекой Тобыс тянутся они вверх около 70 верст, зимой перевозятся на речку Чиньяворок, через волок в 25 верст с попутной водой до Выми. Около 25 лет тому назад на реках Ижме, Ухте и Тобысе леса для Архангельского порта заготовлялись вольными подрядчиками.

Вообще вся эта система рек, как в отношении растущих по ней лесов, так и сообщений, нам весьма еще малоизвестна. Должно желать, чтоб были посланы в ту сторону искусные форштмейстеры и морские или квартирмейстерские офицеры, которые подробным осмотром решили бы, до какой степени Архангельская военная верфь может быть обеспечена лесами, растущими по Печоре и впадающим в нее рекам. Этот вопрос, по возрастающему ежегодно недостатку лесов на ближайших реках, заслуживает все внимание нашего правительства, которое, надо надеяться, скоро предпримет это необходимое исследование.

В сосновых лесах до сих пор недостатка нет и по рекам, текущим в Двину, как то: Вычегде, Сухоне, Югу, Лузе и прочим.

Мачтовые леса доставляются сюда все из-за волоков. Большая их часть рубится на реках Шихре, Кяненге, Маячеге и Выноше, принадлежащих к Волжской системе, с которых перетаскивается людьми, от 30 до 70 верст, на реку Кундонгу, впадающую в Юг.

Дубовый лес, которого в Архангельске употребляется весьма мало, заготовляется на реке Волге, оттуда везется берегом около 400 верст на реку Юг, по которой уже спускается в Двину.[131]

Адмиралтейство занимает часть Соломбалы, принадлежащую рекам Двине и Кузнечихе, и простирается в длину по берегу первой реки на 550 сажен, а в ширину имеет от 150 до 200 сажен. С юго-западной и юго-восточной стороны омывается оно этими двумя реками, а с северо-восточной и северо-западной обнесено высоким палисадом. Это пространство заключает в себе все портовые присутственные места, все магазины, кроме порохового, сального и смоляного, и все мастерские, кроме канатного завода. Пороховой погреб находится на правом берегу Кузнечихи, ниже города, подле учебной батареи; сальный и смоляной магазины на речке Курье ниже Соломбалы, а канатный завод на Прядильном острове, вне адмиралтейства. Все строения в нем деревянные, кроме корпуса, вмещающего в себе главнейшие присутственные места, кузницы, казначейства и одного магазина, построенных из камня. В северо-западном углу адмиралтейства находится редут с 32 пушками, на котором с открытием навигации поднимается адмиралтейский флаг.

Адмиралтейство, подобно селению Соломбальскому, разделяется теми же протоками, Соломбалкой и Курьей, на три части. Южнейшая из них, находящаяся на Прядильном острове, называется Малым или Лесным адмиралтейством; средняя, на Никольском острове, называется Большим, а севернейшая – Новым. В первом хранится большая часть корабельных лесов: которые под сараями, которые и под открытым небом. Там же, на берегу Соломбалки, находятся шлюпочные сараи. В Большом адмиралтействе находится пять элингов,[132] называемых Старыми, а в Новом четыре элинга – Новые. До 1806 года строение кораблей производилось на обоих ровно, но наносимый водопольем песок, забрасывая мало-помалу фарватер, уменьшил, наконец, против старых элингов глубину до такой степени, что сделалось невозможно строить там большие суда. Теперь у новых элингов глубина 19 футов, а у старых только 12; по середине же фарватера, который здесь не шире 100 сажен, – 26 футов. Главной тому виной есть лежащий выше элингов, против южного угла адмиралтейства, остров Моисеев, берега которого каждым ледоплавом несколько смываются, и отрываемый от них песок, оседая на фарватере, его заносит. Возможно, что и с новыми элингами случится, наконец, то же, что и со старыми. Если б остров Моисеев был обнесен сваями, то, может статься, не было бы и вреда, им теперь причиняемого.

Все корабли и фрегаты строятся ныне в Архангельске по одному, утвержденному однажды, плану. В последние годы построено несколько фрегатов по методу Сепинга. Отличные качества судов этих, а особенно кораблей и 44-пушечных фрегатов, общеизвестны. Некоторые из них оказались однако несколько кривобокими, – недостаток, который был приписываем положению элингов с NO на SW. Следовательно, судно во все время построения обращено бывает правым боком к SO, левым к NW; все это время солнце сушит правый борт, не действуя почти нисколько на левый, и от этого судно делается кривобоким. Строение линейного корабля продолжается обыкновенно 10–11 месяцев. Способ спускать их на воду отличается от употребляемого на санкт-петербургских верфях. Там с каждой стороны по четыре копыла с кормы и по три с носу пришиваются к кораблю болтами, отчего после спуска корабля на воду остается еще трудная работа, чтобы отделить от него сани. В Архангельске же копылья к кораблю не пришиваются, а только правые сдраиваются грунтовами с левыми и таким образом прижимаются к кораблю. Когда последний всплывет на воде, то полозья с копыльями от него отваливаются, и он остается совершенно свободным. Новопостроенные суда обыкновенно в тот же год отправляются к Кронштадтскому порту.

Для подъема мачт и других тяжестей находятся два крана: один повыше старых элингов, другой пониже новых. Киленбанки адмиралтейство не имеет. Когда ж бывает нужно килевать суда,[133] то устраивают для этого барочное днище.

К Архангельскому адмиралтейству принадлежит завод Ширшемский, лежащий при речке Ширше или Ширшеме, впадающей в Двину с левой стороны, в семи верстах выше города. Завод этот действует водою. Там приготовляются все нужнейшие для адмиралтейства предметы: пилятся доски, точатся шкивы, нагели, отливаются медные и чугунные вещи и прочее. Прежде ковались тут и якоря; ныне же как якоря, так и пушки доставляются из Кронштадта морем. Как из Кронштадта в Архангельск, так и обратно, отправляется ежегодно транспорт в 700 и 800 тонн, который в первом случае грузится якорями, пушками, ворсою,[134] мундирными и другими для порта нужными материалами, а в последнем – смолой, густой и жидкой, алебастром, железными осечками и прочим.

Купеческих верфей у города Архангельска четыре: две на правом берегу Двины, в пяти и в восьми верстах выше города, и две на левом берегу реки Маймаксы. Но при теперешнем состоянии торговли строится на них весьма мало судов.

Архангельский порт управлением несколько отличается от других портов. В 1820 году, когда звания главного командира порта и генерал-губернатора архангельского, вологодского и олонецкого соединены были в одном лице, определен был в контору главного командира непременный член, управляющий ее делами, когда генерал-губернатор отлучается для обозрения губерний своих.

Начиная от Соломбалы по берегу Двины еще версты на две продолжается непрерывный ряд строений. Тут находится таможенная контора, где очищаются купеческие суда; магазины и лавки со всякими материалами и вещами, для кораблей потребными; жилища людей, всем этим промышляющих; сараи, где хранятся для отпуска за море доски, которые тут же в разных местах и пилятся, и прочее. Все это пространство называется собственно гаванью, потому что все приходящие к порту купеческие суда тут останавливаются, выгружаются, нагружаются и починяются. Товары доставляются к ним из городских пакгаузов на барках и таким же образом с них снимаются. Прелюбопытное зрелище, как эти барки, более 100 футов длиной и более 40 шириной, буксируются. Под каждую запрягается 6, 8, 10 и более карбасов. На карбасе бывает по три и четыре гребца, работающих каждый двумя веслами; когда ветер позволяет, ставят они два шпринтовных паруса, и в таком случае буксир от барки привязывают к грот-мачте[135] заднего карбаса. Правильность движений их удивительна: мне не случилось видеть ни разу, чтобы хоть один баркас из десяти вышел из своего порядка, – все они, и с огромной баркой, как будто одной машиной управляются. Поднимаясь вверх реки (для этого избирают всегда время прилива), они имеют более работы, но менее опасности; этот путь сопровождается обыкновенно веселыми их песнями. Напротив того, спускаться легче, но гораздо опаснее: потребен необыкновенный навык и внимательность, чтобы не быть прижатым ни к мели, ни к берегу и не «навалить» ни на одно из множества судов, между которыми нужно пройти; должно для этого знать до малейшей тонкости, где как действует течение. Иногда гребут они вдоль реки, иногда поперек, иногда к правому берегу, иногда к левому, наконец, с такой же ловкостью, несомые иногда течением со скоростью двух узлов, причаливают к своему кораблю. Гавань, где по открытии навигации рождается живость и вечное движение, замечаемые обыкновенно на пристанях торговых городов, есть место прогулки соломбальских жителей в летние дни. Моряк идет туда подышать приятным ему запахом смолы и каменного угля.

В гавани, повыше всех купеческих судов и в полуверсте от адмиралтейства, становится внутренняя портовая брандвахта.[136]

Гавань служит пристанищем для купеческих судов только в летнюю пору, – на зиму оставаться тут нельзя из-за опасности от весеннего льда. Купеческие суда зимуют в реках Маймаксе и Повракулке, но ладьи и тому подобные малые суда остаются на зиму и у городского берега, против гостиного двора.

Казенные суда отправляются на зиму в Лапоминскую гавань, также и просто Лапоминкою называемую, устроенную на этот предмет в 1734 году на правом берегу реки, в 25 верстах ниже города. В этом месте берег, вдавшись в две версты к северу, образует бухту. Острова, перед ней лежащие, и узкая между ними протока, не допуская льда во время водополья, защищают место это от опасных для судов ледоплавов, которым они бывают подвержены в открытых местах. Они стоят тут, ошвартовясь к палам.[137] На берегу находятся дома для жительства смотрителя, офицеров и служителей, киленбанка, магазины для сохранения вещей, судам принадлежащих, и прочее, а в 150 саженях, к северо-востоку от всех строений – дом для карантина, на случай прихода судов подозрительных или надлежащим образом не очищенных. Лапоминка окружена болотами, поросшими густым березником. Чрезвычайное множество комаров в первую половину лета делает пребывание в этом месте крайне неприятным. Но стрелок находит там богатую жатву: окрестные острова покрыты бывают весной множеством перелетных птиц. Название гавани происходит от рек Лапы и Минки, впадающих в ее вершину. В Лапоминке зимуют все большие суда, но малые, углубляющиеся по снятии с них груза не более девяти футов, становятся и в речке Соломбалке, против так называемой первой соломбальской деревни.

Река Двина под самым городом Архангельском, разделяясь на премногие рукава, образует обширную дельту, посреди которой лежат до 150 островов разной величины, и в 40 верстах ниже изливается в море четырьмя главными устьями: Березовым, Мурманским, Пудожемским и Никольским.

Первое из этих устьев глубже, шире и прямее прочих, и поэтому есть важнейшее из всех. Им ходят все военные и купеческие корабли как с моря к Архангельскому порту, так и обратно; прочими же только ладьи и тому подобные малые суда. Начавшись у самого города, простирается оно к северо-западу, обтекает Моисеев остров, и потом вдоль соломбальского берега течет далее. Мы опишем его ниже с большей подробностью.

Мурманское устье отделяется от Березового с левой стороны, в шести верстах ниже Соломбалы, и течет сначала на WSW 1^1/2 версты, а потом по разным румбам между N и W 30 верст и выходит в море в 20 верстах к SW от Березового бара. По правую его сторону лежат острова Никольский, Самоноск, Лайды и Голец, а по левую Кумбыш и несколько малых безымянных. Все эти острова окружены песчаными отмелями, суживающими фарватер до трех, двух и даже одного кабельтова; наибольшая его глубина 30 футов, наименьшая – в самом устье – девять футов. Фарватер этот ничем не означен, и так как он лежит в большем расстоянии от обоих матерых берегов и кончается в море банками и почти ровными с водой островами, то уноровить в него судну весьма трудно, а без знающего лоцмана едва ли даже возможно.

Пудожемское устье начинается против юго-восточного конца города и течет на W, уклоняясь к N и к S 18 верст, вдоль левого, материкового берега Двины, имея в правой руке острова Кег, Андреянов, Вагин, Попидгорский прилук и несколько малых; тут уклоняется он от материкового берега, оставив слева начало Никольского устья, простирается между N и W на 25 верст, между островами Попидгорским прилуком, Лапоминским и Анфалом, окруженными мелью, с правой стороны, и несколькими безымянными островами, также окруженными мелью, с левой, и кончается на SW в 20 верстах от Мурманского устья и в 14 верстах на N от Никольского. Ширина этого прохода от 2^1/2 до 4^1/2 кабельтовов; глубина от 35 до 8^1/2 футов. Вход с моря в это устье столь же затруднителен, как и в Мурманское, и по тем же самым причинам.

Никольское устье, наиболее узкое и мелкое из всех прочих, отделясь от Пудожемского, простирается между материковым берегом с левой и островами Лицким, Барминым, Никольским, Шатуном, Теплым, Чаичьим и Нижними Яграми с правой стороны, по румбам NW, W и SW, на 20 верст. Ширина его 75 сажен и менее, глубина – шесть и восемь футов. На левом берегу устья, в четырех верстах от моря, стоит мужской монастырь Св. Николая, славный началом торговли между Россией и Англией. Сыновья Марфы-посадницы новгородской Антон и Филикс, потонувшие в Белом море, выброшены были на Карельский берег и погребены в Никольском монастыре. Мать над телами их построила церковь, которой подарила несколько вотчин своих в Двинской стране.[138]

Следует нам упомянуть еще о некоторых рукавах реки Двины.

Главнейший из них – река Кузнечиха – начинается между городом и Соломбалой у острова Моисеева и, имея справа материковый берег Двины, а слева острова Соломбальские, Повракульские, Реушинский, Лысунов и Чаичий, течет между N и О 13 верст и между N и W 12 верст. Тут уклоняется от материкового берега, оставляет справа острова Чижов и Лапоминский и, протекши между N и W еще 4^1/2 версты, соединяется против Лапоминской гавани с Двиной. Ширина реки этой под городом 230 сажен, далее от 300 до 125 сажен. Глубина в вершине от 6 до 14 футов, далее вниз увеличивается до 30 и 40 футов. Пониже города лежат посередине низменные и окруженные мелью островки Шилов и Казамец. В 13 верстах от города впадает в нее с правой стороны река большая Ладьма, на которой строится много ладей и меньших промышленных судов.

Река Соломбалка течет из Двины в Кузнечиху между островами Банным и Никольским – в западном устье имеет глубину, достаточную для гребных судов, посередине в малые воды пересыхает, а в восточном устье, где зимуют казенные, частью же и купеческие суда, имеет глубину 11, 13, 10, 6 футов. Фарватер от адмиралтейства к этой гавани идет сначала вдоль юго-западного берега Банного острова, в расстоянии 50 сажен, от южной оконечности этого острова на S к городскому берегу, вокруг мели от этой оконечности, протянувшейся на S и SO; потом вниз к Кузнечихе, в параллель городского берега, в 80 саженях от него, до церкви Св. Троицы, от этой церкви поперек реки к дому главного командира на Банном острове; на этом перевале встречается наименьшая глубина – шесть футов; и, наконец, вдоль берега Банного острова, около северо-восточной его оконечности, в гавань.

Река Курья или Петкурья выходит из Двины между Большим и Новым адмиралтействами, течет между островами большим Соломбальским с левой и Никольским с правой стороны, на NO и N 10 верст и впадает в речку Маймаксу. Ширина ее 20 сажен, глубина три-восемь футов. Сначала соломбальские жители не имели другого проезда из речки Курьи в Двину, как через адмиралтейство. В отвращение этого неудобства прорыт в 1822 году канал из Соломбалки в речку Курью близ первой деревни. С того времени проезд посторонним людям в адмиралтейство запрещается.

Река Маймакса выходит из реки Двины в трех верстах ниже Соломбалы и протекает межу островами Бревенником и Линским прилуком с левой и Соломбальскими и Повракульским с правой стороны, по разным румбам между NO и NW на 13 верст, и впадает в Кузнечиху в 21 версте ниже города. Ширина ее вообще 100–200 сажен, но в одном месте, около середины, суживается она до 40 сажен. Глубина ее от 30 до 18 футов. В 3^1/2 верстах от верхнего устья принимает она в себя с правой стороны речку Курью, в 4^1/2 верстах с той же стороны Повракулку, а в девяти верстах с левой стороны речку Малый Кривляк, разделяющую острова Бревенник и Линский прилук. Берега Маймаксы везде приглубы и потому для заведения верфей удобны, но так как она подвержена сильным ледоплавам, то зимовать в ней судам не весьма хорошо. У верхнего ее устья, на острове Бревеннике, квартировали при Петре Великом два гарнизонных полка: Русский и Гайдуцкий, которые при нем же переведены на Кузнечиху. Теперь тут находится лесопильный паровой завод купца Классена, имеющий четыре рамы, которые в сутки пилят по 160 бревен. Архангельским лесопильным заводчикам в 1819 году на 12 лет всемилостивейше дарована привилегия покупать из казенных лесных дач по 50 тысяч сосновых дерев в год беспошлинно. Из этого числа 30 тысяч деревьев получает купец Классен. Немного пониже классенского завода находится лесопильное заведение и верфь купца Брандта, а рядом с ним такое же заведение и верфь, принадлежащая ныне титулярной советнице Клоковой. На них производится ручная распиловка лесов.

Речка Повракулка выходит из Кузнечихи с левой стороны в семи верстах ниже города; течет, имея слева Никольский, а справа Повракульский остров, между N и W пять верст и впадает в Маймаксу. Ширина ее около 50 сажен, глубина в западном устье – 21, 19, 15 и 11 футов. Тут зимуют обыкновенно купеческие суда. Отсюда глубина постепенно уменьшается и в верхнем или восточном устье достигает только полутора футов, а иногда тут и совсем нет воды. По этой причине течение в Повракулке слабое, а лед весной расходится весьма тихо и не беспокоит зимующие в ней суда.

Прочие протоки между многочисленными двинскими островами весьма узки и мелки. Ни одна из них не имеет более четырех футов воды (в малую воду, на мелких местах), а некоторые и совсем высыхают.

По прибытии моем к городу Архангельску стояла там еще совершенная зима. На другой же день ездил я в Лапоминскую гавань для осмотра новопостроенного для нашей экспедиции брига. Он находился, как и естественно, в наилучшем состоянии, но требовал в устроении своем некоторых перемен, которые могли быть сделаны не прежде, чем по приведении его к адмиралтейству. В ожидании этого времени занялся я формированием команды, которая по малочисленности своей требовала тем более внимания при выборе людей, истребованием и приемом от порта разных для кампаний вещей, астрономическими наблюдениями и прочим. Между тем все свободное от этих занятий время посвятил я на такой предмет, который с самого начала занимал меня более всего другого: на осведомление о состоянии Новоземельского края.

Меня сильно тревожила мысль о затруднениях, какие ожидали нас в нашем предприятии. Мы видели,[139] что естественные препятствия, встреченные последней экспедицией, были так велики, что, невзирая на искусство и решительность ее начальника и усердие его подчиненных, возвратилась она почти без успеха. Чтобы узнать, можем ли мы надеяться на большее, не упускал я ни одного случая расспрашивать подробно обо всем, до Новой Земли касающемся, как судохозяев, отправлявших туда для промыслов суда свои, так кормовщиков и простых промышленников и вообще людей, это дело знавших. Известия, мной от них собранные, истребили опасения мои и скоро успокоили меня совершенно, удостоверяя, что берега Новой Земли нисколько не менее доступны ныне, чем были прежде, и что, подобно как и в прежние времена, только одни годы бывают льдистее других. Многие промышленники просились с нами в поход, но так как ни один из них не имел и отдаленного понятия о морском деле и почти все были люди бестолковые и к рассказам своим о Новой Земле часто примешивали невероятные басни, то мы и не принимали их предложений. Мне казалось совершенно излишним иметь у себя такого кормщика. Впоследствии увидел я однако же свою ошибку.

Новоземельская промышленность действительно находилась в упадке, однако ж не от увеличившегося холода и накопившихся льдов, как полагал Лазарев. Причиной тому было понижение цен на произведения этой промышленности. В начале этого столетия, когда мука ржаная[140] стоила 52 копейки пуд, сало ворванное продавалось по 4 рубля 50 копеек за пуд, – в 1805 году цена первой возвысилась до 80 копеек, а последнего упала до 4 рублей. В 1810 году пуд муки стоил 1 рубль 15 копеек, а сало 5 рублей.[141] Это произошло от того, что в эти годы китовые промыслы, производимые другими народами на Шпицбергене, были особенно изобильны, отчего и количество отпускаемого от города Архангельска за море сала от 40–70 тысяч пудов уменьшилось до 10–20 тысяч пудов. К этому присоединились случайные обстоятельства, так что некоторые из лучших кормщиков, в короткое время один после другого, померли. Несколько судов, порученных менее искусным людям, возвратились без успеха. Несколько других судов, не готовившихся к зимовке, затерты были льдами в севернейших частях Новой Земли и погибли там со всеми людьми. Обстоятельства эти ввели архангельских судохозяев в большие убытки и были причиной, что несколько лет сряду ни один из них не посылал своих судов на Новую Землю. Но из других мест, как, например, из Мезени, продолжаются отправления и до сих пор, и в этом году еще одно мезенское судно ушло туда зимовать. Упадок цен на сало точно в той же мере повредил и шпицбергенской (грумантской) промышленности: вместо 15 или 20 судов, как бывало прежде, отпускаются ныне по одному или по два в год. Следовательно, промыслы шпицбергенские не возвышались на счет новоземельских. Напротив того, те и другие упали вместе, но первые поддерживаются ловлей песцов (псецов – по архангельскому наречию), которые на Груманте и изобильнее и лучшей доброты, чем на Новой Земле. Там из 10 песцов ловится восемь голубых и два белых;

здесь же, напротив, – восемь белых и два голубых; последние же в семь и восемь крат дороже первых.

Апрель. Убедившись таким образом, что предприятию нашему не предстоит никаких необыкновенных затруднений, стали мы еще с большей надеждой готовиться к нашему делу и тем нетерпеливее ожидали времени, когда приступим к приготовлению нашего судна. Наконец, 30 апреля тронулся лед на реке Двине, которая, однако же, совершенно очистилась только через пять дней после того. Лед несколько раз в устьях останавливался, не производя, впрочем, большого разлива. Наибольший подъем воды был 9 футов 3 дюйма.

Времени вскрытия реки Двины архангельские, или, лучше сказать, соломбальские жители ожидают с таким же нетерпением и беспокойством, хотя и совершенно по другим причинам, как египтяне разлития Нила. Разливы рек бывают иногда весьма велики. Когда тепло наступит внезапно и лед, тронувшись, сопрется в устьях, то вода поднимается даже до 20 футов выше обыкновенного, затопляет все низменные места и причиняет большие опустошения, как то случилось в 1811 году. Соломбала лежит весьма низко, а от того подвержена этим наводнениям в большей степени. Чтобы можно было заблаговременно принимать против них меры, обыкновенно на это время учреждается телеграф в городе и на церкви Успения Пресвятой Богородицы (называемой Боровскою), стоящей на самом берегу, с которой все устья видны весьма хорошо. Когда лед тронется выше города, то поднимается красный флаг, когда в Никольском устье – то белый, а когда в Березовом – то синий. Впрочем, соломбальские жители имеют и свои приметы: перед вскрытием реки вода обыкновенно начинает мутиться, «идет мутница». Они замечают (всегда ли справедливо, за то не ручаюсь), что мутница начинается ровно за девять дней до вскрытия. Вода, наконец, делается так мутна, что ее невозможно пить, почему во всех домах запасают заблаговременно достаточное ее количество в бочках. Служащим раздаются на этот предмет казенные бочки от порта. Хозяева домов начинают тогда готовиться к ледоплаву: переносят пожитки в верхние жилья и на чердаки и ждут день и ночь воды, большей частью напрасно. Когда вода выступит на улицы и дворы, то и сами хозяева убираются на верх. Для спасения домашнего скота большая часть дворов в Соломбале покрыта тесовыми крышами, куда заводят скот во время наводнения. Крыши эти защищают, правда, от воды, но точно в той же мере увеличивают опасность от огня. День разлива, впрочем, не всегда бывает днем печали: когда разлив не через меру велик и случится в хорошую погоду и в особенности если в праздничный день, то соломбальцы садятся на свои карбасы и ездят с веселыми песнями по речкам и по улицам, вокруг затопленных своих жилищ. Город лежит высоко и потому наводнениям не подвержен.

Май. Наводнения и ледоплавы эти, кроме временного вреда, причиняют и постоянный, смывая берега и занося фарватеры. Архангельские старожилы помнят, когда с Кег-острова, лежащего к W от города, можно было слышать голоса в этом последнем. Ныне расстояние между ними полторы версты. В соломбальской гавани в полутора верстах от адмиралтейства было прежде кладбище с церковью Св. Лаврентия. Церковь существовала до 1809 года, когда по ветхости разобрана. Ныне все это место под водой, и часто, идя вдоль берега, случается видеть торчащие из воды концы гробов и надгробных камней. Полагают, что в течение 15 лет подмыло этот берег по крайней мере на полверсты; но, невзирая на то, и это весьма замечательно, берег остался точно так же приглуб, как был и прежде, так, что суда могут стоять вплоть к нему. Против Новодвинской крепости лежал остров Марков, на котором при государе Петре Великом построены были светлицы для публичных обедов, которые давались всегда в Петров день. В 1809 году могла еще быть построена на нем батарея в 12 орудий. Подмываемый с тех пор ежегодно понемножку, выказывался он в 1819 году только малой частичкой сверх воды; следующим водопольем снесло его вовсе, так что в 1820 году было на нем уже шесть футов глубины. Остров Большой Сяйский, в 4^1/2 верстах выше крепости лежащий, был столь велик, что батальон солдат стаивал на нем лагерем; ныне имеет он в окружности едва ли 30 сажен. Все эти смытые острова и частицы островов, оседая на фарватерах, должны были бы, казалось, со временем вовсе забросать устье Двины, но мы имеем довольно верную поруку, что этого никогда не случится, поскольку мы знаем, что близ трех веков назад, а может статься, и гораздо ранее, Березовый бар был только полуфутом глубже нынешнего. Уменьшившаяся глубина в одном месте, увеличивая стремление воды в другом, будет там всегда увеличивать и глубину; и потому образовавшиеся вновь банки могут только менять фарватер, но никогда его не уничтожат.

Средний срок вскрытия Двины – 1 мая. Мы уверимся в этом следующим образом: разделив промежуток 90 лет[142] на меньшие, например 10-летние промежутки, и взяв в каждом из этих промежутков среднее как из всех чисел, в которые река вскрывалась, так и из раннейшего и позднейшего вскрытия, увидим, что как все средние, так и среднее число из раннейшего и позднейшего вскрытия во все 90 лет заключается между 30 апреля и 2 мая. Утешительная мысль, что в природе все, даже и это явление, кажущееся с первого взгляда совершенно случайным, подчинено непостижимым, вечным законам равновесия и вознаграждений (compensations), во всех великих ее явлениях замечаемым. Становится река в последней половине октября. Бывали, однако, годы, когда 5 октября уже ходили по льду; бывали и такие, когда река до исхода ноября не становилась.

11 мая мог я, наконец, отправиться за своим судном, которое между тем вооружено было отряженным для этого мичманом Литке 2-м, моим братом. Мы в тот же день вытянулись из Лапоминской гавани и дошли до Новодвинской крепости, где за противным ветром должны были два дня простоять на якоре. 13 числа пришли к порту, а на другой день подтянулись к Адмиралтейской пристани, где опять совершенно разоружились и выгрузились.

Май. Бриг наш, названный по прежнему примеру «Новая Земля»,[143] имел в длину 80 футов, в ширину 25 футов, глубину посадки 9 футов. Достопочтенный строитель его[144] не упустил ничего, чтобы доставить ему всю возможную прочность и все добрые качества. Набор судна сделан сплошной, промежутки между шпангоутами[145] проконопачены, внешняя обшивка положена толще, чем обыкновенно, подводная часть скреплена и обшита медью. Судно надлежало, однако, устроить сообразно предстоявшему нам роду службы – многое переменить, многое прибавить. Между прочим, надо было сделать на все судно крышу, в замену изб, с тем чтобы в случае зимовки остаться нам на судне, по примеру капитана Парри. Мне казался способ этот гораздо преимущественнее изб. Последние должны были чрезвычайно загромоздить судно. Лазарев пишет, что избы на палубе препятствовали ему даже доставать воду из трюма. Крыша, занимающая место почти впятеро менее изб, предотвращала это неудобство. При том же избы, сложенные из 5-дюймовых досок, не могли доставить столь надежного от холода укрытия, как судно с проконопаченными двумя обшивками и набором. Оставаясь на судне зиму, гораздо удобнее сберечь как само судно, так и все к нему принадлежащее: не нужно перетаскивать на берег провизии и множества других вещей. Намерением моим было сделать обыкновенную дощатую крышу, но по совету корабельного мастера Курочкина решился я взять парусиновую, смоленую, разделенную поперек на три полотна, которая занимала и меньше места и лучше защищала от снега и сырости. Равным образом в рангоуте[146] и в оснастке надлежало сделать многие перемены: приспособить их не только к малочисленности нашей команды, но и к климату, в котором мы должны были плавать.

По этим причинам вооружение брига продолжалось довольно долго, тем более что порт не мог нам выделять достаточного числа работников, будучи обязан поспешать с приготовлением 74-пушечного корабля «Св. Андрей», 36-пушечного фрегата «Крейсер» и корвета «Помощный», спущенных на воду 18 мая.

Июнь. Не прежде 25 июня могли мы перебраться на судно и оттянуться от адмиралтейства. В первых числах июля мы были совершенно готовы к отплытию, но так как нам предписано было идти в море не ранее половины июля, то до того времени занимались мы произведением разных астрономических и физических наблюдений.

Я начал в это время делать наблюдения над отклонением магнитной стрелки на нашем бриге, но оставил их по неисправности компасов, которые до такой степени застаивались, что ни на один вывод нельзя было положиться. Средство, употребленное мной, было то же самое, которое, как я после увидел, употреблял капитан Парри. При каждом курсе судна замечался азимут солнца и время по хронометру, по которому вычислялся потом истинный азимут; разность между двумя азимутами давала отклонение стрелки. Средство это требует вычислений, но зато оно проще всех известных до сих пор.

Июль. Экипаж брига при отправлении состоял из следующих чинов:

Лейтенанты – Федор Литке 1-й, командир,

Михайло Лавров

Мичман – Николай Чижов

Штурман – Иван Федоров

Штаб-лекарь – Исаак Тихомиров

Штурманских помощников – 2

Квартирмейстеров – 2

Матросов – 23

Артиллерии унтер-офицеров – 1

Артиллерии канониров – 2

Шкиперский помощник – 1

Баталер – 1

Лекарский помощник – 1

Слуга – 1

Плотник – 1

Конопатчик – 1

Парусник – 1

Кузнец – 1

Всего – 43 человека

Снабжение наше доставляло все средства предупреждать болезни, которые бы могли появиться от тягостного плавания в Полярном море. Я не сомневаюсь, что этим обязаны мы тому счастливому обстоятельству, что во все четыре экспедиции не лишились мы ни одного человека. Нам были отпущены, сверх регламентной морской провизии, следующие припасы, употребление которых предоставлено было единственно моему усмотрению:

Чаю черного – 36 фунтов

Сахара – 12 пудов

Рома – 10 ведер

Сбитня[147] – 100 ведер

Патоки – 20 пудов

Капусты квашеной – 50 ведер

Картофеля – 12 четвертей

Лука репчатого – 6 четвертей

Клюквы – 12 пудов

Чеснока в уксусе – 6 пудов

Хрена – 8 пудов

Табака листового – 18 пудов

Мыла – 10 пудов

Для больных:

Вина тенерифского – 6 ведер

Лимонного сока – 1 ведро

Бульона сухого – 3 пуда

Стручкового перца – 10 фунтов

Горошчатого перца – 5 фунтов

Муки крупичатой – 10 пудов

Яиц куриных – 2000 штук

Для защиты людей от холода и ненастья на каждого:

Рубах холщевых по – 6 штук

Чулок шерстяных – 3 пары

Колпаков шерстяны – 1 пару

Бахил[148] – 3 пары

Рукавиц – 2 пары

Шапок теплых – 1 пара

Рубах суконных. – 1 штука

Рубах фланелевых – 2 штуки

Капотов парусиновых на сукне с капюшонами – 1 штука

Полушубков бараньих – 1 штука

Сверх того, для ловли зверей достаточное количество винтовок, как больших,[149] так и малых, неводов, уд, острог, спиц, носков и прочего.

Бриг имел 16 портов,[150] но вооружен был только шестью 3-фунтовыми пушками, которые нам для одних сигналов и салютов нужны были. По числу их взято было всех припасов на год.

Воды, этой важнейшей статьи в обыкновенном плавании, и не менее важной в плавании между льдами, могли мы взять на 4^1/2 месяца. Дров имели 25 сажен, угля каменного 350 пудов.

Гребных судов было у нас четыре: 8-весельный баркас на росторах, 8-весельный бот, 6-весельный ял, оба на боканцах[151] у грот-вант, и 4-весельный ял на кормовых боканцах. Кроме бота, построенного из елового леса, все суда были лиственничные. Бот и шестерка помещались на грот-ванты и в этом положении висели довольно спокойно, подвергаясь только в самые жестокие боковые качки ударам волн. Но судам, менее покойным нашего брига, не советовал бы я таким образом вешать свои шлюпки.

Астрономические и физические инструменты были следующие:

Хронометров (Арнольда № 1889 и Баррода № 665) – 2

Секстанов медных Кука – 2

Секстан деревянный – 1

Барометр морской[152] – 1

Термометров – 3

Инклинаторий[153] работы Леноара – 1

Вместительность нашего судна была такова, что, невзирая на такое множество разных вещей, которые мы должны были погрузить, каждая из них имела свое место, и жилая палуба была совершенно чиста, отчего не трудно было сохранить в ней всегда чистый воздух, а две чугунные печи истребляли всякую сырость при самом начале ее. Жилая палуба была не только просторна, но и высока, так что люди наши могли в ней свободно плясать, когда погода не позволяла делать этого наверху. Это также немало способствовало сохранению их здоровья.

Намерением моим было отправиться в море около 10 числа, но противный ветер не допустил исполнить этого до 14 июля. В этот день рано поутру появился весьма тихий ветер от О. Мы поспешили сняться с якоря, но едва отошли с полторы версты, как встретили опять противный ветер и должны были остановиться.

В 4 часа утра 15 июля подул восточный ветер поровнее. Мы снялись и легли на курс к реке Маймаксе. Фарватер до этого места от адмиралтейства идет на север, между Соломбальским берегом справа и маленькими островками слева. Первый приглуб, но последние окружены мелью на 300 сажен. От истока Маймаксы легли мы на NW к юго-восточной оконечности острова Никольского, до которой было 3^1/4 версты. Слева оставалось у нас продолжение малых островков, а справа остров Бревенник, покрытый частым березовым и еловым кустарником. Берег его, вышиной около четырех футов, обрывист и столь приглуб, что можно в него упереться, не будучи на мели. При приближении к острову Никольскому открылось нам слева Мурманское устье. Миновав его, продолжали мы идти на NWtN вдоль берега Никольского острова, и в 2^3/4 верстах от юго-восточной его оконечности оставили по правой руке остров Большой Сяйский, лежащий от Никольского в 150 саженях. Отсюда легли на N и N^1/2W к Новодвинской крепости, до которой расстояние 4^1/2 версты. В полутора верстах от Большого Сяйского острова оставили справа остров Малый Сяйский, который, вопреки своему названию, ныне более первого. Не доходя полторы версты до крепости, стали придерживаться более к правой стороне, ибо от Никольского острова простирается отмель. Против Новодвинской крепости, по самой середине фарватера, лежит обозначенная красным бакеном 6-футовая банка, оставшаяся после смытого водой острова Маркова; ее оставляют обыкновенно к W, хотя и по западную сторону открылся с 1811 года проход глубиной 17 и 18 футов. К берегу Новодвинской крепости можно подходить почти вплотную. Мы прошли ее в семь часов, салютовали ей семью выстрелами и получили равный ответ.

Крепость эта находится на острове Линском прилуке, на восточной стороне Березового фарватера, в 15 верстах от адмиралтейства. Она построена по фрейтаговому улучшенному методу, имеет вид правильного четырехугольника с четырьмя бастионами, простым равелином со стороны моря, фосбреем и водяным рвом. С трех сторон она окружена гласисом, а с четвертой прикрывается Двиной. Вал, фосбрей, эскарп и контр-эскарп[154] одеты тесаным известковым камнем, а мощеная дорога снабжена палисадом. В стороне внешнего полигона 140 сажен, а вся крепость с гласисом в окружности занимает 860 сажен. Крепость эта основана государем Петром Великим в 1701-м и окончена в 1705 году. На месте ее прежде были простые шанцы, которых, однако, было достаточно, чтобы отразить в 1701 году шедших на город Архангельск шведов.[155] Крепость состоит под управлением коменданта, зависящего от архангельского военного губернатора. Прежде была у Новодвинской крепости таможенная застава, осматривавшая шедшие в Архангельск купеческие суда; но теперь они следуют прямо к порту.

Новодвинская крепость достаточна для отражения неприятеля, который бы покусился идти к Архангельску Береговым фарватером, но так как дойти туда же можно и другими устьями, то при разрывах с мореходными державами ставятся обыкновенно в разных местах батареи. В шведскую войну, в 1790 году, построены были редуты, у Лапоминки и на острове Нижние Ягры по два, на южной оконечности Мудьюжского острова, в Соломбале и на островах Кумбыше, Самоноске и Лясоминском по одному, всего девять редутов, на которых было 76 пушек. Вокруг Соломбалы обведен был ретраншемент.[156] Временные укрепления эти скоро разрушились, и потому в 1809 году при последовавшем с Англией разрыве построено было девять новых: на Соломбальском берегу два, в Лапоминке, на острове Маркове, в адмиралтействе, на Повракульском острове, при стечении Маймаксы и Кузнечихи, в Мурманском устье на Никольском острове, в Пудожемском устье на Визняжьем острове и на городской стороне против Пудожемского устья по одному. На всех батареях этих, от которых ныне и следов не видно, было 122 орудия. Тогда же были установлены по морскому берегу, от Зимних гор к устью Двины, и по островам, в устье лежащим, до самого Архангельска, сигнальные посты, которые должны были подавать немедленную весть о приближении неприятеля.

От крепости фарватер обозначается с обеих сторон вехами, которые делаются здесь из елок. Те, которые надлежит оставлять к западу, отличаются от других ветвями, присоединенными к ним горизонтально у воды.

Мы взяли курс N, отклонявшийся понемногу то к западу, то к востоку, оставляя слева несколько малых островков и обширную мель, простирающуюся к W до самого моря, а справа, во-первых, 14-футовую банку, обозначенную черным бакеном и лежащую от крепости на север в 400 саженях, а потом островок Нетесов и к северу от него мель, западная оконечность которой обозначается черным же бакеном, лежащим от крепости в пяти верстах. Миновав этот бакен, легли мы на NNO и NtO к Поворотной вехе, стоящей на северной оконечности Нетесовской мели, в двух верстах от бакена, и прошли ее в восемь часов.

Поворотная веха называется так потому, что от нее поворачивается путь вправо, в Лапоминскую гавань. Она отличается от других вех тем, что сделана из двух елок наподобие перевернутой буквы «Л». Фарватер в Лапоминку идет от нее на OSO 600 сажен, потом до палов на NOtO 350 сажен. Палы простираются на 350 сажен на NO и на 150 сажен на OtN.

От Поворотной вехи легли мы на NW, имея слева ту же большую мель, а справа острова Муравой и Лебединый. Последний называется так потому, что весной садятся на нем большими стадами перелетные лебеди. Тут кончаются вехи; далее к NW обозначается фарватер бакенами, из которых красные остаются к N, а черные к О. Лоцман едва не посадил нас тут на мель: ветер дул тихий и непостоянный из NC четверти; он придержался в запас весьма близко к надветренной стороне фарватера; внезапно наступил штиль, и нас понесло течением прямо на мель. Бросили якорь и задержались, но осохшие пески были у нас за кормой не далее как в 15 саженях. Приготовили уже завоз, чтобы оттягиваться, как вдруг подул свежий ветер от SO, с которым мы, опять под парусами, около 11 часов вошли в бакены.

Первый с верху реки, с моря же седьмой, красный бакен кладется у северо-восточного угла вышеупомянутой большой мели, от западной оконечности Лебединого острова на WSW в пяти кабельтовах, а от Поворотной вехи в 5 верстах. У этого бакена мель заворачивается к западу и образует с другой, лежащей к северу от нее (второй с моря) так называемый Старый бар, фарватер, по которому прежде водили военные корабли, но впоследствии обмелевший. Этот фарватер простирается по разным румбам между WSW и WNW на шесть верст и кончается в восьми верстах на SSW от нынешнего бара. Меньшая глубина в нем ныне 11 футов. Течение в нем сильное, и потому когда проходят его с отливом, то придерживаются к восточной стороне, когда же с приливом, – то к западной. От седьмого бакена продолжали мы идти на NW. В 1^1/2 верстах миновали по правой руке четвертый с моря черный бакен, лежащий на отмели, из Сухого моря простирающийся; в 2^1/2 верстах шестой красный бакен, обозначающий юго-восточную оконечность; второй с моря банки, которая образует северную сторону Старого бара, а в четырех верстах поравнялись с южной оконечностью Мудьюжского острова. Остров этот, простирающийся от StO^1/4° к NtW^1/4W на 13^3/4 версты, низмен, песчанист и покрыт высоким сосновым лесом. С материковым берегом он образует залив, называемый Сухим морем, одно название которого обозначает уже несудоходность. Устье его между островами Лебединым и Мудьюжским шириной в четыре версты. Против южной оконечности последнего острова, на котором стоит дом таможенных досмотрщиков, фарватер расширяется почти до двух верст; поэтому тут очень удобно становиться на якорь. Это постоянное место дальней брандвахты, которая при начале и при конце навигации становится иногда у Поворотной вехи, но когда на баре есть военные суда, то должна выходить туда же. От этого места легли мы на NNW и через 400 сажен прошли пятый красный бакен, через 1^3/4 версты – третий черный, лежащий на Мудьюжской отмели, а через 3^1/4 версты четвертый красный, называемый Стреличным, потому что кладется на юго-восточной оконечности первой с моря банки, имеющей вид стрелк. Между первой и второй банками простирается к NW так называемый Новый фарватер, который лет 30 назад стал делаться глубже, но, дойдя до 12 футов, на том и остановился.

Здесь должно заметить, что от самого адмиралтейства до этого места глубина по фарватеру 25–40 футов, ширина его 300 и 400 сажен. От Стреличного бакена становится он постепенно мельче и уже и принимает название бара. Место это в старину называлось ямой. От Стреличного бакена курс наш был NtW^1/2W, и через версту прошли мы второй черный бакен, против которого глубина 17 футов, а через две версты – третий красный бакен, называемый Поворотным, потому что от него поворачивают влево к самому мелкому месту, или собственно на бар. Лоцманы замечают тут две сосенки на Мудьюжском острове, выше прочих и имеющие вершинки особенного вида. «Когда сосенки эти, створясь, разойдутся опять примерно на сажень» (выражение лоцманов) – делается поворот на бар. Против Поворотного бакена глубина 14 футов, ширина фарватера 250 сажен. Мы легли от него по румбу NNW^1/2W и, пройдя 300 сажен, были на самом баре, где глубина 12^1/2 футов; несколько далее миновали Боровской или второй красный бакен, лежащий на северо-восточной оконечности первой банки, против которого глубина 14 футов. Через версту от Поворотного прошли первый черный бакен, где глубина 15 футов, а в полуверсте далее глубина была уже 20 футов. Тут бар кончается, и далее банок уже нет. Место это обозначено Приемным или первым красным бакеном, который гораздо более всех прочих и имеет на себе жестяной флюгер. Он ставится на створе двух стеньг, на Медьюжском острове поставленных. Глубина на баре иногда подвержена бывает изменениям. Весной 1823 года образовалась по самой середине его 10-футовая банка, длиной 100 сажен, шириной 200 сажен, по обе стороны которой глубина была 12^1/2 футов. Банка эта обозначена была красным бакеном. Водопольем 1824 года ее снесло, бар сделался ровный, но мельче прежнего: он имел не более 11 футов 8 дюймов. В этом (1825) году, по словам архангельского лоцкапитана,[157] глубина на баре опять 12 футов 4 дюйма, но в длину он несколько прибавился.

Грунт по всей реке илистый, кроме самого бара, где грунт – мелкий, весьма твердый песок. Все глубины указаны выше в малую воду. В среднем вода поднимается в прилив на три фута, но при NW и NO ветрах бывает футом и двумя более. Напротив того, при верховых ветрах подъем воды не превышает полутора-двух футов. Прикладной час на баре – 6 часов; в Архангельске полная вода бывает двумя часами позже. В устьях реки Двины и от них в море, с одной стороны до Зимних гор, а с другой до Унской губы, периодические течения представляют достопримечательное явление. Часа через три после начала прилива вода останавливается и падает на полтора или на два дюйма, а иногда даже и течение обращается вниз. Этот перерыв в приливе, называемый «манихою», продолжается от 30 до 45 минут. Потом прилив возобновляется, идет «большица», и через два или два с половиной часа, а от начала прилива ровно через шесть часов приносит настоящую полную воду. Отлив же безостановочно продолжается шесть часов. Явление это до сих пор еще не объяснено удовлетворительно. Вот что говорит о нем П. Я. Гамалея:[158] «Явление… которое в самом узком месте этого моря, верст на 30 в обе стороны от мыса Кацнеса сказывается. Прилив, идущий из океана, встречаясь в этом месте с отливом, текущим из Кандалакшской и Онежской губ, и притом удерживаемый берегами, останавливается на некоторое время, от чего и кажется, как будто вода уже достигла наибольшей высоты, и это называется «маниха», вероятно, от слова «манит». Но вскоре прилив превозмогает, и спустя около четверти часа после этого явления настоящую полную воду приносит». Заметим, во-первых, что это описание «манихи» не совсем справедливо: она замечается не только в 30 верстах от Кацнеса, но и на Двине до Поворотной вехи и выше. Вода в продолжение не «манихи» не только останавливается, но падает и течет вниз. Наконец, полная вода приходит за ней позже, чем через четверть часа. Равным образом и его объяснение едва ли совершенно справедливо. Полные воды по всему Белому морю, от Святого Носа даже до Двины-реки, опаздывают довольно правильно и под обоими берегами одинаково, так что у Зимних гор и в реке Пялице бывают почти в одно время. Следовательно, общей встрече вод нигде произойти нельзя. Но если предположить, что это действительно случается, то рождается новый вопрос: почему ничего подобного не бывает при отливе? Замечают здесь также, что вода у берегов начинает падать и подниматься обыкновенно за полчаса или за час до перемены течения и посреди реки. Когда около конца прилива начнет поверх воды отличаться закраина сырого песка, то говорят: «вода запала»; в конце же отлива, когда заметят, что вода начинает подниматься, то говорят: «вода зажила в берегах».

На реке Двине, до половины лета, покуда вода после водополья не пришла еще к обыкновенному своему уровню (который здесь называется меженью, меженной водой), течение стремится всегда вниз, укрощаясь во время прилива. Но после того времени вода течет в обе стороны. Поднятие распространяется вверх по реке до города Холмогоры.

Рейд за Березовым баром от W до NtW открыт совершенно, но, невзирая на это, в летние месяцы он безопасен, потому что в это время жестоких штормов почти никогда не бывает. При обыкновенных же сильных ветрах отстаиваться на якорях нетрудно. Но без этого условия невозможно было бы у города Архангельска строить большого ранга суда, которые почти пустыми должны выводить в море, где они при бурных ветрах подвергались бы большой опасности. Якорные места по всему рейду весьма хорошие: глубина от 6 до 10 сажен, грунт илистый, в некоторых местах с песком. Военные и транспортные суда для догрузки и отгрузки останавливаются приблизительно в шести итальянских милях к WNW от Приемного бакена, купеческие суда обыкновенно ближе. Те и другие для перехода через бар грузятся до посадки в 14 футов 5 дюймов, но купеческие суда переводятся иногда лоцманом и на 15 футах, и даже с несколькими дюймами, смотря по обстоятельствам.[159] Купцы архангельские, отправляющие или ожидающие с моря кораблей с посадкой более 15 футов, имеют обыкновенно в готовности несколько судов для снятия с них груза или сопровождения их с этим грузом за бар. У города Архангельска есть несколько десятков судов, промышляющих одной догрузкой. Они называются там лихтерами. От этой необходимости перегружаться теряется иногда весьма много времени, например, когда судно из-за противного ветра не может выйти за бар, или лихтеры не могут выйти к пришедшему с моря судну. Этому особенно бывают подвержены наши корабли и фрегаты, которые через бар не могут идти иначе, как с надежным благополучным ветром. Во избежание такого неудобства построен в этом году пароход, который будет переводить суда через бар во время штилей или противных ветров.

Лежащий по восточную сторону бара Мудьюжский остров простирается от него в море еще на семь верст. Северная его оконечность отделяется проливом в 175 сажен шириной от южной оконечности длинной, узкой, низменной песчаной косы, называемой Никольской, протянувшейся от материкового берега к югу. Пролив этот образует северное устье Сухого моря и называется Железными Воротами. Настоящее происхождение этого названия достоверно неизвестно. Некоторые полагают, что оно происходит от сильных течений, бывающих в проливе, другие – что от многих в нем мелей. На Никольской косе, в 2^1/2 верстах от оконечности ее, стоит (с 1818 года) белая деревянная башня, высотой от основания 84 фута, открывающаяся со шканец судна в ясную погоду в 15–16 итальянских милях. Прежде подобная же башня стояла на Мудьюжском острове. Суда, идущие с моря в реку Двину, должны править на эту башню, не удаляясь от берега, к которому без опасности можно подходить на расстояние 1^1/2 и 2 итальянские мили, а при восточных ветрах и ближе. Рифов нигде нет, а глубина к берегу уменьшается постепенно. В этом месте глубина 7-10 сажен, грунт илистый. Против Никольской башни суда встречаются дежурными лоцманами, которые всегда должны находиться в избе, нарочно для того у башни построенной, и сопровождаются ими через бар и далее до самого порта. Но так как иногда, и даже часто, случается, что их тут нет (они имеют еще и другое пристанище на Мудьюжском острове), то судно, находясь от башни к западу в 1^1/2 или 2 итальянских милях, должно лечь между S и W, смотря по расстоянию от берега, и идти этим курсом, пока башня придет на NOtN, а приемный бакен, который его величине и флюгеру всегда можно отличить, на SO. Тут лоцманы непременно явятся; в противном же случае должно для ожидания их стать на якорь, к чему место это весьма удобно: глубина шесть сажен, грунт илистый. Расстояние от ближайшего берега – пять верст, от бакенов – шесть верст. Случается иногда, что крепкими морскими ветрами Приемный бакен сносит. В таком случае заменить его могут две стеньги на Мудьюжском острове, на створе которых он поставлен. Эти знаки надобно привести на SO 62°. Надлежит замечать также расстояние до берега. Через бар идти без лоцмана ни в коем случае решаться не должно. Конечно, можно быть к этому вынужденным необходимостью, например, если крепким северо-западным ветром, от которого рейд открыт, сорвет судно с якорей и понесет к мелям. Но в этом-то именно случае, из-за волнения и большого хода судна, предприятие это чрезвычайно опасно. Мы имеем пример этому в ужасном происшествии, случившемся 24 сентября 1798 года. Капитан фон дер Флиш, командовавший транспортным судном «Св. Николай», не надеясь удержаться на якорях при жестоком шторме от NW, решился идти через бар, хотя и не имел лоцмана, и попал на банку; от немногих ударов судно распалось на части, все на нем, до последней души (36 человек), были поглощены волнами. Итак, если, идя с моря к бару, получишь крепкий NW ветер, при котором лоцманы не в состоянии бывают выезжать, то лучше лечь в дрейф и выждать перемены. Но если этот ветер застал уже у бара и не допустил лоцманов выехать, а судно не надеялось бы отстояться на якорях или же было бы сорвано с них, то в такой крайности одно спасение – идти через бар самому. Для этого должно, подойдя к Приемному бакену на кабельтов, лечь от него на OSO^1/2O к первому черному бакену. Увидев последний и оставив его саженях в 70 к О, лечь на StО^1/2О. Этот курс проведет мимо Боровского, Поворотного и второго черного бакенов, а Стреличный будет перед носом несколько правее. Минуя этот последний, саженях в 70 лечь SSO, а поровнявшись с таможенным домом на юго-восточной оконечности Мудьюжского острова, класть якорь. Глубина здесь пять сажен, грунт илистый, и с моря место это закрыто банками. Но если нет ни одного якоря, то можно еще спасти судно, поставив его на Мудьюжский берег. Следует с особым вниманием смотреть бакены, так как может случиться, что от уклонений судна приблизишься более, чем надобно к какой-нибудь стороне.

Архангельские лоцманы весьма искусны в своем деле, смелы и решительны. Многие из них, встречаясь с малолетства с английскими и немецкими шкиперами, очень хорошо говорят по-немецки и по-английски. Деревня Хвосты, где они живут только зимой, лежит на острове того ж имени в шести верстах ниже Соломбалы, по левую сторону Березового фарватера. Штатное число их 40, кроме 20 учеников. Летом разделяются они на четыре или пять карбасов, которые понедельно дежурят на баре. Они подчинены тогда командирам внутренней и дальней брандвахты, постоянным же над собой начальником имеют лоцкапитана. За проводку купеческих судов они получают: с судов под русским флагом, с моря к порту – 20 рублей, от порта в море – 30 рублей; с иностранных с моря 25 рублей, в море – 50 рублей. Из этих денег платят все подати, равняющиеся крестьянским, против которых имеют только то преимущество, что за рекрут вносят вдвое меньшую сумму.[160]

Мы перешли бар ровно в полдень и были встречены, по обыкновению, лоцманами, снявшими от нас их товарища, нас провожавшего. Отправив с ними рапорты и письма, легли мы под всеми парусами на курс вдоль Зимнего берега к NW с довольно свежим SO ветром, позволявшим нам идти по шести узлов. Однако же ветер, стихая постепенно, превратился к третьему часу в штиль, и так как течение было нам противное, то и вынуждены мы были положить стоп-анкер[161] на глубине девять сажен от Никольской башни на WSW в шести итальянских милях.

От башни этой к NNW в пяти милях[162] находится деревня Kyя, расположенная в довольно живописном месте, при устье речки того ж имени. Обитатели ее промышляют рыбой, которую выменивают на муку по берегу Лапландии и продают в Архангельске. Около деревни ecть, однако же, несколько пашен. За рекой Куя выдается к юго-западу крутой, но не высокий мыс Куйский, красноватого цвета.[163] С NW мыс этот весьма приметен по круглому своему виду и редкому лесу, покрывающему хребет его. Далее к NW берег постепенно возвышается и делается лесистее.

Пятница 15 июля– суббота 16 июля. Совершенный штиль с прекраснейшей погодой продолжался до самой ночи. Вскоре после захода солнца установился ровный ветер от О. Мы тотчас снялись и пошли прежним курсом. Всю ночь плаванье наше было успешно, но поутру, едва только миновали мы Зимние горы (по старинным картам Кацнес или Канцес), как подул NO, совершенно противный нам ветер.

Возвышенный мыс, известный под названием Зимних гор, составляет северо-восточное плечо Двинской губы. От него берег нечувствительно загибается к северо-востоку и юго-востоку, не образуя ни одного приметно выдававшегося мыса. Зимние горы отличаются четырьми или пятью отрубами, между которыми в лесистых разлогах протекает столько же ручьев. Один из этих последних, называемый Каменным, был в числе пунктов, определенных астрономическими наблюдениями при последней всеобщей описи Белого моря. Указанные отрубы в отдалении и в особенности, когда горизонт не совершенно чист, кажутся синеватого цвета. По этой причине, вероятно, называют англичане это место Blue Point.

Весь день при ясной погоде продолжал дуть свежий и постоянный NO ветер. Надветренный горизонт покрыт был густым черным туманом, связывавшим оба берега так, что невозможно было приметить, где кончался берег и где начинался туман. Обманчивость была так велика, что мы могли бы принять этот туман за землю, если б не были уверены, что в той стороне открытое море. В этой туманной полосе шла одним с нами курсом ладья, которая рефракцией изображена была на некоторой высоте в перевернутом положении, т. е. парусами вниз; по временам между ними появлялось еще изображение, и все три ладьи дружно бежали одна над другой к северу. Странное явление это продолжалось несколько часов сряду. Мы лежали правым галсом[164] к северному (Терскому) берегу до пятого часа пополудни и, находясь от него тогда в восьми милях, повернули. По счислению и обсервациям находились мы около пяти миль западнее реки Пялицы, но не видели ни этой реки, ни другого приметного места. Насколько хватало зрения, берег был везде ровный, невысокий, оканчивающийся к морю песчаными отрубами. Единообразие его уверило нас в пользе башен, которые, по представлению капитан-лейтенанта Дзюрковского, нужно поставить по разным местам западного берега и из которых две, на мысы Пулонгский и Орлов, отправлены были из Архангельска еще до нашего отплытия. В девятом часу повернули мы опять на правый галс.

Хотя до этого времени увеличили мы широту и немного, но перемена в температуре воздуха была весьма чувствительна: вчера термометр в тени показывал 18°, сегодня же только 8°. Впрочем, погода была ясная и сухая. Служителям розданы были суконные рубашки, со строгим, однако же, приказанием надевать их не иначе как на вахту.

Воскресенье 17 июля. Подойдя в 6 часов утра опять к северному берегу, были мы по-прежнему в недоумении и повернули, не зная, против какой его части находились. Во многих местах видели избы тюленьих промышленников (весновальские). Одна из них была более прочих, возле нее стояли шест и столб. В море виднелось нечто похожее на пристань, по которой видели идущего человека. Справа стояла на якоре ладья, которая по удалении нашем к SO скрылась за песчаным мысом. В полдень подошли к южному берегу, столь же единообразному, как и северный. Везде видны одинаковые, довольно высокие, песчаные отрубы с плоскими вершинами. Мы были против речки Инцы. Под берегом лежала ладья, которая рефракцией странным образом была искажена: она скоро представилась нам в виде какого-то большого, черного четырехугольника, и потом совсем скрылась в дымке. К W виден был перевернутый (рефракцией) бриг. Погода была сухая и ясная. В 5 часов пополудни подошли мы к острову Сосновцу, под Терским берегом лежащему. Низменный и ровный остров этот совершенно сливается с берегом и вовсе бывает невидим, если смотреть на него не с юго-запада или северо-востока. На юго-западной его оконечности стоит несколько крестов, по которым он и называется иностранцами Крестовым (Crus Eilant, Cross Island). Они служат ему хорошей приметой, но только на близком расстоянии. Прилежащий ему материковый берег полог, в немногих местах покрыт зеленью и пересечен оврагами и речками; будучи совершенно безлесен, отличается он от простирающегося далее к S берега желтейшим своим цветом.

Понедельник 18 июля. В девятом часу вечера подул достаточно сильный ветер от OSO, но в полночь на высоте реки Поноя заштилело. Не раньше трех часов пополудни подул опять тихий ветер от О. Mы могли бы лечь полным ветром на N, чтобы выйти в Северный океан обыкновенным путем, которым следуют все суда, из Архангельска или в Архангельск плывущие, т. е. западнее всех банок, лежащих у Терского берега, но я решился избрать, следуя примеру и совету моего предшественника лейтенанта Лазарева, восточнейший путь, как потому, что он ближайший, так и для того, чтобы сделать наблюдения, если oбстоятельства это позволят, у острова Моржовца и у Канина Носа. Вследствие этого легли мы бейдевинд[165] на NNO, а в седьмом часу, когда ветер вдруг зашел к ONO, повернули на SO. В то же почти время показался прямо под носом довольно высокий берег. Общее наше мнение было, что это туман, так как, считая себя на Орловской банке, полагали невозможным видеть остров Моржовец, лежавший от нас в указанном направлении, но весьма далеко. Этот берег, или туман, вскоре исчез, закрытый другим туманом, и мы во мнении нашем утвердились. Глубина здесь была 13–15 сажен. Мы ожидали, что она вскоре станет увеличиваться, но, к удивлению, уменьшилась она в 8 часов до 8 сажен; тогда же прежде виденный нами берег был ясно виден опять: отрубы, хорошо окраенные; разлоги на берегу и в них снег, а вскоре потом и прибой у берега, ясно были видны. Не оставалось никакого сомнения в том, что это остров Моржовец. Но нам непонятно было, как мы очутились тут, считая себя еще в большом расстоянии к NW. Надлежало предполагать сильное течение к SO, что подтверждала и необыкновенная скорость, с какой мы приближались к острову. В половине десятого были мы уже в 4 милях на NtW от северо-западной его оконечности, где на глубине 6^1/2 сажен грунт песок, и повернули на правый галс. Глубина вскоре увеличилась до 7, 10 и 11 сажен, а с полуночи на 15 саженях лот уже проносило. Ложиться же в дрейф мне не хотелось, чтобы не терять понапрасну времени.

Вторник 19 июля. На пути к северу мы должны были пройти несколько банок, существование которых было нам известно, но которые на разных картах показывались весьма различно. На бриге нашем были две карты Белого моря: одна меркаторская, печатная, сочинения генерал-лейтенанта Голенищева-Кутузова; другая – плоская, рукописная, составленная в Архангельске, по приказанию адмирала Фондезина, штурманом Ядровцовым по тем картам, какие служили основанием и первой. На печатной карте показана была двухсаженная банка, почти на параллели Орлова Носа, в 19 от него милях, на второй – длинная полуторасаженная банка на параллели Конушина Носа, в 20 милях от берега. Мы наметили курс так, чтобы пройти посредине между обеими банками: двухсаженную оставляли по первой карте справа в 12 милях. Рассчитывали, что течение, как бы оно сильно ни было, не успеет прижать нас ни к одной из этих банок, если мы только воспользуемся, по возможности, дувшим от OtN свежим ветром. Мы на каждом шагу встречали жестокие сулои, показывавшие сильные спорные течения. Судно, попадая в эти струи, не слушалось руля и бросалось в стороны по два и по три румба. В 2 часа пополуночи находились мы по счислению против северного конца длинной банки, начинали проходить двухсаженную, и скоро надеялись быть вне всяких опасностей; но ветер, после небольшого шквала от SO, почти совершенно утих. Мы весьма досадовали на этот случай, забыв, что провидение все ко благу человека устраивает: если б прежний ветер, как мы по слепоте своей того желали, продолжился, то через четверть часа не имели бы мы наверное ни одной мачты, а может статься, и бриг распался бы на части.

Отдав нужное приказание вахтенному офицеру, сошел я вниз, чтобы отдохнуть, но не успел еще сомкнуть глаз, как прибежали сказать мне, что бриг на мели. Обмерив, нашли мы следующие глубины: на правой стороне за кормой 13 футов, у шкафута[166] 12 футов, перед носом 11 футов, на левой стороне, за кормой 14 футов, у шкафута 11^1/2 футов, у носа 10 футов, следственно, бриг носом приткнулся к мели. Руль был еще свободен. Мы немедленно завезли на ялике небольшой верп с перлинем[167] к SSW, чтобы только задержаться с кормы на случай, если вода идет на прибыль, так как тогда были бы мы скоро опять на воле. Однако же этого было слишком недостаточно: вода, как мы между тем заметили, падала быстро, стремясь к WNW по четыре узла. Надлежало подумать о том, чтобы бриг в малую воду не опрокинуло. Опасения мои на этот счет весьма увеличились, когда поднявшимся на нашу беду пресвежим от NO ветром стало его валить на левую сторону. Весь верхний рангоут был тотчас спущен, и под бриг устроены подставы из брам-стеньг и лисель-спиртов.[168] Но все эти деревья ломало одно за другим в щепы, и наконец судно наклонилось настолько, что я каждую минуту ожидал, что оно вовсе опрокинется. Вдруг оно поднялось с некоторым треском и стало совершенно прямо. Мы недоумевали, чему приписать столь странный случай. После, когда бриг совершенно обсох, увидели мы, что киль его находится в канале или желобе, по обеим сторонам которого были сугробы, на которых пузо его лежало весьма спокойно. Я и сейчас не знаю, сам ли бриг тяжестью своей сделал себе такое место, образовалось ли оно от набиваемого волнением песку, или мы, по счастью, попали уже на готовое.

Когда мы стали на мель, не видно было около нас ничего, похожего на бурун. Но скоро к NW стали показываться всплески, потом тут же обозначилась песчаная отмель, которая, распространяясь по мере убыли воды, образовала, наконец, в обе стороны от нас большое песчаное дно, простиравшееся в длину с востока на запад почти на версту и в ширину около полуверсты. В то же время показались всплески в небольшом расстоянии к N и NW. С нетерпением ожидаемый конец отлива начался в восьмом часу утра и показал нам, что мы стали на мель почти в самый момент полноводия. В малую воду оставалась за кормой глубина не более 1^1/2 футов. От грот-русленей[169] вперед все было сухо. Бриг был в полном вооружении, стоя на песчаном острове, окруженном бурунами, посреди моря, которому во все стороны не видно пределов. Около брига люди в разных положениях: иные, вися на беседках, осматривают подводную часть судна, другие делают астрономические наблюдения или прохаживаются беспечно по песчаной площадке, собирая на память ракушки и каменья, – все это вместе составляло необыкновенную картину. Мы стояли там спокойно, как в доке, и если б действительно имели надобность осмотреть какое-нибудь в бриге повреждение, то нигде не могли бы сделать этого успешнее, как здесь. Но по сути дела положение наше было далеко от безопасного. Мы стали на мель в полную воду; NO ветер развел в море великое волнение, от которого сначала нас защищал риф, но которое скоро должно было достигнуть и нас. Бриг мог быть разбит, или, по крайней мере, весьма поврежден прежде, нежели бы прибыло достаточно воды. Чтобы его поднять, надлежало бы его облегчить, а это означало потерю таких вещей, без которых бы нам невозможно было продолжать плавание. Все эти рассуждения тревожили меня не менее, как и гибель, которой мы, очевидно, подвержены были бы, если б ветер подул от юга. Меня успокаивало отчасти то, что бриг попал на мель при самом малом ходе и, сверх того, стоял на песке, которым не могло его замыть; поэтому я надеялся стянуть его прежде полной воды. Стоп-анкер с кабельтовом были уже приготовлены, и только что течение укротилось, завезли их в помощь прежнему завозу и на тот же румб, и в ожидании воды натянули оба туго. Команде между тем выдана была порция водки и дан отдых на два часа.

В четверть девятого начался прилив. Только что вода окружила бриг, как уже стал он получать легкие толчки. По мере того, как защищавший нас от ветра риф покрывался водой, и волнение около нас становилось сильнее. Ветер, между тем, все крепчал. Около 11 часов, когда воды за кормой было уже 11 футов, получал бриг по временам столь сильные удары, что я счел нужным попытаться его сдвинуть, поскольку в малом расстоянии за нами была уже достаточная глубина. Нам и действительно удалось тронуть его с места, но с ужасным потрясением всего корпуса и рангоута, а потому мы и оставили на время эту попытку. Но и на месте было не лучше. Риф покрылся водой совершенно, и зыбь шла прямо на нас. Ветер не смягчался, бриг жестоко било. До полной воды оставалось еще более двух часов, в которые могло произойти много плохого; положение наше становилось час от часу опаснее, и поэтому за четверть часа до полудня, только что вода за кормой поднялась до 12^1/4 футов, решился я его сдвинуть во что бы то ни стало, хотя середина и нос были еще по футу на мели. Налегли всеми силами на завозы, бриг двинулся и после двух или трех жестоких ударов был на вольной воде. Тотчас смерили в интрюме воду и, к нашему утешению, не нашли ее ни на полдюйма больше, чем было прежде. Мне хотелось поднять на ходу стоп-анкер и, выпустив тонкий перлинь, отойти на глубину, но крепкий ветер от NO, откинув нас в сторону, заставил описать около стоп-анкера полукруг более 50 сажен в радиусе. Не благоразумно было бы тянуться для подъема его против сильного ветра и волнения на глубину 20 футов и на расстояние не больше полукабельтова от рифа, а потому, выпустив и кабельтов и перлинь, отошли мы под стакселями к StO на расстояние одной мили от рифа, где на глубине 23 сажени песчаный грунт с хрящом, и бросили якорь. Весьма уставшим людям дан был отдых на два часа.

Перед нами теперь стоял вопрос: на которой из известных банок мы стояли, или была она новая, нигде еще не показанная? Мы выше упоминали о двух банках, находившихся вблизи нас, но ни одна из них не соответствовала нашей. Банка, показанная на карте штурмана Ядровцова, простирается с NNW^1/2W на SSO^1/2O на 20 миль с лишком, имеет на себе глубину 1^1/2 сажени, между тем как та, на которой мы стояли, занимает пространства во все стороны не более трех миль и в малую воду возвышается над водой до семи футов. Последним обстоятельством отличается она совершенно и от двухсаженной банки, показанной на другой карте. Итак, нам естественно было заключить, что банка эта при прежних промерах Белого моря не была найдена и есть открытие, сделанное нами. Но по нашему возвращению в Архангельск мы были выведены из этого заблуждения, найдя там карту Белого моря, составленную в 1778 году капитаном Григорковьм и Домжировым, на которой почти в том самом месте обозначены две небольшие банки, высыхающие при малой воде. Нашли мы и одну английскую карту, где банки эти были также обозначены. Из этого следовало, что наша банка давно уже известна, но только не помещена на новейших картах. Широта ее по точному наблюдению полуденной высоты солнца – 67°11′15′′, долгота по хронометру, обсервованная во время стояния брига на мели, – 2°10′30′′ О от Архангельска. Расстояние от башни на Орловом Носе – 31^1/4 мили к NO 86° по правому компасу. Прикладной час – 48′, подъем воды от 12 до 13 футов. Так как это случилось только через двое суток после новолуния, то подъем этот и можно принять за сизигийный. Простояв на якоре от одной полной воды до другой, нашли мы, что прилив идет первые три часа к OSO по 3^1/2 узла, а последний к SSO по четыре узла; отлив же обратно: сначала к WNW, потом к NNW с той же скоростью. Банка эта тем опаснее, что глубина не обозначает приближения к ней. Мы стояли в одной миле от нее к югу у на 23 сажени, а в полную воду, хотя и твердо знали, где она лежит, и ветер дул весьма сильно, едва в трубу находили на ней буруны.

Четверо больных, получивших при работе ушибы, и потеря двух верпов – цена, которую мы заплатили, чтобы сняться с мели. Последнее обстоятельство делало положение наше довольно затруднительным, поскольку у нас оставался только один верп малой руки. Я намерен был послать для подъема стоп-анкера бот, если б только возможно было сделать это без очевидной опасности и с какой-нибудь надеждой на успех. Но, с одной стороны, можно было почти наверное сказать, что при столь сильном течении и верп и кабельтов очень скоро замыло бы песком, так что и найти их было бы невозможно, а с другой – послать гребное судно не позволял крепкий ветер с волнением. Выжидать же перемены, на якоре, в открытом море и в одной только миле от рифа, было слишком опасно. Продолжать плавание в неизвестных местах с одним верпом было, конечно, неудобно, но, рассчитывая, что в случае нужды может нам вместо стоп-анкера служить меньший из запасных наших якорей, решился я, с помощью Божьей, продолжать путь с тем, что у нас осталось.

В течение этого несчастного для нас дня все и каждый были одинаково утомлены. Маленькая команда наша работала почти целые сутки, но, поощряемая примером офицеров, переносила все тягости с тем весельем духа, которое отличает русского матроса. С особенной похвалой обязан я упомянуть о лейтенанте Лаврове, который отличился при этом случае всеми достоинствами морского офицера.

Среда 20 июля. К 12 часам ночи были мы уже готовы к походу. Снятие с якоря по причине великого волнения было не только затруднительно, но и сопряжено с немалой опасностью. Ветер сделался крепкий с туманом и мелким дождем; однако все кончилось благополучно, и мы в 2^1/2 часа ночи шли под лиселями на SW, с тем чтобы обойти все банки с юга и продолжать путь уже вдоль Терского берега. Курс этот вел нас гораздо левее надлежащего, но так как мы снялись почти в самый момент полной воды, то и рассчитывали, что отлив, который, как мы уже знали, действует сильно с SO к NW, приблизит нас, сколько нужно, к берегу. Мы в этом и не ошиблись. В пятом часу вахтенный офицер встревожился, найдя, что глубина вдруг уменьшилась до 8 сажен. Я этого и ожидал, поскольку мы пересекли тогда курс наш к острову Моржовцу, где имели ту же глубину, и потому не убавлял парусов, не воображая опасности, в какой мы тогда находились. Мы прошли весьма близко, может статься, в нескольких только кабельтовых от банки, открытой через два года после того капитан-лейтенантом Домогацким. Глубина вскоре опять увеличилась. В половине восьмого, пройдя по счислению южный конец Орловской банки, привели мы на правый галс в бейдевинд. Густой туман скрывал от нас берег, находившийся уже недалеко. В исходе девятого часа туман рассеялся, весь берег открылся нам ясно, и мы пеленговали устье реки Поноя на SW 48°. Ветер был совершенно нам противный. Только к вечеру долавировали мы до Орлова Носа, на котором уже стояла башня, не совсем еще достроенная.

Четверг 21 июля. На следующее утро, находясь от башни этой прямо на север, наблюдали мы часовые углы,[170] по которым долгота ее от Архангельска определена 0°53′ О. С этой стороны башня очень приметна, так как стоит на самом хребте понижающегося к морю берега и открывается в большом расстоянии, но при подходе с юга бывает она долго заслонена выдающимися мысами. Если смотреть с востока – сливается она с берегом, на котором стоит.

Вечером ветер, сделавшись от ONO, позволил нам, наконец, лечь прямым курсом на Северный океан. В десятом часу взяли мы время от хода от мыса Городецкого, который по крюйс-пеленгу лежал от нас на SW в 60° в 7 милях.

Пятница 22 июля. Весь день дул крепкий противный ветер. Сначала погода была ясная, так что нам удалось сделать точное наблюдение лунных расстояний, но едва кончили это дело, как были окружены туманом с мелким дождем. Людям роздали теплые колпаки.

Суббота 23 июля. Тот же ветер с туманом и мелким дождем продолжался и 23 числа. В полдень на счислимой широте 69°34′ повернули мы на левый галс, поставив себе правилом не переходить за параллели 70° прежде приближения к берегу Новой Земли. В этом следовал я совету опытных и знавших Новоземельский край людей, уверявших меня, что, встретив льды в удалении от берегов, гораздо труднее к ним приближаться и что одно средство добиться успеха в нашем предприятии – подойти к южной оконечности Новой Земли, очищающейся ото льда прежде прочих мест, и от нее уже продолжать путь вдоль берега к северу.

Воскресенье 24 июля. На другой день дул ветер еще крепче с великим волнением и вынудил нас остаться под одними нижними парусами и спустить брам-стеньги в ростры.[171]

Понедельник 25 июля. Было несколько тише, но мы подавались худо вперед по причине большой противной зыби.

Вторник 26 июля. Утро обещало хороший день: солнце взошло ясно, но едва мы успели обсервовать высоту его, как окружила нас прежняя пасмурность. Сегодня нам открылась довольно чувствительная потеря: из четырех бывших у нас бочек картофеля три оказались совершенно сгнившими, так что мы должны были выбросить их за борт и скорее окурить трюм. Картофель этот был пересыпан сухой золой, и бочки закупорены, это оказалось верным средством его сгноить, потому что в другой бочке, которую нельзя было закупорить, он только разросся, но не испортился, а лежавший просто в кулях даже и не рос. Итак, кажется, что для сохранения картофеля лучше всего его держать просто на вольном воздухе. Поймали на удочку несколько птиц, называемых промышленниками толупанами. Мы имели из них сверх ожидания прекрасное жаркое. Мясо их, правда, черно и несколько жестко, но без малейшего рыбного запаха и очень вкусно.

Следующие два дня были для нас ничем не благоприятнее первых. Сильная противная зыбь не позволяла нам почти ничего выигрывать, так что в полдень 28 числа мы были только на широте 69°16′ и долготе 1°49′ О от Архангельска.

Пятница 29 июля. После полуночи перешел, наконец, ветер в SO четверть и позволил нам править на NO.

Поутру 30 июля, за восемь дней в первый раз прочистился туман на несколько часов, так что мы могли просушить чемоданы и койки. Невзирая на столь упорное и продолжительное ненастье, было у нас только два или три человека больных легкими простудами. В полдень широта по двум высотам 70°52′, долгота 6°11′ О. Расстояние до ближайшего берега Новой Земли по карте лейтенанта Лазарева 95 миль. С полудня встречали часто куски дерева, тростника и морской травы. Мы продолжали идти довольно скоро к NO, тем смелее, что горизонт был довольно чист. В продолжение дня бросали несколько раз лот, который на 60 саженях проносило.

Воскресенье 31 июля. В полночь достали первую глубину на 45 саженях; грунт – мелкий серый песок. В 4 часа утра уведомили меня, что термометр в самое короткое время упал до +1^1/2° и что на горизонте показалось судно. Не трудно было догадаться, какого рода это судно: прежде нежели я успел выйти на верх, был виден уже целый флот: это были льды, близость которых ознаменовалась уже быстрым понижением термометра. Немного спустя открылась непрерывная цепь от NO до NW. Впереди курса виден был один только отделенный островок, почему я не надеялся пройти мимо всей этой цепи к берегу; но вскоре стало показываться продолжение ее более и более на ветер, так что обогнуть ее этим галсом было невозможно. К тому же и туман, прочистившийся как будто для того только, чтобы открыть нам нашу опасность, окружил нас опять. Продолжать идти во льды было опасно и бесполезно, а потому, следуя предпринятому нами плану искать пути к берегу по возможности в меньшей широте, повернули мы левый галс к югу, и вскоре не стало видно около нас ничего, кроме густого тумана. Намерение мое было продвинуться к югу миль на 30 или 40, потом повернуть к берегу и, если встречу опять льды, отойти еще к югу; и так до тех пор, пока найду чистую дорогу к берегу.

Август. В полночь 1 числа повернули на правый галс. Туман и дождь продолжались без перерыва. Лот весь день проносило на 60 и 80 саженях. Наконец, в 7 часов вечера достали глубину 70 сажен, грунт – мелкий серый песок. Через два часа туман несколько поднялся, и мы увидели впереди лед в разных местах. Термометр, стоявший до того времени на +4°, упал вдруг до +3/4°. Подойдя ближе ко льду, увидели мы, что он образует непрерывное сплошное поле, простирающееся с N на SO так далеко, как достигало зрение. Надлежало опять повернуть, чтобы искать проход южнее. При повороте глубины 35 сажен грунт прежний. Судя по малой глубине и по скорому ее уменьшению, берег не мог отстоять от нас далеко. По карте расстояние до него было 35 миль, по моему же мнению, и еще меньше. Как прискорбно было мне видеть невозможность подойти к нему, находясь в столь незначащем от него расстоянии. Наступил уже август месяц, хотя и лучший для плавания в этих местах, но вместе и последний, а настоящее дело наше еще и не начиналось. С благоприятными ветрами и погодами могли бы мы, конечно, и в это короткое время успеть много сделать; но здесь на это ни в какое время года полагаться нельзя, и потому задержки заставляли меня очень тревожиться за успех нашей экспедиции.

Вторник 2 августа. В полдень, отойдя 30 миль почти прямо на юг, повернули мы на NO. Ветер вскоре совершенно утих, море было весьма покойно, горизонт очистился, и в первый раз после шести или семи дней увидели мы сквозь облака чистое небо. Глубина была 95 сажен, грунт – жидкий ил. Цвет волн прекрасный синий.

Тишина продолжалась до 4 числа, при густом морском тумане, который изредка на короткое время прочищался. Во все это время подались мы по счислению к востоку не более как на 30 миль. Глубина была от 92 до 97 сажен, грунт – жидкий ил. В 4 часа пополудни поднялся легкий ветер от N, и мы легли бейдевинд левым галсом. По счислению берег был недалеко, но так как мы уже шесть дней не имели обсервации, то и не знали, в каком именно расстоянии.

Пятница 5 августа. Судя, однако же, по большой глубине, которая 5 числа поутру, когда по счислению до него оставалось только 18 миль, была 80 сажен, находились мы от него далее, чем показывало счисление. Но тем не менее надлежало быть осторожным всякий раз, когда окружал нас туман, убавляли мы паруса, чтобы при нечаянной встрече льда или берега удобнее было маневрировать; когда же он прочищался, то ставили все. В девятом часу установилась, наконец, такая погода, какой мы в Северном океане еще не имели. Весьма хорошие наблюдения показали, что мы находимся на 65 миль западнее против счисления. В полдень широта – 70°56′, долгота – 9°59′.

Когда горизонт начал прочищаться, то внимание всех устремилось к востоку в надежде увидеть берег. Во многих местах туман и облака принимали вид его, и одно время мы были уверены, что к NNO видим землю. Но обманчивость продолжалась недолго, предмет, которого мы искали, исчез, и вместо него появился такой, которого мы вовсе не желали видеть, т. е. лед. Пользуясь ясной погодой и ровным ветром от NNO, подошли мы в шестом часу вечера к нему вплоть. Он простирался от NO до SW бухтой, вдававшейся к SO; у краев состоял из плавающих льдин, разделенных довольно большими полыньями; далее к востоку становился чаще и плотнее и, наконец, ограничивал горизонт высокими, одна на другую взгроможденными ледяными горами, за которыми не видно уже было ничего в трубы и с саленга. Не видя возможности пробраться в этом месте к берегу, спустились мы к S и потом параллельно изгибам льда к SW, с тем чтобы, обогнув видимую на тот румб оконечность этого ледяного поля, править опять прямо к берегу. Пробираясь между отделившимися от поля льдинами, должны мы были ежеминутно менять курс, но со всем тем не избежали нескольких порядочных толчков. В полночь поровнялись с описанной оконечностью и, не видя более льдов к SO, привели опять в бейдевинд на левый галс. После прекрасного тихого вечера, когда мы в первый раз видели на горизонте заходящее солнце, настала пренеприятная ночь. Ветер, зашедший опять к О, усилился настолько, что мы с трудом могли нести двухрифленые марсели, и окутал нас густым мокрым туманом.

Лед, пройденный нами сегодня, был по всей вероятности продолжением виденных нами 31 июля и 1 августа. Во многих местах покрыт он был сором и грязью и какими-то черными кусками, похожими на обгорелые пни. Поэтому все эти льды следует считать прибрежными, только что от Новой Земли отделяющимися. Берега ее освобождаются иногда ото льдов и позже этого времени. Наш артиллерийский унтер-офицер Смиренников, который, будучи еще крестьянином, два раза зимовал на Новой Земле, сказывал, что в последний раз вынесло льды из губы, где они зимовали, не ранее как накануне 14 августа, когда они уже опасались, что вынуждены будут там оставаться на другую зиму. Как он, так и другие бывалые там люди уверяли меня также, что лед, отнесенный однажды от берега, никогда уже к нему не возвращается, что неестественно, поскольку господствует у Новой Земли восточный ветер, а течение более стремится с востока к западу. Основываясь на этом, утвердился я еще более в прежнем моем плане – обходить с юга все неудобопроходимые льды, которые будут нам встречаться, поскольку, оставив их раз к северу, мы уже не должны были иметь препятствия к свободному достижению берега. Мы имели некоторую надежду, что предприятие это нам уже удалось, так как, миновав последний лед, увидели к SO и О совершенно чистое море. Но надежда эта не долго нас утешала.

Суббота 6 августа. В пятом часу утра несколько встретившихся льдин и термометр, понизившийся в самое короткое время до +1/4°, возвестили нам о неприятном соседстве. Ветер дул крепкий, нас окружал густой туман, льдины становились видны в нескольких только саженях. Убрав все паруса, кроме зарифленных марселей,[172] и держа крутой бейдевинд, ожидали мы с некоторым беспокойством развязки. Наконец, туман стал несколько прочищаться, и к югу открылось ледяное поле, которое, по мере того как прочищался туман, распространялось все более и более влево и, наконец, оказалось покрывающим весь горизонт с WtS через SO до N. В последнем направлении соединялось оно, по всей вероятности, со льдом, пройденным нами накануне. Лед этот был плотнее всех доселе нами виденных; под ветром его плавало множество отделенными льдинами разной величины. Мы спустились вдоль него, и в 8 часов, миновав западную его оконечность, привели по-прежнему в бейдевинд. Проходя через этот лед, испытали мы примечательную способность волнения повышать температуру воды. Возле самого льда теплота ее была 3^1/2, между тем как на воздухе термометр стоял только на +1/4°.

Целый день шли мы редко рассеянными льдами. Одна льдина на горизонте совершенно походила на судно под парусами, и обманчивость продолжалась до тех пор, пока с марса в трубу не рассмотрели ее основание.

Воскресенье 7 августа. В 8 часов утра, удалившись уже по расчету нашему довольно к югу, повернули мы на правый галс. Ветер дул весьма свежий от О с сильным снегопадом. Точные наблюдения показали широту 60°53′, долготу 10°21′. В десятом часу встревожились мы, увидав под ветром каменный риф, на котором волнение страшным образом разбивалось. Глубина по лоту оказалась 40 сажен, грунт – ил. Находясь на тракте судов промышленников и почти посреди курсов лейтенанта Лазарева, считал я совершенно невозможным сделать какое-нибудь новое открытие. Однако же, на всякий случай, стал спускаться в ту сторону, как увидел, что риф поднимается и опускается вместе с волнением: это была ледяная гряда, покрытая всякой нечистотой. Немного спустя очутились мы среди множества мелких льдин, которых издали нельзя было отличить от пены волн. Увидев, сверх того, и впереди гряду льда, которую этим курсом обогнуть было нельзя, повернули мы на левый галс, чтобы быть в безопасности ночью, которая становилась уже довольно темна.

Понедельник 8 августа. В 2 часа пополуночи повернули опять к северу, а в 4 часа увидели к западу обойденный уже нами сплошной лед. Мы надеялись, что кончились, наконец, препятствия, и рассчитывали уже, когда увидим берег, но вместо него показался нам протягивающийся к NO такой же плотный лед. В 10 часов, подойдя к нему вплоть, повернули к S, а в 4 часа опять к NO. Между тем ветер стал опять крепчать. Стремительное падение барометра предвещало бурю, и для того, чтобы быть в безопасности ото льда, опять появившегося под ветром, в случае, если б нас выбило из парусов, повернули мы назад к югу.

День этот замечателен для нас по двум обстоятельствам, которые можно считать равно необыкновенными в этих местах: первое, что у нас не было ни одного больного, и второе, что нам удалось сделать точные лунные наблюдения.

Вторник 9 августа. Ветер действительно дул крепкий, но не такой, как мы того ожидали, а с полуночи стал еще тише. В четвертом часу повернули к NO. He видя до полудня льда, думали мы уже, что нам маневр наш удался, но в первом часу узнали о своем заблуждении: появился опять весьма густой лед, простиравшийся с SO, через О, N до NW. Подойдя к нему на расстояние одной мили и не усмотрев в нем ни малейшего разделения, ниже за ним – чистого моря, повернули мы к югу, а в полночь опять к северу.

Среда 10 августа. Поутру ветер сделался почти ундерзейль,[173] а вскоре показался впереди курса опять сплошной лед, заставивший нас снова повернуть к S. Этой скучной и утомительной лавировкой, при крепких ветрах и великом волнении, не выигрывали мы почти ничего, а имели только в виду удержаться на месте до тех пор, пока льды очистят нам дорогу к берегу, или ветер, переменившись, позволит нам обогнуть с юга все протяжение их.

В полдень широта по меридиональной высоте, к удивлению моему, оказалась 71°8′, между тем как счислимая была только 70°14′. Столь великая разность, в одни сутки происшедшая, казалась совершенно невероятной, и если б я наблюдал один, то, конечно, приписал бы ее тому, что при счете делений на дуге секстанта обсчитался градусом, но так как, кроме меня, обсервовали еще лейтенант Лавров и штурман Федоров, и наибольшая между всеми разность не превосходила одной минуты, то и не оставалось сомнений в том, что мы испытали сильное течение, которое, сверх 54 миль к N, снесло нас еще к W на 20 миль, т. е. всего 58 миль на NW 21° в одни сутки.

Мы были в совершенном недоумении, чему приписать такое внезапное движение вод, которому, однако же, должна была быть какая-нибудь причина. Может статься, пролив, отделяющий Новую Землю от острова Вайгач, был доселе затерт льдами, отчего воды в Карском море, гонимые туда как общим от востока к западу течением, так и беспрерывными северо-восточными и восточными ветрами, должны были подняться гораздо выше обыкновенного своего состояния и, наконец, прорвав эту плотину, потекли с быстротой в Северный океан и, следуя направлению берегов, создали в том месте, где мы находились, сильное северо-западное течение, удивившее нас тем более, что между промышленниками море около Новой Земли слывет пределом тихой воды.

Неожиданный случай этот поставил нас почти в ту самую точку, где мы находились 5 августа и таким образом вдруг уничтожил пятидневные усилия наши приблизиться по возможности к южной оконечности Новой Земли, что я не переставал считать единственным средством успеть в обозрении всего берега. Однако, находясь уже восточнее того места, где мы пять дней назад встретили непроходимый лед, и не видя его теперь вовсе, повернули мы к NO с тем, чтобы разведать в этом направлении, и если встретим опять препятствие, то по-прежнему повернуть к S. В шестом часу показался впереди лед, но уже не сплошной, а носившийся отрывками, иногда весьма великими. Уклоняясь от них то в ту, то в другую сторону, продолжали мы путь к NO с пресвежим ветром от OSO, и вскоре потом были обрадованы известием, что с саленга виден берег. В 7 часов открылся он и снизу на NOtN. В это время на траверсе[174] нашем слева находилась гряда сплошного льда, простиравшаяся от N до W, но, по-видимому, не соединявшаяся с берегом. Последний в этой стороне оканчивался кругловершинным холмом, отсюда к югу понижался постепенно и, наконец, сливался с горизонтом низменностью, от которой простирался сплошной лед кругом даже до юга, так что мы были окружены им со всех сторон, кроме SW четверти. Не видя, однако же, до самого берега иного льда, кроме носящегося, продолжали плыть к нему под одними марселями, чтобы, если возможно, обойтись ночью без поворота. Но в десятом часу, встретив весьма густой лед, которого по причине довольно уже темной ночи издали рассматривать было нельзя, и заметив, сверх того, что нас прижимает к северной гряде, повернули мы до рассвета к S, а потом опять к О, с несомненной почти надеждой, что теперь нам ничто уже не препятствует подойти к берегу и следовать вдоль него к северу. Но на этот раз, как и прежде, мы обманулись, так как, подойдя ближе, увидели, что лед, находящийся к северу, примыкает к берегу, а потом что и весь берег окружен плотным неподвижным льдом, на расстоянии от пяти до шести миль. В 8 часов, находясь вплотную к краю льда, должны были опять отвернуть прочь и следовать к югу.

Эта первая попытка подойти к берегу, сделанная в виду его, кроме того, что была совершена неуспешна, доказала нам еще, что вообще это не так легко исполнить, как мы сначала думали. Она весьма ослабила надежду, которой мы до сих пор питались: так как если и в половине августа и после продолжавшихся почти целый месяц крепких восточных ветров берег еще совершенно был окружен льдом, то когда же и на долго ли может от него освободиться? И когда уже в широте 71° препятствия столь велики, то чего же можно было ожидать далее к северу?

Судя по карте, виденный нами берег был остров Мошарский (Междушарский), образующий с берегом Новой Земли пролив, именуемый Костиным Шаром.[175] Мы, однако же, не могли рассмотреть никакого пролива. От вышеупомянутого кругловершинного холма простиралась к N низменность, терявшаяся за горизонтом, подобно как и южная оконечность берега. Недалеко от этой последней находилась весьма приметная гора, прежде прочих мест нам открывшаяся. При повороте лежала от нас последняя на NO 67° в 8^1/4 милях; широта ее определена 71°28′, долгота 11°01′.

Возвращаясь к S, встретили мы множество льда там, где за четыре часа видели не больше одной льдины. Почти целый час пробирались мы сквозь него с трудом и, невзирая на все осторожности, получили несколько сильных толчков, из которых одним выбило стойку из-под запасного якоря. В полдень, по точным наблюдениям, широта 71°8′, долгота 90°9′. Счисление было около шести миль севернее. Эта невеликая разность, сверх того, в противную сторону направленная, делала для нас тем непонятнее сильное течение, испытанное в прошедшие сутки. Целый день шли бейдевинд к SSO, ввиду непрерывной цепи льда, от SO до N простиравшейся.

Пятница 12 августа. Поутру ветер отошел более к N и позволил нам идти строго к востоку. Погода была прекрасная, но холодная; термометр стоял на точке замерзания. Сплошной лед на горизонте с NO до NW. В восьмом часу встретили довольно плотную гряду льда, простирающуюся от N к S на несколько миль. Она была разделена, как нарочно, в том месте, где пересекал ее наш курс, так что мы ее миновали, не имев надобности менять курса. Отсюда сопровождали нас беспрерывно ледяные острова, из которых некоторые были более всех нами прежде виденных. Но так как они были рассеяны довольно редко, то и продолжали мы пробираться между ними к О тем с большей надеждой достигнуть этим курсом беспрепятственно до берега, что сплошной лед и с саленга виден был не далее NO. Но это было только до 6 часов вечера; тогда стал он распространяться вправо, и в 6 часов, когда мы находились вплоть к нему, оконечность его видна была уже на SSO. Спустившись, шли мы вдоль льда до 10 часов. В это время ветер стал стихать и грозить переменой. Ночь сделалась уже темна, почему, отойдя мили две к WSW, легли мы в дрейф до рассвета.

Итак, куда мы доселе ни обращались, везде встречали непреодолимые нашим намерениям препятствия. Это было для нас тем прискорбнее, что мы должны были пропустить без малейшей пользы несколько дней прекрасной погоды, которой в этих местах так надобно дорожить. Впрочем, в этом отношении скоро имели мы причину утешиться.

Суббота 13 августа. Утро началось густым, мокрым туманом. Не решаясь в такую погоду идти во льды, оставались мы в дрейфе в ожидании перемены. Время было неприятное и холодное; термометр показывал 1/4°. В восьмом часу горизонт несколько прочистился, и мы легли к востоку. К удивлению нашему, не видели мы теперь и следов той сплошной гряды льда, которой были вчера остановлены, и повстречали только сначала несколько носящихся гряд, которые, однако же, меняя курсы, миновали благополучно, и продолжали беспрепятственно путь к NO. Но препятствия были от нас только скрыты пасмурностью. В первом часу увидели мы опять сплошные льды от N через О до SSO, простиравшиеся во всех направлениях так далеко, как только достигало зрение. Если бы мы, следуя прежнему нашему плану, спустились вдоль этой гряды к S, то удалились бы мы слишком много и без пользы от берегов Новой Земли, поскольку и теперь находились уже, судя по карте, на параллели середины острова Вайгач; это заставило меня несколько отступить от первоначального плана. Я решился искать прохода где-нибудь в середине льдов, и поэтому, подойдя к ним вплоть, в 3 часа пополудни повернул на правый галс. В самое почти мгновение поворота ветер переменился, так что мы легли на NW и вскоре потом на NNW.

Курсом этим имели мы некоторую надежду достигнуть, наконец, берега Новой Земли. Видимое сплошное поле оканчивалось на севере и, по мере того как мы подвигались вперед, оставалось справа, не продолжаясь больше к северу. Впереди и слева видны были только рассеянные льды. Пробираясь между ними к N до самых сумерек, не видели мы ничего, что бы могло нас остановить. Не желая терять напрасно времени и попутного ветра, решился я не ложиться в дрейф на ночь, тем более что мне казалось неудобным оставить без управления судно, окруженное со всех сторон льдами. Поэтому, оставив одни марсели, продолжали мы идти к северу. Вскоре увидели, однако же, сколь предприятие наше опасно. Часа два прежде и после полуночи было так темно, что низменные льды можно было усматривать только в самом близком расстоянии, на горизонте же не видно было ничего. Итак, кроме того, что мы подвергались опасности набежать на какую-нибудь сплошную гряду льда или зайти в ледяную губу, даже и между носящимся льдом пробираться было затруднительно и опасно. Пока дул хотя бы малый ветер и судно хорошо управлялось, можно еще было от них уклониться; но около полуночи совершенно заштилело, бриг нанесло и прижало к находившемуся с левой стороны полю, так что не было никакого средства оттолкнуться от него шестами. Между тем с правой стороны сближало с нами множество других льдин, из которых некоторые были огромные. К счастию, подул легкий ветерок от О. Поставив все паруса, протерлись мы по краю льда и таким образом освободились из опасного нашего положения.

Беспокойная ночь произвела глубокое на всех нас впечатление. Нас окружали со всех сторон мелькавшие сквозь мрак, подобно призракам, ледяные исполины. Мертвая тишина прерываема была только плеском волн о льды, отдаленным грохотом разрушавшихся льдин и изредка глухим воем моржей. Все вместе составляло нечто унылое и ужасное.

Воскресенье 14 августа. На рассвете положение наше было точно такое же, как и накануне. Кругом носящийся, довольно редкий лед, к W почти чистое море. Вскоре окутал нас густой, мокрый туман, мы, однако же, продолжали безостановочно свой путь, надеясь, что, сплетясь к W, можно нам будет во всяком случае выйти на простор. К счастью, в 4 часа туман прочистился, нам открылась непрерывная, сплошная цепь льда по всему горизонту от SW, через W, N до NO, в этом последнем направлении виден был с марса берег в расстоянии около 15 миль, казавшийся островом, от которого вплоть до нас простирался неподвижный лед. Повернув на левый галс, легли мы к О, прямо на середину пролива между Новой Землей и островом Вайгач. Видя в этом направлении чистое море, надеялись мы хоть с этой стороны в чем-нибудь успеть, но, проплыв туда не более часа, встретили крупный и частый лед, за которым находилась сплошная его гряда, слева соединявшаяся с берегом, а справа продолжавшаяся даже до SS. Таким образом, увидели мы себя внезапно в конце ледяного залива, открытого только на шесть румбов, а именно – от SSO до SW, но и по этому пространству усеянной множеством ледяных островков. Если бы в это время поднялся ветер с юга, то положение наше сделалось бы весьма затруднительным! Нас могло бы тут совершенно затереть. К счастью, ветер весьма нам благоприятствовал, позволяя для уклонения ото льдов брать все нужные курсы.

Оконечности виданного нами берега лежали от нас почти NO и ONO. Пеленги эти совершенно соответствовали островкам, положенным на карте под названием Бриттен. Они лежат приблизительно на широте 71°51′ и долготе 13°38′. Впрочем, удаление наше от берега не позволяет сказать положительно, точно ли мы эти островки, или какую другую часть берега, видели.[176]

Спустившись на фордевинд[177] на SSW со свежим ветром, плыли мы три часа вдоль западной сплошной гряды; потом, поднявшись на W, стали пробираться сквозь множество льда, довольно густо по всем направлениям рассеянного, и, наконец, в пятом часу вечера совершенно его миновали.

Вторая наша попытка подойти к берегам Новой Земли была еще менее удачна, чем первая. И вообще единственным доселе плодом всех наших трудов и усилий было сведение, что от широты 70° к северу до берега Новой Земли и потом вдоль этого берега до широты почти 72° простирается сплошная цепь льдов, делающая этот берег совершено недоступным. Эта неприятная уверенность заставила меня отступить от первоначального моего плана. Если б, покрейсировав около этих мест еще несколько дней, и дождались мы, наконец, очищения южного берега ото льда, то за краткостью оставшегося времени (плавание наше могло продолжаться еще не более двух недель) успех наш все равно не мог быть весьма велик. Притом же протяженность берега, к которому мы еще не пытались подойти, была вдвое больше того, около которого мы доселе бились; следственно, для обозрения его или чтобы увериться, что он, подобно первому, неприступен, требовалось более и времени. По этим причинам решился я, не мешкая более у южного берега, поспешить к лежащему далее к северу, хотя и казалось противным вероятности и естественному порядку вещей, чтобы он был свободнее первого ото льдов.

Моржи

На льдах, которыми сегодня проходили, видели мы множество моржей. Они лежали стадами от 10 до 15 вместе. По одному из этих стад сделали мы несколько выстрелов ядрами. После первого выстрела моржи вскочили, но, осмотревшись кругом, улеглись опять; после второго они только подняли головы, а на следующие уже и не обращали внимания.

Моржи очень скоро остреливаются; это свойство их много способствует промышленникам в их делах. Льды эти усеяны также были множеством черных чаек, называемых здесь разбойниками (Larus parasiticus).

Понедельник 15 августа. Лавировали к N при крепком ветре между NNO и NNW, держась всегда вплоть к краю льда, который по-прежнему облегал берег. Мы не могли не заметить с прискорбием особенную неудачу, преследовавшую нас во всем. Сначала, когда нам нужно было идти к О и S, стояли ветры наиболее О и SO; теперь же, когда мы обратились к N, задул и ветер от N. Вечером видели с марса берег, к которому мы подходили 11 числа. Возле самого борта нашего судна проплыл белый медведь, хотя расстояние до берега и было более 20 миль. Засыпая на льдах, иногда эти животные бывают относимы на большое от берегов расстояние.

Вторник 16 августа. Лавировали по-прежнему при крепком NW ветре и великом волнении, окруженные со всех сторон льдами. Многие льдины, с которых смыло покрывавший их снег, были совершенно ровны с водой и нисколько не отличались от пены волн. Эти особенно нас беспокоили, так как при большом волнении, которое мы испытывали, удар такой льдины легко может проломить судно. Встретив ночью гряду подобных льдин, можно быть в самом опасном положении. В полдень широта наша 71°37′.

Среда 17 августа. С полуночи ветер стал стихать, а к полудню совсем заштилело. Поутру шел снег, льда в виду не было. В третьем часу с поднявшимся от SO ветром легли мы на NO. В четвертом часу появилась небольшая гряда льда, за которой было опять чистое поле. Лед этот превосходил высотой все доселе нами виденные; одна льдина в особенности была преогромная и престранного вида. Мы сожалели, что с нами не было живописца. Миновав эту отделенную гряду, увидели мы и сплошную, простиравшуюся от S через О, N до NW, вдоль которой мы спустились в NW. Проплыв в эту сторону до сумерек и не достигнув еще окончания льда, привели мы на ночь в бейдевинд к S. Предосторожность эта оказалась совсем не лишней, так как ветер скоро сделался прекрепкий от SO с большим волнением, туманом и слякотью.

Четверг 18 августа. К утру стихло, и мы спустились к N. Этим курсом надеялся я миновать виденный накануне лед. В седьмом часу несколько льдин и шум, похожий на буруны, к NO, возвестили нам о новых льдах в этом направлении, хотя за густым туманом их было и не видно. Приведя к ветру, увидели мы сквозь туман, приподнявшийся на несколько минут, густую цепь льдов не далее полуверсты от нас. В 9 часов, когда немного прояснилось, спустились мы вдоль нее в NW, но скоро зашли в губу, из которой могли только выйти, обогнув видимую к юго-западу оконечность льда. Штиль не допустил нас исполнить это прежде вечера. В седьмом часу подул ветерок от NNO, с которым мы, миновав эту оконечность, легли в бейдевинд к северо-западу.

Мы встречали, конечно, весьма много препон в нашем предприятии, но неблагодарно было бы с нашей стороны не признаться, что столь же удачно избавлялись мы вообще от угрожавших нам опасностей. Так случилось с нами и ныне: едва только высвободились мы из льдов, как подул сильный шторм от N с туманом и мокрым снегом. Ветер этот доставил нам случай узнать хорошие морские качества нашего брига, который под зарифленным грот-марселем, бизанью и фокстакселем[178] был так покоен, невзирая на великое волнение, что мы могли даже обедать, по обыкновению, за столом.

Невзирая на ненастное время, удалось нам определить довольно верно наше место: широта в полдень была 71°53′, долгота – 4°56′. В первой не было значительной разности со счислением, но последняя была западнее счислимой на 4°20′, – разность, происшедшая в семь дней.

Суббота 20 августа. С полуночи буря стала смягчаться, а в 4 часа можно уже было поставить формарсель. Взяв курс NO, встретили мы в десятом часу опять густые льды, покрывающие весь горизонт от OSO через N до NW. Встреча эта, сколь неприятная, столь и неожиданная, поскольку мы находились в 50 милях от берега, утвердила меня в прежнем мнении, что всякая попытка подойти к берегам Новой Земли должна начинаться с юга, и лишила в то же время всей надежды иметь ныне какой-либо успех. Но так как экипаж и судно, мне вверенное, находились в наилучшем состоянии, то, чтобы соответствовать по возможности ожиданиям начальства, решился я пробыть здесь еще с неделю и потом уже, если не будет успеха, идти обратно в Архангельск.

Проплыв до 5 часов вечера к OSO и О для того, чтобы миновать виденный нами и опять в тумане скрывшийся лед, привели мы на NO.

Воскресенье 21 августа. Продолжая идти этим курсом, находились мы по счислению в 8 часов утра уже на берегу. Густой туман ограничивал горизонт только несколькими саженями. Ветер поднялся прекрепкий от N и потом от SW, т. е. прямо на берег, с жестоким волнением. Мы держались на правом галсе, надеясь, что течением в последние двое суток отнесло нас значительно к W, чтобы быть в безопасности от подветренного берега.

Понедельник 22 августа. С полуночи ветер отошел к югу. Проплыв до рассвета под малыми парусами на левом галсе, спустились мы на NtO и потом на NO, полагая, наверное, весьма скоро увидеть если не берег, то по крайней мере лед. Однако же, к удивлению своему, проплыв до полудня 46 миль, не видели еще ни того, ни другого, почему и привели к ONO. Мы находились тогда по наблюдениям на широте 72°24′ и долготе 10°01′, по генеральной же нашей карте точно на параллели мыса Бритвина, в 15 милях от берега.

Продолжая таким образом путь, усмотрели мы вскоре после полудня берег, весьма единообразного вида, простирающийся от SSW к NNO. На северном только конце его видна была превысокая весьма приметная гора.[179] Куполообразная вершина ее покрыта была снегом, юго-восточный скат горы был отлог, северо-западный довольно крут, юго-западный же бок опускался вертикальным отрубом до берега, служившего, как казалось, основанием горе. К S от нее простирался берег невысокими, но крутыми холмами, во многих местах покрытыми снегом. Льда, к удивлению, не было около нас ни одного куска, – вероятно, последними крепкими ветрами его разбило и течением отнесло в море.

Мы были в недоумении о том, которую именно из известных частей Новой Земли имеем перед собой? Карта Государственного Адмиралтейского Департамента не могла нам в этом случае дать нужного объяснения. Мы тщетно искали далеко к западу выдающегося мыса Бритвина, от которого берег загибается к NO и SO, хотя, судя по этой карте, находились и на параллели его. У меня была еще карта, употребляемая нашими промышленниками. По той приходились мы против северного устья Костина Шара. Это совсем уже никакого доверия не заслуживало, поскольку пролив этот, как мы знали приближенно, лежит около двух градусов южнее этого места. Как к последнему способу, прибегли мы к вышеупомянутому унтер-офицеру Смиренникову, посещавшему два раза Новую Землю. Но его показания уверили нас только, что в подобном случае на показания человека неморского совсем полагаться нельзя: Смиренников говорил, что видимый берег вовсе ему не известен, хотя он и доходил на карбасах до Маточкина Шара, и что, следственно, мы находимся уже в низах – так называют промышленники берега, простирающиеся к N от этого пролива. После всего этого оставалось нам только следовать так близко к берегу, как позволит ветер, до Маточкина Шара, и по этому месту уже вычислить, когда и что мы видели.[180]

Вторник 23 августа. Пролежав ночь в дрейфе, взяли мы поутру курс вдоль берега к северу. К несчастью, не могли мы подойти к нему так близко, как бы желали, по причине крепкого ветра. Из-за гор находили жестокие шквалы, заставлявшие нас иногда убирать все паруса. В 4 часа утра пеленговали виденную накануне гору на NO 47°. От этой горы берег внезапно принимает совершенно иной вид и вместо ровных низменных холмов состоит из высоких, крупных, островерхих гор, от подошвы которых к морю простирается неширокая низменность. Повсюду виден один только голый камень, покрытый снегом, за исключением крутизн и выдавшихся мест, где он держаться не может. Далее внутрь, везде, где только не было облаков, открывались вершины хребтов, совершенно покрытые снегом. Все вместе представляло картину неописанной дикости и уныния.

В полдень широта, определенная по двум высотам, была 73°07′, на 24 мили больше счислимой, долгота – 12°40′. По карте штурмана Розмыслова находились мы против самого устья Бритвиной губы, но видимый нами берег не имел никакого сходства с положением его на той карте. Расстояние наше от него, правда, более 15 миль, но столь примечательный пункт, как его мыс Бритвин, казалось бы, немудрено узнать и в таком удалении. Впрочем, как он сам говорит, положение этого берега нанесено на его карту только с виду, а не по аккуратной описи; поэтому, не удивляясь неточности ее, продолжали мы плыть к северу и искать Маточкин Шар, который должен был решить все. В продолжение пути миновали мы несколько губ, в которых, по тщательному их обозрению в трубы с саленга, оказалось непрерывное продолжение берега. В сумерки, не дойдя несколькими милями до параллели Маточкина Шара, мы легли в дрейф, чтобы не пройти этого важного для нас места, что по причине темных уже ночей весьма легко могло бы случиться. А на рассвете продолжали курс вдоль берега, с углубленным вниманием. Мы особенно старались замечать вид гор, которые там, где вытекают значительные реки и особенно большие проливы, представляют обыкновенно приметные разрывы. Но, к удивлению нашему, как горы продолжались одним, непрерывным хребтом, так и в береге находились только небольшие углубления, ничем не похожие на устье искомого нами пролива. Почитая, однако же, возможным, что в широте его, определенной Розмысловым, есть какая-нибудь ошибка, не переставали мы надеяться найти его еще впереди, тем более что берег, которым мы проходили, был ровный, несколько удаленный от высоких гор, который как будто соответствовал описанному Розмысловым на пути от Бритвина залива к Маточкину Шару.[181] Но еще более обнадеживали нас два, по-видимому, большие отверстия в береге, скрывавшиеся за низменными мысами. Против южнейшего из них находились мы в седьмом часу утра. Оно оказалось небольшим заливом, вдавшимся в берег на SO. Южная оконечность этой губы (в журнале под буквой М) отличается возвышающейся на ней чрезвычайно приметной горой, на вершине которой стоит нечто похожее на башню или на огромный столб, представляющийся со всех сторон в одинаковом виде. Этот примечательный мыс я назвал, по имени старшего нашего лейтенанта, мысом Лаврова. Другое отверстие, с которым мы поровнялись в полдень, оказалось подобным первому. Оно отличается также южным своим мысом (L), где расположен огромный утес, хребет которого составляет несколько уступов, весьма приметных с южной стороны. На SO 43° от этого мыса лежит превысокая конической фигуры гора (X), составляющая южный конец новой цепи высоких, островершинных гор, которые, простираясь к N, подходят к самому морю. Гора эта, имеющая вид подобный вулканическим горам, названа сопкой Сарычева в честь гидрографа Российской империи вице-адмирала Сарычева. По северную сторону последней губы примечается также высокий утес, лежащий по румбу N и S, западный бок которого, имеющий вид параллелограмма, опускается вертикально в море. По самой середине острой, горизонтальной его вершины, казавшейся высеченной зубцами, возвышался столб, как бы руками человеческими воздвигнутый, – все вообще представляло странную игру природы. Здесь берег выдается несколько к W, низменностью, издали похожей на остров.

Облачное небо не позволило сделать нам никаких наблюдений, по счислению же находились мы в широте 73°54′, или на 16 миль севернее Маточкина Шара. Отсюда надлежало бы нам возвратиться и искать его опять по тому пространству, которое мы уже прошли. Но чтобы не оставить повода к предположению, что мы не дошли еще до его параллели, или от неверности наблюдения Розмыслова, или от течения, которое могло нас снести в эти сутки к югу, решился я проплыть еще несколько часов к севера, тем более что в этом направлении показывались в береге еще какие-то две впадины.

Продолжая плыть вдоль берега, достигли мы в половине шестого широты по счислению 74°10′. В упомянутых двух местах оказались небольшие губы. Далее к N продолжался берег на некоторое расстояние к NNO, до одной весьма приметной пирамидообразной горы, которую в ознаменование благодарности моей к флота капитану Головнину, под начальством которого провел я два полезнейших года моей службы, назвал я горой Головкина. Отсюда берег загибался к NW ровной невысокой землей и оканчивался крупным мысом (Т), лежавшим от нас на NtO^1/2O, в расстоянии по меньшей мере в 25 миль, и поэтому находившимся на широте не меньше 74^1/2°. По всему этому пространству не заметно было в береге более ни одного углубления. Уверясь таким образом, что тут Маточкина Шара нет, повернули мы к югу, чтобы искать его в этом направлении, полагая, что на пути нашем к W избег он внимания нашего оттого, что ветер не позволял нам подойти к берегу ближе, как на 15 миль, хотя, впрочем, казалось непонятно, как и в этом расстоянии можно было его не узнать.

До сумерек успели мы только дойти до вышеупомянутой, кажущейся островом, низменности, под которой и легли в дрейф. Идя не более как в трех или четырех милях от берега, заметили мы, что, при всех тех же прочих обстоятельствах, меняли мы место гораздо медленнее, нежели тогда, когда следовали к N. Это заставило думать, что против нас есть течение, и довольно сильное.

Четверг 25 августа. Заключение это подтвердилось на другой день, когда обсервованная наша широта в полдень была 74°23′, на 55 миль большая счислимой. Течение это было еще сильнее того, которое мы испытали с 22 на 23 число. Исправив этим счисление, найдем, что мы повернули к югу от широты 74°45′ (вместо 74°10′) и что виденная нами к N земля лежала далее широты 75°.

Течение это и тихий ветер были причиной того, что мы в первую половину 25 числа худо подавались вперед и в полдень находились только против мыса L. Губу, находящуюся по северную его сторону, обозрели мы вторично весьма хорошо и уверились, что она со всех сторон окружена берегом, подобно как и другая губа, лежащая по северную сторону мыса Лаврова. Миновав этот последний мыс, легли мы на ночь в дрейф.

Пятница 26 августа. На рассвете нашли мы себя на том самом месте, где были вечером; это доказало, что течение здесь не всегда с одинаковой силой стремится к северу. Когда совершенно рассвело, продолжали мы наше плавание к S и вскоре увидели выдающуюся от берега к W низменность, образовавшую небольшой открытый к N залив. От видимой к W оконечности ее, отличавшейся надводным каменным рифом, выдававшимся к NW, продолжалась она к SW на 5–6 миль и, завернувшись к О и NO, образовала небольшой заливец, вдавшийся к NO, перед которым лежал островок. От этого низменного полуострова простирается к северу тот ровный берег, вдоль которого мы плыли 24 числа утром и который кончается у сопки Сарычева. К югу же от него идут высокие и крупные горы, южный конец которых составляет усмотренная нами в самый первый день гора А. Идя к N, мы не заметили этого полуострова за дальностью; теперь же плыли от него не более как в двух милях. В шестом часу увидели близ берега небольшую избу, около которой разбросано было множество какого-то белого вещества. Несколько южнее ее, на возвышенном кругловидном холме, стояла сложенная в виде столба куча каменьев.[182] Изба была, как казалось, уже близка к разрушению; но мы, проходя мимо нее, выпалили из пушки, на всякий случай, зная, что в этом году одно мезенское судно ушло зимовать на Новую Землю; следственно, могло случиться, что полуразвалившаяся изба служила убежищем партии земляков наших. Однако же на выстрелы никто не показывался.

Этот полуостров показался мне имеющим большое сходство с Митюшевским наволоком, указанным на Розмысловой карте к NW в 20 милях от Маточкина Шара. Широта, на которой мы себя считали, также не противоречила этому заключению.

По этой причине устремили мы тем большее внимание на берег, к югу от этого места простиравшийся, но, подобно как и прежде, не видели ни одного пункта, который бы по чему-нибудь могли принять за устье Маточкина Шара. Мы не заметили ни одной большой губы, никакого разделения в хребте гор, которое бы означало большой пролив, ни одного из островков, расположенных перед его устьем. В полдень обсервовали широту 73°17′, следственно находились уже на 21 милю южнее Маточкина Шара, по определению Розмыслова. Не имея причины предполагать в определении этом погрешности в 20′, должны мы были принять, что искомое нами место пройдено и не узнано вторично. Мы не могли не видеть его, так как ни одна даже незначащая впадина в береге не избегла внимания нашего, и потому должны были заключить, что Маточкин Шар положен на картах или со слишком большой погрешностью в широте, или вовсе в несходном с истиной виде: что устье его или гораздо уже, или обращено не в ту сторону и прочее. Недоумение наше усугублял еще Смиренников, который при всяком случае повторял, что мы находимся в низах. Неудивительно было неморскому человеку не узнать берега с первого вида, но мы никак не могли думать, что, побывав в Маточкином Шаре хотя бы раз в жизни, можно было бы в нем ошибиться. Как бы то ни было, для разрешения сомнения нашего мы имели только одно средство: посылать гребные суда в каждый из заливов, мимо которых проходили. Но этого средства употребить не позволяла нам ни краткость оставшегося времени, ни краткость дней, так как всякая ничего не значащая заводь могла бы нам в таком случае стоить целого дня. Итак, мы увидели себя в необходимости оставить под сомнением и самое положение Маточкина Шара, и немногие дни, которые мы могли еще пробыть у Новой Земли, употребить на обозрение сколь возможно большего пространства к югу.

С тех пор, как мы подошли к берегу, и до этого времени видели мы только одну небольшую льдину 24 августа. Сегодня же миновали целую гряду, только что отделившуюся от берега, которую ветром несло к W – столь поздно очищаются эти берега ото льдов. После полудня видели также к западу довольно большую полосу льда. Погода в этот день стояла не новоземельская: около трех часов, при наступившем штиле, поднялся термометр до 4°. В другое время при такой температуре жались бы мы, может быть, от холода, теперь же находили погоду теплой и приятной. Мы уже притерпелись. Скоропостижные переходы от тепла к стуже или обратно бывают для человека очень неприятны, но он скоро привыкает к обеим крайностям. Чувства его – довольно ненадежное мерило тепла и холода.

На одном низменном, ровном островке, против которого мы в это время находились, стояла какая-то тонкая жердь, служившая, конечно, береговым знаком для промышленников. Надлежало полагать, что они были тут недавно: так как столь ломкая, непрочная вещь не могла бы, по-видимому, удержаться долго в целости. Мы выпалили по этой причине из пушки, но и второй сигнал наш точно так же остался без ответа, как и первый.

Невзирая на неприятную уверенность, что мы Маточкин Шар оставили уже к N, вид берега вечером давал нам снова некоторую надежду. Поровнявшись с горой А,[183] усмотрели мы к югу от нее довольно широкий залив, по северную сторону которого лежало несколько островков, из которых один можно было принять за Митюшев остров. К югу от залива под самым берегом лежал небольшой островок, похожий на Паньков остров. Хотя с марса в трубу и казался залив этот не имеющим нигде никакого отверстия и Смиренников уверял, что никакой из эти островов не похож ни на Митюшев, ни на Паньков, но, чтобы по возможности не оставить сомнения в этом месте, которое одно только из виденных нами походило несколько на Маточкин Шар, решился я подойти к нему вплоть.

Суббота 27 августа. Но ночью поднялся прежестокий ветер с берега с ужасными порывами. Мы едва могли держать совершенно зарифленные марсели, и то оттого, что за берегом не было волнения; в открытом море ветер этот был бы настоящим ураганом. Сильным ветром отнесло нас от берега так далеко, что прилавировать к нему не успели бы мы по всей вероятности и до вечера, а поэтому и не думал я тратить времени для весьма сомнительного успеха и спустился по-прежнему вдоль берега.

Последний, как мы уже 22 августа заметили, идет к югу ровными, довольно высокими холмами. Милях в пяти к S от этой горы выдается к W низменность, каких мы по этому берегу нашли несколько, и от нее риф, на котором ходили страшные буруны.[184] Отмель же должна простираться далеко, так как мы в 9 часов утра, находясь от оконечности милях в трех, вдруг уменьшили глубину до 10 сажен и должны были с полчаса проплыть к SSW, чтобы несколько удалиться от опасного места.

Отсюда берег идет постепенно ниже и ниже и образует многие бухты, прикрытые островками. Мы следовали параллельно ему не более как в двух от него милях. Видна была крайняя южная оконечность берега на S. Казалось, что далее берет он направление к SO, но в 3 часа появился в правой руке остров, потом еще правее отрубистая к морю низменность, и, наконец, все соединилось весьма низким берегом, за которым вдали видны были невысокие, покрытые снегом холмы. Таким образом увидели мы себя в обширном заливе, оконечности которого лежали одна от другой NtO и StW в 40 милях. Северную оконечность образовал тот опасный мыс, от которого мы утром спускались, а южную – позже открывшаяся отрубистая низменность. От последней, подобно как и от первой, простирался риф, и под берегом в разных местах были видны буруны. Упомянутый остров лежал в юго-восточном углу этого залива, положение его NNO и SSW; на северном его мысу стояло несколько крестов.

На южной оконечности залива находилась большая становая изба, по-видимому, в довольно еще хорошем состоянии, и возле нее другая поменьше, вероятно баня.[185] Чтобы осмотреть эти признаки обитаемости в совершенно безлюдной стороне, правили мы на SW и WSW так, чтобы пройти от этого места милях в двух. Признаки отмели побуждали нас к осторожности, и лот был бросаем беспрестанно. Глубина шла весьма постоянно целый час от 20 до 18 сажен, иногда только 16–14 сажен, но в 5 часов вдруг уменьшилась до 8 и 6 сажен. Тотчас легли мы на W, но в ту же почти минуту судно жестоко ударилось о камень. Немедленно поднялись на NW; лот показал глубину 3 сажени, грунт – плита, и вслед за тем последовал еще сильнейший удар. Вмиг привели в бейдевинд на N и поставили все возможные паруса, хотя, по причине свежего ветра и великой зыби, не без опасности для стены, и между страхом и надеждой ожидали, чем все это кончится. Добрый наш бриг, рассекая довольно легко сильную противную зыбь, удалялся от опасности. Глубина увеличивалась, однако же, весьма медленно, иногда даже опять уменьшалась и не ранее 6 часов возросла до 16 и 18 сажен. К особенному счастью нашему, ветер в самую критическую минуту перешел от ONO к О. Если б он переменился настолько же в другую сторону, то мог бы привести нас к гибельному положению: мы не могли бы миновать рифа, который протянулся на NW на большое расстояние. Якоря на плитяном грунте никак бы не задержали, а при такой зыби, какую мы имели, нужно было не многих ударов, чтобы совершенно сокрушить судно.

По мере того как глубина увеличивалась, спускались и мы на NW, W, SW, а в 7 часов с глубины 20 сажен поплыли на StO вдоль берега. Вскоре усмотрели перед носом сбивчивое короткое волнение и иногда всплески; вода казалась мутной. При приближении к этому месту глубина вдруг уменьшилась до 15 сажен, поэтому мы тотчас спустились на SW, после чего она опять весьма скоро увеличилась до 20 и 24 сажен, – неоспоримое доказательство, что тут был риф, хотя расстояние наше до берега было не менее пяти миль.

Воскресенье 28 августа. Пролежав ночь по обыкновению в дрейфе, спустились мы утром к берегу на SO и, дойдя до глубины 16 сажен, легли вдоль него к югу. Время весьма не благоприятствовало описи: берег часто скрывался в густом тумане, почти беспрестанно шел снег большими хлопьями, и мы встречали много носящегося льда, который нас часто заставлял менять курсы. Но так как ничто не побуждало подозревать близости сплошного льда, то, не желая терять времени, продолжали мы наш путь, соблюдая должную осторожность. Берег, вдоль которого мы шли, был однообразный, отмелый и совершенно покрытый снегом. Мы видели в нем несколько совсем открытых бухт, в одной из которых стояло две избы. За несколько минут до полудня туман прочистился и показал нам непрерывную цепь льда, в южной стороне соединившуюся с берегом, а к северу простиравшуюся за видимый горизонт. Мы очутились заключенными между льдом и берегом. Ветер дул от N прямо вдоль этого тесного канала и вынудил нас высвобождаться лавировкой из такого неприятного положения.

Вид берегов Новой Земли

Эта ледяная стена простиралась к N с лишком на 30 миль. В каком месте мы, лавируя, к ней ни подходили, везде состояла она из великих, одна на другую взгроможденных льдин; нигде не было в ней ни малейшего разделения, ниже за ней – чистого моря. Двое суток лавировали мы, и не ранее 30 августа успели обогнуть северный ее конец. Замечательно, что в продолжение обратной лавировки не встретили мы ни одной отдельной льдины: все слилось в одну массу. Погода была прехолодная, шедший почти беспрерывно снег более не таял, термометр не поднимался уже выше точки замерзания, а по временам упадал на 1^1/2° ниже ее. Природа приняла совершенно осенний вид.

Вторник 30 августа. Намерением моим было, – если б нам удалось скоро освободиться от последнего встреченного льда, – сделать еще попытку подойти к южной оконечности Новой Земли, поскольку определение этого пункта, равно как и северной оконечности острова Вайгач, казалось мне не менее важным, как и всякого другого пункта. Но теперь надлежало отложить этот план, так как наступало уже последнее число августа, далее которого нельзя нам было оставаться у берегов Новой Земли сколько по причине опасностей, сопряженных с излишне поздним плаванием в ледовитом море и у неизвестных берегов, столько и потому, что имели предписание этой же осенью возвратиться в Архангельск. Переход же туда при неблагоприятных обстоятельствах мог продолжиться до месяца.[186] Река Двина становится иногда в первых числах октября. Итак, оставаясь здесь долее, рисковали бы мы вовсе не достигнуть порта, без большой, впрочем, надежды иметь какой-нибудь успех в нашем предприятии. По этим причинам решился я воспользоваться свежим северным ветром, и как только вышел на чистое место, то и спустился под всеми парусами на StW.

Среда 31 августа. На следующий день, сопутствуемые снегом и не встречая ничего, достойного примечания, плыли мы, и весьма успешно, прямым курсом на мыс Городецкий.

Четверг 1 сентября. В 3 часа утра увидели перед носом берег, который не мог быть иной, как Канинский. Встреча эта очень нас удивила, так как курс наш по меркаторской карте Белого моря проходил от Канина Носа в расстоянии почти 40 миль. Следовало, что или мыс этот положен на данной карте на это расстояние восточнее, или хронометр столько же показал западнее, или что в последние 16 часов снесло нас на 40 миль к О. Все это равно казалось невероятным. В 8 часов находились мы по крюйс-пеленгу[187] от Канина Носа в 22 милях на SW 85°30′; долгота этого пункта по упомянутой карте 3°14′ О от Архангельска. В то же время обсервованная долгота по хронометру была 2°02′. Мы были в недоумении, чему приписать столь великую разность, и ожидали с нетерпением наблюдений, которые бы это разрешили.

В 4 часа пополудни открылся нам западный берег. По счислению нельзя было от Канина Носа еще его видеть; это заставило уже нас сомневаться в верности положения этого пункта на карте. В половине шестого, находясь от мыса Оборного на N в расстоянии 10–12 миль, спустились мы на S. Погода была пасмурная и дождливая, ветер тихий и переменный, но течение пособило нам столько, что на следующее утро увидели мы уже башню на Орловом Носе.

Пятница 2 сентября. В 8 часов лежала она от нас прямо на юг, и тогда же сделаны наблюдения для часового угла. Долгота места, а следовательно, и Орловой башни, по хронометру вышла 1°. 21 июля долгота того же пункта и тем же средством определена была 0°53′. Эта малозначительная разность, происшедшая в 43 дня, доказала, с одной стороны, исправность нашего хронометра,[188] а с другой – неверность положения Канина Носа на меркаторской карте Белого моря, на которой он был обозначен (в отношении к Архангельску) почти на 1^1/2° восточнее надлежащего.

По нашим наблюдениям, приняв к сведению и означенную погрешность хронометра, выходила долгота его 2°50′, а по карте 4°12′ О от Архангельска. Невзирая на все доверие мое к нашим наблюдениям, я едва мог поверить, чтобы в положении этого пункта была столь великая погрешность, поскольку он определен, как и на той карте упомянуто, астрономическими наблюдениями, произведенными на берегу. Расширению северной части Белого моря почти на 30 миль, которое было следствием таковой погрешности, должно, вероятно, приписать то, что лейтенант Лазарев на обратном пути от Новой Земли, взяв отшествие от Канина Носа, зашел ночью в Святоносскую губу, думая идти в Белое море.

Проштилевав целый день, получили мы, наконец, довольно свежий, но совершенно противный нам ветер от SW, который дул беспрерывно пять дней и заставил нас все почти Белое море пройти на булинях.[189]

Среда 7 сентября. Вечером 7 числа миновали мы Каменный ручей.

Четверг 8 сентября. На следующее утро подошли к Никольской башне, где полагали, что будем встречены лоцманами. Хотя они по большей части, особенно же осенью, живут на Мудьюжском острове, но когда ожидаются к порту суда, и преимущественно военные, то лоцманов высылают обыкновенно навстречу им к башне, у которой на тот предмет выстроена изба. Однако, подойдя почти на пушечный выстрел к башне, мы уверились, что нас никто не ожидает. Штиль не позволил нам идти далее к бару и вынудил простоять на якоре у башни до следующего вечера. Ночью поднялись тучи от NW, и я боялся, что поднимется оттуда крепкий ветер, который поставил бы нас между двумя неприятными крайностями: отстаиваться на якорях в открытом море или идти через бар без лоцмана. Весь день тщетно палили мы из пушек, а ночью, осветясь фонарями, жгли фалшфееры.[190]

Пятница 9 сентября. Лоцманы приехали не прежде, как в полдень 9 числа, услышав от крестьян, нас видевших, о нашем прибытии, хотя им и самим ничто не мешало нас видеть. Мы скоро узнали настоящую причину их отсутствия! 8 сентября, в день Рождества Пресвятой Богородицы, бывает у города большой праздник и первая распродажа привозной с моря рыбы. В этот день простолюдины Архангельска сильно гуляют, а лоцманы не привыкли в этом отставать от своих земляков и делают то же, где бы то ни случилось. Наш лоцман не забыл общей их привычке и при первом же шаге на судно попросил чарочки. Мы имели неосторожность исполнить его желание, и едва дорого за это не заплатили: при входе в мелкие места принял он первый черный бакен за Боровской и поставил нас на мель у самого бара. Товарищи его на Мудьюжском острове, заметив это, тотчас всей артелью к нам приехали. В это время уже смеркалось, вода шла на прибыль, а ветер дул от берега. Совокупным действием их скоро должно было снести нас на глубину, почему мы не завозили даже и верпа. Лоцманы хотели нас вести обратно в море, но я на это никак не соглашался, и они, наконец, решились вести нас через бар в самую темную осеннюю ночь. Размерив шест на футы,[191] ожидали они у борта на своем карбасе очень покойно, когда судно всплывет. В десятом часу бриг сам собой покатился под ветер, мы натянули у парусов шкоты[192] и пошли вверх реки. Лоцманы промеривали беспрестанно и, замечая по уменьшающейся глубине, к которой стороне мы приближались, в ту сторону приказывали и руль класть. Таким образом, не видя ничего и виляя от одной стороны фарватера к другой, перешли мы через бар и стали на якорь против южной оконечности Мудьюжского острова. Вот пример двух противных качеств архангельских лоцманов невоздержанности и искусства, соединенного с решительностью.

Суббота 10 сентября. На другой день ветер был крут для того, чтобы идти к Архангельску. Мы попытались сняться с якоря, но, встав на мель, вынуждены были простоять тот день на якоре. Наконец, 11 сентября, в воскресенье, в 11 часов утра, прибыли благополучно к порту с совершенно здоровым экипажем.

Через несколько дней судно наше было выгружено и отведено на зимовку в Лапоминскую гавань.

Два с половиной месяца провел я у города Архангельска, приводя в порядок журналы и составляя карты. Изображая на бумаге пространство осмотренного нами берега, находился я все еще в недоумении, которой именно из известных частей Новой Земли оно соответствует и в котором его месте находится Маточкин Шар. Но пока я занимался этим делом, попалась мне случайно в руки карта штурмана Поспелова с видами.[193] Эта находка объяснила мне все дело. Как карта, так и виды доказывали, правда, не слишком большое искусство, но первая достаточно соответствовала нашей описи, а в последних узнал я тотчас нашу гору А и разные пункты берега, как к югу, так и к северу от нее простирающегося. Это сличение удостоверило меня, что низменный полуостров, на широте 73^1/4° нами виденный, был точно Митюшев Нос,[194] что устье Маточкина Шара находилось в одной из губ к SO от этого места, что губа, по южную сторону горы А находящаяся, к которой мы лавировали 26 августа, была губа Безымянная и что, наконец, мыс, у которого мы едва не разбились, был Гусиный Нос. Карта Поспелова не простиралась к северу далее Маточкина Шара. Поэтому берег, простирающийся к N от Митюшева мыса, должен я был сличать с картами промышленников и узнал таким образом, что губа, лежащая по северную сторону мыса Лаврова, есть их губа Мелкая, а другая, находящаяся далее к северу, – губа Крестовая.

Итак, весь успех экспедиции нашей состоял в обозрении части западного берега Новой Земли. Главный предмет ее, измерение длины Маточкина Шара, не был достигнут; да и само положение этого пролива осталось под сомнением. Причиной неуспеха были частью препятствия ото льдов, встреченные нами в первую половину лета, частью же несколько ошибочный расчет. Я употребил почти месяц на то, чтобы бороться против льдов, не допускавших нас до южного берега Новой Земли, с той мыслью, что берег этот прежде всех прочих мест ото льда очищается. Предположение это было, может статься, и справедливо, особенно в отношении к северному берегу, но мне следовало бы принять в рассуждение, что южный берег, хотя и очистился прежде других мест по соседству своему с неистощимым запасом льдов – Карским морем, весьма часто ими заносим быть может. Между тем как западный берег, освободясь однажды, все лето более или менее будет чист. Теперь я почти не сомневаюсь, что если бы при первой встрече льда решился я плыть к N, то между широтами 72 и 73′ нашел бы берег чистым. Располагая временем, не мог бы, наконец, не найти Маточкина Шара и успел бы, вероятно, исполнить предписание начальства.

Но при всем своем неуспехе эта экспедиция доказала неосновательность мнения, будто бы берега Новой Земли от накопившихся годами льдов сделались недоступными. Мы нашли их от широты 72° к северу на неопределенное расстояние, может статься и до самой северной оконечности, совершенно свободными ото льдов.

Между тем получено было предписание морского министра об отправлении меня со всеми документами, экспедиции касающимися, в Санкт-Петербург, куда я и прибыл в начале декабря.

Глава третья

Второе плавание брига «Новая Земля» 1822 года

Приготовления. – Отплытие от города Архангельска. – Опись гаваней и рейдов по берегу Лапландии. – Переход к Новой Земле и опись берегов ее. – Продолжительный шторм. – Возвращение в Архангельск.

Вскоре по возвращении моем в С. – Петербург объявлено Государственному Адмиралтейскому Департаменту, через начальника морского штаба,[195] о продолжении на прежнем основании экспедиции к Новой Земле. Избрание начальника для нее предоставлено было Департаменту, который рассудил за благо возложить ее по-прежнему на меня.

Для экспедиции, имеющей целью единственно берега Новой Земли, первая половина лета должна теряться без всякой пользы, поскольку эти берега никогда прежде последней половины июля ото льдов не очищаются. Для предупреждения таковой бесполезной потери времени Департамент счел нужным поручить мне, сверх того, еще обозрение берега российской Лапландии, омываемого Северным океаном.

Странным покажется, может быть, но это тем не менее справедливо, что берег этот, вдоль которого уже около трех веков плавают беспрерывно суда первых мореходных народов, был нам до сих пор в гидрографическом отношении менее известен, чем многие отдаленнейшие необитаемые части света. Он никогда не был описан надлежащим образом, и все карты этого берега были основаны на неполных и иногда неточных известиях, рассеянных во многих старинных книгах. Голландцы в этом случае доставили наибольшее число вернейших сведений. Карты и лоции, заключавшиеся в Зеефакеле,[196] своей подробностью доказывали особую тщательность собирателя. Но так как старинные мореплаватели составляли свои карты только с вида и не основывали их на наблюдениях астрономических, то весьма естественно, что они не содержали в себе той точности, какая в наше время обыкновенно требуется от морских карт. Суда наши, плававшие в Архангельск или из Архангельска, долго к руководству своему не имели иных карт, кроме Зеефакела, который напоследок заменен был атласом, изданным в 1800 году генерал-майором (ныне генерал-лейтенант) Голенищевым-Кутузовым. Карта Лапландского берега, в нем находящаяся, имела уже несколько точнейших данных. Судами эскадры, крейсировавшей у этого берега в 1779 году, под начальством контр-адмирала Хметевского, были описаны многие якорные места между Святым Носом и Кольским заливом, некоторые довольно точно, некоторые же и неверно, но все поверхностно; так, например, ни на одной из карт не находим мы при глубинах показания грунтов. Все эти отдельные карты помещены были в генеральную; но промежуточный между этими местами берег, равно как и простирающийся к W от Кольского залива, мог быть нанесен только с прежних и, вероятно, был взят с голландских карт, как должно заключать по разным искаженным названиям. Притом же по всему берегу, простирающемуся по долготе с лишком на 10°, два только места, город Кола и остров Кильдин, определены были астрономическими наблюдениями. По этой причине как общий вид берега, так и взаимное положение главнейших пунктов были весьма неверны. С 1808 до 1810 года английские военные суда, крейсировавшие против несчастных рыбачьих людей, приставали ко многим местам Лапландского берега, и замечания свои, по обыкновению весьма похвальному, делали общеизвестными. Следствием этого было то, что в последующие два или три года вышло в Англии несколько карт этого берега from the best surveys; те, однако же, которые мне случилось видеть, особенно верностью похвалиться не могут, хотя и вернее арросмитовых, основанных, как кажется, на наших землемерческих картах, на которых, по этой причине, берег, вместо NW SO, имеет направление от О к W. Общий же недостаток всех карт был тот, что они не имели видов, без которых морская карта всегда остается несовершенной.

По предмету нового моего назначения Государственный Адмиралтейский Департамент снабдил меня следующей инструкцией:

«Сего лета вы вторично назначены командиром брига и посылаетесь для обозрения Новой Земли и определения как ее пространства, так и географических широт и долгот; а как известно уже из опытов, что плавание близ Новой Земли бывает свободно ото льдов не прежде исхода июля месяца, то до того времени вы можете с пользой употребить время ваше в обозрении Лапландского берега от Святого Носа до устья реки Колы. На сем пространстве находятся многие якорные места, закрытые с моря, из коих некоторые посещаемы были российскими мореплавателями, как то: за островами Святого Носа, Семью островами, Оленьим островом, за юго-восточной оконечностью Кильдюйна и при устье реки Колы, за Екатерининским островом. Все эти якорные места хотя и помещены в Морском атласе, изданном в 1800 году Г. Л. Голенищевым-Кутузовым для плавания из Белого моря к Английскому каналу, но в малом виде, и нет обстоятельных описаний, которые служили бы достаточным руководством мореплавателям для входа к оным.

Каждого якорного места положение окружающих берегов нужно описать на байдарах, с точностью, по правилам морской геодезии, промерить глубины, испытать грунт на дне. Сыскать прикладной час, наблюдать высоту прилива и направление течения моря в продолжение оного. Не только при входах с моря и выходах, но и при всяком удобном случае снимать виды берегов и тщательно замечать створы мысов и других приметных мест, по коим можно было бы узнавать берега и безопасно входить к якорным местам всякому мореплавателю.

В исходе июля вы должны плыть к Новой Земле, и ежели юго-западный ее берег, так же как и прошедшего лета, окружен будет льдами, а к северу свободно ото льдов, то не упускайте случая, постарайтесь дойти до самой северной оконечности Новой Земли и, определя оной широту, возвратиться к Маточкину Шару, который легко можете отыскать по широте места и по карте, вами сочиненной. У пролива сего остановитесь на якоре для поверения хода ваших хронометров и определения по астрономическим наблюдениям географических широт и долгот. Между тем ежели в Маточкином Шаре не попрепятствуют льды, то пошлите штурманов на двух байдарах через сей пролив на восточную сторону Новой Земли и предпишите им, чтоб на одной байдаре отправились к северу, а на другой к югу вдоль берегов Новой Земли и осмотрели оные столь далеко, сколько время позволит, чтоб могли возвратиться к судну в назначенное вами время.

Как вы сомневаетесь в верности обозначения на карте расстояния между Святым Носом и Канденоесом, то для удостоверения в сем можете, ежели время позволит, после поверки хода хронометров у Святого Носа, перейти к Канденоесу и, у оного взяв утренние или вечерние наблюдения высот солнца по хронометрам, потом возвратиться к Святому Носу и там вторично по соответственным высотам солнца определить ход хронометров.

При наступлении августа месяца начнутся уже темные ночи, в которые видеть можно будет звезды, то, находясь тогда где у берега, постарайтесь не упускать случая наблюдать как закрытие юпитеровых спутников, так и закрытие Луной известных звезд.

На голландской старинной карте, на широте 71°17′ и долготе от Гринвича 44°40′, обозначен остров под именем Витсен, существование которого сомнительно, почему при плавании вашем к Новой Земле или обратно, ежели время и обстоятельства позволят, пройти по сей параллели.

Как вы плавать будете в Ледовитом море, то замечания ваши должны простираться на свойство видимых вами льдов, различая, речные ли они или полярные, что познается по виду, толщине и величине их. Записывать четыре раза в сутки воздушные перемены, возвышение и снижение барометра, теплоту и стужу по термометру.

Во время плавания вашего вы обязаны вести, кроме судового журнала, особые записки, в которые помещать все происшествия от начала до конца по вверенной вам экспедиции, с вашими наблюдениями, не оставляя ничего без замечания, внося в оные все, что покажется вам новым и стоящим любопытства, не только по морской части, но и вообще во всем том, что служит к распространению познаний человеческих.

Во всех местах, где на берегу будете, наблюдайте по инклинатору, который для сего вам отпускается, наклонение магнитной стрелки.

Пребывание ваше у Новой Земли должно продолжаться столь долго, как обстоятельства и время, удобное к тому, позволят, но не оставаться там на зимовку. Ежели, паче чаяния, необходимость к тому вас побудит, то главнейшее попечение приложите о сохранении здоровья экипажа и о целости брига, чтоб возвратиться на следующее лето; и на таковой случай велено отпустить на ваше судно избу в срубе и кирпич или же верх (крышу) для всего судна с двумя каминами и двумя чугунными печками. От вашего усмотрения зависит взять то или другое, так как и оставить избу для прибежища кому-нибудь из промышленников, в таком месте, которое признаете за благо.

Впрочем, смотря по времени и местным непредвидимым обстоятельствам, предоставляется вам делать некоторые отступления от сей инструкции и поступать по своему благоразумию.

По прибытии обратно в Архангельск проверить ход хронометров и, по сдаче судна к порту, возвратиться в Петербург со своими журналами, хронометрами и астрономическими инструментами».

Как я ни старался поспешить с моим отправлением в путь, но разными делами, и в особенности истребованием и приемом инструментов, частью в замену прежних, оказавшихся негодными, частью же таких, которых прежде совсем не было, задержан я был в С. – Петербурге до половины марта. Между тем необычайно ранняя весна, бывшая в тот год во всей Северной Европе, принесла с собой и преждевременную распутицу: в то время не было уже ни снежинки на половине дороге к городу Архангельску. Инструменты невозможно было везти в почтовых телегах и надлежало купить для них коляску, в которой я наконец и отправился 21 марта. Первая половина пути, по особенно дурным дорогам, была весьма беспокойна. Я очень боялся за свои инструменты, особенно за барометр; однако же успел довезти все в целости до санной дороги, которую встретил через две станции за городом Вытегра. Тут поставили мы коляску на сани и продолжали путь гораздо спокойнее прежнего, но с большими опасностями, так как беспрестанно надобно было переправляться через реки и речки, которые или только что тронулись, или покрыты еще были самым тонким и опасным льдом; часто перетаскивали мы экипаж почти до половины в воде. Однако же все миновалось счастливо, и я прибыл благополучно в Архангельск 31 марта.

Немедленно приступил я к формированию команды и к истребованию всего нужного для похода, стараясь всевозможно поспешить с приготовительными распоряжениями, потому что несравненно большие задачи нынешней нашей экспедиции требовали, чтобы мы отправились в море как можно ранее. Между тем первые дни моего пребывания в Архангельске ознаменовались весьма неприятным случаем: у одного из хронометров наших (Арнольд, № 2112) лопнула цепочка, не во время заведения, а часа два спустя, сама собой. Часовой мастер нашел некоторые звенья этой цепочки перержавленными. Повреждение это исправить надлежащим образом в городе было невозможно, и потому мне осталось только радоваться, что ныне взял я с собой три хронометра, так что и после этого случая осталось у меня еще два, и весьма надежные.

Река Двина вскрылась 11 апреля. Столь раннего вскрытия уже более 50 лет не было. Мы весьма радовались этому случаю, так как могли привести бриг из Лапоминской гавани к адмиралтейству 26 апреля и поэтому надеялись, что нам возможно будет отправиться в море еще в мае месяце. Но снаряжение наше задержалось неожиданным образом. После разных несчастных случаев, встречавшихся нам в прошедшую кампанию, нужно было непременно осмотреть подводную часть нашего судна. Мы уже говорили, что при архангельском порте киленбанки нет и что для килевания судов устраивают обыкновенно барочное днище. Корабельный мастер надеялся, однако же, что, воспользовавшись высоким стоянием воды после разлива, возможно будет исполнить то же, повалив судно просто на пристань, но, к несчастью, дня за два до килевания вода сильно упала, и когда судно, наконец, повалили (8 мая), то киль его остался еще на два фута под водой, и можно только было рассмотреть в нем такие повреждения, которых без исправления никак нельзя было оставить. Устройство киленбанки заняло опять несколько дней; бриг повалили вторично 13 мая. Часть киля, около 6 футов длиной, найдена была совершенно исщепленной и болты по этому пространству изогнутыми в крючки. Все это было исправлено в тот же день, и мы, наконец, 15 мая могли приступить к его погрузке и вооружению. И в этой работе встретили мы большие препятствия из-за неблагоприятной погоды, так что не ранее 6 июня были в состоянии оттянуться от адмиралтейства. 10 числа мы были совершенно готовы к походу.

Так как назначение нашей экспедиции к Новой Земле было совершенно такое же, как и прежде, то и снабжение брига было, с весьма малыми изменениями, подобно прежнему. Гавриил Андреевич Сарычев советовал мне взять с собой кожаную байдару, какие употребляются в северо-восточном нашем крае и, по свидетельству его, в прибрежных плаваниях гораздо удобнее обыкновенных гребных судов. Но, к сожалению моему, подобной байдары, за недостатком материалов и знающих эту работу людей, в Архангельске сделать было нельзя.

Собственный опыт уверил меня также, вопреки прежнему моему мнению, что человек, знающий подробно берега Новой Земли, может быть нам весьма полезен, и потому я просил, чтобы нам наняли одного опытного новоземельского кормщика. Но в самом городе Архангельске такого в то время не было, да и из других мест Архангельской губернии на вызовы Губернского правления никто не явился.

Экипаж наш состоял из следующих чинов и служителей:

Лейтенанты: Федор Литке 1-й, командир

Михайло Лавров

Мичман – Александр Литке 2-й

Штурманы: 12-го класса Степан Софронов

14-го класса Григорий Прокофьев

Штаб-лекарь– Никита Смирнов

Штурманский помощник унтер-офицерского чина – 1

Штурманских учеников – 2

Лекарский помощник – 1

Шкиперский помощник – 1

Квартирмейстеров – 2

Матросов – 28

Баталер – 1

Артиллерии унтер-офицер – 1

Артиллерии унтер-бомбардир – 1

Плотник – 1

Помощник – 1

Кузнец – 1

Парусник – 1

Конопатчик – 1

Всего 49 человек

Инструменты отпущены нам были следующие:

Хронометров (Арнольда № 1889 и Баррода № 665) – 2

Секстанов медных – 3

Телескоп Доллонда, длиной 4 фута – 1

Морской барометр – 1

Массеев лаг (Mafsey’s perpetual log) – 1

Инклинаториев, работы Леонара и Ижорских заводов – 2

Ареометр – 1

Компасы по моей просьбе сделаны были со шпильками, имевшими агатные вершинки, так что агатная топка, вращаясь на шпильке того же вещества, от времени не только не портилась и не притупляла шпильки, но, напротив того, обе еще более полировались, и компасы эти совершенно не застаивались. Но, к сожалению, вершинки были сделаны не полусферические, а острые и довольно тонкие, и от этого весьма легко ломались.

Понедельник 17 июня. После совершенной готовности нашей дул целую неделю беспрерывно северный ветер при самой тяжелой, сырой погоде. 17-го июня последовала, наконец, перемена. При маловетрии от SO стали мы сдаваться вниз по реке и скоро смогли встать под паруса, но едва миновали реку Маймаксу, как ветер обратился по-прежнему к NW и заставил нас бросить якорь под западным берегом острова Бревенника. Мы простояли тут четыре дня в мучительном бездействии. Чтобы время сколько-нибудь обратить в пользу, делали мы на берегу наблюдения над ходом хронометров, склонением и наклонением магнитной стрелки и прочие. Посылали также ловить рыбу, но в реке ничего не могли поймать, кроме нескольких раков, запутавшихся в неводе; в небольшом же озере, лежащем в нескольких саженях от берега, попадались щуки, нельма, окуни, язи, но в малом количестве.

Четверг 20 июня. Ветер перешел к WSW; я хотел немедленно сняться, но лоцман на это не соглашался, утверждая, что ветер сейчас опять перейдет к NW. Предсказание лоцмана сбылось, и мы должны были еще остаться на месте, не менее того негодуя на его упрямство. Между тем на смену ему был прислан другой.

Пятница 21 июня. Ветер обошел через N к NO. Наш новый лоцман, более решительный, согласился сняться, и мы в десятом часу были уже под парусами, где лавируя, где дрейфуя с помощью течения. В двенадцатом часу миновали крепость, которой салютовали, в час дня у Поворотной вехи прошли бранд-вахту, а в 5 часов пополудни перешли бар и легли под всеми парусами на NNW.

Суббота 22 июня. Белое море приветствовало нас крепким ветром с ONO, обратившимся поутру 22 числа, когда мы миновали Зимние горы, в шторм. Мы с трудом могли нести совершенно зарифленные марсели на езельгофте. В двенадцатом часу подошли к северному берегу на расстояние двух-трех миль; видели на нем много рыбачьих избушек, карбасов и между ними ходящих людей, но, по известному его единообразию, не могли решить, против какой именно его части находились. Близ берега лежала на якоре ладья, которую ужасным образом качало: нельзя было понять, как у нее держатся мачты. Отсюда повернули на левый галс, а в 5 часов опять на правый. Приближаясь к берегу, находили всегда ветер несколько тише, удалившись же к югу, получали его опять с прежней жестокостью. В седьмом часу буря начала утихать, а до 8 часов могли мы уже поставить брамсели. Примечательно, что ни прежде, ни во время этого шторма барометр нисколько не упал, и только по окончании его несколько понизился. В 9 часов повернули от Терского берега. Вышеупомянутая ладья лежала от нас на О, милях в четырех.

Воскресенье 23 июня – понедельник 24 июня. Следующий день лавировали при весьма тихом NO ветре, а 24-го получили, наконец, попутный от SW, с которым продолжали путь весьма успешно. В 11 часов увидели сквозь туман за кормой лодочку под одним парусом, и в ней двух человек, ехавших весьма спокойно к NNO, они, по-видимому, не обращали на нас никакого внимания. Поморские жители обоих берегов переезжают таким образом весьма часто друг к другу в гости или по делам. Мы не могли не изумиться смелости этих людей, пускающихся в открытое море, подверженное пресильным течениям, почти в челноках, в которых не только такой ветер, какой мы имели 22 числа, но и гораздо меньший подверг бы их очевидной гибели. Но всегдашнее сообщество моря со всеми ужасами его делает, наконец, человека равнодушным ко всяким опасностям. Да и что значат переезды эти в сравнении с гибельным Весновальским промыслом,[197] на котором они перебегают с одной плавающей льдины на другую и таким образом удаляются иногда на самую средину моря? Нам сопутствовало несколько купеческих судов из Архангельска; корпус и мачты этих судов видны были так хорошо, как в самый ясный день, но все, что выше марса, было как будто отрезано, скрываясь в густом тумане. Вероятно, что наш бриг представлял им такое же зрелище.

Вторник 25 июня. Продолжая идти вдоль берега по шести узлов, миновали мы в 4 часа башню, поставленную прошлым летом на Пулонгском мысу, в 8 часов – остров Сосновец, где в этом году должна быть поставлена подобная же, в 3 часа утра – устье Паноя, а в 6 часов Орлов Нос. Берег от Сосновца к N становится с каждой милей выше, отрубистее и дичее, только левое плечо реки Паноя представляет невысокий, ровный, отрубистый берег, покрытый приятной зеленью; Орлов Нос состоит уже из высоких, крутых и совершенно обнаженных скал, в таком же виде продолжается берег и далее к NW.

Среда 26 июня. Вечером находились мы на северо-востоке от Лумбовских островов. Погода несколько времени уже портилась, а ночью поднялся прекрепкий северный ветер с туманом, дождем и жестокой зыбью, причинявшей нам беспокойную и опасную качку; носовую статую обломало совершенно, а бугшприт претерпевал сильные потрясения. На этот раз барометр был исправнее и предсказал ненастье это падением на 0,3 дюйма. К 8 часам вечера поднялся он на 0,15 дюйма, и ветер начал стихать. Во все это время лавировали мы короткими галсами, стараясь не потерять своего места.

Четверг 27 июня. Поутру совершенно стихло, погода прояснилась, а в десятом часу и ветер подул от SOtO. Мы легли под всеми парусами к Святому Носу, который вскоре и увидели.

Святой Нос есть низкий каменный мыс, выдавшийся острой оконечностью к N. От него к NW в одном кабельтове лежит подводный камень Воронуха. Между ним и оконечностью мыса чистый проход, которым ходят малые рыбачьи суда, когда ветер не позволит обогнуть камня с севера. Около версты южнее берег поднимается вдруг особенно высоко и идет отрубистыми черными скалами, между которыми в расселинах лежит снег, вероятно, никогда совершенно не сходящий. Как этот берег, так и самую оконечность Святого Носа отличить весьма легко, ибо далее к югу нет ни низменностей таких, какой выдается этот мыс, ни столь мрачного вида скал. Но в царствующую здесь мрачную погоду это различие приметно только в таком расстоянии, на какое подходить к берегу бывает иногда сопряжено с опасностью, и потому башня на Святом Носе, подобная поставленным в других местах, была бы для мореплавания весьма полезна.

Я имел намерение, взяв несколько высот солнца с хронометром на меридиане Святого Носа, плыть к Канину Носу, чтобы проверить положение его, найденное нами в прошлом году. Но ветер перешел в NO четверть и вынудил нас, отложив это до другого времени, идти, во-первых, в Иоканские острова, лежащие по западную сторону Святого Носа. Обогнув последний, увидели мы обширный залив, окруженный от О через S до W высокими горами, в который и легли на S^1/2W. Немного спустя различили острова Медвежий и Сальный; находящийся между ними, самый широкий из всех, пролив был у нас прямо перед носом. С порывистым ветром прошли мы его в половине пятого, зайдя на острова, бросили якорь на глубине 11 сажен, грунт – песок, в пространной и закрытой со всех сторон губе, от юго-восточной оконечности Сального острова на SW 55° в 2^1/2 кабельтовах.

В то же время съехал я с некоторыми из офицеров на остров Сальный, как на ближайший берег, чтобы поискать удобного для наблюдения места. С этой стороны не имели мы удачи, так как приставать к нему, в особенности же при малой воде, весьма неудобно. Впрочем, остров этот довольно приятное место, южная сторона покрыта хорошей травой, диким луком, которым служители наши запаслись в изобилии, и множеством морошки и земляники, которые были тогда в цвету; но кустарников нигде нет. Состав острова – гранит. В разлоге, разделяющем остров от N к S, находится множество круглых камней, годных на каменный балласт. Посредине острова, на самом возвышенном месте, стоял крест с надписью 1786 года; под ней была другая надпись, которой, однако же, невозможно было разобрать.

Не найдя тут удобного места, чтобы расположить нашу обсерваторию, поехали мы на другую сторону губы к материковому берегу и скоро нашли вдавшуюся к SW и совершенно закрытую заводь, составлявшую прекраснейшую гавань для гребных судов, где я и решился учредить наше пристанище.

В юго-западный угол заводи стекал водопадом ручей, чистой воды, которой весьма удобно тут наливаться. Материковый берег растительностью изобиловал еще более, нежели остров, окрестности залива были покрыты множеством стелющегося березняка и можжевельника. Видели много оленьих следов, но животного ни одного не встретили. Тьма комаров, самых неотвязчивых, не давали нам покой ни на минуту. В 12 часов возвратились мы на бриг.

Пятница 28 июня. С раннего утра расположились мы начать наши работы. Когда хотел я сравнить хронометры, то поражен был, увидя их стоящими. Накануне, готовясь входить в губу, забыл я в хлопотах их завести, невзирая на все меры осторожности, принятые мной для предупреждения подобного случая, который здесь, где совершенно ясные дни столь редки, можно почесть настоящей бедой. Хронометры заводил всегда я сам и сравнивал их со штурманским помощником, стоявшим вахту с 9 до 1 часа, который до того не должен был сдавать вахту другому; часовому, стоявшему ту же вахту под склянками, строго запрещено было сменяться, прежде нежели узнает он от штурманского помощника, что хронометры заведены; но всего этого было недостаточно в данном случае.

Важнейшее теперь было дело получить наблюдения для сыскания хода хронометров, который от сказанного случая мог весьма измениться. И потому, отрядив штурмана Софронова описывать западную часть губы, провел я весь день в вышеупомянутой бухте, опасаясь оставить ее, чтобы какое-нибудь непредвидимое обстоятельство не воспрепятствовало довершить обсерваций, но дежурство это не наградилось успехом: к полудню стали собираться облака; я едва успел взять меридиональную высоту солнца, и вслед за тем окружил нас густой мрак. В шестом часу возвратились мы на бриг, недовольные неудачными работами дня.

Суббота 29 июня. На другой день густой туман не позволил нам до 11 часов продолжать начатого дела. Когда он прочистился, отряжены были лейтенант Лавров в восточную часть губы, а штурман Софронов в западную. Они возвратились уже за полночь. Мне удалось только взять после полудня несколько высот для часового угла.

Воскресенье 30 июня. Окончена опись западной части; обсервована меридиональная высота солнца и часовые углы. Вечером посетили нас лопари, привозившие сюда Кольского благочинного священника отца Иоанна. В летнее время по Лапландии не бывает никакого проезда берегом; имеющие надобность быть в разных местах священники или чиновники уездного или земского суда и т. п. ездят на шняках вдоль берега, по станциям: от Колы до острова Кильдина, потом к Оленьему острову и так далее до Иоканки; оттуда около Святого Носа в Лумбовские острова, в Паной, Варзуху и Кандалакшу. Из Кандалакши же есть путь по рекам и озерам, а где и пешком, в Колу. Этим трактом отец Иоанн объезжал свой округу. Проезжаемые таким образом расстояния считают лопари водами, то есть числом попутных шестичасовых течений, потребных на переезд. Каждую воду полагают в 30 верст. От Семи островов до Иоканских считают они пять вод. Лопари рассказывали нам, что прошедшая зима и здесь была необыкновенно тепла и что льдов было весьма мало, отчего во многих местах тюленьих промыслов весной почти не было, а также что за островом Нокуев (который на прежних картах назывался Нагель) есть обширная и безопасная корабельная гавань.

Понедельник 1 июля. Сделаны наблюдения над отклонением магнитной стрелки и довершена опись восточной части губы. Хронометры, после случившейся с ними беды, нисколько не переменили своего хода; это явствовало как из наблюдений, делаемых три дня подряд, так и из того, что суточная перемена разности между ними продолжала быть совершенно такая же, как и прежде. Мы были рады, что достоинство хронометров поправило нашу ошибку, хотя и не вполне, поскольку определение долготы Иоканских островов от Архангельска при всем том было невозможно.

Иоканские острова лежат в конце довольно обширного залива по западную сторону Святого Носа, в 7 милях от последнего. Они получают название свое от реки Иоканки, впадающей в юго-восточный угол этого залива. Из семи главнейших пять лежат вдоль южного берега залива, расстоянием от него 300 сажен, другие два в полуверсте и в следующем порядке от NW к SO: 1) остров Чаичий, 2) больший из всех, назван нами Безымянным, 3) остров Сальный, 4) остров Медвежий, 5) остров Обсушной, называемый так потому, что южная его оконечность соединяется с материковым берегом рифом, высыхающим в малую воду, по которому часто перебегают на него олени, два последних, лежащих перед устьем реки Иоканки, назвали мы Усть-Иоканскими.

Острова эти образуют обширный рейд, имеющий длины до 6 миль и глубины в западной половине от 4 до 10 сажен, а в восточной от 10 до 20 сажен. На нем многочисленный флот может расположиться весьма покойно. Но лучшее и безопаснейшее якорное место есть против островов Безымянного и Сального, в западную сторону не далее середины первого острова, а в восточную не далее середины последнего. Это пространство совершенно закрыто от всех ветров, от S и N материковым берегом и островами, от NW мысом Клятны, створяющимся с островом Чаичьим, а с NO Сальным островом, створяющимся с святоносским берегом; глубина 9-12 сажен, грунт песок с илом. Далее к О беспокоят N, а далее к NW-NW ветры и, сверх того, течения, которые от узости места бывают тут довольно сильны, под Сальным же островом едва приметны. Не должно также без нужды сдаваться ни к которому берегу, где грунты не всегда чисты.

На Иоканский рейд ведут два совершенно безопасных прохода – восточный, между островами Сальным и Медвежьим, имеющий ширины 800 сажен, и северо-западный, между островом Чаичьим и материковым берегом, шириной в 350 сажен. Линейным кораблям всегда лучше избирать первый, так как в другом есть местами глубины не более 4 сажен, чего, тем более на волнении, для линейного корабля недостаточно. Прочие суда могут ходить обеими равно, и в этом случае должны быть руководимы обстоятельствами. Идя от Святого Носа, если ветер дует с западной стороны, лучше избирать северо-западный проход, если только можно взять выше острова Чаичьего; напротив того – с восточным ветром должно идти восточным проходом. Само собой разумеется, что, приходя от NW, нет ни в каком случае надобности избирать дальнейший путь в восточный пролив. Прочие между островами проливы также удобопроходимы, но так как они узки, то без крайней нужды и не следует в них пускаться.

Иоканские острова, будучи ниже материкового берега и одного с ним вида, издали совершенно с ним сливаются. От Святого Носа, при нечистом горизонте, едва возможно их различить. В таком случае желающим идти за них путеводителем остается компас. Избрав восточный путь, следует, обогнув Святой Нос в расстоянии около одной или полутора миль, лечь на StW, или на S^1/2W, если ветер дует с О. Пройдя этим курсом 4 или 4^1/2 мили, более или менее, смотря по состоянию атмосферы, обозначатся ясно острова и проливы между ними. Распознав Сальный и Медвежий острова, необходимо править на северо-западную оконечность последнего или несколько правее ее, так чтобы оставить ее слева не более как в полуверсте, чтобы быть в безопасности от подводного камня, лежащего в 200 саженях на SOtS от юго-восточной оконечности Сального острова, на котором только 4 фута воды, и в малую видны бывают буруны, и от другой двухсаженной банки, лежащей от этой оконечности на восток в таком же расстоянии. Войдя в пролив, следует править S в указанном расстоянии от Медвежьего острова, до тех пор, пока юго-западная оконечность этого острова, отличающаяся черным, приметным отрубом, придет на NO, – тогда лечь SW; когда же юго-восточная оконечность Сального острова придет на NNW, то лечь W и WNW к якорному месту. Пройдя створ острова Сальный со Святым Носом, можно класть якорь везде, где заблагорассудится.

Если же по причинам, выше приведенным, избран будет северо-западный проход, то надлежит от Святого Носа взять курс на SWtW.

Рассмотрев остров Чаичий, огибать его, оставляя слева в расстоянии около одной версты. Когда ж откроется пролив между ним и материковым берегом, то править по самой средине его SO и OSO, пока придешь к якорному месту. Без нужды не следует сдаваться ни к одной из сторон, поскольку у обоих берегов в некоторых местах есть рифы, при полной воде покрывающиеся.

Идя от NW, следует, миновав мыс Клятны, править вдоль берега, который чист и приглуб, держась от него не далее одной мили. Увидев же пролив между Чаичьим островом и материковым берегом, идти в него, как сказано выше.

Во внешней Святоносской губе глубины от 20 до 40 сажен, грунты различные: песок, песок с камнем, песок с ракушкой, ракушки и прочее. Под Святоносским берегом можно при восточных ветрах также останавливаться на якоре.

За Иоканскими островами весьма удобно наливаться свежей и хорошей водой, во многих бухточках, рассеянных по южному берегу, из которых главнейшие: Немецкая, против малого Усть-Иоканского острова; Обсерваторная (названная нами так потому, что в ней сделаны были все наши наблюдения) на юг от восточной оконечности Безымянного острова; Гремиха и Островская, лежащие рядом, в двух милях к NW от Обсерваторной. Подъехав в полную воду к ручьям, стекающим с гор водопадами, можно наливать бочки прямо через ватершланг. В малую воду в бухтах этих глубина менее сажени.

Выводы наблюдений наших в Обсерваторной бухте следующие:[198]

Широта северная – 63°03′16′′

Долгота восточная от Гринвича – 39°34′

Склонение компаса – 1°17′ восточное

Наклонение магнитной стрелки – 76°13′

Прикладной час – 9 часов

Подъем воды в прилив – 13 футов

Прилив приходит от NW со скоростью в самом узком месте, между Безымянным островом и материковым берегом, от одного до полутора узлов. Далее к О, где место шире, течения, как выше упомянуто, вовсе не чувствительны.

Река Иоканка – хорошая гавань для судов, не более 15 футов углубленных. Устье ее, которое в ширину около версты, имеет глубину 3^1/2 и 3 сажени, которая и продолжается, не уменьшаясь, на две мили вверх по течению; грунт – песок. Чтобы войти в реку, следует, пройдя посередине Усть-Иоканских островов, лечь на OSO и, подойдя к восточному, высокому и отрубистому плечу реки сажен на 150, плыть вдоль правого берега, не приближаясь к другому, который не столь приглуб. Река в полумиле от устья совершенно уже закрыта от всех ветров. Она судоходна не более как на 3 или 3^1/2 миля; далее начинаются пороги, не оставляющие прохода и для малых лодок. Значительные приливы в этой реке представляют удобность килевать суда в случае надобности. Зимовать в ней также весьма покойно, потому что ледоплавы и наводнения, которые в больших реках бывают столь опасны, здесь, по очевидным причинам, вещь неизвестная. С 1816 на 1817 год зимовало тут одно английское купеческое судно, запоздавшее слишком у города Архангельска, шкипер его решился лучше дождаться здесь весны, чем подвергнуться ужасам зимнего плавания в Северном океане.

На левом берегу реки этой, в двух милях от устья, при небольшой бухточке, окруженной высокими горами, находится лопарское селение, называемое Летним Иоканским погостом. Жилища лопарей, как зимние, так и летние, называются погостами. В последние выезжают они около 9 мая, живут в них до выпадения снега и возвращаются в зимние погосты, отстоящие от моря в 150–200 верстах. Оленей, на которых приезжают, пускают они частью на острова, частью же в тундру на волю, последних находят осенью по следам на снегу. Случается, однако же, нередко, что некоторые олени и пропадают или бывают съедены волками. Олени же, на островах находящиеся, от этого спасены, но для всех тут нет довольно корма.

Все лето лопари проводят в рыбных промыслах. Иоканские лопари ловят почти исключительно семгу, потому что другой рыбой море около них бедно. Семгу промышляют частью в реке Иоканке, но более в озере, из которого она вытекает и которое лежит от их погоста верстах в семи на SSW. Кроме заколов,[199] не знают они другого средства ловить семгу: когда вода сбудет, идут они по заколам и собирают увязшую в них рыбу. Некоторое количество наловленной рыбы оставляют себе, но большую часть выменивают на муку и другие потребности ладейщикам, приходящим к ним из разных мест Белого моря. Иногда всю реку или некоторую часть ее отдают на откуп на лето или на несколько лет архангельским судохозяевам, торгующим рыбой. Одно из непременных их летних занятий есть делание кережек. Кережки – это зимние их экипажи, имеющие вид остроносого корыта. Лес для них, который должен быть непременно сосновый, привозят они с собой верст за 50. Лопари их делают летом потому, что зимой нельзя как следует выгибать дерево. Зимой лопари занимаются ловлей озерной рыбы и звериными промыслами.

Иоканский погост состоит из 11 веж, в которых обитают до 60 душ лопарей обоего пола. Вежи построены из хвороста и валежника, покрыты дерном и мхом, имеют вид конуса, в основании от 3 до 4 аршин, в высоту от 2^1/2 до 3 аршин. Небольшое отверстие наравне с землей служит вместе и дверью и окном, другое в вершине служит выходом дыму. Посреди вежи складывается из камней очаг, около которого они греются, варят на нем кушанье и пекут хлеб. Последнее совершается очень просто: замесят густо муку с водой, сделают лепешку, которую одной стороной положат на горячий камень, а другой обратят к огню; когда лепешка высохнет, их хлеб готов. Пространство от очага до стен застилается хворостом и покрывается оленьими шкурами, на которых лопари, закутавшись в шкуры же, спят вповалку.

Около веж царствует отвратительная нечистота и беспорядок внутренности рыб, груды костей, собаки, котлы, сани и кережки валяются pкle mкle, везде удивительное зловоние. Впрочем, сами лопари имеют вид довольно порядочный. Мужчины ходят в суконных полукафтаньях, по большей частя синего цвета, исподнем платье, суконных чулках и башмаках, женщины в сарафанах и кокошниках или платках на голове.

Вторник 2 июля. Окончив все дела наши, снялись мы поутру с якоря и пошли в море западным проходом, с довольно свежим ветром от S. Ветер этот благоприятствовал как переходу к Канину Носу, так и обратному – к Святому Носу, почему и решился я исполнить теперь предписанное мне на счет первого; вследствие этого легли мы к Святому Носу, от которого в 8 часов взяли отшествие и пошли под всеми парусами прямым курсом к Канину Носу.

Попутный ветер продолжался, однако же, недолго; в десятом часу наступил штиль, прерываемый маловетриями, то с той, то с другой стороны, который продолжался до полудня. Все это время плавала около брига большая рыба из рода дельфинов. Она часто выходила на поверхность дышать и всякий раз распространяла в воздухе такое несносное зловоние, что невозможно было остаться на том месте, против которого она показывалась. Стадо таковых рыб, окружившее судно во время штиля, привело бы его в самое неприятное положение. В полдень, когда Святой Нос лежал от нас на SW 16° в 12 милях, установился ровный ветер от OtS, с дождем и довольно сильной грозой – явление в этих местах необыкновенное. Погода эта и совершенно противный ветер заставили меня отложить на этот раз обозрение Канина Носа, поскольку благополучный ветер и хорошая погода были равно необходимые для этого дела условия, дабы в случае, если не удастся сделать наблюдений, можно было положиться и на счисления. По этой причине спустились мы к Лапландскому берегу, намереваясь остановиться у острова Нокуев, где ожидали найти хорошую гавань, но, подойдя в пятом часу к берегу на расстояние около полуторы мили, встретили мы после жестокого шквала от NW прекрепкий от этого румба ветер, опять совершенно нам противный. Хотя странным казалось переменить намерение вместе с ветром, однако ж, не желая терять времени на тщетную лавировку, рассудил я лучше воспользоваться переменой ветра для перехода к Канину Носу, тем более что западные ветры здесь не так часто дуют, как восточные. Итак, мы спустились опять к О и в 8 часов взяли снова отшествие от Святого Носа.

Среда 3 июля. Крепкий западный ветер обещал нам скорый переход. Погода была особенно ясная; в полночь солнце сияло поверх горизонта во всем своем блеске. Мы удостоверились этим в несправедливости рассказов Мартенса, будто бы солнце на полуночном меридиане сиянием своим бывает подобно луне.[200] Оно, конечно, светит не столь ярко, как в ясный полдень, но это бывает всегда, когда оно не высоко над горизонтом. Такое небеломорское время продолжалось, однако же, недолго: часу в седьмом окружил нас внезапно прегустой и мокрый туман. Невзирая на то, продолжали мы наш путь и не задолго до полудня усмотрели сквозь туман покрытый снегом Канинский берег, а через несколько минут, в один из промежутков, когда мрачность разносило, обозначился довольно явственно, прямо на N мыс, который мы приняли за самую оконечность Канина Носа.

Счислимая по Массееву лагу долгота наша была в то время 3°37′ от Святого Носа; широта 68°28′15′′, совершенно сходная с определенной по двум высотам; а так как, сверх того, долгота по хронометрам в 8 часов утра также нисколько не различествовала от показанной Массеевым лагом, то и можно считать счислимую нами по этому лагу полуденную долготу весьма близкой к истине. Следственно, долгота Канина Носа будет 3°37′ от Святого Носа. Последний нанесен на меркаторской карте на долготе 0°20′ W от Архангельска. По упомянутой выше причине не могли мы проверить положение его непосредственно, но, отнеся к нему разность 0°28′, найденную нами в прошлом году на долготе Орлова Носа, определится долгота Святого Носа 0°48′ W, а долгота Канина Носа 2°49′ О от Архангельска, отличающаяся от прошлогоднего определения только одной минутой.

Может, правда, быть сомнительным, самую ли оконечность Канина Носа мы видели в полдень; но если он простирается еще далее к W, то неверность положения его на меркаторской карте будет еще большей.

Хотя мы таким образом уверились, что в прошлогоднем определении нашем значительной погрешности нет, но, желая подтвердить это действительными наблюдениями, продолжали мы некоторое время лавировать короткими галсами в надежде, что погода прояснится; но вместо того к вечеру она сделалась еще мрачнее, а северо-западный ветер стал дуть довольно крепко, почему и легли мы правым галсом обратно к Терскому берегу.

Четверг 4 июля. Пресвежий ветер с великим волнением при пасмурной неприятной погоде продолжался в следующий день. Во втором часу пополудни увидели мы сквозь мрак берег, а в 6 часов пеленговали Святой Нос на NW 60° в 20 милях. По счислению находились мы на 16 миль далее к NO. Продолжавшаяся все время жестокая зыбь от этого румба причинила, вероятно, эту разность.

Пятница 5 июля – суббота 6 июля. Маловетрие и прежняя от NO зыбь продержали нас почти на одном месте. С полуночи на 6 число поднялся ветер от NNO, с которым мы под всеми парусами легли на WNW, в половине четвертого миновали Святой Нос. Вскоре стал показываться на WNW^1/2W остров, который мы приняли за Нокуев. Но, приближаясь к нему, увидели, что это только полуостров, соединявшийся с материковой землей низким каменным перешейком. Перешеек издали так походил на поднятый, как часто случается, рефракцией горизонт, что мы, нисколько не сомневаясь, продолжали идти в этот мнимый пролив, пока, не более уже как в полуверсте, увидели свою ошибку. Повернув на левый галс, скоро увидели мы настоящий остров Нокуев, показывающийся из-за оконечности мнимого, который был мысом Черный Нос, называемым так по мрачнейшему цвету своему в сравнении с соседними берегами. Мыс этот довольно высок, но выдается к северу низменностью, подобной Святому Носу.

Обогнув Черный Нос, легли мы правым галсом к высокому и бугристому острову Нокуев, весьма отличающемуся от берегов, ему прилежащих. Под восточным берегом его надеялся я найти хорошую гавань, как по известию, полученному нами от лопарей, так и основываясь на одной старинной голландской лоции. Я имел, правда, карту этого места, составленную офицерами брига «Надежда», заходившего сюда в 1802 году, судя по которой гавань была вовсе не безопасная, напротив того – совершенно открытая с моря. Но так как лоцию находил я до сих пор весьма точной в описаниях, то показание ее считал по крайней мере заслуживающим проверки и потому решился тут остановиться. Когда мы поровнялись с устьем губы, я послал штурмана с приказанием промерить ее и, если найдется в ней покойное якорное место, поднять флаг, остановившись на том направлении, по которому нам необходимо будет следовать; между тем мы с бригом продолжали лавировать пред входом. Около половины шестого увидели флаг, поднятый на шлюпке, и тотчас спустились в губу. Продолжая путь, ожидали мы с великим нетерпением, когда откроется нам безопасная гавань, и, наконец, увидели себя в конце глухого залива, открытого от NOtN до NOtO всему океанскому волнению. Я бы с удовольствием вышел тотчас опять в море, но противный ветер, течение и усталость команды вынудили нас бросить якорь на глубине 20 сажен, грунт – ил с песком.

Между тем, чтобы обратить в пользу не совсем произвольный наш заход в эту бухту, были посланы гребные суда ее описывать. Положение ее на вышеупомянутой карте во всех главных частях найдено верным, некоторые неважные погрешности при этом исправлены; и с тем дальнейшее наше здесь пребывание сделалось совершенно ненужным.

Воскресенье 7 июля. По этим причинам на другое утро, как только начался отлив, воспользовались мы легким ветром от N, чтобы оставить неспокойную стоянку. Сделав несколько поворотов и миновав не более как в одном кабельтове риф, по южную сторону устья находящийся, вышли мы благополучно опять в море.

Остров Нокуев, называемый так обитателями Лапландии и российскими мореходами, посещающими ее берега, на прежних картах находим под названием Нагель и Наголь. Он лежит от Иоканских островов к NW в 30 милях. Широта северной его оконечности 68°26′35′′, долгота 38°35′ О от Гринвича.[201] Он каменист и высок, а особенно северная его оконечность, отличающаяся крутым, кругловершинным холмом, превосходящим высотой даже и прилежащий материковый берег, по которому остров со всех сторон можно весьма легко узнать. Южная его оконечность соединяется с материковым берегом каменным рифом, высыхающим в малую воду.

Юго-восточная сторона этого острова образует с материковым берегом залив Нокуевский, закрытый от всех румбов, кроме двух, от NOtN до NOtO. Длина его с NO к SW одна и три четверти мили, ширина около трех четвертей мили. Глубина посредине от 15 до 20 сажен, к берегам постепенно уменьшается. Грунт – ил с песком.

Вход в него сужается до полумили рифами, по обе стороны находящимися, из которых западнейший протянулся к О на 100 сажен, а восточный от материкового берега к северу на 200 сажен. Кроме этих, впрочем, видимых опасностей, нет никаких – ни соединяющихся с берегом, ни отделенных. При NNW и О ветрах стоять в этом заливе весьма хорошо, но при NO – крайне опасно, тем более что с этими ветрами никак из него нельзя выйти. Но в крайнем случае можно укрыться в маленькой бухточке, в юго-восточный угол залива вдавшейся. Бухта эта длиной около 300 сажен, шириной в устье 220 сажен, далее около 180 сажен. Глубина в устье 18 сажен, к вершине постепенно уменьшается до 4 сажен. Одно или два судна могут тут лежать весьма спокойно фертоинг или ошвартовясь.[202]

Вход в Нокуевский залив весьма нетруден. Следует только, приведя его на SW, править по этому румбу прямо по середине между обоими берегами, так далеко, как заблагорассудится. Самый остров Нокуев, как и выше упомянуто, отличить весьма легко по особенной его вышине и виду: но, идя от SO вблизи берега, должно опасаться, чтобы не принять за него Черный Нос. Мыс этот, лежащий от северной оконечности острова Нокуева на OSO^3/4O в 4^1/4 милях и от входа в Нокуевский залив на NOtO^1/2O в 3^1/4 милях, выдается на полмили к N от материкового берега, с которым соединяется низменным, каменным перешейком, издали или вовсе не видимым, или похожим на горизонт, поднятый рефракцией. На западной стороне его стоит множество крестов, которых с другой стороны не видно.

Между Черным Носом и Нокуевским заливом, от первого на юго-запад в 2^1/4 милях, лежит губа Щурицкая, не более мили в окружности имеющая. Вход ее прикрыт островком. Узким проливом соединяется он с другой еще меньшей губой.[203] В двух крайних губах глубина около 5 сажен, а в проливе между ними не более сажени.

От оконечности острова Нокуева на WNW в 3^1/2 милях вдается в материковый берег на SW бухта, прикрытая от NO островком Китаем. Эта безопасная гавань, по виду своему называемая промышленниками. Круглым становищем, имеет в окружности около мили. Вход в нее, лежащий между южной оконечностью острова Китай и материковым берегом, – шириной около 100 сажен; глубина тут 4–5 сажен, в середине губы 3 сажени, к берегам постепенно меньше. По южную сторону входа протянулся от берега к NW риф сажен на 50, поэтому у входа в губу должно держаться ближе к берегу острова Китай. Северо-западная оконечность последнего отделяется от материкового берега проливом в 50 сажен шириной, в котором не более 6 футов воды. В этой губе промышленники наши останавливаются, когда идут в Русь, т. е. к Белому морю; в Щурицкой же – идя в Низы или к Датской, т. е. на NW. Вообще разделяют они все становища, на пути их лежащие, на два рода: 1) из которых можно выходить на востоках и обедниках (О и SO), эти избираются идя в Датскую; 2) из которых удобно выходить при севере и побережнике (NW) – избираемые на пути в Русь.

Западная сторона острова Нокуев образует с материковым берегом длинную и совершенно открытую губу Варсинскую, называемую так по речке Варсине, впадающей в ее вершину. Глубина в ней от 17 до 25 сажен. Речка Варсина, показываемая на некоторых картах под именем Арсина, есть, вероятно, та самая, где погиб Гуг Виллоуби.[204] На эту реку выезжают на лето лопари, принадлежащие к Семиостровскому погосту и занимающиеся одинаковыми с прочими промыслами. Лопари, посетившие нас в Иоканских островах, были отсюда. Они обещали приехать к нам и здесь, но, невзирая на пушечные наши выстрелы, никто не явился.

Компас у острова Нокуев склонения не имеет.

Полная вода бывает в сизигии около 8 часов. Отлив идет из Нокуевской губы на ONO со скоростью не более пол-узла, однако же действие его для нас было весьма ощутительно, когда мы лавировали вон из губы. При отливе должно держаться ближе к северной ее стороне.

Тихий, противный ветер с зыбью не позволил нам даже преодолевать течений, которые целые сутки носили нас по своей воле взад и вперед. Задержка эта доставила нам, однако же, случай повторными наблюдениями определить достоверно географическое положение острова Нокуев.

Понедельник 8 июля. Поутру поднялся тихий ветер от О, мы легли под всеми парусами к Семи островам и скоро увидели восточнейшие из них, называемые Лицкими. С помощью посвежевшего, наконец, ветра миновали их в 4 часа, а в 6 часов положили якорь между Харловым островом и устьем реки Харловки, на глубине 7 сажен, грунт – песок с камнями.

Нас не замедлили посетить лопари с реки Харловки, с которым мы заключили условие о снабжении нас ежедневно свежей рыбой по следующим ценам: семга по 4 рубля 55 копеек пуд; треска 1 pyбль 80 копеек пуд; пикшуй 1 рубль 60 копеек пуд.

Начало пребывания нашего в Семи островах ознаменовалось довольно неприятным случаем. Мы стали на якорь, когда прилив шел с великой скоростью от NW, а ветер дул весьма свежо от ONO. В таком случае ложиться фертоинг было бы неудобно, и потому я решил сделать это тогда, когда переменится течение. Судно, поставленное поперек ветра и течения, совокупным их действием подвигалось вперед; а так как канат отдан был только на 15 сажен, чтобы он не запутался, якорь подрейфовало и скоро стащило на большую глубину, так что он повис в воде, не касаясь до земли. Вахтенный офицер, занявшись другим делом, этого не заметил; по счастью, я в самое то время вышел наверх и тотчас увидел, что мы скоро движемся к N. Глубина оказалась уж 40 сажен, грунт – камень. Второпях приказал я травить канат, и тот испортил все дело. Якорь никак не забирал, и нас продолжало дрейфовать к острову Зеленец. Странно было видеть судно, идущее к северу при свежем северо-восточном ветре без парусов и с якорем в воде!

Мы немедленно принялись поднимать якорь и, успев привести суд на левый галс, поставили паруса, чтобы удалиться к югу. Но с каждым шагом вперед глубина уменьшалась, якорь снова задевал за землю и препятствовал судну взять ход, между тем течением, которое сначала стремилось к SO, но приняло обратное направление (eddy) к W; когда мы подошли к линии островов Харлова и Зеленец, прижимало его весь приметно к первому острову. Уже оставалось до него не более кабельтова, топоры были готовы, – еще несколько минут, и непременно должно было бы отрубить канат, но расторопность и ревность людей избавила нас от этой беды; мы успели поднять якорь и отойти благополучно в якорное место, где нас, однако же, пока продолжался прилив, еще несколько раз дрейфовало; когда же течение пошло на убыль, стояли весьма спокойно.

Вторник 9 июля. Поутру легли фертоинг, положив плехт на NO, дагликс[205] на SW. После обеда съезжал я с некоторыми из офицеров в реку Харловку, чтобы избрать удобное место для наших наблюдений. По дороге отплатили визит новым нашим лопарским знакомым, вежи которых стоят на левом берегу реки, около 150 сажен от устья. Мы были встречены и провожаемы со стрельбой из винтовок; за каждым выстрелом следовал поклон от стрельца.

Семиостровский Летний погост во всем подобен Иоканскому. Жители его проводят зиму на той же реке Харловке, в 150 верстах от ycтья. Промыслы их те же, что и иоканских лопарей, только они более этих занимаются ловлей морской рыбы. В наше время река Харловка, на пространстве 7 верст от устья, принадлежала архангельскому крестьянину Кочневу, от которого для сбирания и соления семги жило тут сколько человек. Рыба, проходившая выше, делалась добычей лопарей. Морскую рыбу, т. е. треску, палтус и пикшуй, ловят лопари на уды, наживляемые маленькой рыбой же от 2 до 4 вершков длиной, называемой пещанка. Последнюю ловят в песке следующим странным образом. За несколько времени до малой воды разрывают они вилами мокрый песок у самых заплесков, подвигаясь вперед или отступая, смотря по тому, продолжает ли падать вода или уже прибывает. На каждом почти шагу вырывают рыбу, которой если дать опомниться хотя секунду, то она непременно опять зароется и уйдет в песок, а потому, приметя ее, хватают с поспешностью в том месте горсть песку и вместе с ним рыбку и бросают сильно о песок, это оглушает рыбку; ее берут и кладут в туяс или кадочку. Замечательно, что рыбу эту находят только в малую воду, которая бывает днем; ночью же ее не бывает. Это рассказывали нам лопари. Семиостровские лопари имели также несколько пар баранов и овец, находивших себе на лугах изобильную пищу, из которых, однако же, они ни за какую цену не соглашались продать нам даже одного.

Среда 10 июля. Приступили к описи: лейтенант Лавров отряжен был к О описывать материковый берег и острова, а штурман Софронов делал промер рейда. Я измерил на левом берегу Харловки, на песчаной площади, довольно большую базу, на которой должна была основаться вся наша опись, так как из-за царствующих здесь сильных течений нет другого средства определить верно расстояния между предметами. Это оказалось тем нужнее, что у нашего Массеева лага в продолжение описи отвинтилась и утонула вьюшка, приводящая в движение всю машину. Была обсервована меридиональная высота солнца, а после полудня часовые углы. Лопари окружили меня, когда я расположился делать наблюдения, не постигая, что бы это все значило; однако же, узнав, что ходьбой могут мне помешать, все время стояли весьма смирно и очень терпеливо ждали конца.

Четверг 11 июля. На другой день описатели наши продолжали и почти кончили свои дела. Я брал углы с некоторых островов и обсервовал на восточной оконечности острова

Харлова меридиональную высоту солнца, по которой широта отличалась от найденной накануне только на 4".

Пятница 12 июля. В этот день доканчивали опись и наливались водой из речки Харловки. Странным должно показаться, но тем не менее справедливо, что воду надлежало брать не иначе, как при полной воде, так как при конце отлива была она столь солона, что к употреблению совсем не годилась. В полную же воду, напротив того, и на вкус была совершенно свежа, и ареометр не показывал в ней ни малейшей степени солености. Нельзя ли объяснить это тем, что в полную воду вода речная протекает только по поверхности морской, которая не может иметь той солености, как густой рассол, скопившийся в лужах на дне, с которыми речная вода смешивается при отливе? Команда на берегу мыла белье.

Суббота 13 июля. На следующее утро, во время прилива, когда канаты были чисты, снялись мы с фертоинга, а в 4 часа пополудни с отливом, при тихом северном ветре, снялись с якоря, намереваясь вылавировать с помощью течения в северо-западный проход, между материковым берегом и островом Харлов; но сильная противная зыбь отнимала у нас ход, почему и вынуждены мы были спуститься к SO и выйти в море между островами Кувшин и Вишняк. В 7 часов взяли мы отшествие от юго-восточной оконечности последнего острова.

Семиостровская группа лежит от острова Нокуев на NW в 27 милях. Острова следуют один за другим от NW к SO в таком порядке: 1) остров Харлов, высокий и крутоберегий, длиной около двух миль по румбу WNW^1/2W и OSO^1/2O и шириной около 200 сажен, расстоянием от берега от 750 до 1350 сажен, от восточной его оконечности на SO^1/2O в одной миле; 2 и 3) два Зеленца, Большой и Малый, разделенные проливом не более 60 сажен шириной, из которых первый длиной 500 сажен, шириной 200 сажен, последний длиной 300 сажен, шириной 120 сажен; расстояние их от берега 1200 сажен. Острова эти ниже прочих и имеют пологие берега; 4) на SO от Малого Зеленца в 350 саженях остров Вишняк, имевший в длину менее двух миль по румбу SO и NW и в ширину около 350 сажен, расстояние от берега 1600 сажен; восточная половина острова высока, северо-западная же низменна; посредине его идет разлог, от него представляется он издали с моря в виде нескольких островов; 5) меньший всех прочих, кругообразный, высокий и имеющий совершенно отвесные стороны остров Кувшин лежит на S^3/4W в 1100 саженях от юго-восточной оконечности острова Вишняка и в 300 саженях от материкового берега. Наконец, 6 и 7) острова Большой и Малый Лицкие, называемые так по реке Лице, впадающей против них в море, лежат на SOtO в 4^1/2 милях от острова Кувшин и в 300 саженях от материкового берега. Оба острова низменны. Первый имеет в длину 550 сажен, последний 400 сажен по румбам NOtN и SWtS. Расстояние между ними около 75 сажен. Острова эти по отдаленному их положению почти не могут быть причислены к Семиостровской группе, которую по этой причине справедливее было бы называть Пятью островами.

Кроме перечисленных, есть еще несколько малых, низменных, каменных островов или баклышей, как то: баклыш Сиковка, имеющий в длину 200 сажен, с N к S, лежащий в 600 саженях на S^1/2O от западной оконечности острова Харлов и в 275 саженях от материкового берега; четыре малых баклыша между островами Харлов и Большой Зеленец, соединенные и окруженные каменным рифом, и несколько других, лежащих под берегами. Баклыши эти в счет островов не входят.

Против западной оконечности острова Харлов выдается от материкового берега Чегодаев наволок – весьма приметный, крутой, кругловидный мыс, образующий с этим островом северо-западный проход на Семиостровский рейд. Пролив этот шириной до 100 сажен. В 2^1/2 милях к SO от мыса Чегодаева вытекает река Харловка, устье которой лежит от восточной оконечности острова Харлов на SW в 1^3/4 мили. Левый берег реки песчанен и низменен, правый, напротив того, высок и кончается к устью реки отрубом, покрытым зеленью; на вершине этого мыса находится лопарское кладбище, обозначенное многими крестами, которые этому месту служат хорошей приметой. От левого плеча реки простирается в море и поперек устья песчаная коса, в малую воду частью обсыхающая и оставляющая тогда под правым берегом только узкий и не более 2^1/2 футов глубиной фарватер. В самой реке глубина около 6 футов. Далее к SO берег образует несколько бухт и заводей, частью окруженных песчаными берегами, в которых гребным судам приставать удобно. Около двух подобных заводей, прикрытых каменными островками, расположены два русских рабочих становища – Семиостровское и Плеханово, из которых первое лежит от острова Кувшина на SWtW в 3/4 мили, а последнее на StO в полумиле. В этих становищах суда промышленников во время промыслов стоят на мели. В первом становище есть, между прочим, и часовня. Между становищами и рекой Лицей находится подобная же бухта Двоятка, куда лопари ходят за пещанкой, когда этой рыбы не станет в их соседстве. На этот предмет посещают они иногда и губу Полютиху (называющуюся на прежних картах Скиппер), лежащую в небольшом расстоянии к SO от реки Лицы. Губа эта пространна, но совершенно открыта от NO.

Семиостровский рейд, т. е. место, где можно лежать на якоре, составляет самую малую только часть пространства, занимаемого первыми пятью островами этой группы и имеющего в длину 6 миль и в ширину от 1^1/2 до 2 миль. Рейд этот заключается между рекой Харловкой и островом Харловым и простирается в длину от NW к SO на 800 сажен, а в ширину с SW к NO на две версты. На этом пространстве глубина от 5 до 8 сажен, но к NO и SO вдруг увеличивается до 25 и 35 сажен, а еще далее к острову Кувшин доходит до 70 и 80 сажен.

Лучшее якорное место на этом опасном и беспокойном рейде обозначается следующими пеленгами:

О-е плечо реки Харловки – SW 67°

N-я оконечность острова Сиковки – NW 61°

О-я оконечность острова Харлова – NO 31°

Остров Кувшин – SО 47^1/2°

Расстояние от материкового берега около одной версты. Место это с трех четвертей компаса или вовсе открыто, или весьма худо защищено. Грунт ненадежный, и для канатов превредный. Как по этим причинам, так и из-за сильных переменных течений должно здесь непременно ложиться фертоингом, кладя плехт на NO, а дагликс на SW; хотя это положение якорей будет и поперек обыкновенных течений, но есть выгоднейшее потому, что северо-восточный ветер дует здесь прямо на берег и, следовательно, он опаснейший из всех. Единственная выгода Семиостровского рейда есть та, что как прийти на него, так и в море выйти можно при всяком ветре.

Идя на этот рейд от NW, должно плыть вдоль берега в расстоянии от него не более полумили, покуда растворится проход между западной оконечностью острова Харлов и Чегодаевым мысом, – тогда держать на самую средину его. Войдя к оконечности, лечь несколько левее островка Сиковка, так чтобы оставить его около одного кабельтова вправо; курс будет около SO, глубина – от 20 до 30 сажен, но скоро уменьшится до 7 и 6 сажен. Пройдя траверс этого островка в указанном расстоянии, лечь на SOtS в безопасность от 20-футовой банки, лежащей в шести кабельтовах на WSW от восточной оконечности острова Харлов. Приведя это устье на S, правь на западную оконечность острова Вишняк (которая будет около полурумба правее видимой к северо-западу оконечности этого острова) или OSO. Пройдя этим курсом линию, соединяющую восточную оконечность острова Харлов с устьем Харловки, будешь на якорном месте. Суда, для которых 20-футовая банка не опасна, могут от указанного траверса плыть прямо на остров Кувшин или на SO^1/2O до якорного места. Во всяком случае, подходя к нему, необходимо тщательно наблюдать, чтобы северная оконечность Кувшина с северо-западной большого острова Лицкий не растворялись; и если они хотя мало растворятся, тотчас взять правее и привести их в створ. Это для того, чтобы не стать слишком близко к северной окраине якорной банки, которая столь приглуба, что если хотя мало подрейфует к NO, с 15 сажен очутится вдруг на 30 и более. Если остров Лицкий скрыт в пасмурности, должно наблюдать, чтобы пеленг острова Кувшин был между SO^1/2O и SO^1/4О, но не доходил до SO. А если и последнего не видно, то уже руководствоваться указанным выше этого пеленгом островка Сиковка (NW 61°) и антретным расстоянием[206] до берега, которое должно быть не более одной версты. Грунт будет весьма переменный, всякий раз лот покажет что-нибудь иное: иногда крупный песок, иногда крупный камень, иногда же песок с камнем или с кораллами; на баке будет иногда грунт песок, у шкафута же голый камень. Это происходит оттого, что дно здесь везде песчаное, усеянное крупными камнями; и потому все равно, где остановиться, – якорь всегда дойдет до песчаного грунта, а если бы и случилось положить его на чистом месте, то на пространстве, которое займет канат, встретится непременно и камень, и всякое другое качество грунта, кроме ила, которого здесь нет. Обстоятельство это, гибельное для канатов, здесь неизбежно. В пять дней, проведенных нами в семи островах, невзирая на то что фертоинг наш был так туг, как только возможно, пострадали канаты наши более, нежели во все время с начала прошедшей кампании.

Приходя от N или NO, можно избрать тот из проходов между островами, который заблагорассудится, кроме пролива между Зеленцами, который слишком узок. Между Харловскими баклышами и островом Харлов, где ширина 300 сажен, должно плыть S; между теми же баклышами и островом Большой Зеленец, где пролив только 200 сажен шириной, правь W, держась в обоих случаях ближе к островам. Который бы из проходов ни был избран, следует, войдя в острова, привести в створ северную оконечность острова Кувшин с юго-западной острова Большой Лицкий и править на западную оконечность острова Харлов, наблюдая, чтобы этот створ не расходился до якорного места.

Наконец, идя от SO, следует, оставя Лицкие острова слева в произвольном расстоянии и придя на середину между восточной оконечностью острова Вишняк и островом Кувшин, лечь на W до тех пор, пока вышеозначенный створ не соединится; тогда править NWtW на якорное место, как объяснено выше.

Можно также лежать на якоре против Семиостровского становища на 10–15 саженях глубины, где грунт – мелкий песок. Но место это невыгодно потому, что при N и NW ветрах нельзя сняться с якоря.

Водой наливаться можно, кроме реки Харловки, еще в Семиостровском становище, где вода очень хороша.

Наблюдения наши при устье реки Харловки дали следующие выводы:

Широта – 68°47′10′′

Долгота – 37°28′ О от Гринвича

Склонение компаса – 0°30′ W

Прикладной час – 8°08′

Подъем воды в прилив – 12 футов

Прилив приходит от NW, а отлив от SO, со скоростью в сизигии до двух узлов. Между островами бывают сильные спорные течения, производящие сулои,[207] совершенно подобные бурунам. Прилив, обойдя Харлов остров с южной стороны, поворачивается на NO к острову Большой Зеленец, между тем как другая его струя, обогнув тот же остров и баклыши с севера, бьет к S мимо западной оконечности Большого Зеленца. Эти две струи, встретясь, производят обратное течение (eddy Aide) к юго-восточной стороне острова Харлов. Подобные явления происходят и между другими островами.

Воскресенье 14 июля. Едва вышли мы в море, как подул весьма свежий и совершенно нам противный ветер от NW. Жестокая зыбь от N делала лавировку нашу столь невыгодной, что мы к утру очутились у Лицких островов, хотя мы таким образом вместо того, чтобы выигрывать, пятились назад, но, невзирая на то, были весьма довольны, что оставили Семиостровский рейд, где при этом ветре было бы нам крайне беспокойно стоять.

Вторник 16 июля. В два следующих дня выиграли мы не более, как пространство, занимаемое Семью островами: ибо 16 числа поутру находились только против западной оконечности острова Харлов. После штиля, почти полсутки продолжавшегося, подул, наконец, от SO довольно свежий ветер. Мы легли к Чегодаеву мысу и от него вдоль берега, в расстоянии от полумили до одной. В девятом часу прошли на траверсе небольшую открытую губу, которую, по причине краснопесчаных ее берегов, называют Золотой; в начале десятого часа маленькую, обсушную губу[208] Барышиху, в 13 милях от Чегодаева мыса лежащую, в которой обитают лопари Семиостровского погоста, а между ними и староста его. Губа эта защищена двумя островками. Мы видели в ней две ладьи. Около мили далее прошли обширнейшую губу Шубину, вдающуюся в берег на SW и W. Посреди губы глубина достаточная и для больших судов, но пространство это весьма невелико. Устье прикрыто несколькими островками, на одном из которых стоит большой крест. Вход в губу, весьма узкий, идет между островами. Здесь находится большое становище русских рыбаков; мы видели многочисленные их избы и более 10 ладей, лежавших на обсушке. В половине одиннадцатого миновали лежащую в двух милях от Шубиной, довольно большую, но обсушную губу Ринду. Она окружена низменными песчаными берегами, защищена с моря четырьмя островками, из которых южнейший отличается крестом. Вход в губу лежит между последним островом и материковым берегом, где также стоит крест на SSW^1/2W от южной оконечности острова. Входя в губу, должно держаться ближе к материковому берегу, во избежание подводного камня, посреди входа лежащего. В вершину губы впадает изобилующая семгой река Ринда, бывшая в этом году на откупе у крестьянина Кочнева, того самого, который имел и реку Харловку. Нам видно было судно его, стоявшее в губе, равно как и весьма порядочное строение, ему же принадлежавшее. В 8 милях от Ринды прошли губу Трястину, вдающуюся к SW на милю и имеющую ширину до 300 сажен. В ней глубины довольно и для больших судов, но грунт не весьма надежный; с моря она ничем не защищена, но при западных и южных ветрах стоять в ней весьма хорошо; в ней есть рыбачье становище. Наконец в миле от Трястиной миновали обсушную и открытую к N губу Щербиниху, в которой также есть небольшое становище. Отсюда до Оленьего острова только две мили.

Когда мы проходили губу Ринду, выехали из нее на шняке несколько мужиков, которые подобно нам поплыли вдоль берега. Призвав их к себе на бриг, узнали мы, что это рыболовы, возвращающиеся на свою ладью, стоящую в губе Порчнихе, что за Оленьим островом. За обещанную чарку вина они охотно взялись быть нашими лоцманами. Сопровождаемые ими, пришли мы в исходе первого часа пополудни за Олений остров, где, на глубине 13 сажен, грунт – песок с ракушками, положили якорь. Наши лоцманы нам очень пригодились, так как под конец мрачность при проливном дожде покрыла весь горизонт; с такой погодой мы, конечно, не решились бы идти в неизвестное нам место и должны были бы в море выжидать удобнейшего времени.

Среда 17 июля. На другой день приступили к описи. Пасмурное время не позволило делать наблюдения, и поэтому мы занялись геодезической частью. Измерили на берегу Оленьего острова основание около 100 сажен длиной; нигде в другом месте не нашлось ровного места и на такое пространство. Находясь на южном материковом берегу губы, провели мы несколько минут в престранной охоте. Откуда ни возьмись вдруг между нами заяц; мы его окружили и стали ловить руками, потому что ни один из нас не был вооружен даже и палкой; естественно, что заяц очень скоро от нас убежал. Итак, хотя мы и не за двумя зайцами гонялись, однако же, ни одного не поймали.

Четверг 18 июля. Весь день должны были провести в самом скучном бездействии, по причине густого тумана, покрывшего весь горизонт. Мне, однако же, удалось взять меридиональную высоту солнца. К вечеру туман пал, и на другой день была прекрасная погода, воспользовавшись которой окончили мы все наши дела. Софронов описал и промерил северную и западную часть губы, Лавров восточную, а я южную, сделав притом все потребные наблюдения, для которых избрал я низменный каменный островок, лежащий посреди губы. Вечером нашел жестокий шквал от S, которым нас несколько подрейфовало.

Суббота 20 июля. В Ильин день поутру снялись мы с якоря. До того времени продолжалось маловетрие от SO. Но только что приготовились мы поднять паруса, как подул северо-западный ветер, опять совершенно нам противный. Такая удивительная неудача невольно рождала мысль, что нас преследует какая-нибудь враждебная судьба. Уже третий раз случалось так, что, пока мы стоим на якоре, дует попутный ветер, но не успеем показаться в море, как делается противный. В 10 часов взяли мы отшествие от юго-восточной оконечности Оленьего острова и легли левым галсом бейдевинд.

Остров Олений, именуемый также Дальным или Русским Оленьим,[209] для отличия от Немецкого, Ближнего или Малого Оленьего острова, находящегося между островом Кильдин и мысом Териберский, лежит от Семи островов в 27 милях. Длина его по румбу NWtW и SOtO с небольшим две мили, ширина на полмили более или менее. Берега острова высоки и круты, кроме юго-восточной оконечности, снижающейся к морю острым, пологим мысом, от которого к востоку в 200 саженях лежат два малых, низменных каменных островка. Около 400 сажен от этого мыса вдается в берег Оленьего острова с севера узкая бухта Обманная, оканчивающаяся перешейком, имеющим не более 30 сажен ширины и столь низким, что в высокие приливы покрывается водой. По такому отдельному образованию юго-восточной оконечности походит Олений остров с N, NO и SO стороны на два острова.

Материковый берег, ему принадлежащий, образует несколько губ, в которых под прикрытием острова есть хорошие якорные места для судов всех рангов. Этот берег от губы Щербинихи продолжается к NW^1/2W и, миновав юго-восточную оконечность Оленьего острова крутым поворотом к югу, составляет восточный мыс губы Южной, вдающейся к югу почти на милю и имеющей в устье между мысами восточным и западным ширину 775 сажен. Первый лежит от юго-восточной оконечности Оленьего острова на WtS^1/2W в двух верстах, а от ближайшего берега последнего в 350 саженях. Мыс западный лежит от юго-западной оконечности острова, которая есть и ближайший берег, на SSW^1/2W в 475 саженях, от мыса восточного на WNW. Посреди губы Южной лежат два каменных острова, голые и низменные, которые в большие приливы едва не покрываются водой, в малую же воду на большое расстояние обнажаются и представляются тогда в виде нескольких островов. Северная оконечность внешнего из них лежит от мыса восточного на запад в 275 саженях.

От вершины губы Южной вдаются в берег к S и SO низменности, разделенные возвышенным мысом, которые во время прилива наполняются водой, в малую же воду осыхают.

Мыс Западный составляет восточную оконечность губы Пустой, совершенно открытой и имеющей в окружности около 2^1/2 верст. Смежно с ней лежит губа Порчниха, простирающаяся сначала к NW^1/2W на три четверти мили, потом к WtN на милю; ширина ее в устье 500 сажен, далее вверх уменьшается постепенно до 175 сажен. От нее берег простирается к N, потом вдруг заворачивается к W и образует Белый Нос, весьма примечательный по своим белым крутым утесам. Мыс этот с северо-западной оконечностью Оленьего острова, лежащий от него на OS^1/2O в полумиле, составляет северный проход за этот остров.

От северо-западной оконечности острова простирается к NW на 100 сажен каменный риф, на котором всегда почти ходит великий бурун. Около Восточного мыса лежат две каменные банки; одна на NO 52° в 210 саженях на створе юго-западной оконечности острова с северной оконечностью губы Порчнихи; другая от нее к StW в 125 саженях, а от мыса восточного в 150 саженях на О. Расстояние первой от ближайшего берега Оленьего острова 175 сажен, расстояние последней от ближайшего материкового берега 60 сажен. Банки эти весьма невелики и приглубы. Во время больших отливов в малую воду они осыхают. Островки, в Южной губе лежащие, окружены каменным рифом, на большее или меньшее расстояние, смотря по состоянию воды. За исключением этих опасностей, все берега чисты и приглубы.

Лучшее якорное место за Оленьим островом, на глубине 11 сажен грунт – песок, определится следующими пеленгами:

Юго-восточная оконечность Оленьего острова – . SO 88°

Мыс восточный – SO 48°

Северная оконечность низменного островка – . SW 12°

Мыс западный – . NW 78°

Юго-западная оконечность Оленьего острова – NW 27°

Расстояние от Оленьего острова 300 сажен, от низменного островка с небольшим 200 сажен; ближе к Оленьему острову глубина больше и грунт хуже; далее к западу глубина также больше; и при северных ветрах, дующих в пролив, приходит сильное волнение; если же стать восточнее или южнее, то приблизишься без пользы в первом случае к подводным камням, лежащим в проходе, а в последнем к опасным низменным островкам. Ложиться следует фертоинг, располагая якоря по румбам OSO и WNW, поскольку течения действуют в сизигии по этим румбам с большой силой. Стоянка на этом месте спокойная и безопасная: так как хотя OSO ветры дуют прямо в пролив и могут развести большое волнение, но в крайнем случае можно всегда укрыться от него в губе Порчнихе, где весьма хорошие якорные места посреди губы в 500 или 600 саженях от устья на глубине 10-7 сажен. Единственный недостаток их тот, что трудно выйти в море при О ветрах; с первого же места, напротив того, можно сделать это при всяком ветре.

Олений остров открывается с SO в расстоянии от 15 до 17 миль, в виде черного, высокого, с весьма приметным посредине возвышением мыса. Это SO оконечность острова, которая по вышеуказанной причине кажется отделившейся. По мере приближения к нему обозначается несколько левее и SW оконечность белесоватого цвета, оканчивающаяся к морю круглохребтовым холмом. На эту оконечность нужно править, желая идти в пролив, которого сначала распознать нельзя потому, что остров сливается с лежащим за ним материковым берегом. Поравнявшемуся с SO оконечностью острова откроется вышеописанный низменный перешеек, к которому, подойдя на 100 сажен, должно плыть на W и WNW вдоль берега острова, не уклоняясь от него далее означенного расстояния, чтобы быть в безопасности от лежащей посреди прохода каменной банки. Глубина будет сначала от 16 до 10 сажен, в полуверсте от разлога уменьшится до 9 и 8 сажен, а потом опять увеличится до 17 и 18 сажен; грунт – песок с камнем, ракушками или кораллами. Когда мыс Восточный, обозначающийся хорошо уже от низменности, придет на SSW, банка эта будет пройдена, и тогда можно лечь на W по компасу или на мыс Западный. Приведя на S севернейший из низменных островков, если глубина будет более 13 сажен, должно лечь прямо на этот остров и, придя на глубину 13–11 сажен, класть якорь.

Для большей безопасности от каменной банки нужно наблюдать створ юго-западной оконечности Оленьего острова с северной оконечностью губы Порчнихи. Доколе последняя остается закрыта первой, будешь находиться севернее банки, которая лежит на самом створе этих двух пунктов. Между банками и материковым берегом ходить вовсе нельзя.

Проходя от NW за Олений остров, необходимо держаться не далее одной мили от берега. Поравнявшись с Белым Носом, откроется между ним и Оленьим островом пролив, серединой которого следует идти к S с осторожностью мимо рифа, от NW оконечности протянувшегося и всегда видимого. Глубины от 45 до 30 сажен, грунт песок с ракушкой и кораллом. Миновав юго-западную оконечность острова, править SO или SOtO или на мыс Восточный, пока низменный островок придет на S, тогда идти на якорное место, как выше пояснено.

Идя за Олений остров от N или NO, должно остерегаться, чтобы не принять за настоящий проход бухту Обманную, зайдя в которую по ошибке, будешь в гибельном положении. Ошибку эту, конечно, трудно сделать, распознав юго-восточную оконечность острова, в которой обмануться нельзя, и зная расстояние свое до берега, хотя бы антретное. Осмотрев оконечности, должно идти тем или другим проходом, как предписано выше.

Для входа в губу Порчниху не нужно особенных наставлений. Опасностей нигде никаких нет. Бросая лот, следуй серединой губы так далеко, как заблагорассудится.

За Оленьим островом можно наливаться водой, хотя и с некоторым затруднением, из озера, находящегося на горе над лопарским селением, и из ручья, стекающего с горы в западную из обсыхающих бухт. К N от селения разбросано по берегу множество круглых камней, годных для балласта. Можно брать также воду из реки Оленки, впадающей в море против юго-восточной оконечности острова. На этой реке живет несколько лопарских семей, занимающихся ловлей семги.

Выводы наблюдений наших за Оленьим островом следующие:

Широта – 69°03′15′′

Долгота – 36°22′

Склонение компаса – 1°22′ W

Наклонение магнитной стрелки – 76°29′

Прикладной час – 7°30′

Подъем воды – 12 футов

Прилив идет от WNW, а отлив от OSO, со скоростью в сизигии до трех узлов.

Олений остров посещается летом как лопарями, так и русскими промышленниками. Первые имеют несколько веж на западном берегу западнейшей из осыхающих бухт. Олени их пасутся на Оленьем острове. Мне давно хотелось купить хотя бы одного из этих животных, чтобы приготовить команде свежую мясную пищу. Здешние лопари долго отговаривались под разными предлогами и, наконец, с трудом согласились продать мне оленя за 30 рублей. Причиной этому было то, что они берут с собой из тундры только езжалых оленей, которыми очень дорожат. Становище рыбаков находится на северном берегу губы Порчнихи, недалеко от устья, ладьи их на время промыслов становятся в вершине этой губы, за двумя небольшими островками.

Вскоре по выходе нашем из-за Оленьего острова закрылись берега в густом мраке; ветер стих до маловетрия, а к ночи сделался совершенный штиль. В продолжение штиля тащило нас к S и SO по пол-узлу и по одному узлу; но это нас не тревожило, ибо по счислению успели мы уже удалиться миль на 12 к NO от Оленьего острова, и глубина была всю ночь не менее 110 сажен.

Воскресенье 21 июля. Около 5 часов утра показался в SW четверти сквозь густой мрак берег в небольшом расстоянии; через несколько минут все опять закрылось густым туманом.

Пользуясь самым тихим маловетрием между N и W, легли мы к NO, но зыбь от этого румба не давала нам ходу, и нас не переставало тащить к S и SO. Глубина быстро уменьшилась до 70 и 60 сажен, а в 6 часов 30 минут была только 50 сажен. Это означало уже близость берега; а в восьмом часу уверил нас в том рев бурунов, слышимый к SW. В одно мгновение спущены были гребные суда, и мы стали буксироваться к ONO, но все усилия послужили только к тому, что с меньшей стремительностью влекло нас к берегу. Около 8 часов открылся на короткое время последний, омываемый ужаснейшими бурунами, в расстоянии не более двух кабельтовов. Наконец, в самую критическую минуту, когда глубина была только 20 сажен и одна надежда оставалась на якоря, повеял весьма легкий ветер от NW и вывел нас из крайне сомнительного положения.

Около двух часов туман несколько прочистился, и мы увидели за кормой в расстоянии 3–4 миль берег, к которому нас поутру едва не прижало, – это был Олений остров; по счислению находились мы на 10 миль севернее и несколько западнее. И прежде замечали мы несколько раз в нашем счислении подобную разность. Во время лавировок наших у Семи островов и острова Нокуев сносило нас приметно к SO, и потому должно полагать, что, независимо от периодических течений, существует здесь еще общее движение моря к S и SO.

В 4 часа пополудни с ровным от N ветром легли мы на WNW вдоль берега, но, увидев, что нас опять к нему прижимает, должны были повернуть на ONO, совершенно в противную сторону к той, куда нам надлежало идти.

Понедельник 22 июля. Наконец в два часа пополуночи, удалившись несколько от берега, когда ветер перешел в NO четверть, повернули мы опять к NW. Мне хотелось на этом пути описать берег, заключенный между островами Олений и Кильдин, столько же подробно, как описана была часть его от Семи островов до Оленьего острова. Но покрывавший его густой мрак препятствовал нам это исполнить. Мы могли обозреть только некоторые главнейшие пункты его, и притом не все с равной точностью. Я старался заменить, насколько было возможно, недостаток этот, собирая подробные сведения об этих местах от промышленников, которым они хорошо известны.[210]

В 11-м часу встретили мы рыбаков, кемлян, которые на шняке ловили рыбу; они были с реки Териберки. В исходе 12-го часа прошли мы мыс Териберский, открывающийся от О в виде острова; миновав это место, увидели высокий остров Кильдин и легли к проливу, отделяющему его от материкового берега, который отсюда весьма явственно обозначается. Около 5 часов миновали восточную оконечность острова и положили якорь против бывшего Соловецкого становища, на глубине 16 сажен, грунт – мелкий песок.

Вторник 23 июля. В следующее же утро начата опись этого места. На берегу Кильдина измерено было большое основание, к которому углами привязаны все окрестные пункты, сделан везде подробный промер и произведены все нужные наблюдения, выводы которых показаны ниже. Различные дела эти окончены в три дня, так что мы 26 числа поутру могли опять продолжать свой путь.

Остров Кильдин, а не Кильдюйн, как мы его доселе называли, подражая голландцам, лежит в 11 милях к О от устья Кольской губы. Длина его от OtS к WtN 9 миль, ширина от 1^1/2 до 3^1/2 миль. Северный его берег высок и отрубист, западная оконечность совершенно отвесна, а юго-восточная полога и низменна. Южная сторона представляет вид, которому нет подобного ни по берегам Белого моря, ни в Северном океане до этого места, берег низменный у воды, возвышается постепенно амфитеатром, состоящим из четырех весьма правильных уступов, и кончается в высоте до 500 футов ровной, подобной столу, вершиной. Прекрасная, густая зелень покрывает все видимое пространство и составляет разительную противоположность с обнаженными гранитными утесами материкового берега. Остров Кильдин состоит из сланцев первозданных пород и этим отличается как от островов, так и от материкового берега, к SO от него лежащих, где мы находили один только гранит.

Пролив между островом Кильдин и материковым берегом имеет ширину в восточном устье от 2 до 3 верст; к середине суживается выдающимися от островов низменными мысами Коровий и Пригонный до 450 и 350 сажен, далее к W расширяется опять до двух верст. Против мыса Пригонный лежит под материковым берегом голый каменный островок Медвежий, стесняющий пролив до 300 сажен. В бухту, за этим островком находящуюся, впадает речка Гусиная. Глубина посредине пролива везде от 40 до 60 сажен. Глубина 15 сажен и ниже простирается от берега не далее как на два кабельтова.

В этом проливе можно во многих местах становиться на якорь; но лучший или, справедливее сказать, единственный хороший рейд находится за юго-восточной оконечностью острова в бухте, вдавшейся к N, на берегу которого было большое рыбачье становище, принадлежавшее Соловецкому монастырю.[211] Закрытый рейд простирается в длину от О к W почти на милю и в ширину от 250 до 300 сажен, глубина 9-13 сажен, грунт – мелкий песок поверх ила.

Можно также становиться на якорь и несколько восточнее, за мысом Могильным, саженях в 75 от берега, но не иначе как при ветрах NO и NW, поскольку от SO тут совершенно открыто.

Против этого места материковый берег образует залив, в который впадает речка Зарубиха; на левом берегу речки находится небольшое селение лопарей Кольского погоста, а на правом дом таможенных объездчиков. В полуверсте к W от нее, против весьма приметной песчаной осыпи, саженях в 50 от берега, становятся на якорь суда промышленников, но для мореходных судов стоянка эта совсем не годится.

Между мысами Коровий и Пригонный вдается заводь, в которой, поближе к последнему мысу, есть якорное место на глубине 12 сажен, довольно закрытое, но не спокойное по тесноте и не весьма надежному грунту, а также и потому, что течения в этой самой узкой части пролива стремятся в обе стороны с большой силой. По восточную сторону мыса Коровий есть такое же якорное место, как и по восточную сторону Могильного, и с теми же невыгодами.

Идя от О за остров Кильдин, должно править на середину пролива, открывающегося, как выше упомянуто, на высоте Териберского мыса. Миль за 10 от острова обозначится длинный, низменный, выдающийся от него к югу мыс, а подойдя еще ближе, откроется справа несколько больших камней, лежащих на берегу у самой воды. Камни эти, называемые Сундуками, издали походят совершенно на старые хижины. От них протянулся в море сажен на 100 каменный риф. Войдя в пролив, следует держаться от берега острова не далее полуверсты, а при северных ветрах и ближе. Поравнявшись с указанным низменным мысом, увидишь к N другой подобный же, на котором стоит высокий крест. Это есть мыс Могильный. Когда пройдешь этот мыс, откроется в правой руке бухта, в которую и должно лечь на NNW или на NW, смотря по ветру. Против мыса глубина будет 10–12 сажен, потом увеличится до 16 и 17, а по приближении к берегу уменьшится опять до 10 и 9 сажен, где и клади якорь. Лучшее якорное место обозначится следующими пеленгами:

Мыс Могильный – SO 66°

Устье речки Зарубихи – SW 25°

Мыс Коровий – SW 73°

Глубина 9 сажен, грунт – мелкий песок, а под ним ил; расстояние от ближайшего берега Кильдина около кабельтова.

Место это закрыто со всех сторон мысами, выдающимися от острова и с материковым берегом створяющимися. Никакой ветер не может здесь обеспокоить или подвергнуть судно опасности, если только будут надежные канаты. Течения также совсем почти нечувствительны, но должно непременно ложиться фертоинг, кладя другой якорь к S на 13 или 14 саженях, по причине близости берега; далее же к середине ложиться совсем невозможно, ибо с 15 или 16 сажен дно склоняется так круто, что на юте бывает глубина на 4 и 5 сажен более, чем на баке, и, следственно, нельзя на якорь возлагать никакой надежды, невзирая на хороший грунт. Нас дрейфовало с 16-саженной глубины без всякого ветра и когда канат был на каболке; а коль скоро подрейфует с полкабельтова, то очутишься вдруг на 40 и 50 саженях. Сверх того, чем далее от берега, тем сильнее действуют течения.

Подобным же образом, держась от берега в расстоянии 100 или менее сажен, можно прийти и на прочие якорные места.

Идя за остров Кильдин от N около восточной его оконечности, следует остерегаться, особенно же при восточных ветрах, вышеупомянутого от этой оконечности простирающегося рифа, и для этого, доколе не пройдешь его, не подходить к берегу ближе мили; миновав же, идти в пролив, как предписано выше.

Для входа за остров Кильдин с западной стороны не нужно никаких особенных наставлений. Держись только середины пролива, не опасаясь, впрочем, приближаться и к берегам, которые с обеих сторон чисты и приглубы; миновав же мыс Коровий, правь на ONO вдоль берега, пока придешь на якорное место.

Выводы наблюдений, сделанных в 250 саженях к NO от мыса Могильный:

Широта – 69°19′35′′

Долгота восточная от Гринвича – 34°31′

Склонение компаса – 1°02′ W

Наклонение магнитной стрелки – 76°49′

Полная вода в сизигии бывает около 6 часов 45 минут. Мы не имели времени произвести точных наблюдений над прикладным часом. Прилив идет от W, а отлив от О. Течения в сизигии на средине пролива бывают весьма сильны, особенно между мысами Коровий и Пригонный, где бывают и великие сулои.

На этом острове пасутся, безо всякого присмотра, олени, принадлежащие Кольскому купцу Попову. Он их завел тут лет 25 назад, и с того времени от двух или трех пар расплодилось их уже до нескольких сот. Попов позволяет лопарям пользоваться ими, с тем условием, чтобы с каждого убитого оленя шкуру доставляли они к нему и, сверх того, за мясо давали пуд сигов или другой озерной рыбы, ловимой лопарями зимой. Можно бы подумать, что лопари не всегда свято сохраняют эти условия и не противятся иногда искушению воспользоваться оленем gratis, но их удерживает от этого сколько врожденная совесть, столько же и весьма умеренная цена, положенная Поповым.

На Кильдине растет много превкусных грибов, называемых здесь моховиками; они похожи на белые грибы.

Пятница 26 июля. Поутру мы снялись с якоря; с весьма тихим от О ветром подвигались медленно вдоль пролива и в полдень находились только в его западном устье. Превысокая и почти отвесная западная оконечность острова представляет величественную и прекрасную картину. Один из утесов совершенно подобен колокольне готического храма; небольшой камень, стоящий на чрезвычайно острой его вершине, уподобляясь кресту или башенке, довершает обманчивость. Кажется, это тот самый утес, который называется Ножовкой.[212]

В 3 часа 30 минут находились мы против устья Кольской губы и легли в нее на юг. Весьма трудно было нам распознать между множеством заливов тот, в котором находится устье

Екатерининской гавани, тем более что бывшая у нас карта оказалась довольно несходной с истиной. Чтобы, паче чаяния, как-нибудь не ошибиться, послали мы шлюпку на ладью, которой случилось в это время лавировать к северу. Расспросив у приехавшего к нам кормщика все, что нам было нужно, легли мы ко входу в гавань, где в исходе шестого часа положили якорь на глубине 10 сажен, грунт – ил, и в то же время легли фертоинг, расположив якоря по длине гавани.

Вышеуказанная неверность карты Кольской губы делала для нас необходимым, не ограничиваясь описью одной Екатерининской гавани, привязать к ней некоторые из главнейших пунктов устья губы. Для этого надлежало измерить довольно большое основание где-нибудь вне гавани, откуда можно бы было брать уголь на все эти пункты.

Суббота 27июля. Поутру искали мы долго по крутым и неровным берегам удобного для этого места и с трудом нашли таковое на северной оконечности Екатерининского острова. Весь этот день провели, ставя, где нужно было, знаки и измеряя углы.

Воскресенье 28 июля. На другой день отправлен был штурман Софронов в устье губы для взятия в разных местах углов. Погода стояла тихая и ясная, давшая нам средства произвести множество всякого рода наблюдений.

Понедельник 29 июля. Занимались описью гавани, хотя сильный дождь и весьма много нам препятствовал. После полудня возвратился Софронов, описавший западный берег до острова Торос и некоторую часть восточного.

Все это время тщетно искали мы случая связаться как-нибудь с Колой; нам нужно было дать туда сведения о нашем прибытии, о наших потребностях, отослать рапорты, письма и прочее. Мы видели несколько лодок, проезжавших в обе стороны под восточным берегом губы, но ни одна из них не заезжала в гавань. Мне не хотелось посылать нарочно для того судно в город: по множеству дела и малому числу людей было это для нас довольно неудобно; но, наконец, надо было на это решиться, видя, что коляне не расположены посетить своих гостей.

Вторник 30 июля. Желая воспользоваться сам этой необходимостью, назначил я для отъезда 30 число. В этот день, сдав команду лейтенанту Лаврову и сделав все нужные распоряжения к окончанию наших дел, отправился я в 10 часов утра в путь вместе с Литке, Прокофьевым и Смирновым. Мы ехали сначала 9 верст на S до голого, каменного островка Сальный, по самой середине губы лежащего и получившего название свое в старину от множества выходивших на берега его тюленей, которые, однако, уже более полувека на нем совсем не ловятся. В отношении островка этого сохраняется между Кольскими жителями странное предание. Говорят, будто в конце прошедшего века жила в Коле ворожея, имевшая дар предвещать о доле и судьбе неродившихся еще младенцев. Призванная в 1672 году во время беременности царицы Наталии Кириловны в Москву, предсказала она, что у нее родится сын, великий умом, который прославит Россию. В награду за доброе предсказание испросила она себе и получила в подарок островок Сальный, приносивший тогда большой доход.

От острова Сальный залив берет направление к SW на 10 верст. Ветер и течение не весьма нам благоприятствовали, так что мы расстояние это проехали только к 3 часам пополудни, и тогда для отдыха гребцов остановились у мыса Великокаменный, от западного берега выдающегося. Люди наши заняли стоявшую тут рыбачью избушку, а мы расположились подле них в палатке. Мыс этот получает название свое, вероятно, от гранитного обломка кубической фигуры, имеющего до двух сажен во всех измерениях, лежащего совершенно отдельно на низменном иловатом берегу. В 7 часов продолжали мы наш путь и около полуночи многоглавый собор Кольский мелькнул нам сквозь темноту; усталость гребцов заставила нас, однако же, остановиться ночевать за Абрамовыми горами, на западном берегу залива верстах в семи от города. Тут нашли мы также рыбачью избу, давшую усталым нашим людям хороший приют.

Среда 31 июля. В 9 часов утра отправились далее. Соборная церковь, показавшаяся через низменность мыса Элав, предвозвестила нам скорое появление самого города, а наконец, и последний открылся нашим взорам. Около 10 часов 30 минут прибыли мы в знаменитую столицу Лапландии.

У пристани встречены мы были городским головой, приветствовавшим нас от имени городничего и объявившим, что квартира нам уже отведена. Не желая, однако же, терять времени, ибо мы не могли пробыть в Коле более одного дня, сделали мы немедленно визит городничему Голубеву, исправнику Постникову и переговорили с ними обо всем, что было нужно. Главнейшей причиной поездки нашей в Колу была закупка свежей провизии. Голубев с особенной готовностью взялся помочь нам в этом деле, но объявил наперед, что мы ничего не найдем, кроме баранов и морошки. Мы удовольствовались и этим, хотя бы очень желали найти также и овощей, но в Коле ничего тогда еще не созрело.

Мы провели весь день весьма приятно в прогулке по городу и окрестным местам, чему теплая и ясная погода весьма благоприятствовала. Угостив у себя обедом Голубева и Постникова, проведя вечер у первого из них, где, между прочим, познакомились с купцом Поповым, хозяином кильдинских оленей, и кончив к тому времени все наши дела, приготовились мы ехать обратно, но, по неожиданному препятствию, могли это исполнить не прежде 2 часов ночи. Мещанин, хозяин дома, где нам была отведена квартира, решился ознаменовать такое радостное для него событие достойным его подвигом – напоить наповал как себя, так и всех наших людей. В первом успел он совершенно, и мы его уже более не видали, в последнем же только отчасти, однако ж мы долго собирали наших гребцов по разным углам города, долго должны были ждать, пока они пришли в состояние управлять веслами. Добрые и гостеприимные Кольские знакомцы наши воспользовались этим случаем, чтобы упрашивать нас отложить отъезд до другого дня; но наступление августа не позволяло нам терять ни минуты, и я непременно решился отправиться, к непритворному их неудовольствию.

Уездный город Кола лежит в самой вершине Кольского залива на выдавшемся к NW мысу, образуемом слиянием рек Тулома и Кола, из которых первая течет от S к N и омывает западный бок этого мыса, а последняя от SO к W, омывая северо-восточную сторону. По определению Румовского, наблюдавшего здесь в прошедшем столетии прохождение Венеры по Солнцу,[213] широта города 68°52′, долгота 31°01′ О от Гринвича. Мне нигде не случилось найти достоверного известия о начале Колы; но кажется, что она основана гораздо прежде 1533 года,[214] поскольку английские и другие мореходы в половине XVI века приходили уже в Колу, как в давно известное место. Она была сначала только волостью, при государе Петре Великом обращена в острог, а при учреждении наместничеств сделана окружным или уездным городом. Кола занимает пространство по берегу Колы в 450 сажен, а по берегу Туломы в 150 сажен. Строения в ней все деревянные, кроме одной каменной церкви. Улицы вымощены досками. На берегу Колы, около средины города, находится деревянная крепость, имеющая вид четырехугольника, с пятью башнями, пушки с нее в 1800 году, при последовавшем с Англией разрыве, были свезены в Соловецкий монастырь для усиления последнего. С тех пор стены крепости служат вместо ограды для соборной церкви, а башни обращены в магазины. Число жителей обоего пола, считая чиновников, граждан и мещан, доходит до 800 человек. Что касается наружной красоты города, то Кола немного чем уступает Холмогорам, Лодейному полю и многим другим городам: улицы чистые, дома довольно красивые, отчасти двухэтажные. Вид Колы с севера прекрасен: она стоит на возвышенном отрубистом берегу, от которого простирается обширная площадь, с трех сторон окруженная высокими горами; справа быстрая и величественная река Тулома.

Главный предмет промысла Кольских жителей есть рыба, именно треска и палтус. Ловлей ее они почти совсем не занимаются, но выменивают ее частью у российских же промышленников, к берегам Лапландии выезжающих, но более в норвежских портах Вадсе, Вардгоусе, Гаммерфесте и даже Тросене, куда они имеют право вывозить ежегодно до 2000 четвертей ржаной муки. Привилегия эта всемилостивейше дарована городу Коле, вместе с городами Кемью и Сумой, в вознаграждение за убытки, понесенные их торговлей во время последнего разрыва с Англией. Эти 2000 четвертей разделяются на всех граждан, смотря по состоянию каждого. Чтобы под видом этой привилегии суда других поморских мест и даже этих самых городов, сверх означенного количества, не могли вывозить муки за границу, приняты правительством все меры. Всякое судно, грузящееся мукой у города Архангельска, получает от особенного комитета при Архангельском гражданском губернаторе билет, в котором обозначается, за границу ли оно везет муку, или только на российский Мурманский берег, и какое именно количество четвертей. В первом случае идет оно свободно в какой угодно порт Норвегии, но в последнем должно предъявить свой билет которому-нибудь из судов Архангельской и Кольской таможен, из которых одна стоит на все лето в Трех островах, а три или четыре другие разъезжают по заливам между Святым Носом и Кольской губой и надзирают за судами, нагруженными мукой только для российской Лапландии, действительно ли они оставляют тут груз свой и точно ли все взятое в Архангельске количество, и кладут свои свидетельства на билетах. Коляне, нагрузив ладьи свои, отправляются в Архангельск, где привезенную рыбу променивают на другие потребные им предметы, и в ту же навигацию возвращаются в Колу. Они не опасаются отправляться из Архангельска даже и в октябре месяце. Которые не имеют ладей, пускаются и в открытых шняках, оплывают берега океана и Белого моря, выменивают у жителей семгу, отвозят ее в Архангельск и, наконец, тем же путем возвращаются в Колу.

Между тем как коляне таким образом бывают заняты, жены и дочери их также не остаются праздными. Они ездят в шняках по островам и сбирают морошку. На каждой шняке бывает обыкновенно один только молодой и проворный мужчина и от 12 до 20 женщин. Острова Карелинские, наиболее славящиеся морошкой, лежат милях в пяти к W от устья губы; но колянки ездят и далее в Мотовский залив и даже на Айновские острова, лежащие по западную сторону полуострова Рыбачий, где растет такая морошка, с которой ни вкусом, ни крупностью никакая другая сравниться не может. Айновская морошка сбирается в большинстве для высочайшего двора. Собранную ягоду кладут в анкерки и наливают самой холодной водой, прибавляют к ней стакан или два пенного вина, или только ополаскивая им прежде бочонок. Но морошка бывает вкуснее и сохраняется лучше, если заливать ее отваром спелых ягод, которые, естественно, к сохранению впрок не годятся.

Кольская губа под самым городом столь мелка, что самые малые суда только в полную воду туда могут проходить, а в малую остаются на обсушке. За полверсты от города глубина не более сажени. Река Кола в устье своем имеет в ширину 70 сажен и в верхнем конце города только 40 сажен и тут уже порожиста. Напротив того, Тулома судоходна на расстоянии верст 70, т. е. до самого истока своего из озера Нота. Ширина ее 100 сажен, глубина в устье 5 сажен, по берегам ее, в некотором расстоянии от устья, растет много хорошего соснового леса. Из этого явствует, что Тулома заслуживает несравненно больше внимания, чем Кола, и что справедливее бы было называть и город и залив по первой из этих рек, чем по последней. Прикладной час в Туломе, по наблюдениям капитана Бабаева в 1766 году, 6 часов, вода поднимается более сажени.

Четверг 1 августа. Начало обратного нашего пути из Колы было довольно неудачно: нашел прегустой туман; гребцы над веслами дремали, как и рулевой над рулем, – все следствие угощения нашего хозяина. Мы несколько раз становились на мель, несколько раз должны были ложиться на дрег[215] и к 7 часам утра едва с помощью отлива успели отъехать от города 12 верст и остановились на правом берегу, напротив устья реки Лавны, чтобы дать собраться с силами нашим людям. Окруженные туманом, подвергались мы два раза странным оптическим обманам. Раз увидели мы на камне огромную черную птицу, вышиной не менее аршина; приготовив ружья, стали мы подгребать к ней как можно осторожнее, чтобы не выпустить из рук такой редкости, но эта огромная птица вспорхнула перед самым носом, и мы увидели обыкновенную гагару. В другой раз встревожил нас большой, высунувшийся из воды саженях в 50 перед носом, покрытый травой камень; не успели мы положить руля на борт, как этот камень очутился под штевнем катера: это был пучок морской травы, находившийся от нас вместо 50 только в одной сажени.

Туман пал, и утро наступило великолепное. Люди наши спали в тундре между камнями, как убитые. Вдруг послышались женские голоса, и вслед затем пристала к нам целая лодка девушек: это были Кольские морошницы, возвращающиеся домой с весьма дурным успехом, потому что за целую неделю могли набрать не более трех анкерков морошки. Они расположились для отдыха возле нас, стали петь, плясать, и матросы наши, забыв и усталость и сон, пустились вместе с ними играть в горелки.

Выждав попутное течение, тронулись мы в два часа снова в путь и около 10 часов вечера прибыли благополучно на бриг, где между тем были окончены все дела, остававшиеся недовершенными.

Пятница 2 августа – суббота 3 августа. Приготовились совершенно к отплытию в море, а следующее утро с маловетрием между S и О снялись с якоря, но едва только поравнялись с устьем гавани, как встретили противный от NO ветер и вынуждены были возвратиться на старое место. Но за промедление это были вознаграждены посещением Постникова, ехавшего в Мотовский залив для разбирательства некоторых распрей, происшедших между тамошними лопарями и жителями Финмаркена из-за того, что последние зашли со своими стадами далеко на землю первых. Путешествие свое Постников совершал по лапландскому обычаю в открытой шняке, которую он, однако же, устроил по-своему. На корме сделана была накидка из обручей и парусины, под которой можно было по крайней мере сидеть и лежать спокойно и в укрытии от дождя. Пробыв у нас несколько часов, продолжал Постников свой путь; а в 5 часов снялись и мы с якоря со свежим от SO ветром и в 7 часов были уже вне залива. В 8 часов, определив пункт своего отшествия на широте 69°22′ и долготе 0°11′ от Екатерининской гавани, легли мы под всеми парусами на NOtO.

Кольский залив, называемый некоторыми совсем несправедливо рекой, принадлежит к тому роду заливов, который англичане называют Inlet или Firth. Северным пределом его можно считать линию, протянутую от мыса Выходной, лежащего по восточную, к острову Торосу, находящемуся по западную сторону устья. Отсюда простирается залив к югу на 8 миль, до острова Сальный; потом на SW 5^1/2 миль до мыса Великокаменного, на WSW^1/2W 4 мили до мыса Мишукова, выдающегося от западного берега; и, наконец, на S 9^1/2 миль до города Колы. Ширина его до половины расстояния от устья равна постоянно одной миле, потом мало-помалу уменьшается до полумили. Он окружен высокими и крутыми берегами, которые на расстоянии 20 верст от моря покрыты только мхом, травой и изредка кустарником; далее же вверх березовыми и еловыми рощами.

Глубина в устье Кольского залива посередине 80-150 сажен, грунт – ил; под самыми берегами 15 и 20 сажен, милях в пяти от устья уменьшается до 40 сажен и продолжается так до мыса Великокаменный; от этого места до мыса Мишукова от 40 до 20 сажен. На всем этом пространстве оба берега приглубы и не имеют ни одного рифа. От Мишукова мыса на 4 мили до высоких Абрамовых гор, стоящих на западном берегу у самой воды, идет глубина посередине 13–10 сажен, и от западного берега отделяется на небольшое расстояние песчаная отмель. Против Абрамовых гор, саженях в 70 от берега, лежит каменный риф около кабельтова длиной, называемый Абрамовой косой; а от мыса Халдеева, против этого же места от восточного берега выдающегося, простирается песчаная отмель на полтора кабельтова, не доходящая до Абрамовой косы на 100 сажен. По обе стороны последнего рифа судам ходить можно; западный фарватер хотя и уже, но безопаснее, потому что с этой стороны можно держаться вплоть к берегу и, следственно, легче избегнуть рифа. От Абрамовой косы на три мили идет глубина от 10 до 4 сажен, отмелями, от обоих берегов простирающимися, и суживается фарватер до 300 сажен. Далее на милю до низменного мыса Элав, от западного берега выдающегося и большим крестом отличающегося, глубина 4–2 сажени; от этого мыса до города Кола расстояние немного более версты.

Кроме вышеупомянутых рек Колы и Туломы, вливается в Кольский залив одна только река Лавна. Она стекает с западного берега в 6 милях от города Кола. Пред устьем ее находится мелкая бухта, имеющая в окружности около полутора миль.

Оба берега Кольского залива образуют многие губы, которые от N к S лежат в следующем порядке: по западному берегу – Кислая, Сайдова, Оленья (выдающийся между двумя последними губами мыс называется Чеврай, он лежит от мыса, выходящего в трех милях на SW 43°), Пала, Екатерининская гавань, Пишкова и несколько других незначащих; по восточному берегу – большая Волоковая, Тювская, Антоньевская, Средняя, Сальная, Ваенская, Варламова, Грязная, Чернопузская, Рослякова и пр. Из всех этих губ, имеющих по большей части весьма хорошие гавани и якорные места для самых больших судов, известна нам обстоятельно одна только Екатерининская гавань. Прочие были описаны лет 80 тому назад, но до такой степени поверхностно, что даже не показаны ни в одной из них грунты. Мы не имели возможности пополнить недостатка этого, поскольку обязаны были поспешать к берегам Новой Земли, промедлив и без того уже более, чем надлежало бы у Лапландского берега. Но должно надеяться, что это рано или поздно будет исполнено.[216]

Екатерининская гавань называется также Корабельной или Корабельным урочищем, лежит в трех милях от устья Кольского залива и в 26 милях от города Кола. Она образуется с одной стороны материковым берегом, а с другой – лежащим вдоль него Екатерининским островом, южная оконечность которого соединяется с ним посредством рифа, осыхающего в малую воду. Длина острова и гавани 1^2/3 мили от NW к SO. Ширина гавани от 200 до 350 сажен, глубина в устье 28 сажен, грунт – песок с камнем; далее гавань уменьшается до 16 сажен, грунт-песок, иногда покрытый кораллом и камнем; на половине от устья 9 сажен, грунт – ил, еще далее увеличивается опять до 25 и 27 сажен; к берегам, которые чисты и приглубы, глубина уменьшается постепенно. Вдоль внешнего или северо-восточного берега Екатерининского острова, в расстоянии от 100 до 375 сажен, лежат три голых каменных острова Оленьи. Северо-западный из них, называемый Большим, имеет около двух миль в окружности; лежащие от него к SO Малый и Средний имеют в окружности 250 и 350 сажен; между ними и Екатерининским островом глубина только 9 футов.

Екатерининская гавань, как из вышесказанного явствует, открыта только от NW, но и отсюда закрыта она берегом, от губы Оленьей к NO простирающимся и отстоящим от устья гавани в 600 саженях. Нельзя вообразить стоянки безопаснее и спокойнее. Зайдя в гавань столько, чтобы достать глубину на 15 или 10 саженях, можно останавливаться везде: на средине ли, фертоинг или под берегом, ошвартовясь. Приходящим в нее на короткое время лучше всего становиться посреди гавани на 9 или 10 саженях глубины, хотя это место и уже прочих. Близость берега здесь не опасна, ибо на таком грунте никогда судно сдрейфовать не может, выгода же та, что можно сняться с якоря без шпринга, чего на большой глубине в узком месте сделать нельзя. Якоря располагать можно произвольно; лучше всего класть их по направлению течений, действующих по длине гавани.

Идя в Екатерининскую гавань с моря, от N, следует, приведя на S мыс Выходной, составляющий восточную оконечность входа в залив, править прямо на него. Поравнявшись с северной оконечностью острова Тороса, лечь между SSO и SO или на Малый, почти ровный с водой островок Ворониха, лежащий от мыса Чеврай на NtO в трех четвертях мили и издали похожий на лодку; потом, оставив мыс Выходной, от которого на небольшое расстояние протянулся риф, около мили слева, идти на S по самой средине залива. В правой руке окажется небольшой островок Седловатский, лежащий от мыса Чеврай на О в кабельтове и отличающийся от прочих берегов белесоватым своим цветом и крестом, стоящим посреди него на самом высоком месте. Несколько левее будут видны острова Оленьи, слившиеся вместе и заслоняющие Екатерининский остров, а еще левее и далее всех этих берегов – высоковатый, отрубистый островок Брандвахта. Между островами Оленьими и Седловатским обозначится залив, ведущий к Екатерининской гавани. Чтобы еще более быть в этом уверенным, нужно пеленговать устье большой Волоковой губы, и когда оно придет на SO, то середина этого залива будет на SW. Когда юго-восточная оконечность острова Седловатский придет на SW 30°, откроется в створе с ней малое, но весьма приметное отверстие, которое есть устье губы Палы. На это устье следует лечь, миновав остров Седловатский, правя, однако же, так, когда будешь меж этим островом и Оленьими, чтобы оставлять в равном расстоянии берега справа и слева. Когда большой Олений остров перейдет в SO четверть, станет открываться узкий и мелкий пролив, отделяющий его от Екатерининского; потом две небольшие заводи в последнем, а наконец, и наибольшее из всех их устье Екатерининской гавани, в которой таким образом никак нельзя ошибиться. Поравнявшись с серединой устья, правь прямо в гавань на SO и ложись на якорь, где заблагорассудится.

Идя в Кольский залив от О, следует плыть вдоль берега, держась от него в одной миле; миновав мыс Выходной, лечь между SSO и SO, следуя наставлениям, выше этого изложенным.

В Екатерининскую гавань можно идти не иначе, как с попутным ветром, и то довольно надежным: ибо лавировать нельзя по причине узости места и на якорь ложиться по неумеренной глубине, которая между Оленьими островами и Седловатским до 70 сажен доходит и против самого устья гавани имеет более 30 сажен, – это есть единственное неудобство этого места.

Наливаться водой весьма удобно в заводи, в юго-западном углу гавани находящейся, в которую стекает из озера ручей прекрасной воды. Подъехав с баркасом во время прилива к берегу, можно провести ватершланг от ручья до самых бочек. Можно здесь запасаться пресочной травой для скота, морошкой, которая по всем окрестным местам растет в изобилии, черникой и прочим. Но если понадобятся дрова, то должно посылать вверх по заливу верст за 20, где есть порядочные рощи; около Екатерининской же гавани леса, годного на дрова, нет.

Наблюдения, произведенные в Екатерининской гавани, показали:

Широту NW оконечности Екатерининского острова – 69°l3′28′′

Долготу О от Гринвича – 33°34′

Склонение компаса W – 1°31′

Наклонение магнитной стрелки – 76°24′

Прикладной час – 6°23′

Подъем воды в прилив – 10 футов

Прилив приходит в гавань с двух сторон: в северной половине ее от NW, а в южной от О и SO. Причины этому очевидны. Прилив, войдя в устье Кольского залива, огибает Екатерининский остров с обеих оконечностей; вода поднимается равно и в одно время в гавани и по восточную сторону рифа, соединяющего остров с берегом. Доколе риф не покроется водой, в вершине гавани не бывает почти никакого течения или весьма слабое от NW; когда же вода поднимется выше его, то струя прилива, огибающая остров с южной стороны, входит в гавань и производит течение к NW. Эти две противные струи, встречающиеся около середины гавани, произвели, по всей вероятности, небольшую глубину в этом месте; им же обязан, вероятно, своим происхождением и риф, преграждающий южное устье гавани.

Риф этот, на котором в сизигийные полные воды бывает от 8 до 9 футов воды, представляет удобства осматривать подводные повреждения судов. Рассказывают, что один английский купеческий бриг, шедший в Архангельск, получив на высоте Кольской губы сильную течь, зашел прямо сюда, стал на риф в полную воду, починил при отливе повреждение и со следующей водой продолжал свой путь. Заметим мимоходом, до какой степени сведущи английские мореходы в местных положениях, не только своих, но даже и чужих гаваней.

Берега как Екатерининского острова, так и прилежащего ему материка состоят из сливного крупнозернистого гранита, который по большей части опускается в море высокими и крутыми скалами. Некоторые места образуют, однако же, и пологости, так, например, восточный берег и северо-западная оконечность Екатерининского острова. Последняя в полную воду составляет отдельный островок. Ровные места покрыты тундрой, травой, а возвышенности довольно частым березовым и ивовым кустарником.

В почти самой вершине гавани на берегу Екатерининского острова находятся строения, начало которым положено в 1741 году, когда зимовала там эскадра, состоявшая из трех кораблей и одного фрегата. С тех пор и поныне эти строения известны под названием казарм. Впоследствии заведение это подарено было Беломорской компании, которая увеличила и привела его в порядок. В ее время состояло оно из многих магазинов, амбаров, погребов и одного весьма хорошего дома для приказчика. Вдоль берега сделаны были на террасах порядочные пристани и набережная. Тут зимовали обыкновенно суда этой компании, и был склад ее товаров. По уничтожении компании все заведение перешло опять в ведомство казны, предоставившей его в пользу мореходов, которым случится зайти в Екатерининскую гавань. При нас стены всех строений были еще в целости, но крыши, полы и окна большей частью уже не существовали; пристань также приходила в упадок. Но если рассудим, что при заведении этом нет почти никакого караула, то удивимся не упадку его, но более тому, что оно еще пришло не в совершенное разорение.

О прочих губах, прилегающих к Кольскому заливу, не можем мы, по вышеприведенной причине, ничего сказать. Остается только упомянуть, что по южную сторону острова Тороса есть хорошее якорное место при западных и южных ветрах.

Попутный ветер не переставал сопровождать нас и по выходе в море. Задержанные ветрами и разными другими препятствиями у берегов Лапландии даже до августа месяца, должны мы были теперь возможно поспешать к Новой Земле. Необходимость эта заставила меня отложить намерение, которое я сначала имел употребить дня два или три на обозрение берега, от Кольского залива к W простирающегося, который, в чем я имел много причин быть уверенным, на всех картах изображен был весьма неверно. По этой же причине должен я был оставить неисполненным пункт инструкции Государственного Адмиралтейского Департамента, относящийся к острову Витсен. Мне казалось непозволительным терять время на искание острова, который я считал несуществующим.

В то время не читал я еще сочинения бургомистра Витсена и, следовательно, не знал настоящего происхождения острова, носившего его имя:[217] ибо ни в какой другой истории путешествий на Север не находил я ни малейшего о нем сведения. Но именно это молчание о нем историков заставило меня сомневаться в его существовании. Вот что сказано было в моем журнале: «на одной только карте, а именно, приложенной к описанию северных рыбных промыслов,[218] нашел я замечание, что остров этот открыт в 1688 году, но в тексте о нем ни разу не упоминается. В почтенном древностью своей голландском Зеефакеле над островом Витсен изображен корабль, а возле него шлюпки, гонящиеся за китом. Это делает вероятным, что какой-нибудь из китоловных кораблей, которые около 1688 года не ограничились еще Шпицбергеном и Баффиновым заливом, но простирали поиски свои гораздо далее к востоку, приняв туман за землю, что, как известно, в высоких широтах весьма часто случается, по возвращении в Голландию сообщил мнимое открытие соотечественникам своим и назвал его, может быть, в честь существовавшего в то время бургомистра Витсена». Итак, догадка моя о происхождении этого острова была довольно удачна. Но еще убедительнейшим доказательством несуществования острова Витсен казалось мне то, что он неизвестен промышленникам нашим, которые, отправляясь на Новую Землю всегда почти от Семи островов, проходят по тому самому месту, где он показывался, и что ни лейтенант Лазарев в 1819 году, ни мы в 1821 году, находясь несколько раз весьма близко к нему, не видели ни земли, ни признаков ее.

Четверо суток плыли мы весьма успешно, не встречая ничего достойного примечания, в разные времена видели несколько пучков морской травы и несколько чаек. Погода все время не весьма нам благоприятствовала. Но с вечера 6 августа сделалось еще хуже; нас окружил густой туман с мокротой.

Среда 7 августа. Вскоре после полудня заштилело. Расстояние до Новой Земли было уже невелико, и мы могли бы ее видеть, если б тому не препятствовал густой туман. На счет встречи льда соблюдали мы обыкновенные осторожности, хотя ничто не предвещало его близости. В этом отношении приближались мы к берегам Новой Земли довольно уверенно: ибо в необыкновенную теплую и бурную зиму, какова была прошедшая во всем Северном полушарии,[219] не могло его образоваться около берегов весьма много, необычно же ранняя весна скоро должна была истребить и последний.

Четверг 8 августа. Около полуночи опять ветер от S, а в час пришли мы уже на глубину 30 сажен. Это доказывало близость берега, но густой туман, ограничивавший наш горизонт расстоянием, не большим полумили, не допускал его видеть и вынудил нас лечь в дрейф. В пятом часу проглянула сквозь туман частица берега; мы тотчас легли к востоку и уже готовы были опять повернуть в море, по причине густейшего тумана, как вдруг стало прочищаться; вскоре берег Новой Земли открылся весьма ясно. Примечательная гора, лежащая на 73° широты, которая открылась нам первая в прошедшем году, усмотрена нами и теперь прежде прочих пунктов, почему и названа Первоусмотренной. Губу, по южную ее сторону вдающуюся в берег, против самого устья которой мы теперь находимся, Смиренников (служивший опять на нашем бриге) тотчас узнал, объявляя не сомневаясь, что это губа Безымянная, в которой он сам бывал неоднократно. В прошлом году не мог он узнать ее за дальностью. На моей карте была она обозначена под настоящим своим названием, к каковой догадке привели меня карта и виды штурмана Поспелова. В устье губы Безымянной лежит остров, за которым в случае противного ветра промышленники иногда останавливаются, но настоящего становища тут нет. Подойдя к берегу на расстояние около трех миль, спустились мы вдоль него к N и вскоре поравнялись с другой губой, по северную сторону Первоусмотренной горы находящейся, которой следовало быть Грибовой. Таковой признал ее и Смиренников; но так как она имела некоторое сходство в положении с Маточкиным Шаром и мы сверх того не уверены были в своей широте, ибо несколько уже дней не имели обсерваций, то, чтобы не оставить в этом случае никакого сомнения, послан был штурман ее осмотреть. Он возвратился вскоре после полудня, удостоверясь, что это действительно губа Грибовая. В устье ее глубина была 5 и 6 сажен, грунт – плита; далее в море на 15 и 20 саженях грунт – мелкий камень, а на 30 и 35 саженях, где, между тем, бриг лавировал, имели мы жидкий ил.

Отсюда продолжали мы плавание к Маточкину Шару, который теперь уверены были найти. В полдень обсервованная широта 73°6′, долгота по хронометрам от Екатерининской гавани 19°37′О. Мы не могли сделать достоверного сравнения между этой долготой и показанной пеленгами, поскольку карта наша была основана на долготе Архангельска, которой, по известным причинам, не могли мы доселе сличить непосредственно с долготой Екатерининской гавани. Следуя вдоль берега, имели мы удовольствие видеть, что карта наша в главных частях верна, хотя обстоятельства прошлого года и не весьма благоприятствовали описи. Мы не сводили труб с берега, нетерпеливо ожидая увидеть Маточкин Шар – предмет прошлогоднего нашего недоумения, и, наконец, около 4 часов увидели малый, низменный, беловатый островок Паньков, лежащий под самым берегом. Смиренников, живший на нем целое лето, весьма обрадовался старому своему знакомцу. Несколько левее островка открылся мыс Столбовой и, наконец, большой, но невысокий островок Митюшев. По этим приметам нельзя было не узнать Маточкина Шара. В 8 часов находились мы уже в самом его устье. Островок Серебряный был виден весьма хорошо, и мы скоро надеялись положить якорь в проливе; но ветер совершенно утих, а немного спустя сделался противный. Я хотел было послать шлюпку, чтобы точнее его обозреть, но густой мрак, который начал покрывать берега, заставил меня отложить это намерение. Между тем стремительное падение барометра, предвещая бурю или ненастье, делало опасным оставаться долее окруженным берегами; почему и решился я, оставив исследование Маточкина Шара до другого времени, продолжать путь к северной конечности Новой Земли.

Теперь открылась ясно причина, отчего мы в прошлом году не могли узнать Маточкина Шара. Горы, подходящие к самым его берегам, равно как и мысы Черный и Бараний, образующие собственно вход в пролив, створяясь между собой, столь совершенно его заслоняют, что, находясь даже у мыса Столбовой, ни по чему нельзя воображать, что имеешь перед собой пролив около 100 верст длиной. Не имея видов, можно бы его узнать по одному только островку Панькову; но расстояние наше от берега не позволяло нам тогда его видеть. Впрочем, мыс Столбовой также хорошая примета для входа в Шар. На нем находятся два особой фигуры холма, на южнейшем из которых стоит небольшой гурий; у самой же оконечности мыса несколько отпрядышей или отделившихся камней, похожих на столбы, от которых он, вероятно, и получил название. Митюшев остров лежит под самым берегом и в большом расстоянии, особенно в темноте, с трудом может быть различен. В широте Маточкина Шара, определенной Розмысловым, оказалась довольно значительная погрешность: устье его вместо 73°40′ лежит на 73°20′. На карте, составленной мной в прошлом году, поместил я этот пролив не весьма удачно. Бухта, которая, как мне тогда показалось, соответствовала устью его, есть губа Митюшихина; само же устье, лежавшее несколько южнее, принял я за простую губу.

Большой залив, заключающийся между мысами Бритвиным и Сухим, в котором находятся губы Безымянная, Грибовая, Митюшиха, Волчиха и Серебрянка, а также и устье Маточкина Шара, назвал я заливом Маркиза де Траверсе.[220]

Пятница 9 августа. С весьма тихим ветром подвигались мы медленно вперед и в 5 часов поутру миновали только мыс Сухой, на котором в прошлом году видели избу. Погода сделалась прененастная, как мы того и ожидали, а вскоре и ветер стал крепчать, но, к счастью, от берега. В 8 часов прошли мыс Лаврова; открытый залив, находящийся между этим мысом и мысом Сухим, назвал я по имени старшего нашего штурмана Софронова, а северную, низменную оконечность губы Мелкой по имени офицера мичмана Литке 2-го. В 11 часов находились мы против губы Крестовой, южный мыс которой, отличающийся утесом с несколькими уступами, назван именем штаб-лекаря Смирнова, а северный низменный и более первого в море выдающийся – по имени второго штурмана Прокофьева. Губа эта, по рассказам промышленников, довольно обширна и имеет хорошие якорные места; перед устьем ее лежит посредственной величины остров, который я назвал островом Врангеля, в честь моего друга капитан-лейтенанта Врангеля, трудившегося в то время на северо-восточных берегах Сибири. Как по всем этим приметам, так и по широте места губа эта должна быть та самая, которую Баренц назвал Lomsbay.[221]

С полудня задул от берега прекрепкий ветер с жесточайшими порывами, так что мы с трудом могли нести зарифленные марсели на езельгофте. Зато плавание наше было весьма успешно. В пятом часу миновали мы две губы, служившие пределом плавания нашего на север в прошедшем году. Севернейшая из этих губ – губа Машигина, названная так нашими промышленниками; южнейшую назвал я губой Сульменева, в честь достопочтенного и заслуженного флота капитана этого имени. Берег между этими двумя губами выдается низменностью, похожей издали на остров, за который мы прежде ее и приняли, но теперь увидели свою ошибку.

В 6 часов достигли мы до дальнейшего виденного нами в прошлом году берега. Это был длинный, низменный остров, видом своим весьма отличавшийся от берега Новой Земли; снегу на нем не было вовсе, он казался покрытым мхом. Берег же Новой Земли не представлял взорам ничего, кроме голого камня, на котором лежало множество снега. На северной оконечности острова стоит шест, а несколько правее нечто похожее на избу. Чтобы лучше рассмотреть эти предметы, шли мы в небольшом расстоянии от берега, как вдруг с переменой цвета воды уменьшилась глубина до 10 сажен. Тотчас легли мы на NW, но и на этом курсе уменьшилась она до 7 сажен, и только после того, как мы легли на WSW и расстояние от берега было около 5 миль, она стала увеличиваться.

Остров этот есть, конечно, тот, который Баренц назвал островом Адмиралтейства.[222] Сходство в широте, отмели, его окружающие, найденные также и Баренцом, и, наконец, то, что по всему берегу к югу нет другого подобного острова, не оставляют в том никакого сомнения. Мне кажется также, что место это есть то самое, на котором потерпел крушение капитан Вуд. Берег Новой Земли южнее этого места приглуб и не имеет подводных рифов, какими окружен остров Адмиралтейства. Берег последнего соответствует также более других описанию, какое делает Вуд земле, на которой он спасся. «Низменные места, свободные от снега, поросли мхом, покрыты голубыми и желтыми цветами». Вуд не говорит, правда, чтобы он разбился на острове; но мелкий пролив, отделяющий остров Адмиралтейства от Новой Земли, мог быть в это время затерт льдом и показаться берегом, покрытым снегом. Широта, показываемая Вудом, разнится до 1/4°, что совсем не удивительно, так как он наблюдений в этом месте не делал. Где нет достоверных доказательств, там и вероятные догадки имеют свою цену; а поэтому название мыса Спидвел, данное Вудом тому месту, где он разбился, приложено на нашей карте южной оконечности острова Адмиралтейства.

Сегодня не видели мы ни одного морского животного и весьма мало птиц.

От острова Адмиралтейства берег уклоняется более к О. Горы становятся ниже, но круче и почти совершенно покрыты снегом. Берег был весьма единообразного вида. Он отличался только несколькими ледниками и одной превысокой, имеющей вид палатки, горой, лежащей на широте 74°30′. Она названа горой Крузенштерна, – имя, сколь славное в ученом свете, столь же драгоценное для всех, умеющих ценить достоинство, соединенное с благородством души.

Суббота 10 августа. В полдень находились мы по наблюдениям на широте 75°49′ и долготе 24°36′ О от Екатерининской гавани. В это время на траверсе у нас лежали два острова, ровные и невысокие, один из которых должен быть Баренцев остров Вильгельма, которого широту этот мореплаватель определил в 75°55′. Острова эти, разделенные нешироким проливом, показались ему, вероятно, соединившимися, поскольку он говорит об одном только острове. Южнейший из этих островов положен на нашей карте под именем Вильгельма, а севернейший назван островом Берха, в честь автора «Хронологической истории путешествий в полярные страны». За ними видна была губа, вероятно губа Архангельская, наших промышленников, перед которой и на их картах показываются два острова; может статься, она же есть и Beerenfort Баренца. В 6 часов подошли мы к группе, состоявшей из четырех островов, из которых два совершенно голы и столь низменны, что мы увидели их не прежде как в расстоянии 6 миль; другие два, лежащие ближе к берегу, довольно высоки и, кажется, покрыты мхом. На северо-западнейшем из этих островов, лежащем около 8 миль от берега, стояло два креста, один довольно прямой, другой – преклонившись к земле. От берегов во все стороны на большое расстояние простирались рифы. Мне весьма хотелось послать шлюпку для осмотра этих крестов, но сильная зыбь от W, производившая ужаснейшие буруны на берегах, не позволила сделать этого. Остров этот величиной, положением, видом, расстоянием от берега, рифами, его окружающими, и даже стоящими на нем крестами совершенно сходен с Баренцевым Крестовым островом, и потому положен на нашей карте под этим же названием. Остальные три острова, которых Баренц, вероятно, не заметил, названы мной островами Панкратьевыми. За этими островами некоторое время не было видно никакой земли, почему мы были готовы принять их за острова Оранские, тем более что и взаимное их положение похоже было несколько на эту группу, но мы скоро вышли из такого заблуждения, происшедшего от того только, что берег Новой Земли принимает отсюда еще восточнейшее направление, и когда мы эти острова миновали, то увидели продолжение его к NO за пределы видимого горизонта.

Сегодня с самого утра видели мы в разных направлениях множество малых ледяных гор, а в 4 часа прошли одну огромную гору, имевшую по крайней мере 40 футов в вышину и до 100 сажен в окружности. Погода весь день стояла хорошая, и плавание наше было приятное; однако же барометр падал и заставлял нас ожидать неблагоприятной перемены.

Воскресенье 11 августа. В каждом новом мысе, который после этого открывался, ожидали мы видеть северную оконечность Новой Земли, которая, судя по карте, не могла уже отстоять от нас далеко.[223] Наконец, в 7 часов утра показался крутой, совершенно покрытый снегом мыс, от которого, как казалось, берег не простирался более к северу, поскольку, находясь от него в 8 часов 30 минут на NW 87°, не могли мы за ним усмотреть ничего более и с саленга, хотя горизонт в этой стороне был и весьма чист, из чего должно было заключать, что берег за этим мысом берет уже направление к S или SO и что, следственно, он есть тот пункт, который на картах показывается под названием мыса Желания. Еще более утверждали нас в этой мысли три острова, лежащие в губе, в западную сторону этого мыса вдавшейся, и соответствовавшие островам Оранским. Мы не могли не радоваться успеху, превзошедшему наши ожидания, и, видя около себя только редко рассеянные ледяные горы, ласкались уже надеждой обогнуть Новую Землю с севера и вступить в Карское море сегодня же. Однако же вскоре стали показываться и плоские льды, еще в восьмом часу оставили мы слева одно поле, окончания которого к W нельзя было видеть, к N от него находилось несколько подобных полей. К NO море было еще чисто, почему и продолжали мы плыть в эту сторону, хотя в начале десятого часа густой туман и покрыл весь горизонт. Около полудня, однако же, шум льда к О, N и W вынудил нас привести к ветру. В это время мы были окружены со всех сторон мелкими ледяными обломками и великим множеством плавника (носящегося леса), между которыми были целые пни толстых деревьев. Этому лесу неоткуда было взяться здесь, как из рек Сибири, почему и казался он нам несомненным свидетелем близости Сибирского океана и, следственно, того, что последний виденный нами мыс был действительно мысом Желания.

Целый день продолжали мы лавировать галсами, окруженные непроницаемым мраком, поворачивая всякий раз, как шум ото льда сделается ясно слышен или глубина значительно уменьшится. Судя по последней, расстояние наше от берега было не велико, но густой туман совершенно не допускал ничего видеть.

Понедельник 12 августа. Наконец, около 3 часов утра туман несколько поднялся, и мы увидели себя против вышеупомянутой губы, лежащей по западную сторону мыса Желания. Лед простирался от W к О сплошной стеной и соединялся с видимым в этом последнем направлении берегом. Таким образом, разрушилась приятная мечта наша проникнуть в Карское море, и нам осталось только возвратиться по следам своим к Маточкину Шару.

Мыс Желания определили мы лежащим на широте 76°34′ и долготе 29°23′ от Екатерининской гавани. Наблюдения, на которых определение это основано, учинены не в самый тот день, а днем ранее. Впрочем, счисление наше в это время не могло иметь значительной погрешности, поскольку в первый день нашего штилевания не заметили мы здесь никакого течения. Этот пункт на прежних картах обозначался весьма различно: на некоторых на широте 76°30′, на других на 77°, на иных, наконец, на 78°. Баренц один из всех мореплавателей видел его доселе, а потому такое разногласие было довольно непонятно; трудно было также догадаться, которое из этих разных определений принадлежит собственно Баренцу, поскольку ни в одном известном мне в это время описании его путешествия об этом не упомянуто. Мы находим только широту Ледяного мыса (Yshoek) 77°. Кажется, что мыс Желания лежит с ним почти на одной параллели. Разность около 1/2°, которая в этом случае окажется между определением Баренца и нашим не удивительна, приняв во внимание несовершенство мореходной астрономии в то время.

12 августа весь день продолжалось противное нам маловетрие, попеременно со штилем, при густом тумане. Ничего не видя, лавировали мы короткими галсами, остерегаемые с одной стороны лотом, а с другой – шумом бьющихся одна о другую на зыби льдин. Подходя к берегу, надлежало быть весьма осторожным и почти беспрестанно бросать лот, потому что глубина уменьшалась стремительно: милях в 7 от берега была она 80 и 70 сажен, а подойдя на полмили ближе, вдруг уменьшилась до 25 и 20 сажен.

В 6 часов вечера туман опять на короткое время прочистился; мы находились тогда в самом устье упомянутой губы, в расстоянии около 6 миль на NW от среднего из Оранских островов. Оконечности губы лежали от нас на противных румбах: мыс Желания на О, а другой, может статься Баренцев Ледяной мыс, на W. Берег в этом месте гораздо ниже простирающегося далее к югу; островерхих гор совсем не видно, но он сплошь покрыт снегом. Оранские острова были от него несколько свободнее и в некоторых местах как будто покрыты тундрой. Немного южнее мыса Желания находился в береге огромнейший ледник. Сплошной лед был в прежнем положении; мне казалось, однако же, что всю массу как бы приворачивает к берегу, потому что западная часть ее была к нам теперь ближе прежнего.

Пустота, нас тут окружавшая, превосходит всякое описание. Ни один зверь, ни одна птица не нарушали кладбищенской тишины. К этому-то месту можно во всей справедливости отнести слова стихотворца:

И мнится, жизни в той стране

От века не бывало.

Чрезвычайная сырость и холод вполне соответствовали такой мертвенности природы. Термометр стоял ниже точки замерзания; мокрый туман проникал, кажется, до костей. Все это вместе производило особенно неприятное впечатление на тело, равно как и на душу. Оставаясь несколько дней сряду в таком положении, мы начинали уже воображать, что навсегда отделены от всего обитаемого мира. Невзирая, однако же, на то, люди наши, благодаря Бога, были все до одного здоровы и со свойственной мореходам беспечностью пели и забавлялись по обыкновению, насколько позволяли обстоятельства.

Вторник 13 августа. Весь день по-прежнему штилевали между льдом и берегом при самой неприятной погоде. Особенная прозрачность воды, сквозь которую можно было видеть каждое пятнышко на подводной части судна, заставила меня сделать точнейший над ней опыт. Белый кружок, привязанный к лоту, продолжал быть видим до глубины 12 сажен; с 13 же сажен скрывался. Нет сомнения, что в этом случае вода была так прозрачна, как она когда-либо здесь бывала, и потому нельзя не усомниться в уверении капитана Вуда, будто бы у Новой Земли на глубине 80 сажен можно видеть не только дно моря, но даже ракушки на нем.[224] В 80 саженях едва ли возможно невооруженным глазом усмотреть ракушку, повешенную и на воздухе, который все же несравненно прозрачнее воды новоземельской.

Четверг 15 августа. До утра 15 августа мы весьма мало подались вперед, по причине переменных противных ветров и жестокой зыби от W. В это время подул свежий северо-западный ветер, сделавший плавание наше успешнее.

Пятница 16 августа. Во все продолжение его берег был скрыт от нас густым мраком. 16 числа вскоре после полудни увидели мы Сухой Нос, от которого в 2 часа находились на NWtW в 11 милях. Обогнув его, легли мы прямо к Митюшеву острову; пасмурность на некоторое время прочистилась, и как этот остров, так и устье Маточкина Шара открылись весьма ясно. Но в 6 часов закрылось опять все в тумане, и мы, имея попутный ветер, вынуждены были привести к ветру и лавировать короткими галсами, выжидая удобнейшего времени.

Побережье Новой Земли со стороны пролива Маточкин Шар

Суббота 17 августа. На рассвете стало несколько яснее, и мы немедленно спустились к Маточкину Шару, руководствуясь картой Розмыслова, которую нашли, однако же, не совсем исправной; напротив того, на нашей карте взаимное положение всех главнейших пунктов было верно, свыше нашего ожидания, поскольку она составлена была только мимоходом. В седьмом часу поравнялись мы с мысом Столбовым, до которого глубина была 23 сажени, а от него стала уменьшаться постепенно до 15 и 10 сажен. Я намеревался остановиться в Староверском становище, что за Маточкиным мысом, где стоял штурман Поспелов, если б место оказалось к тому удобным; но когда мы с ним поравнялись, то увидели небольшую, открытую заводь, годную разве только для малых промышленных судов, почему продолжали идти к Бараньему мысу; но в 8 часов сделался совершенный штиль, который вынудил нас положить якорь на глубине 13 сажен, грунт – ил, от Бараньего мыса на SW 59° в двух милях.

Мне предписано было остановиться в Маточкином Шаре для того, чтобы определить географическое его положение, и между тем, если ничто не препятствует, послать два гребных судна через этот пролив на восточный берег Новой Земли для обозрения его, сколько позволит время. Позднее прибытие наше к Маточкину Шару, причиненное разными непредвидимыми препятствиями, не позволило бы нам употребить на это никак не более 10 дней. Исключив из них время, нужное на проезды через пролив, в остальные затем четыре или пять дней возможно бы было, при благоприятных обстоятельствах, осмотреть восточный берег миль на 30 в обе стороны от Маточкина Шара, т. е. к N только то пространство, которое уже осмотрено штурманом Розмысловым, к S же миль на 10 или 15 более. Рассчитывая, что таковая опись, на которую должны были бы мы посвятить все оставшееся нам время, нисколько бы почти не увеличила настоящих наших сведений о том береге и что время это с гораздо большей пользой можно употребить на обозрение южного берега Новой Земли и острова Вайгач, также еще вовсе неизвестных; и притом рассудив, что плаванье на гребных судах в таком климате и почти осенью сопряжено не только с изнурением людей, но и с большой для них опасностью, особенно же при восточных ветрах, которые дуют здесь и чаще и свирепее других, решился я, исполнив здесь все, относящееся собственно до Маточкина Шара, следовать без промедления к тому месту, где кончилась прошлогодняя наша опись, и, начиная оттуда, продолжить ее к SO так далеко, как по времени и обстоятельствам будет возможно.

В тот же день съезжал я с Софроновым, Смирновым, Прокофьевым и Литке на берег в Староверское становище. Заключение, которое мы сделали об этом месте, проходя мимо него, оказалось справедливым. Малые суда, которым можно лежать под самым берегом, на 2^1/2 или 3 саженях глубины, найдут здесь хорошее укрытие, но большому судну стоять здесь хуже, чем в устье Шара. По берегам ходили большие буруны, и мы с трудом только могли пристать. В вершину этой губы впадает речка Маточка, протекающая извилинами по довольно обширной, иловатой равнине, с трех сторон окруженной высокими и крупными горами. На правом берегу реки стояла большая становая изба, совершенно почти развалившаяся и состоявшая из трех отделений: посередине сени, из них ход в жилую избу; на другом конце в той же связи баня. Жилая изба имела около двух сажен в квадрате и аршина четыре вышины; крыша, потолки, печи здания этого упали; стояли одни стены. В избе и около нее разбросано было несколько кадок, лопат, черепков, оленьих рогов и прочего. На берегу растянуты были два или три белужьих невода и лежали опрокинутые пять больших карбасов, которые промышленниками оставляются обыкновенно на местах их промыслов, чтобы не отягчить судна, когда оно возвращается с полным грузом. Неподалеку от избы стояло три креста, из которых новейший был штурмана Поспелова. Все вместе представляло печальную картину запустения.

Стрелки наши ехали с верной надеждой найти богатую себе жатву, но во все время бытности нашей на берегу не встретили мы ни зверя, ни птицы, никакого другого живого существа, кроме стада пролетных гусей, которое мы спугнули, приставая к берегу. Мы не могли этому довольно надивиться: ибо после многолетнего покоя надлежало бы, кажется, всякого рода животным здесь еще более размножиться. Образчики камней и нескольких растений составляли всю добычу, с которой мы возвратились на судно.

Воскресенье 18 августа. На другой день солнце, проглянув несколько раз сквозь облака, доставило нам случай произвести все нужные наблюдения, выводы которых следующие:

Якорного места широта – 73°17′

Долгота от Екатерининской гавани – 20°43′О

Склонение компаса восточное – 11°41′

Некоторые из офицеров съезжали на северный берег пролива, где нашли ту же совершенную пустоту, какая царствовала на южном. По обычаю мореходов, посещающих этот край, поставили и мы на северном берегу, около одной версты к северо-западу от Бараньего мыса, крест с приличной надписью, в память бытия нашего в Маточкином Шаре.

О достопримечательном проливе этом карта штурмана Розмыслова может дать лучшее понятие, нежели всякое описание. Карта эта, основанная на береговой описи, вернее, нежели заслуживает того это место, в которое наше судно, конечно, еще первое входило по карте. Но положение берегов, к S и к N от Маточкина Шара простирающихся, не столь на ней верно, потому что первый нанесен Розмысловым только с виду, когда он проходил мимо него, а к последнему он и не приближался. Но величайшая ошибка Розмыслова состоит в широте, которую он определил на 20′ больше истинной. Эта погрешность была причиной другой мнимой несообразности его карты, которой я сначала никак не мог объяснить, полагая, что в его широте Маточкина Шара нет большой погрешности, и найдя широту мыса Бритвина 72°50′, не постигал я, как мог он столько ошибиться в расстоянии между этими двумя местами, так что последний приходился у него на широте 73°12′. Но вместо того расстояние это у него довольно верно, ибо, определив Маточкин Шар в настоящей широте, придется и Бритвин мыс отнести на широту 72°52′, только двумя милями севернее, чем у нас.

Происхождение названия Маточкин Шар неизвестно. Под словом Шар разумеется во всех местах, посещаемых новоземельскими мореходами, пролив, текущий поперек какого-нибудь острова или земли или соединяющий между собой два моря. Для проливов, принадлежащих одному и тому же морю, например отделяющих остров от материка, есть особое название: Салма. Поэтому Маточкин Шар, Югорский Шар и т. п. – это настоящие Шары; но Костин Шар (как говорил мне один промышленник) «называется Шаром, только сшали» и должен бы по-настоящему слыть Костиной Салмой. Откуда происходит слово «Шар», не мог я узнать, невзирая на все старания. Я думал сначала, что оно самоедское, но штурман Иванов, разведывавший об этом по моему поручению, узнал, что оно и между самоедами слово чужое. Некоторые полагают, что происходит от финского слова Schar или Skar. Маточкой по всей Архангельской губернии называют малые деревянные компасики, употребляемые рыболовами, дровосеками и прочими; может быть, от него происходят названия Маточкин, Маточка (река) и другие.

Маточкин Шар в прежние времена часто был посещаем промышленниками, которые, оставляя свои ладьи в каком-нибудь из южных их становищ, Бритвином, Кармакульском, Гусином или другом, проезжали туда обыкновенно на карбасах и, попромышляв более или менее, возвращались к своим судам. Зимовать же в Маточкином Шаре оставались они неохотно, и всегда по какому-нибудь особенному только случаю, поскольку в нем нет удобных для зимовки гаваней, а ветры в зимнее время свирепствуют жестоко. По этой причине, если кому случалось там зазимовать, то с осени, выгрузив судно дочиста, провертывали его и наполняли водой, чтобы не могло его унести. Такое средство спасать судно может показаться с первого взгляда весьма невероятным, однако же я в истине этого нисколько не сомневаюсь, потому что меня уверили в этом все без исключения кормщики и промышленники, которых мне только случалось об этом расспрашивать.

Суда, приходящие в Маточкин Шар на время, могут останавливаться в устье или за Бараньим мысом, глубина везде умеренная и грунт илистый. Далее же по проливу грунты каменные и глубина более. При входе нужно держаться ближе к южному берегу, потому что от северного почти до середины пролива простираются каменные банки. С помощью снятых нами видов не трудно узнать устье Маточкина Шара, отличающееся особенно по Столбовому мысу, близ которого лежит несколько подобных столбам надводных камней. Берег, от этого мыса простирающийся к S и именуемый Щетиной, приметен также по двум островершинным холмам.

В продолжение стояния нашего на якоре течение шло без перемены от О к W, только при отливе несколько укрощалось и даже совсем останавливалось; напротив того, во время прилива стремилось с наибольшей скоростью, а именно до полутора узлов. Судя по переменам течения, прикладной час около 10 ч 15′, подъем воды до 4 футов.

Определив положение Маточкина Шара, нам нечего было там более делать, и мы немедленно вышли бы опять в море, но совершенный штиль при густом тумане заставил нас двое суток пробыть на месте в скучнейшем бездействии.

Среда 21 августа. Поутру подул легкий ветер от О, с которым мы тотчас вышли под парусами, но не успели миновать Маточкина мыса, как штиль вынудил нас опять остановиться, вскоре после этого мы были окружены по-прежнему густейшим туманом.

В 4 часа пополудни, когда туман несколько рассеялся, принялись мы верповаться далее в море, дабы в случае противного ветра можно нам было лавировать с некоторой выгодой. Работа эта была остановлена на некоторое время моржом, вынырнувшим перед самым носом. Удачным выстрелом из винтовки был он ранен в глаз, но так как носков и спиц под рукой не было, то он имел время оправиться от первого страха и скрылся. Мы считали моржа и заряд потерянными; но через четверть часа показался он опять, и, по-видимому, в большом страдании он беспрестанно окунал голову и бросал из ноздрей воду. Тотчас была послана шлюпка за ним в погоню, и на ней Смиренников как Chief harpooner. В моржа скоро вонзили два носка, но более получаса работали прежде, нежели успели его добить спицами. Судя по клыкам, имевшим четверть аршина длины, это был еще молодой морж; однако же он имел длины 3^1/2 аршина и весу более 20 пудов; сала вышло из него 6 пудов.

Четверг 22 августа – пятница 23 августа. На другое утро снялись мы с довольно ровным юго-восточным ветром, надеясь, что наконец он установится, но опять обманулись и проштилевали целый день милях в восьми от Маточкина Шара. С 6 часов вечера подул весьма тихий восточный ветер, обратившийся поутру снова в штиль. Все это время продолжалась великая зыбь от SW, препятствовавшая нам пользоваться поднимавшимися по временам от разных румбов маловетриями.

Суббота 24 августа. В полночь свежий ветер из SO четверти прекратил, наконец, тишину, продолжавшуюся около недели почти беспрерывно. Тишина эта казалась нам довольно необыкновенным здесь явлением, и мы сочли бы ее предвестницей наступления бурного времени, если б не противоречил тому барометр, который в продолжение ее стоял весьма высоко, а именно между 30,22 и 30,36 дюймами. Мы теряли, таким образом, без всякой пользы время, которого нам весьма уже не много оставалось, и потому лучше бы согласились вытерпеть одну или две бури. Впрочем, и юго-восточный ветер также не очень нам благоприятствовал: он уклонил нас далеко от берега и заставил лавировать, чтобы к нему приблизиться.

Воскресенье 25 августа. Ночью на 25 число имели мы отменно ясную погоду. Луна и звезды в полном сиянии, представляли совершенно новое для нас зрелище; горизонт был так чист, что Венера при самом восхождении своем была уже видна; стоявшие на вахте приняли ее за огонь. Северное сияние горело весьма ярко. Оно рождалось обыкновенно на западе в высоте от 10 до 30°, бросало лучи свои через зенит на восточную сторону и потом исчезало; все явление продолжалось от 2 до 3 минут и возобновлялось через столько же времени.

Поутру находились мы против того места, где 27 августа прошедшего года едва не потерпели кораблекрушения. Мыс этот промышленниками называется Гусиным. Низменный, отрубистый к морю, крайне единообразный берег, простирающийся отсюда к Костину Шару, именуется Гусиным берегом, или Гусиной землей, а южная оконечность его, составляющая северное плечо Костина Шара, Гусиным же Носом. Для отличия двух Гусиных мысов нанесены на нашей карте первый под названием Северного, а последний Южного Гусиного Носа. Большой залив, между мысами Северным Гусиным и Бритвиным заключенный, не имевший доселе особого имени, назвал я заливом Моллера, в честь начальника морского штаба.

В полдень обсервованная широта 72°03′, долгота по хронометрам 17°50′ О от Екатерининской гавани. Изба, что на Гусином берегу, лежала от нас на NO 87° в 8 милях, откуда широта ее 72°04′ – одной минутой меньшая показанной на прошлогодней карте. Счисление было 20 милями южнее обсерваций.

Весь день лежали мы к S, стараясь держаться как можно ближе к берегу, но ветер, дувший все из SO четверти, уклонял нас от него более и более. Вечером ветер стал приметно крепчать: скорое падение барометра предвещало бурю, к которой мы приготовились, зарифив марсели и спустив брамстеньги. Однако же до шторма не дошло, а на другое утро мы могли уже поставить брамсели.

Понедельник 26августа – вторник 27августа. В полдень наблюдения показали широту 71°47′, опять севернее против счисления на 13 миль. Такое довольно сильное противное течение было тому причиной, что мы весьма медленно подавались вперед и к 27 августа едва достигли до Южного Гусиного Носа, который в 6 часов вечера, находясь на широте 71°25′, пеленговали прямо на О, в расстоянии около 12 миль. В прошедшем году мы этого мыса не видали, но, полагая, что земля, усмотренная нами 10–11 августа, была северо-западной оконечностью Междушарского острова, утвержден он был на нашей карте на широте 71°47′; следовательно, положение его ныне выходило совершенно другое, и вся юго-восточная часть Новой Земли принимала также вовсе иной вид. Тем сильнее было желание мое продолжить описание по возможности далее к SO. Но в тот же вечер подул с той стороны сильный шторм, вынудивший нас остаться под штормовыми только стакселями. Прибавляя иногда к тому совершенно зарифленный грот-марсель на езельгофте, держались мы в дрейфе трое суток.

Невзирая на позднее уже время года, не отчаивался я еще в возможности успеть в чем-нибудь; двух или трех дней попутного ветра и хорошей погоды было бы достаточно для описания всего южного берега Новой Земли. Однако же, видя, что буря нисколько не смягчается и что скорой перемены погоды к лучшему ожидать нельзя, вынужден я был, наконец, отложив дальнейшие попытки, направить курс к Белому морю.

Карта юго-западного берега Новой Земли

Пятница 30 августа. Чрезвычайно прискорбно было мне (и справедливость заставляет меня сказать, что все офицеры разделяли со мной это чувство) видеть себя в необходимости оставить недовершенным начатое нами дело; тем более что такое безледное лето, каким было нынешнее, вероятно не всегда бывает у берегов Новой Земли. Но нас успокаивала мысль, что причиной тому препятствия физические, столько же, как и льды, непобедимые.

Вторник 3 сентября. Обратное плавание наше было сначала также не очень успешно. Мы увидели Канин Нос не ранее 3 сентября. Пасмурное время не позволило нам произвести на высоте его наблюдений для вторичной поверки его долготы. Но наблюдения, сделанные вечером, когда мы уже находились довольно от него далеко, показали, что прежнее определение наше верно.

Среда 4 сентября. Поутру, проходя Орловскую башню, попали мы в сильный шторм от NO с густым мраком, которым все берега совершенно закрыло. Продолжая идти весьма скоро к SW, миновали мы несколько купеческих судов, выдерживающих шторм под стакселями, и несколько рыбачьих ладей, которые пользовались этим ветром, чтобы поспеть в Архангельск к общей рыбной распродаже, бывающей 8 сентября. Все они держались ближе к южному берегу. В 5 часов вечера, когда мы по счислению находились уже против Пулонгской башни, шторм достиг чрезвычайной жестокости и стал отходить к N. Опасаясь идти на бар с таким ветром, при котором лоцманы едва ли в состоянии выезжать, решился я привести в бейдевинд и выждать благоприятных обстоятельств. Мы хотели остаться под обеими марселями, но бриг, придя к ветру, почти зачерпнул бортом воды и заставил нас закрепить формарсель.

Свойство барометра в этих странах стоять высоко при северных и восточных ветрах обнаружилось и в этом случае. При самом начале шторма показывал он 30,27 дюйма. К полуночи опустился на 0,11 дюйма и вслед затем поднялся опять до 30,3 дюйма и выше.

Четверг 5 сентября. На следующее утро буря несколько улеглась. Под ветром стало прочищаться; барометр поднялся. Мы тотчас опустились к SW, в 3 часа пополудни прошли Зимние горы, а в 8 часов положили якорь на баре, от лоцманской башни на WSW, в двух милях.

Пятница 6 сентября. На рассвете снялись опять, а в полдень прибыли в Архангельск, с судном в наилучшем состоянии и с командой, которая уже около трех недель не имела ни одного больного.

Бриг «Новая Земля» был по-прежнему отослан на зимовку в Лапоминскую гавань, а я, приведя в надлежащий порядок журналы мои и карты, отправился с ними в Санкт-Петербург для отдания лично высшему начальству отчета в моих действиях.

Конец первой части

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава четвертая

Третье плавание брига «Новая Земля» 1823 года

Назначение третьей экспедиции. – Отправление из Архангельска. Опись Лапландского берега. – Переход к Новой Земле. – Неуспешное плавание к северу. – Опись Маточкина Шара. – Опись южного берега Новой Земли. – Бедственное положение судна на каменной банке. – Обратный путь. – Потеря руля. – Прибытие в Архангельск.

Во вторую экспедицию совершено было гораздо более, нежели в первую. Высшее начальство трудами нашими было довольно, и по представлению его все участвовавшие в них удостоились милости монаршей.[225] Но при всем том многое еще оставалось и неисполненным. Берег Лапландии требовал новой и подробной описи, поскольку в 1822 году могли быть описаны только некоторые главнейшие якорные места и гавани; промежуточный же берег, где могло найтись еще несколько хороших гаваней, был или вовсе не осмотрен, или осмотрен поверхностно. Часть берега, простирающаяся от Кольского залива к западу до границы, оставалась совсем неописанной, о ней известно было только то, что она на всех картах изображена совершенно неверно, что так называемый Рыбачий Остров (Fischer Eilant) есть полуостров, выдающийся в море гораздо далее и совершенно в ином виде, и пр. Со стороны Новой Земли было также несколько пунктов сомнительных и неизвестных. При сличении карты нашей с картой плавания голландских мореходов, находящейся в Большом Атласе Блау, оказалась между долготой мыса, принятого нами за мыс Желания, и долготой Баренцева мыса этого названия, разница до 15°. Такая погрешность в определении Баренца казалась совершенно невозможной, тем паче, что в положении других пунктов разница находилась весьма небольшая, и из этого возродилось подозрение, не другой ли какой мыс, например Нассауский, приняли мы за мыс Желания. Хотя опись штурмана Розмыслова не было особенной причины подозревать в неверности; желательно было новым измерением Маточкина Шара вывести этот довольно важный в географии Новой Земли пункт однажды и навсегда из сомнения. Южный берег Новой Земли был еще совсем неизвестен. Еще менее восточный берег, который, впрочем, не было большой надежды описать на мореходном судне. Положение островов Вайгач и Колгуев было не определено. Наконец, долгота Канина Носа требовала новой проверки. Для исполнения всего этого повелено было отправить меня же и на том же бриге. Руководством должен был мне служить следующий указ Адмиралтейского Департамента: «Государственный Адмиралтейский Департамент, с утверждения г-на начальника Морского Штаба, предписывает вам, в дополнение к прошлогодней инструкции, исполнить при плавании вашем для описи Новой Земли следующее:

1) Повторить удостоверение в разности долготы между мысами Святым Носом и Канденоисом, равно определить широту и долготу острова Колгуев.

2) Докончить недовершенную в 1822 году опись Лапландского берега до границы Российской со Швецией, согласно представленному от вас проекту.

3) Точнейшим образом удостовериться – мыс Желания, виденный вами и назначенный на сочиненной вами карте Новой Земли, действительно ли, как полагаете вы, есть мыс Желания, не есть ли он один и тот же с мысом Оранским; а мыс Желания не находится ли далее к северо-востоку, как показано на голландских старых картах.

4) Узнать, справедливо ли штурман Розмыслов определил длину Маточкина Шара, показанную на его карте, с которой вы имеете копию.

5) Осмотреть Югорский Шар и Вайгачский пролив и описать остров Вайгач; если же время и обстоятельства дозволят, то, обойдя мыс Желания и пройдя сквозь Маточкин Шар или сквозь Югорский в Карское море, описать восточную часть Новой Земли.

Все сие предоставляется вам исполнить по собственному вашему усмотрению, сообразуясь со временем и местными обстоятельствами; поскольку опытность и искусство ваши известны уже начальству из журналов и карт, составленных по прежним вашим плаваниям в тех местах».

Помня трудности и даже опасности, перенесенные мной в прошлом году на пути к Архангельску, старался я ныне отправиться как можно ранее и для того решился взять с собой только хронометры и инструмент прохождения, с тем чтобы некоторые другие инструменты, приготовлявшиеся для нас на Колпинских заводах, были доставлены в Архангельск с назначенными к нам штурманскими чиновниками.

Март. Но при всей поспешности не мог выехать я из С. Петербурга прежде 11 марта. До первой станции доехали мы в зимних повозках Невой весьма хорошо, но в Мурзинке ожидала нас неприятная весть, что по почтовой дороге нет нисколько снегу, а Невой ехать далее нельзя потому, что под Пеллой ее уже ломает. Итак, вместо того чтобы продолжать путь, должны мы были, к крайнему нашему неудовольствию, в тот же день возвратиться в Петербург, ибо в телегах ехать с инструментами не было возможности. Наняв коляску до Новой Ладоги, оставили мы Петербург вторично 13 марта.

Не доезжая замка Пеллы, свернули мы вправо на проселочную дорогу, ибо по почтовой была почти непролазная грязь; в Апраксином городке останавливались кормить лошадей; в Шельдихе выехали опять на почтовый тракт и, наконец, 15 марта приехали в Ладогу. Здесь новое препятствие: почтмейстер объявил мне, что снег по дороге совсем пропал и если я не намерен ехать на телегах, то должен опять нанять долгих, которые могут меня провезти каналами и озерами до Лодейного поля. К счастью, нашли скоро мы попутчиков – белозерских крестьян, которые за 70 рублей, довольно еще умеренную цену, взялись нас туда доставить. Расположившись на шести санках, каждые в одиночку, отправились мы в путь в тот же вечер. Переправясь через Волхов, въехали в Спасский канал, принадлежащий к той знаменитой системе вод, искусственной и натуральной, которая соединяет Каспийское море с Балтийским. Этим каналом ехали мы 11 верст до реки Сяси, за которой начинается канал Воронинский, продолжающийся на 15 верст почти прямо на N до села Вороново, при реке Вороне лежащего, где мы остановились ночевать. Крестьяне довольно обширного селения этого промышляют рыбой и тасканием судов вдоль по каналу до Сяси, которое они берут на подряд на лето. Хлебопашества совсем не имеют, по причине песчаной почвы, а потому и не весьма зажиточны.

Из Воронова поднялись мы во втором часу утра и продолжали путь каналом, который 20 верст идет в прежнем направлении, а потом заворачивается к О вокруг деревни Загубье. В этом месте Ладожское озеро образовало обширную, но мелкую и тростником заросшую губу, называемую Загубьем, в которую с восточной стороны впадает река Свирь. От Загубья еще версты две ехали каналом, потом повернули влево через губу к устью Свири. Холодный утренний воздух и пронизывающий северо-западный ветер, дувший через обширную ледяную площадь, порядочно нас проморозили, и потому мы были весьма рады, когда въехали, наконец, в Свирь, берега которой, хотя и весьма низменные, защищали несколько от ветра. От устья верстах в пяти оставили мы Свирь слева и въехали в реку Оять. За несколько минут до того показались нам, через низменные места, мачты галиотов, зимующих в обширном селе Сермаксе, лежащем на Ояти верстах в трех от устья. В этой реке наехали мы на прососы и прорубы, оставленные рыбаками. Я только было задремал, вдруг слышу со всех сторон: дыры, дыры, поло, поло. Вскочив, вижу, что весь лед вокруг меня в движении; я очень испугался и стал думать, как бы спасти инструменты; удивлялся только, отчего сани мои, как и все прочие, стоят неподвижно и не проваливаются. Более минуты нужно мне было, чтобы образумиться: это была обманчивость оптическая, происходившая от маленького кружения головы. Если смотреть в продолжение нескольких часов беспрерывно на лед, стремительно убегающий из-под саней, кажется он в движении и тогда, когда сани остановятся.

В девятом часу остановились мы в Сермаксе. Большая деревня эта расположена по обоим берегам судоходной реки Ояти. Деревня на левом берегу называется также Боровской или просто Бором. Жители промышляют рыбой и хлебопашеством, многие имеют свои галиоты[226] и вообще весьма зажиточны. В Сермаксе пересекаются большой Архангельский тракт и граница между С.-Петербургской и Олонецкой губерниями. Отсюда до Ладожского озера нет ни по Ояти, ни по Свири ни одного жилья; в некоторых только местах рыбачьи шалаши.

Из Сермаксы пустились мы в путь часу во втором пополудни, уже по большой дороге, однако ж не успели в тот же день доехать до Лодейного поля. Мы должны были ночевать в 16 верстах от города в деревне Шамокше и приехали, наконец, туда на следующее утро.

В Лодейном поле надеялся я достигнуть конца всех тягостей и неудовольствий, сопряженных с распутицей, но получил известие, что верст в 70 по эту сторону Вытегры опять нет ни крохи снегу. Эта новость меня весьма смутила: я почти не знал, что делать, ибо ехать должен был непременно, а ехать на телегах не мог ни под каким видом. Но меня успокоил один проезжий с той стороны, уведомивший, что от Ошты могу я на вольных лошадях проехать до Вытегры через Онежское озеро. В этой надежде купил я себе здесь зимнюю повозку и отправился далее. Верст 100, т. е. до Юксовской станции, шла неплохая дорога; следующие 15 верст до Барановой было гораздо хуже; наконец, от Барановой до Ошты едва возможно было тащиться на санях, а далее совсем уже нельзя. И прежде заметил я несколько раз, что около Ошты[227] пропадает санный путь тут весьма рано, даже прежде, нежели под Петербургом, оттого, что дорога идет здесь по высоким и безлесным горам, с которых северные и северо-западные ветры, дующие через все Онежское озеро, сносят снег всю зиму и не дают образоваться твердому насту. Верст за семь не доезжая Ошты, в деревне Верхней Возероксе, упросили нас ямщики остановиться, уверяя, что далее нет никакой возможности ехать, а мы и здесь можем нанять лошадей до Вытегры. Мы на это согласились тем охотнее, что и самим нам крайне надоело плыть в кибитках по самой топкой грязи. Нас привезли к одному древнему честному староверу, который скоро достал нам нужное количество лошадей, и мы в первом часу поехали из Верхней Возероксы влево от большой дороги, через поля, луга и деревни к озеру, и под Нижней Возероксой спустились, наконец, на Онегу. Нам открылась обширная, ровная, как стол, ледяная поляна, которой впереди не было пределов; слева, верстах в десяти, видно было верхнее устье Свири, где расположена известная Вознесенская пристань. Мы ехали несколько часов без всякого следа на NO и О; часу в седьмом попали на битую дорогу из Вознесенска в Вытегру. Тут встретили обоз, шедший в первое место, взяли некоторые у него сведения и, отъехав еще несколько верст, остановились кормить лошадей. Прорубили тотчас колодцы, сломили несколько вех, которыми означена дорога, разложили огонь, согрели чайник и расположились вокруг костра. Словоохотливые извозчики наши поддерживали разговор: анекдот следовал за анекдотом. Одни рассказывали об опасностях, которым подвергались от медведей; другие – как, будучи застигнуты вьюгой, блуждали по озеру; нечистые духи во всех историях, разумеется, играли не последнюю роль. Свежий юго-западный ветер раздувал камин наш, сухие еловые дрова сгорали с треском, пламя клубилось под небеса и освещало среди обширной снежной равнины странную группу нашу, которая, я думаю, сильно походила на табор цыган. Проезжие с обеих сторон с удивлением на нас смотрели. Яркое зарево тревожило жителей обоих берегов. Жители Вышегородской стороны думали, что горит Вознесенская пристань. Вознесенцы жалели о несчастии вышегорцев. Проведя часа два в таком довольно забавном положении, пустились мы в путь. Проехав озером еще верст десять, поднялись мы на берег у деревни Голяши, потом озерами и островами,[228] частью Мариинского канала и, наконец, рекой Вытегоркой, приехали часа в 4 утра в Вытегру, где кончилось напоследок мучение наше и беспокойство об инструментах, ибо отсюда начался хороший санный путь, по которому мы 23 марта благополучно прибыли к городу.

Апрель. Недели три спустя, приехали и штурманы наши, доставившие мне остальные инструменты, которые все от дурной дороги более или менее расстроились.

Время до вскрытия реки проходило в обыкновенных занятиях, формировании команды, астрономических наблюдениях и прочем. Я заблаговременно стал хлопотать о кормщиках как для Новой Земли, так и для Лапландского берега, удостоверясь опытом, что такие люди при случае могут быть весьма полезны. В прошлом году не было мне в том удачи.

Ныне же явился ко мне сам с предложением услуг своих мезенский мещанин Павел Откупщиков, сын того Алексея Откупщикова, по прозванию Пыха, который был одним из первых новоземельских мореходов прошедшего столетия и один из тex немногих, которые за промыслами хаживали до Доходов, т. е. до дальнейшей к северо-востоку оконечности Новой Земли, и от которого Крестинин брал часть известий своих о стране этой.[229] Найдя в Откупщикове человека, хотя и неграмотного, но со здравым рассудком и опытного, предложил я его Конторе Главного Командира, которой он и был нанят за 75 рублей в месяц на готовом содержании. В лоцманы для лапландского берега нанят был Кольский мещанин Матвей Герасимов, известный мужеством своим, проявленным в 1810 году, который, любопытствуя видеть Новую Землю, пришел также ко мне проситься. Ему дано было 175 рублей в месяц. Я весьма был доволен обоими нашими лоцманами, отличавшимися сколько добрым поведением, столько и усердием своим. Оба они, а особенно последний, были нам полезны местными сведениями своими и некоторым образом способствовали успеху нашей экспедиции.[230]

27 апреля река Двина вскрылась, но совершенно ото льда очистилась не ранее, как неделю спустя.

Воскресенье 6 мая, вторник 8 мая. 6 мая лейтенант Лавров отправлен был за бригом в Лапоминскую гавань, а 8 числа прибыл с ним к Адмиралтейству. Мы немедленно приступили к его вооружению, которое с помощью постоянно хорошей погоды, при неутомимости наших людей, успели окончить 31 мая и в тот же день вытянуться на рейд. Снабжение наше было совершенно такое же, как прежде. Все чиновники и служители, служившие во второй экспедиции, охотно согласились участвовать и в третьей, кроме Софронова и Прокофьева, которым болезнь того не позволила и вместо которых поступили на бриг лейтенант Завалишин и штурман Ефремов. К прежним нашим инструментам присоединился Арнольдов хронометр № 2112, повреждение которого было исправлено. Гребные суда составляли для нас ныне весьма важную статью, поскольку на них должны были мы описать весь Лапландский берег. По этой причине, вместо лиственничных шестерки и четверки, бывших у нас прежде, которые и на подъеме и на ходу были довольно тяжелы, построены ныне для нас подобные же из елового леса с медными креплениями; прекрасные суда эти во всех отношениях соответствовали нашим ожиданиям.

Вторник 5 июня. К 5 июня мы были совершенно готовы к отплытию, но крепкие ветры от N и NW задержали нас на месте еще шесть дней.

Понедельник 11 июня. Около полудня ветер перешел к SW, и мы сейчас же стали сниматься с якоря, но не успели еще поднять его, как налетел жестокий шквал от WSW, которым прижало нас кормой к берегу. Ветер утих не ранее 8 часов; тогда оттянулись мы на середину фарватера, подняли якорь и пошли в путь. Когда миновали реку Маймаксу, ветер вдруг стих и зашел; мы не могли повернуть, упали под ветер и уперлись носом в берег острова Бревенника, который, как мы уже упоминали, столь приглуб, что, хотя бушприт лежал на берегу, бриг был совершенно на воле. Итак, при первом шаге были мы уже два раза на мели; это было как будто предзнаменованием того, что нам еще предстояло. Оттянувшись от берега, подняли мы опять паруса; в одиннадцатом часу прошли крепость, на которой флага уже не было, а в два часа утра перешли благополучно бар и взяли курс NWtN.

Вторник 12 июня. В седьмом часу утра против Зимних Гор налетел на нас жестокий шквал ветра с проливным дождем, который, однако ж, скоро прошел. Юго-западный ветер продолжал дуть весьма свежо. С полуночи сделалось потише, а в 8 часов, когда мы находились против Пулонгской башни, настал штиль, продолжавшийся попеременно с маловетриями до следующего полудня.

Среда 13 июня. Поутру увидели мы красную башню, поставленную в прошлом году на острове Сосновце, и совершенно убедились в пользе, которую она принесет мореплаванию, поскольку, видя и пеленгуя ее, не могли мы иногда никак различить острова, на котором она стоит. За полчаса до полудня потеряли мы из вида Пулонгскую башню в расстоянии около 17 миль; в девятом часу скрылась Сосновецкая, а вскоре потом показалась Орловская.

Четверг 14 июня. Свежий юго-восточный ветер ускорял плавание наше так, что на другой день после полудня увидели мы Святой Нос, в шестом часу обогнули его, а в восемь часов положили якорь за Иоканскими островами почти на прежнем нашем месте.

Две причины заставили меня остановиться в Иоканских островах: определение долготы их от Архангельска, важное и необходимое потому, что на ней основывались долготы всех пунктов Лапландского берега, в прошлом году нами определенные, и поверка прошлогодней нашей карты этого места, в которую, как я полагал, вкрались некоторые погрешности. Подробное описание морского берега гребными судами решил я начать от Оленьего острова, пространство же его, от Иоканских до Семи островов, описать только с брига, поскольку на этом пространстве, как мне было известно, нет ни одной безопасной гавани, которая бы стоила точной описи.

Пятница 15 июня. Весьма свежий юго-восточный ветер попрепятствовал нам 15 числа поутру начать работы наши. Около восьми часов перешел он вдруг к WSW и задул так жестоко, что нас понесло прямо на остров Сальный. Бросив другой якорь, мы задержались, но не более как на одном кабельтове от острова, почему должны были спустить стеньги и реи. Мы пробыли целый день в этом положении, тем неприятнейшем, что все это время стояла преясная погода, которая, таким образом, пропадала для нас без пользы. К вечеру стихло, и мы оттянулись опять на середину рейда.

Суббота 16 июня. 16 числа приступили к делам: лейтенант Лавров проверял описание восточной части губы, а я со штурманами делал наблюдения в Обсерваторной бухте. На другой день окончили все.

Понедельник 18 июня. 18 числа продолжался свежий северный ветер, не позволявший нам выйти в море никаким проходом. Дабы не совершенно быть в бездействии, измеряли мы углы с некоторых пунктов и налили пустые бочки водой. К вечеру ветер стал отходить к О, а в три часа утра позволил нам, наконец, сняться с якоря.[231]

Вторник 19 июня. Мы вышли в море северо-западным проходом и легли вдоль берега, держась к нему так близко, как то было возможно без большой опасности. В семь часов прошли мыс Клятны (Плотно; на прежних картах есть, кажется, этот мыс), по северную сторону которого, в небольшой бухте Савихе, имеющей перед устьем островок, можно при южных ветрах довольно хорошо лежать на якоре. В 8 милях далее выдается мыс Ивановы Кресты, который на прошлогодней нашей карте, по примеру старинных, положен был под названием Сване Крист. Странное искажение названий есть одна из принадлежностей этих карт, которой они обязаны своим образцам – голландским картам. На них почти все русские названия, но до такой степени испорчены, что невозможно было узнать во многих русского происхождения. Например, легко ли догадаться, что Светенноис, Канденоис, Ламбаска, Панфалотски, Сване Крист есть настоящие русские названия: Святой Нос, Канин Нос, Лумбовка, Панфиловка, Ивановы Кресты и прочие. Из Белого моря уродцы эти были изгнаны картой генерал-лейтенанта Кутузова; прогнать их с берега, океаном омываемого, предоставлено было нам.

Название Ивановы Кресты происходит от крестов, которых прежде множество стояло на этом месте; теперь нет уже и следов их.

Отсюда до Нокуева острова, равно как и далее до Семи островов, нет ни одного залива.[232] Берег становится с каждой милей выше, круче и мрачнее. Особенно отличаются этим мысы Дворовый и Корабельный, равно как и восточная оконечность губы Полютихи.

С помощью свежего ветра, перешедшего в SO четверть, прошли мы в шестом часу Семь островов, взаимное положение которых на нашей карте нашли весьма верным, а в половине десятого пришли за Олений остров, где и положили якорь.

Среда 20 июня. Поутру, когда течение пошло на убыль, легли мы фертоинг, отдав каждого каната по 70 сажен. Казалось, что никакой ветер уже не в состоянии нас обеспокоить; но вышло иначе; ветер крепчал от OSO с сильными шквалами, из которых одним нас подрейфовало и тащило до тех пор, пока бриг пришел на оба якоря и у обоих было по 100 сажен каната. Вообще нас дрейфовало чаще, чем бы можно было ожидать. Кажется, что якоря наши в сравнении с толщиной канатов были слишком легки. Наш плехт был в 32 пуда, дагликс в 29 пудов, канаты у обоих 12 дюймов. Таким образом, и здесь, как в Иоканских островах, первый день стоянки, и как нарочно ясный, должны мы были потерять.

Четверг 21 июня. На другой день было потише; я воспользовался этим и отправил лейтенанта Завалишина на катере для описи S берега к W до реки Вороньей.

Следующие за тем четыре дня стояли опять крепкие ветры между N и W, при сырой, дождливой погоде. Я сожалел об отправлении лейтенанта Завалишина и желал бы его видеть уже возвратившимся; тем менее можно было думать об отправлении другого отряда к SO, как я сначала намеревался.

Понедельник 25 июня. Шняка, шедшая из Зеленецкой в Трястину губу, привезла нам больного из команды лейтенанта Завалишина, который вынужден был переждать дурное время в Зеленцах, откуда намеревался отправиться в тот же день. К вечеру немного прояснилось, и я стал надеяться, что мне удастся наблюдать затмение солнца, которое должно было случиться в следующее утро. Доселе все долготы наши основаны были на лунных расстояниях, обсервованных в Архангельске в течение трех лет; все это время я тщетно искал случая сделать какое-нибудь точнейшее для этого наблюдение: небо стран полярных, представляющее столько любопытных явлений для физика, гораздо менее благоприятствует астроному; тем с большим нетерпением ожидал я 26 июня.

Вторник 26 июня. С раннего утра съехал я на берег с инструментами, но не только не имел удачи в наблюдении, но и ни разу не видел затмеваемого светила. После полудня сделалось яснее, я хотел отправить штурмана к SO, но в четыре часа опять сгустился туман, продолжавшийся и весь следующий день.

Среда 27 июня. К вечеру возвратился лейтенант Завалишин, исполнивший в точности данное ему поручение, невзирая на тысячи препятствий, которые он имел от ветров и ненастья. Он представил мне следующее описание осмотренных им мест.

Губа Шельпина. Губа эта лежит в 3^1/2 милях к W от Оленьего острова, вдается к SOtS на 3/4 мили, имеет ширины в устье между мысами Шельпинским к востоку и Дощаным к западу поболее одной версты. Три острова, лежащие посередине, соединяющиеся между собой рифами, и несколько островов к О от них, защищают ее от всех ветров. Островки Шельпинские низменны и обнажены; восточный берег губы полог, западный же, а особенно мыс Дощаный, крут и высок. В вершине губы на восточном берегу находится становище русских рыбаков.

Западный вход в эту губу, между островами Шельпинскими и материковым берегом, имеет ширины против мыса Дощаного 175 сажен, далее суживается постепенно и, наконец, против южной оконечности южного острова содержит не более 45 сажен. Глубина в этом проливе от 20 сажен уменьшается постепенно до 3^1/2 и 4 сажен, грунт – ракушка, коралл и песок с ракушкой. Северный вход лежит между островами Шельпинскими и имеет ширины от 85 до 100 сажен, но глубины не более 2 сажен, рифов от отмелей нигде нет. Якорное место находится на SOtS от южного острова в 85 саженях и в таком же расстоянии от материкового берега в обе стороны. Глубина 6^1/2 сажен, грунт – ракушка.

Из-за низменности островов с трудом можно только отличить губу эту от моря и то в небольшом расстоянии. Если необходимость заставит в нее идти, должно опознать высокий мыс Дощаный и править по самой середине между материковым берегом и островами Шельпинскими до якорного места; разворачиваться тут тесно, почему надлежит бросать верп или якорь с кормы и потом швартоваться. Мореходные суда могут входить в губу только от W и не иначе как с попутным ветром и под малыми парусами; северный же проход для малых только судов служить может.

У Рыбачьего становища есть хорошая пресная вода.

Зеленецкая губа. В 4 милях к NW от губы Шельпинской лежит губа Зеленецкая, называемая также Дальней Зеленецкой (на прежних картах Dalina Solinefs), для отличия от Ближней Зеленецкой губы, находящейся между островом Кильдином и Кольской губой. Вдается к югу на одну милю и столько же имеет ширины как в вершине, так и в устье, между мысами Зеленецким к О и Дернистым к W. Посередине ее лежат пять островов, вместе называемых Зеленецкими или Зеленцами: 1) Безымянный, к SO от мыса Дернистого, в 200 саженях; рядом с ним 2) остров Крестов; 3) далее к SO остров Сухой, который рифом соединяется с островом 4) Жилым, отстоящим от восточного берега губы в 100 саженях; 5) наконец, остров Немецкий, наибольший из всех, лежащий от них к SW в расстоянии от западного берега губы в 80 саженях, а от южного от 130 до 80 сажен. К северу от острова Жилова в 30 саженях лежат три небольших камня, называемых Три Брата.

Западный проход за эти острова, называемый промышленниками Корабельным, лежит между островами Безымянным и Немецким к О и материковым берегом к W. Ширина его от 120 до 70 сажен, глубина 19-5 сажен, грунт – мелкий камень. В восточном проходе, между островом Жилым и материковым берегом, имеющем ширины 100 сажен, глубина от 9 до 5 сажен, грунт – мелкий камень и песок с мелким камнем. Между южным берегом губы и островами Немецким глубина 7-10 сажен, грунт – песок, Жилым – 3–4 сажени, грунт – песок с камнем. Между островами: Безымянным, Кречетовым, Сухим и Хилым к NO и Немецким к W глубина 9–2 сажени, грунт – камень; рифов и мелей нигде нет.

На якоре стоять можно по южную сторону острова Немецкий и Жилой, на середине между ними и материковым берегом. Место это закрыто ото всех ветров, и волнения в нем никогда не бывает. Однако же юго-западные ветры, из-за низменности материкового берега, дуют иногда сильными шквалами, почему для большей безопасности лучше класть швартовы на берег.

Зеленецкие острова, будучи выше пологого южного берега Зеленецкой губы, довольно хорошо отличаются с моря. Высокий мыс Дернистый, а несколько в меньшем расстоянии семь крестов, стоящие на середине острова Жилой, служат, сверх того, хорошими приметами этому месту. Распознав его, можно идти в губу каким угодно проходом, не нуждаясь в иных наставлениях, кроме того, чтобы держаться середины между островами и материковым берегом и, поравнявшись с южными оконечностями островов Жилой и Немецкий, следовать к W или О на якорное место. Но хотя оба прохода равно чисты, западный предпочтительнее потому, что в восточном при крепких северо-восточных ветрах бывает сильное волнение, и сверх того во время прилива течение, идущее иногда из губы, отражается от материкового берега на камни Три Брата.

Пресную воду можно получать из озера на острове Жилой и из ручья, стекающего в бухту, вдавшуюся в юго-восточный угол Зеленецкой губы.

Прикладной час 7 ч 09′, подъем воды 9 футов. Прилив приходит от NW. В губе течение следует положению проливов; скорость его доходит до одного узла.

На острове Жилой обитают в летнее время до 12 человек русских рыбных промышленников, откуда, вероятно, и происходит его название.

Губа Ярнишная лежит к W от Зеленецкой в 1^1/4 мили. Вдается к SSO и S на 4 мили. Ширина ее от 450 до 275 сажен, в полумиле от вершины сужается до 85 сажен, потом опять расширяется до 300 сажен. Глубина от 15 сажен уменьшается постепенно в самой вершине до 2 сажен. Грунт – песок, песок с илом, иногда сверху и мелкий камень. Западный берег, на пространстве 500 сажен от вершины губы, имеет небольшую отмель; впрочем, все берега приглубы и чисты.

Удобных якорных мест эта губа не имеет; нет также ни жилых мест, ни пресной воды. Но в случае необходимости могут и в ней небольшие суда спасаться от ветров. Войдя в устье губы, следует идти по самой середине берегами, пока не станут они створяться; тогда класть якорь и, еще лучше, швартоваться.

Губа Подпахта[233] в 3^1/4 милях к NW от Ярнишной. Вдается к StO на 500 сажен, шириной в устье 400 сажен. Глубина 12-5 сажен, грунт – песок. Совершенно открыта от NW и N, ибо лежащие от нее к N в 3/4 мили низменные Гавриловские острова не защищают ее ни от ветров, ни от волнения. Промышленники останавливаются в ней, однако же, при SO ветрах. Идя в губу эту от О, не нужно особенных осторожностй, но, приходя от NW, должно держаться не далее 100 сажен от западнейшего из Гавриловских островов, во избежание каменного рифа, лежащего в 300 саженях от устья гавани и простирающегося от материкового берега к NO кабельтова на два.

Гавриловская губа, иначе называемая гаванью, лежит от губы Подпахты к NW в двух милях. Вдается к S на 600 сажен и имеет около 150 сажен ширины. Глубина ее в устье полторы и одна сажен, далее к вершине в малую воду осыхает. По этой причине совсем не может быть полезна для мореходных судов. Рыбные промышленники имеют, однако же, в этой губе довольно большой стан, оставляя в ней ладьи свои на обсушке.

Полные воды в эту губу приходят на час-полтора ранее, нежели к близлежащим берегам. У этих последних течение моря следует, как и везде, их изгибам, а в нескольких милях далее прилив имеет другое направление. 26 июня в десять часов утра, стоя на дреке против Ярнишной губы, глазомерно в одной немецкой миле от материкового берега, замечен прилив от NNW со скоростью, доходящей до одного узла, а в двух итальянских милях от Зеленецких островов того же числа в час пополудни замечено направление отлива от SO со скоростью до 3/4 узла.

Не успев, по вышесказанным обстоятельствам, осмотреть гребным судном берега, простирающегося к SO от Оленьего острова, до возвращения первого отряда, принял я решение более здесь не медлить, ибо по всему этому пространству есть только две губы: Трястина и Шубина, в которые мореходные суда входить могут; но и из них первая совершенно открыта с моря и с худым грунтом, последняя же, хотя и имеет безопасное якорное место, но вход в нее весьма узок. Все прочие становища обсушные. И так как общее положение всего этого берега, равно как и взаимное всех главнейших мест, определили мы уже с точностью со шканец брига, как в прошлом году, так и ныне вторично, то одна губа Шубина, на опись которой при всей неважности ее, потребовалось бы, однако же, 6 или 7 дней, показалась мне не заслуживающей такого пожертвования драгоценного нам времени. Поэтому я и решился немедленно идти в Териберскую губу, которую избрал пристанищем потому, что в ней, по уверению нашего лоцмана, стоять было покойно и безопасно. Место это оставалось доселе совершенно неизвестным, оно не было показано ни на одной из известных мне карт, ни даже в Зеефакеле, отличающемся, впрочем, особенной подробностью.

Четверг 28 июня. Поутру снялись мы с фертоинга и приготовились к морю, а в шесть часов пополудни с легким восточным ветром под парусами пошли в северо-западный проход. Течение шло на прибыль с такой силой, что мы едва его преодолевали. В восьмом часу вышли из узкого места и легли к NW. Туман уже давно собирался над берегами, а тут закрыл их совершенно. В девять часов взяли мы курс WNW^1/2W который по нашей карте вел нас параллельно берегу, расстоянием от него около 6 миль. В исходе одиннадцатого часа волнение сделалось вдруг короткое, сбивчивое, а вслед за тем послышались и буруны, и едва успели мы привести несколько к ветру, как увидели слева и весьма близко камень, на котором ходил ужасный бурун. Это был один из Гавриловских островов, на меридиане которых находились мы тогда и по счислению, но гораздо в большем расстоянии. Внезапная встреча эта произошла от совокупного действия течения и неверности нашей карты, ибо мы место это в прошлом году едва сквозь туман могли видеть.

Мы легли на N, в этом направлении имели чистый путь до самого Северного поля; однако же не успел я сойти вниз, как услышал наверху тревогу: вахтенный подштурман, запыхавшись, бежит мне объявить, что перед мысом видна веха. Это был кубас, поплавок с голиком, оставляемый промышленниками над их ярусами. Плававшему часто в Финском заливе немудрено испугаться такой встречи, но вехи в Северном океане не опасны, потому что стоят иногда на глубине 100 сажен и более.

Пятница 29 июня. В половине второго пополуночи находились мы от Териберского мыса в 8 милях. Ветер посвежел, а погода сделалась еще мрачнее; это заставило нас привести к ветру и, лавируя короткими галсами, выжидать перемены. Галсы к берегу продолжали мы обыкновенно до тех пор, пока услышим буруны или достанем дно на 30 саженях; но туман был так густ, что и в этом малом расстоянии мы или совсем не видели берега, или усматривали только оттенок его сквозь туман.

Воскресенье 1 июля. Поутру погода, наконец, переменилась; берег стал очищаться, в шесть часов открылся Териберский мыс на SW в 10 итальянских милях. Маловетрия между NO и SO подвигали нас помаленьку вперед. В полдень обогнули мы этот мыс и легли на юг в Териберскую губу, где в половине второго в Корабельной бухте, на глубине 9 сажен, грунт – ил с песком, положили якорь и в то же время легли фертоинг.

Понедельник 2 июля. На другой день приступили к наблюдениям и описаниям. День был прекрасный и жаркий. К югу слышна была во втором и пятом часу гроза. Удары грома здесь, где явление это столь необыкновенно, весьма приятно отзывались в ушах. К вечеру нашел, однако же, с моря густой туман, который два дня удерживал нас в совершенном почти бездействии.

Четверг 5 июля. С 5 числа настала прекрасная погода, с помощью которой успели мы в три дня окончить все дела наши. В это время лейтенант Лавров описал берег к W до острова Кильдин; штурман Ефремов – от мыса Териберского к О до Гавриловской гавани, служившей пределом прежнего описания лейтенанта Завалишина; лейтенант Завалишин – внешнюю Териберскую губу, а я внутреннюю. Мы должны были также налить водой весь верхний лаг, потому что двинская вода вся почти испортилась. Виной этому, вероятно, не столько вода, которая способна долго сохраняться, как бочки, при наливании которых, может статься, чего-либо недосмотрели.

Воскресенье 8 июля. Этот день подарен был служителям, которые в последние семь или восемь дней имели весьма мало покоя. Они выпарились в бане, устроенной на берегу из парусов, и перемыли белье свое. Погода в этот день стояла престранная; ветер то штилел, то веял от разных румбов; наконец, с двух до пяти часов дул жестокими шквалами от S и нанес такое тепло, что термометр в тени поднялся до 22^1/2°. Барометр несколько раз в это время поднимался и опять опускался по 0,02-0,05 дюйма. Средняя его высота была 29,8 дюйма. К W слышна была гроза.

Понедельник 9 июля. Поутру снялись мы с фертоинга, в полдень при тихом от SSW ветре под парусами вышли в море.

Териберскую губу можно разделить на внешнюю и внутреннюю. Первая заключается между мысом Териберским и внутренней Териберской губой, вдается к OSO на 2^1/2 мили, совершенно открыта и имеет везде превеликую глубину: по середине до 75 сажен, под самыми берегами в иных местах до 20 сажен. Грунт – песок, камень и коралл. Она окружена крутыми и совершенно обнаженными каменными барами.

В юго-восточном углу губы этой на SO 30° в 3^1/2 милях от мыса Териберского и на ONO в 2 милях от устья внутренней губы находится бухта, вдающаяся от N к S на 350 сажен и имеющая ширины от 150 до 250 сажен. Глубина посередине 7-12 сажен, к берегам постепенно меньше, грунт – песок. Одно или два судна могут в этой бухте лежать покойно и в укрытии от всех ветров. С южного ее берега стекает ручей весьма хорошей воды. Губу эту назвал я по имени первого нашего лейтенанта – губой Завалишина.

Внутренняя Териберская губа лежит от мыса того же имени на юг в 4^1/2 милях. Она подобна чаше, имеющей в окружности три мили с лишком. Южный ее берег песчанен и низмен; от него к югу на некоторое расстояние простирается ровная, возвышенная площадь, покрытая песчаной осокой и редким кустарником; далее видны высокие каменные горы, окружающие всю губу; на западном берегу крутизны подходят к самой воде; на восточном чередуются они с низменностями.

В Териберской губе есть для парусных судов два якорных места в бухтах, вдавшихся в восточный и западный берега, из которых первая называется Корабельной, вторая Лодейной. Оба места безопасны и покойны, хотя и не весьма просторны. В обеих бухтах глубина от 5 до 16 сажен, грунт в Корабельной – ил с песком, в Лодейной – крупный и мелкий песок. Между ними глубина весьма стремительно увеличивается до 20, 30 и 40 сажен. Та же глубина везде посередине губы, но саженях в 100 от южного берега уменьшается вдруг до 4 сажен. В Корабельной бухте есть подводный камень, в большие отливы иногда осыхающий, на котором в малую воду всегда видна трава. Он лежит от ближайшего северного берега бухты в 230 саженях, от восточного плеча реки Териберки в 650 саженях на NO 55° и на NW 43° в 235 саженях от низменного голого островка, лежащего в 90 саженях от юго-восточного берега губы. Это есть единственная опасность по всей губе.

Териберская губа видна с моря на большом расстоянии. Песчаный южный берег ее резко отличается от крупных скал, видимых справа и слева. Чтобы войти в губу, должно, рассмотрев эту песчаную низменность, править прямо на нее. От Териберского мыса, оставив ей к О в одной версте, курс будет StO. Пройдя этим курсом мили три, поравняешься с низменным Жилым мысом, который оставляется к западу; от него до устья губы еще около одной мили. Вход, имеющий ширины около одной версты и глубины 50 сажен, совершенно безопасен. К обоим берегам можно подходить вплоть. Желая остановиться в Корабельной бухте, нужно подойти к восточной стороне входа на 100 сажен и плыть в этом расстоянии параллельно берегу. Когда растворится бухта, глубина весьма стремительно уменьшится от 30 до 12 и 9 сажен, и тут можно класть якорь когда угодно. Лучшее место обозначится следующими пеленгами:

Середина острова – SO 13°

Устье реки Териберки – SW 55°

Северная оконечность губы Ладейной – NW 72^1/2°

Восточная оконечность при входе – NW 17°

Западная оконечность при входе – NW 26^1/2°

Глубина будет 6^1/2 сажен, грунт – ил с песком, расстояние до ближайшего берега 100 сажен, до подводного камня 150 сажен. Можно пройти еще с полкабельтова далее в губу, так что оба берега входа створятся; но в этом нет никакой надобности, ибо и на первом месте волнения быть не может как по малой глубине, так и потому, что валы отражаются внешними берегами. Хотя течения здесь почти нечувствительны, но из-за крутизны дна следует непременно ложиться фертоинг, кладя якоря О и W. От подводного камня нужно брать только ту предосторожность, чтобы не удаляться от северного берега более сказанного расстояния, чему особенно большие суда должны следовать, потому что и в пределах якорного места есть небольшое пространство, где в малую воду не более 22 футов глубины бывает. Впрочем, приближение к подводному камню обозначится всегда безошибочно переменой грунта с песком и илом на камень.

Чтобы стать на якорь в Лодейной бухте, нужно от мыса Жилова лечь вдоль W стороны входа также не далее 100 сажен от берега. Пройдя побольше мили на юг, увидишь низменный, постепенно возвышающийся, поросший кустарником берег, окружающий эту бухту. Вскоре отделится довольно высокий, выдающийся к югу мыс, образующий северную оконечность бухты. От этого мыса на SSO или на StO в 110–150 саженях находится якорное место; глубина 6–3 сажени, грунт – мелкий или крупный песок. Место это закрыто более, чем в губе Корабельной, но в замену того грунт не столь надежен. По той же причине, как там, следует и здесь ложиться фертоинг, располагая якоря по тем же румбам.

Кроме этих двух мест, в Териберской губе нельзя нигде лежать на якоре. Под южным берегом глубина и грунт тому не препятствуют; но зато с моря нет совершенно никакой защиты.

Река Териберка впадает в юго-западный угол Териберской губы. Устье ее открыто к NO, общее направление ее русла от SSO к NNW. Правый берег ее с южным берегом залива образует вышеописанную песчаную равнину, с левого берега поднимаются высокие и крутые каменные горы, разделенные в некоторых местах песчаными разлогами. Устье реки преграждено баром, в котором только 9 футов воды, далее в реку глубже. В северный берег в 2 кабельтовых от устья вдается небольшая бухта, в которой наименьшая глубина 22 фута, грунт – песок с илом, пеленг становища SO 62°. Войдя в полную воду, могут здесь суда весьма удобно исправлять повреждения свои. Чтобы войти в реку, должно держаться вплоть к левому, отрубистому и приглубому берегу. Водой наливаться весьма удобно, особенно же при полной воде, из ручья, стекающего с горы на левом берегу Териберки, против становища. Вода чиста, холодна и вкусна.

Наблюдения наши делаемы были в разных местах губы, смотря по тому, где удавалось. Выводы их, отнесенные к восточному плечу реки Териберки, следующие:

Широта – 69°10′45′′

Долгота – 35°06′

Наклонение магнитной стрелки – 76°37′

Прикладной час – 7°20′

Возвышение прилива в сизигии – 12–13 футов

Течения в реке Териберке в обе стороны бывают весьма быстры, но в бухтах Корабельной и Лодейной едва ощутительны, во входе они довольно приметны и следуют положению его.

Склонение компаса найдено около 2^1/2°. Я говорю около, потому что необыкновенное различие выводов не позволяет сказать в этом отношении ничего положительного. Заметив с самого начала различие это, умножили мы нарочно наблюдения, но двух раз сряду не получали одинакового склонения. Оно менялось от 1^1/2О до 3^1/2W. Может быть, горы, окружающие Териберскую губу, содержат в себе железо, служившее причиной этой неправильности компасов, которую я не умею объяснить иначе, поскольку все наблюдения производились со всевозможной старательностью.

При самом устье реки Териберки, на правом берегу, находится рыбачье становище, одно из обширнейших по всему берегу Лапландии. В него собираются до 80 человек промышленников, большей частью из Сумы.

Поморы (под этим названием разумеют вообще жителей берегов Белого моря) выходят на ладьях из мест своих обыкновенно около Николина дня, раньше или позже, смотря по весне. Выходом располагают так, чтобы не встретить в море льдов, которых очень боятся. На каждой ладье бывает от 12 до 20 человек, из которых каждые четверо имеют шняку.[234] Они ходят всегда в то же становище, если что-нибудь важное не заставит переменить его. В Териберке говорил я с одним стариком, который уже более 50 лет ходит на промыслы и все в Териберку. По старости и болезням он уже около двух лет не выезжал на шняках в море: три взрослых сына за него работают, но он не может покинуть привычки ежегодно ходить сюда. «Остался было одно лето дома, но чуть не помер со скуки», – говорил этот умный старик, на которого я не мог смотреть без особенного уважения. Он был как патриарх между другими, все его уважали и слушались.

Промышленники, придя в становище, исправляют свои шняки, которые обыкновенно оставляют тут на зиму, и начинают промыслы, состоящие единственно в морской рыбе: треске, палтусине (или палтасине) и пикшуе (или пикше). Семги они не ловят. Вся речная рыба есть достояние лопарей. Лов рыбы производится следующим образом: белые веревки, немного потоньше стеклиня,[235] связываются конец с концом до длины 2000 сажен. По всей длине веревки через каждые 2 и 3 сажени ввязываются короткие кончики, потолще длинной веревки, к которым присоединяются крючки; снаряд этот называется ярус. К обоим концам яруса и к середине его привязываются якорки или камни, крайние побольше, средние поменьше, к которым прикрепляются на веревках, длиной равных глубине моря, поплавки (кубасы) с голиками (махавки). Наживив каждый крючок целой песчанкой, растягивают ярус и спускают на дно, и если время хорошо, держатся на кубасах одну воду, т. е. шесть часов, потом выбирают ярус, снимают попавшуюся рыбу, наживляют снова крючки и снова выметывают ярус. Для отдыха уезжают в становище, оставляя в море ярусы, к которым возвращаются через одну воду, отыскивая их по створам приметных мест. Навык сделал их в этом весьма искусными. Некоторые находят безошибочно то место, где кубас, затопляемый иногда сильным течением, должен в тихую воду вынырнуть, и весьма спокойно и в полной уверенности его тут ожидают. За треской отъезжают они от берега на 5 и 6 верст, за палтасом [палтусом] же, для которого и ярусы делаются толще, верст на 20 и за 30, так что берег едва становится виден, но и тут всегда находят свои кубасы. Можно вообразить, с какими трудностями и еще более опасностями сопряжен этот промысел, производимый в открытых лодках, в суровом полярном море! Иногда вынуждает их поднявшийся внезапно крепкий с моря ветер укрываться поспешно в становья; иногда застигает их ветер с берега; они держатся иногда весьма долго на кубасах; наконец, бывают или оторваны или вынуждены бросать кубас и пускаться в реи (лавировать), часто без пищи и пресной воды. Несчастные случаи между ними не редки. В 1822 году сыновья упомянутого Нестора-рыболова, ехавшие с острова Кильдина в Териберку, едва не погибли. Шняку их опрокинуло, сами они взлезли на киль ее, продержались несколько часов и выброшены, наконец, были около Малого Оленьего острова; но работник их и все снасти, ценой до 2000 рублей, потонули. Нельзя было смотреть без умиления на этого старца, как он, на сожаления наши об его убытке, отвечал, подняв полные слез глаза к небу: «Хвала Богу, что спаслись дети наши; что до снасти, пропадай она!» Только моряк, которому случалось самому избавляться благостью провидения от явной гибели, может, кажется, постигнуть всю силу этих простых слов.

Промышленную рыбу солят, смотря по обстоятельствам, в то же время или через несколько часов. Когда выезд был трудный, поедят они сначала, сходят в баню и отдохнут; между тем рыба остается подверженной разрушительному действию солнечного зноя или сырого воздуха и принимает немало порчи, которой соление истребить не может. От этого неприятный запах соленой трески, и от этого чрезвычайное различие в доброте рыбы, привезенной в Архангельск в одно и то же время и даже в том же судне. Которая скорее была присолена, та менее и испортилась. Вредит ей также нечистая соль, промышленниками употребляемая, и небрежность при солении. Очистив внутренность и отняв голову, кладут просто в трюм ладьи ряд рыбы, пересыпают его солью, кладут другой ряд и так далее, пока наполнится трюм.

Таким образом, хорошая рыба смешивается с дурной, и все приправляется всякого рода нечистотами, попадающими в трюм. Мудрено ли после этого, что 8 сентября, когда в первый раз открываются все эти вместилища гниения, во всем Архангельске нельзя отворить окошка, что все малые протоки (в Соломбале) несколько дней сряду наполнены бывают, вместо воды, как будто тресковым отваром, оттого только, что рыбу эту в них полощут! Архангельские хозяйки отбирают обыкновенно лучшую, т. е. наименее испортившуюся рыбу, перемывают ее и пересаливают, отчего она, хотя и не совершенно теряет свой запах, однако же делается весьма вкусной.

Внутренности рыб, под общим названием максы, складываются в чаны, киснут, бродят и доставляют тресковое сало. Головы складываются на открытом воздухе в костры, таким образом провяливаются и после продаются в Архангельске дешевой ценой.

Поморы, добыв полный груз ладьи, возвращаются восвояси, заходят к городу, куда собираются все к 8 сентября, продают рыбу, покупают что нужно для своего обихода и на зиму возвращаются домой, чтобы весной приняться опять за прежнее. Зимой жители западнейших мест – Кеми, Сумы и прочих промышляют навагу. Для этого выезжают за несколько верст в море на собаках и сквозь проруби на удочки ловят ее множество, в чем способствует им чрезвычайная прожорливость этой рыбы. Рассказывают даже (за верность этого я, однако же, не ручаюсь), что случается иногда вытаскивать по 3 и 4 рыбы сразу, оттого, что одна хватается за хвост другой.

Наживку для трески, песчанку, промышленники ловят в невода малой руки, в устье реки Териберки, на тихой воде. За полчаса до полной или малой воды поднимается в становище страшная тревога. Все бросаются в лодочки, забрасывают невода, вытаскивают их, часто пустые, опять закидывают, торопятся как возможно, стараясь закинуть как можно более раз, пока не усилится течение, ибо тогда песчанка перестает ловиться. Эту последнюю перебирают, оставляя для наживки только крупную.

Териберское становище вместе со многими другими разорено было англичанами в 1809 году. Три военных судна этой нации, из которых одно, по словам Герасимова, 50-пушечное, стояли на якоре за островом Кильдин и рассылали гребные суда свои в разные стороны, которые того, что не могли взять, жгли или топили. Два катера были в Коле, где, между прочим, разорили ладью, принадлежавшую Герасимову. Соловецкое становище на острове Кильдин сравняли с землей. В Териберке, кроме многих домов, сожгли одну нагруженную рыбой ладью. Итак, теперь не подлежит уже сомнению, что все эти наездничества производились военными судами первой мореходной державы – державы, славящейся наибольшим просвещением, правомыслием и человеколюбием! Кто бы мог это подумать? По принятым правам народным, взять имущество неприятельское позволительно: это всеми почитается добрым призом и неоспоримой собственностью взявшего; но сжечь, разорить, без цели и намерения скудный приют мирных безоружных рыбаков есть подвиг, которым погнушался бы и норманн IX века. Что, например, сказали бы английские публицисты, если бы русское военное судно забралось в какой-нибудь Brassa Sound и все там разорило?

Между Териберской губой и островом Кильдин лейтенант Лавров не нашел ни одного удобного якорного места. Им осмотрены следующие места: Губа Долгая лежит на 2^3/4 мили на WNW от мыса Жилой. Вдается к SSW на 3 мили; ширина ее в устье 175 сажен, далее расширяется до полумили. Глубина от 25 до 50 сажен, грунт – камень и песок с камнем. С моря ничем не закрыта. Вершина губы этой окружена песчаным низменным берегом, подобно как Териберская губа, почему, идя с запада в пасмурную погоду, должно остерегаться, чтобы не принять первой за последнюю, что при некотором внимании, конечно, не легко случиться может.

Остров Малый Олений, называемый также Ближним и Немецким Оленьим, лежит от губы Долгой на WNW в 3^1/2 милях. Длина его от О к W 4 мили, ширина полмили. Пролив, отделяющий его от материкового берега, в самом узком месте имеет не более 100 сажен ширины; глубина тут 15–20 сажен; в обе стороны отсюда она увеличивается до 40 и 50 сажен. Грунт – песок с камнем. От восточной оконечности к О в 250 саженях лежит подводный камень. Хотя ладьи промышленников и останавливаются иногда за этим островом, но якорным местом его считать нельзя. Если же мореходное судно какой-нибудь необходимостью вынуждено будет искать тут убежища, то должно, придя к самому узкому месту, положить на оба берега швартовы. Идя за Олений остров от NW, должно остерегаться рифа, протянувшегося от материкового берега в одной версте к W от острова и для этого приведя западную его оконечность на юг, править прямо на нее. Входя же с восточной стороны, быть осторожным из-за упомянутого подводного камня и огибать восточную оконечность в расстоянии не меньшем полуверсты. Миновав последнюю, держаться уже ближе к берегу острова.

Губа Медвежья в 2^1/4 милях на WtN от Оленьего острова и на StO от восточной оконечности острова Кильдина. Но она открыта со всех сторон и никакого внимания не заслуживает.

Равномерно и между мысом Териберским и Гавриловской гаванью не нашлось никаких якорных мест. Губа Опасова, лежащая в 4^1/4 милях от первого и в 9^1/2 милях от последней, имеет в окружности от 37 до 16 сажен. Река Воронья, вытекающая в двух милях к западу от Гавриловской гавани, столь мелка в устье, что и карбасы едва могут в нее входить.

Оставив Териберскую губу, принял я решение приступить к описанию берега, простирающегося к W от Кольского залива, не останавливаясь в последнем, хотя и считал необходимым сделать новую, подробную его опись. И это потому, во-первых, что обозрение мест, вовсе не известных, каковыми были залив Мотовский и берега так называемого острова Рыбачий, казалось мне еще более важным, – на оба же предмета не имели мы довольно времени; и, во-вторых, потому, что опись Кольского залива и всех прилежащих ему мест, во всякое время весьма удобно и с незначащими издержками может быть произведено из Колы на нанятых там шняках.

Чтобы связать, однако же, наблюдения прошлого года с нынешними, хотелось мне пройти сквозь Кильдинский пролив и, не останавливаясь там на якоре, съехать на берег и обсервовать часовые углы, но утихший ветер нас до того не допустил. Три ряда наблюдений, в море деланных и привязанных пеленгами к юго-восточной оконечности Кильдина, показали разности между нынешними и прежними наблюдениями только 2^1/2′, чего для моего намерения и было достаточно.

Вторник 10 июля. Мы взяли курс около северного берега Кильдина, высокого, отвесного, покрытого во многих местах зеленью и представляющего живописный вид. В полночь миновали западную его оконечность. Ветер зашел к SW и вынудил нас лавировать, чтобы приблизиться к Поган Наволоку, от которого я намеревался начать опись. В семь часов утра, подойдя вплоть к этому мысу, легли мы на WNW вдоль берега.

На западную сторону Поган Наволока лежит губа Корельская, имеющая около 5 миль в окружности. В устье ее, ближе к восточной стороне, лежат два острова Корелинские, за которыми есть неплохое якорное место. Корелинские острова славятся изобилием особенно крупной морошки, которую приезжают собирать Кольские девушки.

В девять часов миновали мы губу Уру, лежащую в 3^1/2 милях от Корельской. Она вдается к югу на 5^1/2 миль, ширины имеет от 2 до 3 миль и везде большую глубину. Восточный ее мыс отличается высокой, к морю отрубистой горой, называемой Ворья Пахта. В устье ее лежат три острова Еретики, из которых средний имеет в окружности около 5 миль, а два крайние гораздо менее. Между средним островом и восточнейшим есть якорное место; я полагаю, что в самой губе нашлось бы таковых немало, хотя наш лоцман думал и противное; но он сам этого не знал хорошо, потому что суда их никогда в эту губу не заходят. Вершина губы Уры подходит довольно близко к губе Сайдовой. В 3^1/2 милях к NW от Уры находится выдавшийся к N мыс Выев Наволок, от которого начинается Мотовский залив.

В одиннадцать часов прошли мы губу Ару, а в полдень были, наконец, против губы и островов Лицких, где я намеревался остановиться, полагаясь на слова Герасимова, что в губе этой есть хорошая гавань, и более потому, что положение ее весьма было удобно для описи гребными судами всего Мотовского залива. Однако же южный ветер, не допустив нас туда, вынудил идти в самую вершину Мотовского залива, в отдаленное от моря Озерко, которое лоцман хвалил мне с самого начала, советуя остановиться там преимущественно перед Лицкой губой. Мне не хотелось вдаваться столь далеко в губу, где противный ветер мог бы задержать нас весьма долго, но как уже нечего было делать, ибо, кроме Озерка, не имели мы под ветром ни одной гавани, то, оставив слева мыс Пикшуев, называемый так по множеству ловимой вблизи его пикши, легли к северному берегу на мыс Мотку, за которым берег склоняется к N, ко входу в Озерко. Посередине залива повстречались нам две лопарские лодки, на которых Герасимов племянника своего и старых знакомых увидел; до сих пор не встречали мы еще по этому берегу человека, который бы Герасимову не был или кум или сват или, по крайней мере, старый знакомый. Бросив лот, не достали мы на 100 сажен дна.

В двух милях за мысом Моткой оставили мы справа высокую, кругловершинную гору, называемую Рока Пахта, на которой стоит гурий. Отсюда устье Озерка обозначалось весьма хорошо; на него мы и легли. Долго не доставали мы дна 30 и 40 саженями; наконец, приблизившись уже к низменным мыскам, образующим вход в бухту, нашли глубину 25 и 20 сажен, грунт – камень и коралл. Лоцман уверял, что в бухте грунт будет ил; во входе нашли мы, однако же, опять коралл и камень; далее в бухту тот же грунт, и, наконец, лоцман объявляет, что пора класть якорь и что грунт лучше не будет. Таким образом увидели мы себя в необходимости остановиться на коралловом грунте, при 12 саженях глубины. Лоцман, конечно, не имел намерения нас обманывать, но случилось это оттого, что в мореходной практике наших поморов нет правила бросать лот и испытывать грунт, а, бросив якорь, смотрят они, остановится ли судно, и когда остановится, то говорят: «Грунт хорош, якоря держат». Герасимов заходил сюда лет 15 назад; его якоря держали; следовательно, он имел причину утверждать, что грунт здесь хорош. Он был и прав, ибо при точнейшем исследовании нашли мы, что внизу находится жидкий ил, по которому якорь подрейфовать не может, но что покрывающий его коралл может быть весьма опасен для канатов. По этой причине посланы были тотчас два гребных судна для промера бухты; после долгого искания напало одно из них на чистый ил, в расстоянии около версты от северного берега, куда я и решился перейти.

Среда 11 июля. На следующее утро, проискав более часа во всех направлениях, не могли мы никак опять найти разведанного якорного места. Из этого следовало, что оно занимает весьма малое пространство и что нам остается только стоять по-прежнему на коралле, соблюдая все осторожности против порчи канатов.

В тот же день отправлен был лейтенант Завалишин на катере для описи Мотовского залива. Оставшиеся на бриге чиновники занимались описью ближайших мест, астрономическими наблюдениями и прочим.

Четверг 12 июля. Вечером посетил нас Кольский мещанин Яргин, летовавший в Титовской губе для промысла семги. Он видел наш катер и, услышав, что я ищу случая отправить бумаги в Колу для отсылки в С. – Петербург, приехал нарочно для того к нам, ибо из их становища отправлялись кильдинские лопари, которые должны были по пути заехать в Колу. Таков был предмет его посещения, по его словам, но надежда получить от нас водки и соли, кажется, еще более его к тому побудила; он в своем расчете не ошибся, но и я со своей стороны был очень рад его догадке и, изготовив наскоро свои донесения, отправил с ним, взяв с него обещание привезти нам оленя и свежей рыбы.

Суббота 14 июля. Через два дня приезжал он опять, однако же без оленя. Лопари не могли найти ни одного, хотя, по его уверению, и ходили нарочно для того в тундру, верст за 20. Причиной неудачи этой были южные ветры, которые, принося тьму комаров к морю, заставляют оленей удалиться от него на возвышенные места внутри земли, чтобы спастись сколько-нибудь от этого злого насекомого. Северные ветры производят противное действие: тогда олени, не находя покоя от комаров в тундрах, перебегают к морю. Яргин оставил нас, повторив обещание доставить нам оленя, если только будет возможно. Мы, однако же, не имели случая испытать его усердия.

Понедельник 16 июля. Все наши наблюдения и описи были уже закончены, и мы ожидали только возвращения лейтенанта Завалишина, чтобы отправиться в путь. Он прибыл в ночь с 15 на 16 число. Не упуская попутного ветра, без которого отсюда выбраться невозможно, снялись мы на следующее утро с якоря и легли под всеми парусами в Мотовский залив.

Бухта, в которой мы стояли, известная промышленникам под общим названием Озерко, названа нами по имени нашего судна гаванью Новой Земли. Она омывает южный берег перешейка, соединяющего с материком большой полуостров, который на прежних картах показывался по большей части островом, под названием Рыбачий (Fischer Eilant). Такое различие не должно, однако же, относить единственно на счет неверности старинных карт, поскольку не только возможно, но даже и весьма вероятно, что полуостров этот некогда отделялся от материковой земли. Вид перешейка, ныне их соединяющего, дает справедливый повод к такому заключению. По северную его сторону вдается из Варангского залива от NWtW к SOtS, т. е. по одному направлению с гаванью, губа Большая Волоковая, которая, разделясь в вершине своей на две узкие губы, сближается с водами гавани с восточной стороны на две версты, с западной на полверсты. Около полуверсты от вершины первой из этих губ стоит на перешейке весьма примечательный вид треугольника, имеющий утес или кекур,[236] западный бок которого отвесный и навислый, носит следы сильного разрушения; в некоторых местах вдаются в него глубокие впадины или пещеры, в других стоят отдельно островерхие отпрядыши; подошва усеяна множеством больших и малых обломков; и вообще все имеет такой вид, который нельзя приписать ни чему иному, как действию сильно в него ударявшего в течение многих лет моря. От NW и S окружена гора эта кругообразными грядами кругляков, каковые встречаются обыкновенно на заплесках[237] моря. Гряды эти простираются почти до высоты 25 сажен от поверхности воды. Смотря на них, особенно же сверху, невозможно сомневаться, чтобы они положением своим не были обязаны морю; ибо нельзя вообразить себе в природе иной силы, которая бы такие груды камней могла расположить столь правильным образом. Правда, что на поверхности их не встречали мы никаких морских произведений, но причиной тому, может статься, отдаленность эпохи, в которую места эти покрывала вода. К О и SO от этого утеса, между восточнейшей губой и гаванью, лежат низменные места, покрытые болотами и озерами, содержащими в себе, однако же, пресную воду. Западный берег другой губы идет от NNW к SSO обрубом, которому соответствует точно такой же обруб, от западного берега гавани к NNW простирающийся и образующий длинный и узкий овраг, во время прилива наполняющийся водой. Эти обрубы не сходятся между собой только на полверсты. Возвышенное пространство, их разделяющее, покрыто весьма частым березником. К N и к S от этой возвышенности простираются болотистые места, усеянные озерами, из которых ближайшие к морю соленые.

Предположение, что перешеек этот был некогда покрыт морем, тем вероятнее, что понижение вод Северного океана многими и давно уже было примечено, и едва ли еще подлежит сомнению. По Лапландскому берегу, везде, где он состоит не из гранита, находили мы подобные вышеописанным гряды кругляков, в высоте от 6 до 8 сажен над чертой полных вод, свидетельствующие, что море в прежние времена до этой высоты достигало. По словам лоцмана Откупщикова, на острове Колгуев замечаются три заплеска, один над другим на сажень и более; и на Новой Земле старый сгнивший плавник встречается в большом от берега расстоянии. Из этого и промышленники заключают, что или море в старые годы стояло выше, или ветры дули сильнее, чем ныне.

Гавань Новой Земли имеет длины от NWtN к SOtS две мили, ширины около одной мили. Устье сужено до полуверсты простирающимися с обеих сторон, из хряща состоящими кошками. Глубина в устье 3–5 сажен; к западной стороне глубже, чем к восточной. В самой же гавани от 5 до 11 сажен, грунт везде жидкий, зеленый ил, покрытый сплошь кораллом или камнем. От обоих берегов простираются иловатые, камнями усеянные отмели.

От устья гавани берега простираются к S и SSW и образуют пролив 5 миль длиной и одну-полторы мили шириной, который составляет как бы предместье гавани. В проливе этом глубина посередине 40 сажен, и под самыми берегами достаточная для всяких судов. Восточный его берег у мыса Мотки, о котором выше было упоминаемо, круто заворачивается к О и образует северную сторону Мотовского залива. Мыс этот отличается тремя большими белыми камнями, лежащими у самой воды в 600 саженях на NW от оконечности мыса, которые по различию своего цвета с цветом берега во всякое время бывают весьма приметны. Камни эти называются Три Коровы.

Невзирая на коралл и камень, покрывающие иловатое дно гавани Новой Земли, стоянка в ней безопасная и спокойная; надлежит только принимать осторожности для сохранения канатов. Лучше всего становиться на NNW в полумиле от оконечности мыса, образующего западную сторону устья; фертоинг ложиться нет надобности, потому что течения в гавани почти нечувствительны. Путь в нее объяснится лучше всего приложенной картой, к которой нет надобности присовокуплять никаких более наставлений, кроме того, что, идя Мотовским заливом, держаться ближе к северному ее берегу, а в самом устье гавани ближе к западному мысу, а именно в 1/3 всей ширины, или не далее 90 сажен.

По западную сторону Рока Пахты есть также хорошее якорное место. В этом месте образует берег бухту, вдавшуюся к SO на одну версту. Бухта эта усеяна камнями и при малой воде почти на 350 сажен от вершины осыхает; но в устье ее на N в полуверсте от мыса, выдающегося от Рока Пахты к NW, прекрасная стоянка на 8-саженной глубине, грунт – ил; расстояние от мелких мест 150 сажен. В этом месте никакой ветер побеспокоить не может.

Берега, окружающие гавань Новой Земли, илистые, усеянные множеством камней. Подалее от моря покрыты они тундрой, тучной травой, множеством цветов и частым мелким березником. Березник, растущий на высотах, приклонившись к земле по направлению от NNW к SSO, доказывает, что с этой стороны дуют здесь сильнейшие ветры. На перешейке, поближе к материковому берегу, растут березы, довольно толстые и прямые. Из этой рощи можно при нужде запастись дровами, хотя и с некоторым затруднением. С гор во многих местах стекают ручьи весьма хорошей воды, которой наливаться весьма удобно. После половины июля можно запастись и морошкой, растущей во множестве и особенной доброты, на берегу полуострова. Сверх того, от лопарей, живущих летом по берегам Мотовского залива и приезжающих временно и в самую гавань, можно получать за недорогую цену свежую рыбу и оленей, хотя последнее нам и не удалось.

Невзирая, однако же, на все эти выгоды гавани Новой Земли, не может она быть сочтена ни в каком отношении важной для мореплавания. Она столь удалена от обычного тракта мореходных судов, что едва ли какому из них придется когда-нибудь искать пути в нее по следам нашим. Бриг «Новая Земля» был первое, да, вероятно, и последнее мореходное, а тем более военное судно, в нее зашедшее. Но для тамошних жителей место это важно в другом отношении, а именно из-за китов, которые туда ежегодно в большем или меньшем числе заносятся. Иногда в течение лета выбрасывает на берега до 10 китов, обыкновенно менее, но весьма редко ни одного. Все берега покрыты или костями, или неистлевшими еще остатками этих животных, распространяющими на большое расстояние ужасное зловоние и привлекающими к морю медведей и других хищных зверей. Лопари, которым земля эта принадлежит, считают своей собственностью и все выкинутое на нее морем: это есть неоспоримое их береговое право. Выброшенного кита они продают поморам, приходящим к ним за рыбой и ворванным салом, которые с судном своим подходят к киту, тут его и режут и сало грузят в судно. Обыкновенная цена за кита 60 рублей; по количеству сала, которое кит может дать, цена, конечно, весьма умеренная. Нам не случилось видеть на берегу ни одного целого кита, но, судя по тем, которых мы встречали во множестве в Мотовском заливе, выкидываются здесь Balaena Physalis. Все виденные нами были весьма длинны и со спинными перьями. Заключение это подтверждается умеренной ценой, по которой они продаются, а также и рассказами лопарей об их величине. По словам их, бывают они иногда длиной до 15 сажен без головы и хвоста. Положив, что величина эта выражена в маховых 2^1/2 саженях, выйдет длина кита без головы 87,5 английских футов; прибавив к тому около четверти на голову и хвост, будет целая длина около 110 футов; такой длины из китов бывают только Physalis. Жир этого рода китов доброты посредственной, и выходит его не более 10 бочек из кита, откуда и низкая цена за них, получаемая лопарями.

Волок между гаванью Новой Земли и Волоковой губой в прежние времена посещаем был лопарями; ныне же оставлен: они обратились к другому, находящемуся между губой Титовской и вдающейся от NW Малой (называемой так для отличия от Большой) Волоковой губой. Этот волок хотя длиной и 7 верст, следовательно, гораздо более первого, но предпочитается потому, что от него до реки Печенги морем только 12 верст, а от первого необходимо объезжать выдающийся на 14 верст к NW мыс Земляной. Последний волок избирается тогда только, когда нужно бывает переносить с одной стороны на другую какие-нибудь значительные тяжести.

Наблюдения, деланные в устье гавани на западном мысе, дали следующие выводы:

Широта – 69°43′

Долгота – 32°06′

Склонение компаса – 3°30′ W

Наклонение магнитной стрелки – 77°24′

Прикладной час – 6°36′

Подъем воды – до 10 футов

Течение в гавани почти не приметно, вне ее становится ощутимо, а в Мотовском заливе действует уже весьма сильно. Достойно примечания, что когда под северным берегом Стремится оно к W, то под южным идет к О и обратно, как бы обходя кругом всю губу. Впрочем, я это говорю со слов Герасимова и других мореходов, сами же мы не имели случая этого испытать. Замечательно также, что по северную сторону перешейка полная вода бывает в то же время, как и в гавани, хотя воды этих двух мест и не имеют непосредственного между собой сообщения.

Лейтенант Завалишин составил нижеследующее описание Мотовского залива: Мотовский залив ограничивается с юга и с запада материковым берегом, с севера южным берегом полуострова Рыбачий. Пределом его к востоку можно принять линию, протянутую от мыса Выева Наволока к N до берега полуострова. Длина по румбу WNW^1/2 и OSO^1/2О 23 мили, ширина от 2 до 8^1/2 миль. Оба его берега образуют многие губы, из которых почти ни одна не представляет хорошей гавани, однако же во многих можно в случае нужды находить укрытие.

По южному берегу первая от О губа есть Ара. Она лежит от Выева Наволока на W в 3 милях. Вдается на SWtS и S около 7 миль, и ширины имеет от одной до полумили. Западный мыс ее, называемый Толстик, довольно высокий кругловатый утес; к О от него в полумиле, по самой середине устья губы, лежит невысокий, каменный остров, с глубокой посередине ложбиной, имеющий в окружности две мили. К SW от этого острова, в полумиле и не более 50 сажен от западного берега губы, лежит другой поменьше, но выше, имеющий издали вид круглого холма. Острова эти называются Арскими.

Глубина в устье Арской губы пребольшая: между островами 35 сажен, к W от них посередине губы 40–45 сажен, грунт – песок и ил. По южную сторону малого Арского острова западный берег образует бухту около двух миль в окружности, где глубина 10–20 сажен. Грунт большей частью песок, местами же поверх этого ракушка, камень и коралл.

В бухте этой можно лежать безопасно на якоре. Чтобы войти в нее, следует править сначала на мыс Толстик. Оставив его к W в расстоянии не более кабельтова, идти на S в пролив между Арскими островами, где нет никаких опасностей. Миновав южнейший из них, увидишь искомую бухту, в которую и правь, не подходя, однако же, к острову ближе, чем на три кабельтова, поскольку от юго-западной его оконечности протянулся сажен на 50 риф. Придя на глубину 15 сажен, клади якорь. Пеленги должны быть:

Окраенность острова к О – NO 65°

Окраенность острова к W – NO 36°

Южная оконечность бухты – SO 30°

Губу Ару с моря отличить не трудно по особенной неровности прилежащего ей материкового берега и по приметному виду Арских островов.

К W от Арской губы в 4 милях лежит губа Вичана, длиной 4 мили от N к S и шириной от трех четвертей до четверти мили. По восточную сторону ее устья лежат острова Вичаны, из которых два западнейшие имеют длины по одной миле и ширины по полмили, а три восточнейшие не более половины и трех четвертей мили в окружности. Один из первых соединяется рифом с материковым берегом. К N от этих островов в одной миле лежит низменный, плоский, беловатого цвета, голый островок, по виду своему весьма справедливо называемый Блюдце. Глубина в устье губы Вичаны доходит до 80 сажен, далее вверх постепенно уменьшается и в трех четвертях мили от вершины только 35 сажен, а в четверти мили в малую воду совсем осыхает. Грунт – ил и мелкий песок. Из-за столь великой глубины и совершенной открытости от N губа эта для якорного стояния неудобна, но если б необходимость или какой-нибудь случай завели в нее судно, то оно может остановиться по южную сторону западнейшего из островов Вичаны, против мыса, выдающегося от восточного берега.

Губа Лицкая лежит в двух милях к W от предыдущей. Она простирается извилинами к SW на 6 миль. Ширина в устье одна миля, в двух милях от него суживается до четверти, далее расширяется опять до трех четвертей мили. Против самой середины устья в трех четвертях мили от берегов лежит высоковатый, отвесные стороны имеющий, островок Кувшин, до 1^3/4 мили в окружности содержащий. Он лежит на одной параллели с вышеописанным островом Блюдце, в расстоянии одной мили. Глубина посередине губы Лицкой на 5 миль от устья 35–70 сажен, под самыми берегами не менее 20 сажен, грунт – песок, камень и ил; в четверти мили от вершины губы 13 сажен, грунт – ил.

В губу эту впадают две реки Лицы, Большая и Малая; первая в самую вершину губы, а последняя с восточного берега в полумиле от устья. На правом берегу последней реки находится становище рыбных промышленников, состоящее из двух изб.

В вершине Лицкой губы, расстоянием около полумили от устья реки Большой Лицы, на глубине 15–20 сажен можно лежать на якоре совершенно безопасно и покойно, но великое неудобство этого якорного места состоит в том, что для обратного выхода нужен ветер непременно между S и N; с другими ветрами выходить нельзя по причине узости и извилин губы и невозможности где-либо стать на якорь. В замену того можно здесь с удобством налиться хорошей свежей водой из ключей, находящихся на восточном берегу реки Малой Лицы, в 100 саженях от избы, стоящей на низменном мысу, и запастись дровами из березовых рощ, растущих по берегам реки Большой Лицы и на полмили ниже ее.

Идя в губу Лицы, можно оставить остров Кувшин в какой угодно руке и в каком угодно расстоянии; миновав его, нужно править на S или на SW на середину устья губы. Когда войдешь в него, откроется слева русло реки Малой Лицы и избы за низким мысом, выдавшимся от восточного ее берега. Не дойдя до этого мыса с полверсты, обозначится справа продолжение губы, в которую сторону и должно повернуть, держась середины между обоими берегами. Пролежав на W с полторы мили, до небольшого островка, лежащего под западным берегом, потом на SWtS около одной мили (остерегаясь на этом курсе подходить ближе к западному берегу, по причине прибрежного рифа, лежащего в полумиле на юг от этого островка), и, наконец, на SW^1/2W 2^1/2 мили, будешь в вершине губы, закрытой от всех ветров, где на глубине 15–20 сажен грунт ил, и можешь класть якорь.

Прикладной час в этой губе 5 ч 58′, подъем воды 9 футов 3 дюйма, течения следуют положению губы. Склонение компаса 3° W.

На NNW в 4^1/4 милях от Лицкого Кувшина выдается к NO низменный мыс Пикшуев. От него на WNW в 8^1/2 милях находится губа Титовская, вдающаяся к SWtS на 3 мили и имеющая ширину от одной до полумили. Глубина в ней 17-5 сажен, грунт – мелкий песок, вершина ее на расстоянии 300 сажен при малой воде осыхает. В устье губы под западным берегом лежат два острова Титовские, имеющие в окружности по полторы мили; к О от них на N от восточного плеча губы в 1/4 мили лежит остров Могильный, полмили длиной и четверть мили шириной.

По южную сторону севернейшего из Титовских островов можно лежать на якоре, на глубине 9-12 сажен, в 150 саженях как от материкового, так и от островского берега. Здесь обыкновенно стоят ладьи русских рыбаков, и тут же на берегу острова живут несколько семей лопарских. Северный вход к этому месту, между островом и материковым берегом лежащий, ширины имеет менее кабельтова и глубины 5-19 сажен; восточный же, т. е. между обоими островами ведущий, шириной до полутора кабельтова; опасностей нигде нет. Есть также довольно закрытое якорное место по южную сторону южного острова, на глубине 12 сажен, грунт – песок с ракушкой, в расстоянии от берегов к W и N до 130 сажен. Идти сюда можно не иначе как по восточную сторону острова, потому что между ним и материковым берегом мелко.

В восточный берег, около полумили от устья губы, вдается небольшая губа Котельная, в которой промышленники останавливаются, но для мореходных судов никакого пристанища нет.

Этого же рода есть губа Сеннуха, лежащая в трех четвертях мили к SO от Титовской губы. Она вдается к WSW на три кабельтова, и в устье своем имеет небольшой островок.

Прикладной час в Титовской губе 7 ч 28′, подъем воды 6 футов 4 дюйма, склонение компаса 3°42′W.

К WNWW в трех милях от этой губы находится кут Мотовского залива, или губа Кутовая.[238] Она совершенно открыта от О; длины и ширины имеет по три четверти мили. В юго-западный ее угол впадает речка Титовка, имеющая в устье ширины 30 сажен и глубины 4–5 футов и вытекающая из небольшого озера, лежащего около одной мили к W. В речке Титовке и в озере ловится много семги, а в другом озере, по-севернее лежащем, водится в изобилии камбала. Из Кутовой губы идет волок в другую губу, вдающуюся из Варангского залива к SO, которая по этой причине Волоковой называется. Волок этот имеет длины 7 верст, по румбам WNW и OSO и простирается низменной долиной, поросшей березником, ивняком и изредка можжевельником. Через этот волок переходят пешком все следующие из Колы в реку Печенгу, на Айновские острова или к другим местам Варангского залива. Они оставляют лодки свои в Кутовой губе и в Волоковой находят другие, перевозящие их куда нужно.

По северному берегу Мотовского залива первая от мыса Мотки губа есть Ейна. Она лежит от этого мыса на OtS в 4 милях, вдается к N на одну милю и столько же имеет ширины в устье. В вершину ее впадает речка одного с ней имени, на левом берегу которой живут в нескольких вежах лопари.

От губы Ейны на OtS в 3^1/2 милях лежит губа Моча, имеющая полмили длины и одну милю ширины в устье. От N впадает в нее речка Моча, в устье которой на левом берегу стоят также несколько веж лопарских.

От этой губы на OtS в 2^1/2 милях находится одной с ней величины губа Корабельная, в вершину которой впадает речка Зубовка. Западную ее оконечность образует мыс Монастырский, отличающийся большим крестом; на нем стоит несколько изб, в которых обитают летом рыбные промышленники. Все эти три губы от юга совершенно открыты, и потому останавливаться в них на якоре можно только при ветрах между NO и NW. Глубина в них до 15 сажен, грунт – песок. Все пространство берега между ними усеяно мелким булыжником, годным для каменного балласта.

Берега, Мотовский залив окружающие, высотой от 50 до 80 сажен. Южный или материковый состоит из гранита, опускающегося во многих местах отвесно в море, большей частью обнаженного. Северный составляет сланцы разных пород. Подверженный действию солнечных лучей, покрыт он тундрой, изобилующей морошкой, травой и березовыми и ивовыми кустарниками. Оба берега весьма приглубы, особенно же южный. Глубина 20-30-40 сажен встречается иногда вплоть к утесам, а посередине залива линем во 100 сажен дна достать нельзя.

Попутный ветер, пособивший нам выйти из гавани, не долго нас сопровождал; в половине одиннадцатого, когда мы находились против реки Ейны, утих он совершенно, а во втором часу повернул от SO нам в лоб и окутал нас густым туманом. Лавировать в этих обстоятельствах было очень затруднительно, по узости места надлежало поворачивать через 1^1/2 и 2 часа; лот по особенной приглубости берега не обозначал приближения к нему, а туман не допускал усматривать его прежде, как в расстоянии 100 сажен и менее. Если б берега не столь были чисты, то мы вынуждены были бы держаться около середины, поворачивая через полчаса. В девятом часу вечера были мы встревожены странным образом. Только что повернули от северного берега на левый галс, часовой на баке испуганным голосом закричал: «Буруны перед носом!» Вмиг положили руль на борт и повернули на другой галс; и в то же время щелканье огромного, показавшегося из воды серпообразного хвоста объяснило нам все дело – это был превеликий кит из породы Balaena Physalis.

Вторник 17 июля. Поутру штиль, туман прочистился, и сделалась прекрасная погода. Мы находились под самым берегом полуострова, на О от юго-восточной его оконечности. Все главнейшие пункты южного берега открылись очень хорошо, наблюдения были весьма удачные, которые исправными пеленгами и углами связаны были с описями и наблюдениями, произведенными как нами 10 июля, так и впоследствии лейтенантом Завалишиным. Остров Кильдин виден был неясно, однако же достаточно, чтобы показать нам некоторую погрешность в положении северо-западной его оконечности относительно к Мотовской губе, – погрешность, которой мы теперь не имели средств исправить. В половине восьмого подул ровный ветер, от ОSO, с которым мы, наконец, могли начать опись восточного берега полуострова.

От юго-восточной его оконечности, именуемой мысом Гордеевым и лежащей на широте 69°34′ и долготе 32°47′ О от Гринвича, простирается этот берег к NO высокими отрубами, в которых сланцевое образование весьма ясно видно; он весьма приглуб и на расстоянии 10 миль не имеет ни одной бухты. В 8 милях от Гордеева мыса находится примечательный мыс Шарапов; на самой оконечности его стоит отдельно большой остроконечный кекур, который промышленники называют башенкой. Этой башенки от О приметить нельзя потому, что она сливается с берегом, но если смотреть от N или от S, она совершенно от него отделяется, и с этих двух сторон в мысе Шарапове никак нельзя ошибиться. От мыса берег простирается к N и постепенно понижается. В 3^1/2 милях от него вдается к NW бухта Корабельная, в которой, вопреки ее названию, для мореходного судна нет никакого укрытия. Ладьи останавливаются в ней иногда за противными ветрами. Несколько севернее ее лежит низменный, приятной зеленью покрытый островок Аникиев. Две мили далее находится восточнейший полуостров мыс Цып-наволок, по которому некоторые мореходы и весь полуостров называют Цып-наволоцкой землей; название же это не есть, однако же, общее и всеми принятое. За Цып-наволоком в двух милях выдается мыс Лавышев, северо-восточнейший этой земли и низменнейшая часть всего берега. Это тот самый мыс, которому на старинных голландских картах приложено было странное название Лаус. Находясь в полдень на параллели этого мыса, определили мы с точностью его широту 69°45′30′′, долготу 33°04′.

По всему восточному берегу видели мы множество гуриев, больших и малых, которые, по уверению нашего лоцмана, служили рыбакам путеуказателями от одного становища до другого, которых в прежние годы здесь было много.

От мыса Лавышева берег, простирающийся к WNW, становится опять выше и отрубистее, не образуя почти никаких углублений до самой губы Зубовой, небольшой и мелкой, где за двумя малыми островками есть становище для ладей, но не для мореходных судов. При этом нужно заметить, что под названием Лодейного становища не всегда следует разуметь место, почему-либо удобное к якорному стоянию. Ладьи кладут якорь везде, где их застанет штиль или противный ветер; а где одной ладье случится простоять день благополучно, там уже, по мнению мореходов, и становище.

В 5 милях за Зубовой губой возвышается у самого берега отрубистая Скарабеевская пахта, а в 5^1/2 милях далее весьма приметный, высокий, черного цвета мыс Кекурский,[239] коего весь хребет состоит из больших уступов, от вершины до самой воды простирающихся. Он есть севернейший полуострова пункт и лежит на широте 69°58′. От него берег понижается опять и довольно стремительно, к NW оконечности полуострова, Немецким наволоком называемой, от которой загибается к S и SSO к большой Волоковой губе. Когда мы миновали этот мыс, открылся нам низменный, рифом окруженный Кий-остров, тот самый, который мы видели с гор перешейка, а вскоре потом и утес на этом последнем, где мы поставили гурий. Таким образом, мы могли проверить пеленгами этого точно определенного места наблюдения, на которых была основана опись восточной стороны полуострова и, к удовольствию, не нашли между ними никакой почти разности.

Полуостров этот назван по нашей карте Рыбачьим. Название это удержано потому, что мореплаватели давно уже привыкли видеть его на картах, и перемена могла бы произвести только бесполезную путаницу в названиях.

Обойдя Немецкий наволок, легли мы на SWtW к островам Айновским, находящимся в юго-восточной части большого залива, омывающего северо-западный берег российской Лапландии и восточный берег Финмаркена. Обширный залив этот на всех почти картах, иностранных и русских, был показан под именем Варангер-фьорд (Варангский залив); но кажется, что название это принадлежит собственно не всему заливу, а только длинной и неширокой губе, из него к W вдавшейся, как и на некоторых иностранных и на наших земледельческих картах обозначено, это подтверждают и тамошние жители, называющие эту губу Варенской. Но чтобы не менять без необходимости названий, на прежних картах находившихся, удержали мы для всего залива название Варангского.

В восьмом часу находились мы против Айновских островов, лежащих на NW от Земляного мыса, малый в двух милях, а большой в трех с половиной милях. По южную сторону последнего умеренная глубина и хороший песчаный грунт, где при N ветрах можно лежать на якоре. Острова эти славятся морошкой, которая крупностью и вкусом превосходит собираемую во всех других местах. Немалое количество ее поставляется и к императорскому двору. Некоторые из Кольских жителей не имеют иного промысла, кроме айновской морошки, и в хорошие годы получают большие от того выгоды. Оба острова, когда мы их проходили, покрыты были народом, занимающимся сбором ягод.

От Айновских островов продолжали мы лежать прежним курсом к южному берегу Варангского залива, и в девять часов, приблизившись к нему на расстояние трех миль, спустились вдоль него на WNW. Мы оставили на SSO в 8 милях устье реки Печенги, славной тем, что на берегах ее обитал преподобный Трифон Чудотворец, обративший лопарей в христианскую веру. Обитель этого святого существует и поныне, при впадении реки Трифоновой в Печенгу, в 15 верстах от устья последней. Тут находился в XVI веке монастырь Живоначальной Троицы, которому в 1556 году от царя Иоанна Васильевича пожалован был в вотчину весь берег Лапландии к W от Кольской губы и с жителями его. В жалованной грамоте упомянуты губы Мотовская, Лицкая, Урская, Пазрецкая и Нявдемская; не забыт также и «морской вымет, коли из моря выкинет кита, или моржа, или какого иного зверя».[240] В 1589 году монастырь этот был разорен шведами и потому переведен в Кольский острог; а впоследствии упразднен совершенно и соединен с монастырем Архангельским. На Печенге осталась одна церковь, украшенная, как нам рассказывали, богатыми образами. Священника при ней нет: для службы приезжает туда ежегодно священник из Колы. Печенга есть Мекка того края: каждый благочестивый лопарь считает обязанностью поклониться, хотя раз в жизни, мощам святого угодника; в затруднительных случаях они дают обеты идти в Печенгу на богомолье; многие делают это для излечения от болезней.

Устье реки Печенги лежит к W в 4 милях от губы Малой Волоковой. По уверению нашего лоцмана, глубина в ней достаточная и для больших судов, но нет ни одного закрытого с моря места. Последнее кажется мне, однако же, сомнительным.

Мы продолжали плыть вдоль берега до полуночи. Все находящиеся на описанном нами пространстве губы означены на нашей карте: из них ни в одной нет для мореходных судов якорного места. В полночь находились мы против мыса Вилемского, составляющего восточную оконечность обширной губы Пазрецкой, в которую впадает река Паз, Утенга и Нявдема и в устье которой лежит большой остров Шалим и несколько меньших островов. В губе этой есть, по всей вероятности, хорошие якорные места, хотя, может статься, и в некотором отдалении от устья; но я не имел возможности увериться в этом, потому что поблизости не было якорных мест, откуда бы возможно было отрядить гребные суда для осмотрения этой губы. Я имел намерение продолжить наше описание к W до Верес-наволока, лежащего от мыса Вилемского на NWtW в 12 милях и служащего пределом российского владения по этому берегу;[241] но ветер, перешедший к О и весьма посвежевший, не позволил этого исполнить. Обратный курс наш от того места был бы прямо против ветра; лавировать в узости при свежем ветре, который развел и немалое волнение, было бы весьма неудобно, якорных мест под ветром не было, кроме плохого за островом Вадсе. Итак, пройдя до Верес-наволока, мог бы я прийти в затруднительное положение, а если б ветер усилился, то и в немалую опасность. Это, конечно, не удержало бы меня, если б осмотр этого мыса почему-нибудь был важен; но определение такого пункта, которого, кроме людей, ходящих за рыбой в Вадсе, никогда ни одно мореходное судно не увидит, казалось мне незаслуживающим и малого риска, почему я и решился от мыса Вилемского лечь в море, осмотрев по пути, сколько удастся, западный берег Варангского залива.

Ветер дул весьма свежо; чтобы не упасть под ветер, несли мы все паруса, какие только без опасности для стенег было возможно, но со всем тем не могли обогнуть западной оконечности залива и несколько раз для этого должны были поворачивать. Наконец, в третьем часу пополудни вышли благополучно в океан.

Определение настоящего названия этой оконечности приводило меня в некоторое затруднение. Сколько есть разных карт, столько же почти разных находим ей названий: Каборнес, Биромнеи, Киберг и прочие. Английские карты наибольшее в этом случае сохраняют согласие, почему, следуя им, означен на нашей карте мыс этот под названием Киберг. Положение его определено нами с точностью.

Привязку к нашей описи острова Вардгоуса, определенного точными астрономическими наблюдениями, почитал я необходимой для того, что если б время было пасмурное, то я остановился бы за этим островом, чтобы выждать удобного для наблюдений времени. Но особенно ясная погода и весьма чистый горизонт избавили меня от этой задержки. Удачные наблюдения, сделанные почти на меридиане Вардгоуса, показали долготу его, приняв долготу Архангельска 40°33′45′′, каковая вышла по наблюдениям этого года 31°05′05′′ от Гринвича, отличающуюся от показанной в Нориевых Reguisite Tables и в III части Теории и Практики Кораблевождения только на V, а от показанной в Мендозовых таблицах – на 25′′ меньше. Столь близкое сходство доказывало как точность долготы Архангельска, так и верность хронометров.

Этим определением кончена была опись Лапландского берега, и мы в пять часов пополудни взяли от острова Вардгоуса отшествие на Новую Землю. Я радовался, что стечение благоприятных обстоятельств допустило нас окончить ныне первую часть нашего поручения столь рано, что для второй, обширнейшей части, оставалось времени еще около полутора месяца. Расстояние до Новой Земли было немалое; на постоянное благоприятство ветров надеяться было невозможно, и потому нам следовало дорожить каждой минутой времени.

Четверг 19 июля – суббота 21 июля – воскресенье 22 июля. На другой день сделался штиль, продолжавшийся попеременно с маловетриями двое суток. 21 числа задул совершенно противный нам восточно-северо-восточный ветер, который, однако же, поутру отошел более к N и позволил нам лежать почти по параллели. До 24 июля солнце ни разу не показалось, а в этот день наблюдения показали, что в последние шесть дней снесло нас течением к S на 45 миль и несколько к О. Широта была 70°44′26′′, долгота 46°25′ О от Гринвича. Течение это еще более ветра уклонило нас от прямого пути нашего. После этого противные ветры и штили продержали нас на одном почти месте еще двое суток.

Четверг 26июля – пятница 27июля. Наконец, 26 числа вечером подул ровный восточный ветер, с которым мы легли прямо на Северный Гусиный Нос. Мыс этот открылся нам почти в полдень 27 июля. Наши лоцманы очень хотели знать, чем кончится девятидневное плавание, в продолжение которого имели мы беспрестанно противный ветер, и, не видя берега, ходили из стороны в сторону, как им казалось, наудачу. Они часто рассуждали об этом между собой, сомнительно улыбаясь. Наконец, когда я сказал Откупщикову, что мы скоро увидим Гусиную землю, и это действительно случилось, то они сознались, что наши средства плавать по морю лучше их. Они были признательнее штурманов Флерье, которые не хотели верить, чтобы он мог хронометрами определять долготу, и когда уже убедились в этом, то стали плутовать, чтобы согласовать с ними свое счисление.

Сделав наблюдения для часового угла почти на меридиане Гусиного Носа, по которым долгота его от Архангельска вышла только одной минутой различная от определенной в прошлом году, легли мы поперек залива Моллера к мысу Бритвину. Зная отмелость этого места, правили мы от него на расстояние не меньшее четырех миль, но со всем тем, при проходе его около 10 часов вечера, уменьшавшаяся вдруг до 9 сажен глубина вынуждала нас два раза спускаться.

Мне хотелось начать действия наши этого лета у Новой Земли описью Маточкина Шара, и для того, обогнув мыс Бритвина, взяли мы курс к устью этого пролива.

Суббота 28 июля. Юго-восточный ветер, сопровождаемый обыкновенными своими здесь сопутниками, жестокими шквалами, донес нас к третьему часу утра до Долгого мыса, под которым мы заштилели. С помощью буксира и маловетрия от разных румбов успели мы к полудню поравняться со Столбовым мысом. Я надеялся, что тем же средством нам удастся войти и в Шар, но в полдень подул восточный ветер, который в самое короткое время усилился до такой степени, что мы должны были совершенно зарифить марсели. Мы стали лавировать в надежде, что это только скоропреходящий шквал, однако же ничего не выигрывали, потому что не могли нести порядочных парусов. Напротив того, сильным из Шара течением относило нас только далее в море, и так как ветер и к вечеру не стал еще стихать, то и решился я, не теряя времени в безуспешной лавировке, спуститься к северу и приступить, во-первых, к исполнению третьего пункта инструкции Адмиралтейского Департамента, т. е. к разрешению сомнения об оконечности, показанной на прошлогодней нашей карте под названием мыса Желания.

Обогнув в восьмом часу Сухой Нос, легли мы прямым курсом к острову Адмиралтейства, не следуя изгибам берега, как потому, чтобы сократить путь, так и для того, чтобы избавиться от испытанных уже нами неоднократно жестоких с берега шквалов, не считая этого притом и за нужное, ибо этот берег осмотрен был нами с достаточной подробностью в прошлых 1821 и 1822 годах.

Губы, находящиеся на этом пространстве, признаны были кормщиком Откупщиковым точно теми, какими показаны они на нашей карте, с той только разницей, что губа Мелкая называется у них иногда и Песчаной; впрочем, первое название ей весьма подходит, поскольку она и действительно так мелка, что суда в нее входить не могут. В Крестовую губу впадает речка, в которую прежде суда могли входить; но с некоторого времени устье ее забросало песком. Губа Сульменева не имела у них никакого названия.

Воскресенье 29 июля. Крепкий ветер, заставивший нас спуститься от Маточкина Шара, донес к утру 29 числа до острова Адмиралтейства. Остров этот промышленники называют Глазовым и Подшиваловым. Откупщиков описывал его точно таким, каким мы его нашли в прошлом году, т. е. окруженным на большом расстоянии мелью. В проходе между ним и материковым берегом так мелко, что никакое судно пройти не может. За северной его оконечностью вдается губа, называемая Глазовой.

В этом месте благоприятствовавший нам ветер стих, и мы целый день проштилевали в виду острова Адмиралтейства. В десятом часу вечера поднялся северо-восточный ветер, вынудивший нас лечь правым галсом на NNW. Этот курс так много удалил нас от берега, что он едва был виден.

Понедельник 30 июля. Однако же поутру 30 июля ветер отошел более к N, и мы, повернув на левый галс, легли по счислению почти на юго-западную оконечность острова Вильгельма.

В полдень обсервованная широта 76°4^1/2′, 45 милями больше счислимой. Хронометрическая долгота 55°50′, почти согласная со счислением. Течение в последние двое суток много нам пособило; долго пришлось бы нам лавировать, чтобы подняться на 45 миль к N. Наш курс вел нас теперь уже не на остров Вильгельма, но гораздо выше Крестового острова. Погода между тем сделалась сырая и пасмурная, так что берега по временам совсем закрывались, мы успели, однако же, различить остров Крестовый, который в 10 часов вечера пеленговали на SOtO, в расстоянии 12 итальянских миль. Острова Вильгельма и Берха, слившиеся вместе, едва возможно было отличить от берега. Это попрепятствовало нам решить, какие именно из этих островов промышленники называют Горбовыми. Горбовые острова были хорошо известны нашему лоцману, но он не мог распознать их, имея слабое зрение и не привыкнув к употреблению зрительных труб. Впрочем, судя по его описанию этих островов, можно решительно заключить, что им соответствуют острова Вильгельма и Берха.

Вторник 31 июля. Пасмурность не переставала сгущаться и наконец сделался совершенный туман. В пятом часу утра, когда он на несколько минут прочистился, увидели мы под ветром берег милях в пяти. По счислению надлежало бы ему быть далее, но в продолжение ночи, как после и наблюдения показали, снесло нас течением на несколько миль к S. Мы привели в бейдевинд на NNO. Этот курс удалял нас от берега, почему мы и продолжали идти им, невзирая на то, что берег опять закрылся в тумане. В полдень, однако же, согнал нас ветер на ONO, вскоре заметили мы перемену в цвете воды и, брося лот, нашли глубину 35 сажен. Это заставило нас повернуть прочь от берега. Остаток дня этого и ночь на 1 августа лавировали к NO при весьма тихих противных ветрах, часто прерываемых маловетриями. Берег показывался изредка.

Мы не нашли ныне в этом месте той ужасной пустоты, какая окружала нас здесь в прошлом году. Теперь летало около нас со всех сторон множество чаек, гагар, полупанов, разбойников и прочих, которые с ужасным криком бросались на выпущенные нами удочки и за жадность свою нередко платили жизнью. Причиной этого различия, вероятно, было раннейшее время года. Все эти птицы залетные на Новой Земле. Они начинают отлетать от берегов ее в начале августа; сперва оставляют северные берега, потом и южные, а в исходе месяца не видать уже на Новой Земле ни одной из этих птиц.

Среда 1 августа. Достигнув широты 76^1/2°, не имел я еще случая упоминать о льдах. Счастие скоро избаловывает человека! Это беспрепятственное до столь возвышенной широты плавание приучило нас мыслить о достижении северо-восточнейшей оконечности Новой Земли как о предприятии, не только сбыточном или возможном, но даже несомненном. Утро 1 августа напомнило нам, однако же, что могут еще на этом пути встретиться препятствия, подобно как и прошедшим летом. Идя правым галсом к N, миновали мы в восьмом часу несколько ледяных гор, и вскоре потом при прочистившемся на время тумане увидели к NW и WNW густые низменные льды. Повернув к SO, вскоре мы потеряли их из виду. В шестом часу вечера легли опять к N при ровном восточном ветре. Приметное в весьма короткое время понижение термометра, находивший по временам чрезвычайной густоты туман и необыкновенная тишина моря при довольно свежем ветре, были несомненными свидетелями близости густых льдов на ветре. Не веря еще, однако, этим признакам, продолжали мы наш путь, и незадолго до полуночи, миновав несколько отдельных островов, нашли на сплошную гряду полей, простиравшуюся от NNW к SSO так далеко, как достигало зрение. За пасмурностью нельзя было видеть соединения ее с берегом, но не было никакого сомнения в том, что она или «вплоть к нему примыкает, или оставляет узкий только канал, который с первым северным ветром в один час может быть затерт. Ледяные массы, несомые из Сибирского океана, неиссякаемого льдов источника, не оставляют никогда северного берега Новой Земли; а если южный ветер и относит их иногда в море, то следующий затем морской ветер снова их к берегу прижимает, и от этого плавание у этого берега, если не совершенно невозможно, то по крайней мере бесконечно затруднительно и опасно. Не имея по этим причинам никакой надежды проникнуть до северо-восточной оконечности Новой Земли, оказался я вынужденным предпринять обратный путь к Маточкину Шару.

Достойно примечания, что лед, нас ныне остановивший, находился в том самом почти месте и в таком же положении, как и тот, который вынудил нас вернуться в прошедшем году. Известно, что в некоторых местах полярных стран в то же время года встречается лед обыкновенно в одинаковом положении. Окружающий восточную Гренландию представляет почти всегда одинаковую фигуру, южная окраенность зимнего льда, покрывающего море между Шпицбергеном и Гренландией, сохраняет все тот же вид, образуя около южной оконечности Шпицбергена большое углубление, называемое бухтой Китоловов, потому что китоловы пользуются ею, чтобы проникнуть далее к северу. Но у Новой Земли подобное явление не было, кажется, доселе замечено. Если это не простая случайность, и лед в этом месте, действительно, всегда одинаковое положение сохраняет, то причиной этому могут быть течения, царствующие у берегов Новой Земли. В трехлетнее наше плавание удостоверились мы, что у западного берега стремится течение большей частью от S к N. Промышленники замечают также, что от Ворот до Горбовых островов вода течет в низы (к северу). Пределом сего течения нашли мы параллель 76^1/2°. За ней находили или тихую воду или слабое течение от N к S. Вдоль северного берега Новой Земли следует море общему движению вод от О к W. Признаком последнего течения было множество плавающего леса, встреченного нами в прошлом году на широте 76^1/2°, который мог быть занесен туда только из сибирских рек. Эти два течения, встречаясь у мыса Нассавского, должны создать струю, направленную от SO к NW, которой и льды, из Сибирского океана и Карского моря выносимые, должны последовать. Отделяющиеся же от W берега льды, повинуясь действию северного течения, должны соединяться с первыми. Само собой разумеется, что поскольку льды эти хотя и сплошные, но не стоячие, то разные посторонние причины, как то сильные северные или южные ветры, могут временно нарушать и положение их.

Удалясь на некоторое расстояние ото льдов, получили мы ясную погоду и успели еще увидеть, хотя и в большом расстоянии, мыс, несправедливо названный мной мысом Желания. Широта его оказалась совершенно та же, на какой положен он был на нашей карте. О долготе нельзя было сделать никакого решительного заключения, поскольку мы находились почти на параллели его, не было, однако же, никакого повода сомневаться в ее верности.

Оставляя это место, следует упомянуть и о том, что было причиной нашего к нему плавания, а именно действительно ли оконечность, которой дано от меня название Желания, есть Баренцев мыс этого имени. Казалось бы, что если уже могло появиться в этом сомнение, то нельзя его разрешить иначе, как проследив берег к востоку, доколе он примет направление к югу, и определив таким образом положение дальнейшего к NO мыса Новой Земли. Но по сути дела для простого разрешения этого вопроса такое отдаленное исследование не нужно, для этого достаточно сличить карту Баренца с нашей. Самое поверхностное сравнение обеих карт обнаружит большое между ними сходство как в общем очертании берега, так и в географическом положении некоторых главнейших мест. Из этих пунктов наименьшую разность находим мы в положении Сухого Носа, названного Баренцем Langenefs, и того самого мыса, о коем идет речь и которому соответствует Баренцев Hoeck van Nafsouw. Langenefs положен точно на той же широте, какая определена нами Сухому Носу, только на 20′ восточнее; Hoeck van Nafsouw лежит совершенно в одной долготе с нашим мысом Желания и только на 5′ южнее его. Такое разительное сходство определений Баренцева с нашими есть наилучшее доказательство искусства этого славного, но несчастного мореплавателя. В наше время почти ничего не значит определить верно долготу какого-нибудь места. Труды знаменитых мужей всех народов, возведя менее нежели в полвека науку мореплавания на ту степень совершенства, где мы ее ныне видим, доставили нам легкие и верные к тому средства; стоит только уметь употреблять эти средства; но тогда, когда и для измерения высоты светила не было другого инструмента, кроме астрономического кольца, основанием же долгот могло быть только корабельное счисление, всегда ошибочное, требовалось, конечно, необыкновенное искусство, великая опытность и превосходное соображение для достижения точных выводов.

Означенное сходство как в широте, так еще более в долготе не оставляет никакого сомнения в том, что мыс, принятый нами в прошедшем году за мыс Желания, есть действительно мыс Нассавский, и что, следовательно, первый лежит около 15° далее к востоку. Верность положения западного берега Новой Земли на карте Баренца служит некоторым образом порукой в точности обозначения и северного; по этой причине положен этот последний берег на нашу карту совершенно сходно с картой Баренца. Островки, лежащие по западную сторону мыса Нассавского, которые мы прежде почитали Оранскими, названы теперь островами Баренца, имя которого до сих пор не украшало еще карт Новой Земли.

Но после всего сказанного принятие Баренцева мыса Нассавского за его же мыс Желания может показаться ошибкой слишком грубой; почему и считаю я необходимым объяснить, каким образом она могла произойти. Карта Баренца, на которую я ныне ссылаюсь и которая находится в Блаувом Большом Атласе (о котором я уже много раз имел случай упоминать), в прошлом году была мне неизвестна. Ни при одном из находившихся у меня описаний Баренцева путешествия не было порядочной карты Новой Земли – такой, по крайней мере, которую можно бы было принять к сведению, все они были на весьма малом масштабе, между собой не согласны и очевидно не верны. Я мог сличать описываемые нами берега с одной только рукописной картой, данной мне из чертежной Государственного Адмиралтейского Департамента. На этой карте дальнейший к NO мыс Новой Земли положен был на долготе на 2^1/2° больше той, на какой нашли мы лежащим наш мнимый мыс Желания. Не допуская, чтобы Баренц этот мыс полагал еще на 12° далее к востоку и считая означенную долготу сходной с его определением, приписывал я разность 2^1/2° обыкновенным погрешностям счисления, не находя ее, впрочем, и слишком значительной в такой широте, где градусы параллели содержат менее 14 итальянских миль. И так как, сверх того, на этой карте берег до самой северной оконечности показан продолжающимся к NO, от нее же вдруг заворачивается к S, то, пеленгуя этот мыс на OSO и не видя при весьма чистом горизонте никакого за ним берега, не мог я не утвердиться во мнении, что он действительно есть тот самый, который положен на карте под названием мыса Желания. Предположение это подтверждалось и другими обстоятельствами, встречей сплошного льда, множеством плавающего леса, которые казались мне несомненными свидетелями соседства Сибирского океана. Наконец, должен я еще упомянуть и о карте промышленников, с которой копия представлена от меня в Государственный Адмиралтейский Департамент. Хотя я и не ставлю ее в число морских карт, но так как на ней, так же как и на первой карте, простирается берег до самого северного конца к NO, то и она служила некоторым образом к утверждению меня в ошибочном моем мнении.

Итак, незнание Баренцевой карты и неисправность других были причиной ошибки, по-видимому, грубой. Нельзя при этом случае не заметить, сколь неосновательно и опасно изменять без достаточных причин оригинальные карты мореплавателей. Как бы мореходец мало искусен ни был, но, имея перед глазами берег, им описываемый, имеет он более средств и возможности изобразить верно положение его, нежели самый искусный и ученый географ, блуждающий в бесконечном лабиринте показаний, чаще ложных, нежели справедливых. Всякую перемену в подлинной карте, сделанную не на самом месте, должно почесть искажением, которое последующих мореплавателей может иногда ввести в самые пагубные ошибки.

Четверг 2 августа – пятница 3 августа. Стояла ясная и приятная погода, при тихих ветрах между S и SO. Барометр, однако же, падал, и к вечеру небо стало покрываться тучами, от юга поднялась зыбь, которая в пятом часу утра весьма усилилась. Все это заставляло нас ожидать крепкого ветра. Он дул, невзирая на то, умеренно и весьма непостоянно между SW и О при сырой, неприятной погоде. Лавировка наша была весьма невыгодна.

Суббота 4 августа. Поутру ветер совсем утих. Ближайшее расстояние до берега по счислению было 55 миль; невзирая на то, глубина оказалась только 55–60 сажен. В прошедшем году гораздо ближе к берегу около этих мест находили мы глубину 80 и 90 сажен. Невозможно было предполагать с некоторой вероятностью, чтобы мы приблизились к берегу; скорее можно было думать, что течением отнесло нас к NW, следовательно – прямо прочь от земли, и потому эта малая глубина была для меня загадкой. Она заставила меня почитать осторожность не излишней. Вечером, когда поднялся свежий северный ветер и бриг имел большой ход, приводили мы к ветру всякие два часа и бросали лот. Глубина увеличилась постепенно, и, наконец, на 80 и 100 саженях лот стало проносить, хотя расстояние до берега час от часу становилось менее.

Воскресенье 5 августа. На другой день дул рифмарсельный крепкий ветер. Окруженные непроницаемым мраком, бежали мы к югу по 8 узлов. В полдень определили, хотя и с трудом, свою широту; вскоре потом рассмотрели особенно приметный мыс Лаврова, а наконец, и низменность, принадлежащую Сухому Носу. Обойдя последний мыс в четыре часа пополудни, взяли мы курс к устью Маточкина Шара. Ветер нимало не смягчался, но так как мрачность становилась реже, то и продолжали мы путь в надежде, что когда закроемся берегом, то и ветер будет тише; но в шесть часов мрак вдвое сгустился и заставил нас привести к ветру.

Понедельник 6 августа. Мы лавировали короткими галсами, держа с трудом тририфленные марсели, до 10 часов утра. В это время погода стала проясняться, и мы спустились опять к Маточкину Шару. В шесть часов, войдя в устье его, легли к Бараньему мысу, за которым в девять часов положили якорь на глубине 10 сажен; грунт – ил с мелкими камешками.

Вторник 7 августа. В следующий день отрядил я лейтенанта Лаврова на катере для описи пролива, предписав ему держаться северного берега, привязывая к описи южный пеленгами и углами, поскольку этот последний был уже описан штурманом Розмысловым, северный же нет; по достижении же восточного устья осмотреть с гор Карское море, сколько будет можно. На штурмана Ефремова в то же время возложена опись западного устья. Оставшиеся на бриге занялись астрономическими и прочими наблюдениями, для которых избрали мы место на северном берегу пролива.

Карта пролива Маточкин Шар

Берег этот у самой воды низменен и ровен, но в нескольких от нее саженях поднимается утесом вышиной до 10 сажен, потом простирается ровной площадью, покрытой весьма мокрой тундрой, на полверсты, более или менее, до подошвы крутых и остроконечных гор, имеющих высоты от 700 до 800 футов. Во многих местах есть разлоги и овраги, по которым протекают водопадами ручьи, часто закрытые снежными арками, опирающимися с обеих сторон на утесы. Во избежание больших обходов переходили мы иногда через эти арки, хотя и не без большой опасности низринуться вместе с ними в бездну. Горы состоят здесь из сланца, по большей части талькового, с большими кварцевыми прожилами, в которых много серного колчедана, но еще более железной охры. Это вещество находилось везде: нельзя было поднять камня, который не имел бы на себе следов ее; в расселинах встречалась иногда и чистая охра; из чего должно заключать, что в этом месте есть железная руда. Самый берег состоит частью из обломков сланцевых, частью из ила, из сланца же образовавшегося. По осыпям, в тех местах, куда нашла себе путь вода, можно было видеть все степени этого превращения от чистого густого ила до чистого же сланца.

Мы несколько раз закидывали у берега невод, но не могли поймать ни одной рыбы. Хотели испытать свое счастье в речке Чиракиной, на южном берегу, но отмель не допустила нас и близко к ее устью. Застрельщики наши были не счастливее рыболовов; они подстрелили одного только разбойника, гонявшись долго, но без успеха, за несколькими, как снег белыми, совами, которых нам хотелось добыть, особенно потому, что они одни изо всей породы пернатых могут быть почтены настоящими жителями Новой Земли, оставаясь здесь на зиму тогда, как все прочие птицы без исключения отлетают прочь. Мы испытали, что совы и в самый ясный день весьма хорошо видят, ибо ни одна из них не подпустила стрелков наших на ружейный выстрел.

В следующие дни продолжали мы прежние наши занятия и, сверх того, тянули такелаж и наливали пустые бочки водой. В ночь с 9 на 10 августа показались на северном берегу пролива три оленя. Это побудило меня послать в ту сторону партию стрелков, которая, однако же, пробродив до позднего вечера, возвратилась без успеха, застрелив только несколько уток. Другой партии удалось, наконец, подстрелить сову, совершенно белую, без малейшего пятнышка, и двух лебедей. После вечерних наблюдений ездил я на островок Черный. Остров этот состоит из гнейса, пересекаемого толстыми слоями кварца, в которых находили мы много весьма чистых и правильных кристаллов. В изломах кварцевых слоев находился в великом множестве хлорит, попадавбудет можно. На штурмана Ефремова в то же время возложена опись западного устья. Оставшиеся на бриге занялись астрономическими и прочими наблюдениями, для которых избрали мы место на северном берегу пролива.

шийся нередко и в твердом виде. Вершина островка покрыта травой и цветками.

Суббота 11 августа. Удивительную пустоту и тишину, нас окружавшую, прерывали только моржи, время от времени проплывавшие мимо нас к W.

Заключая из этого, что животные собираются где-нибудь ближе к середине пролива, отправил я туда на шлюпке наших охотников. Несколько куличков составляли все, что они могли добыть за целый день: они даже не встретили никакой другой дичи.

В тот же день возвратился деятельный лейтенант Лавров, исполнив в точности возложенное на него дело. Оба пути по проливу должен он был сделать на гребле потому, что ветер в обе стороны дул ему противный. На пути к О весьма много препятствовало ему течение, которое около середины Шара в самом узком месте едва был он в состоянии одолевать. За Белужьим заливом, где 55 лет назад зимовал штурман Розмыслов, стали ему попадаться льды, сквозь которые пробираясь, достиг он до мыса Выходного, где останавливался на дреге. Неприступность берега не допустила его выйти на него, чтобы осмотреть восточный горизонт с возвышенного места; но, сколько видно было с катера, все пространство его покрывал лед, к N и S примыкавший к берегам. На возвратном пути изловил он белого медведя, шкуру которого сохранили мы для музея Государственного Адмиралтейского Департамента. Моржей в восточной части Шара встречал стадами. Множество везде по берегам находящегося плавника способствовало ему проводить ночи довольно спокойно, невзирая на холодное время.

По измерению лейтенанта Лаврова, длина Маточкина Шара от мыса Бараньего до Выходного содержит 47 итальянских миль, что только тремя милями превосходит длину, найденную штурманом Розмысловым. Положение разных мест на его карте нашел лейтенант Лавров довольно верным; но многие реки, на ней показанные, оказались ручьями, текущими с гор, из которых не всегда ведром воды зачерпнуть можно. Таких же, в которые бы (как замечает Розмыслов) по выгрузке промышленные суда беспрепятственно входить могли, не было ни одной. Этим подтверждается известие о способе зимования в Маточкином Шаре промышленных судов, помещенное в прошлогодних моих Записках. Лейтенант Лавров нашел, однако же, около середины пролива бухту, в которой, по его мнению, и на зимовку можно бы расположиться. Избы, стоящие в разных местах по берегам, найдены им по большей части развалившимися, кроме одной, находящейся на Дровяном мысу, которая с небольшими исправлениями могла бы быть еще обитаема. Плавнику везде по низменностям было столько, что в короткое время можно бы набрать дров на целую зиму. Горы по обоим берегам пролива до середины его равно высоки, а именно от 150 до 200 сажен, но чтобы вершины их, наклонясь над проливом, образовали род слухового окна,[242] лейтенант Лавров заметить не мог. От середины пролива к О берега снижаются, в восточном устье южный берег уже низменен, а северный немногим выше южного.

К составленной нами карте Маточкина Шара должен я присовокупить только несколько слов. Идя в этот пролив от запада, следует остерегаться каменного рифа, окружающего северный берег даже за мыс Бараний и простирающегося почти до середины устья, и для этого держаться ближе к мысу Столбовому, который служит весьма хорошей приметой этому месту. От мыса Столбового открываются две низкие черные лудки, лежащие к S от Бараньего мыса и составляющие часть упомянутого каменного рифа. Будет также виден островок серого цвета и, следовательно, весьма несправедливо называемый Черным, который, сливаясь с берегом от W, с трудом может быть отличен. От Маточкина мыса, до которого следует держаться южного берега, должно лечь несколько правее южнейшей из двух лудок, так чтобы пройти между ней и Черным островком; это есть ближайший путь, но можно идти также и между островком и материковым берегом, где пролив шириной около одной мили и глубиной от 5 до 7 сажен. Миновав островок и лудки, вправо на NO, держась посередине между обоими берегами и, когда Бараний мыс створится со Столбовым, клади якорь. Глубина будет 12, 11 и 10 сажен, грунт сначала ил, а потом ил с маленькими камешками; лежать в этом месте на якоре весьма спокойно и безопасно. Не следует только удаляться от середины, поскольку к обоим берегам глубина весьма скоро уменьшается, но эта самая покатость берега обращается в пользу; ибо при ветрах, дующих прямо на берег, нет почти возможности, чтобы якорь подрейфовало. Можно здесь также весьма удобно налиться чистой прекрасной водой из ручьев, стекающих во многих местах с гор; если же понадобятся дрова, то нужно посылать далее по проливу, где, как сказано выше, плавнику найти можно в изобилии.

Выводы наблюдений, производимых в Маточкином Шаре, следующие:

Широта места наблюдения – 73°19′33′′

Долгота восточная от Гринвича – 54°20′06′′

Склонение компаса – 10°30′ О

Наклонение магнитной стрелки – 78°47′

Прикладной час – 10 ч 01′

Подъем воды в прилив – 2 фута

Этот подъем найден в самое полнолуние.

В моментах полных вод, равно как и в течении, стремившемся без перемены от О к W, но только с различной скоростью, находили мы большие неправильности, которые лучше всего объяснятся нижеследующей таблицей.

Таблица наблюдений вод в Маточкином Шаре

Из таблицы явствует, что моменты полных вод и моменты наибольшей и наименьшей скорости течения, как сами по себе, так и в отношении одни к другим, подвержены были большой неправильности, которая не позволяет заключить положительно, от О или от W приходит сюда полная вода. Последнее кажется мне, однако же, вероятнее.

Мне было предписано стараться, пройдя сквозь Маточкин Шар, осмотреть восточную часть Новой Земли. Это было бы, без сомнения, кратчайшее средство получить некоторые сведения о том береге, о котором до сих пор известно нам только то, что он низок, отмел и не имеет ни одного безопасного якорного места.[243] Невзирая на очевидную опасность плавания у него, где с каждым восточным ветром льды могут прижать судно к берегу, под которым невозможно найти никакой защиты, решился я попытаться, если только льды не сделают первого к нему шага невозможным, в надежде на то, что полутора суток доброго попутного ветра достаточно, чтобы от восточного устья Маточкина Шара дойти до южной оконечности Новой Земли.

По этой причине ожидал я с великим нетерпением возвращения лейтенанта Лаврова, который должен был доставить мне сведения о состоянии Карского моря, которое предписано ему было обозреть с гор. Выше упомянуто уже, что он нашел восточное устье Маточкина Шара затертым льдом от берега до берега. Это известие заставило меня отложить мысль об описании восточного берега и следовать к Карским Воротам западным путем.

Воскресенье 12 августа. Не теряя времени, снялись мы 12 августа в 4 часа утра, при поднявшемся от NO ветре, с якоря; но едва вышли в море, как встретили ветер, противный от S, который к полудню сделался крепким рифмарсельным и стал заходить к W. Мы лежали левым галсом, спеша удалиться от берега, на случай, если ветер еще более усилится, чего по понижению барометра и можно было ожидать. К вечеру, однако же, ветер примерно стих, небо прояснилось совершенно, и барометр в продолжение четырех часов стоял на одной точке; почему и повернули мы на несколько часов к берегу, а в полночь обратно в море.

Понедельник 13 августа. Этот галс к берегу оказался совершенно безвременным, ибо после полуночи ветер стал опять крепчать и заходить более к W, а в четвертом часу утра дул уже совершенный шторм от WSW с преужасным волнением. Оставив одни только совершенно зарифленные на езельгофте марсели и нижние стаксели и спустя брамреи и брамстеньги, держались мы на левом галсе. Жестокие порывы заставляли нас иногда убирать фор-марсель; но мы его ставили опять, дабы иметь менее дрейфу. Счислимое расстояние наше до ближайшего берега было не менее 30 миль, и северный курс вел нас в море мимо Сухого Носа. Уменьшившаяся, однако же, в девятом часу до 35 сажен глубина заставила нас подозревать, что мы находимся к нему ближе, чем полагаем; и так как в то же время ветер перешел к W, то и повернули мы на правый галс. Зыбь, ударяя теперь в нос, не позволяла судну взять хода, нас валило прямо к О. Для предупреждения весьма худых следствий, которые бы это могло иметь, вынуждены мы были отдать по рифу у марселей и поставить фок и грот. Бригу было весьма трудно; он претерпевал сильные и опасные толчки, потрясавшие весь его корпус и рангоут; но в замену того ход сделался более и дрейф менее, и мы скоро вышли на большую глубину. К вечеру ветер стих, а ночью заштилело.

Вторник 14 августа. Поутру, когда мрак рассеялся, пеленговали мыс Столбовой на SOtO^1/2O в 17 милях, и из этого увидели, что от полудня 12 числа снесло нас к ONO на 25 миль и что при повороте на правый галс находились мы весьма близко к Сухому Носу, и если б ветер не позволил нам прибавить парусов, то были бы в положении критическом.

Среда 15 августа. Около 9 часов утра подул ветер от О, пользуясь которым, мы легли под всеми парусами к югу; в восемь часов вечера прошли мы мыс Бритвин, а в восемь же часов утра увидели Северный Гусиный мыс и едва только успели определить крюйс-пеленгом свое место, как густая мрачность закрыла все берега. Обойдя с помощью лота опасный мыс этот, легли мы опять к S, а в полдень поравнялись с серединой Гусиного берега и стали лавировать короткими галсами. Необыкновенное понижение барометра, какого нам ни в прошедшую, ни в нынешнюю кампанию заметить еще не случалось (29,3 дюйма), заставлявшее ожидать или крепких западных ветров, или продолжительного ненастья, побудило меня держаться от берега подалее. Свежий северо-северо-западный ветер, при самой неприятной погоде, продолжался весь этот день.

Четверг 16 августа. На другой день несколько прояснилось, так что нам удалось определить наблюдениями свое место, оказавшееся южнее и западнее против счисления. С самого утра лежали мы к берегу, но тихий ветер и зыбь не допустили нас усмотреть его прежде шести часов вечера. К сумеркам подошли к нему на расстояние около четырех миль, и от мыса, который показался нам Южным Гусиным, повернули на ночь в море, располагая с рассветом приступить к описи берега.

Пятница 17 августа. Но еще прежде утра поднялась буря от NO, свирепством своим нисколько не уступавшая той, которую мы терпели 13 числа. Мы держались, однако же, под обоими марселями на езельгофтах. Увеличивавшаяся от часу глубина доказывала, что нас стремительно относит от берега, но пособить этому было не в нашей власти. К вечеру ветер стал утихать.

Суббота 18 августа. Продолжая всю ночь идти к берегу, увидели мы его не ранее как в восьмом часу утра, поскольку прошедшим ветром снесло нас, как показали наблюдения, более 25 миль к W и в то же время на 8 миль к N. Причиной этого последнего течения является, вероятно, сильный напор вод при северо-восточном ветре в Карское море, откуда, вырываясь через Карские Ворота, должны они стремиться параллельно направлению берега Новой Земли к NW.

Подойдя к берегу около реки Савучихи, спустились мы к SO вдоль него, производя опись. Около полудня поравнялись с Южным Гусиным мысом, положение которого было нами определено в прошедшем году, хотя только примерно, однако же довольно удачно. За ним открылся нам остров Подрезов, темного цвета, низкий и совершенно гладкий, как бы уравненный по ватерпасу. Он лежит в самом устье Костина Шара и может служить наилучшей ей приметой для судов, идущих от N, показываясь сначала совершенно отдельно лежащим в море оттого, что низменный берег Междушарского острова открывается позже. Если смотреть от юга, то Подрезов остров сливается с берегом. Остров этот есть, без сомнения, тот самый, который назван Баренцем Черным (t’Swarte Eilant), на который он походит как положением своим, так величиной и видом.[244]

В этом же устье Костина Шара лежит остров Ярцов (которого мы, однако же, за дальностью не видели), отделяющийся от северного берега Междушарского острова проливом, именуемым Железные Ворота. Это есть единственный пролив этого названия на Новой Земле, хотя некоторые без достаточной причины прилагали его к проливу, отделяющему остров Вайгач от Новой Земли, о чем я уже имел случай говорить.[245] Происхождение названия Железные Ворота наш лоцман приписывал тому, что весной лед в этом проливе весьма долго не расходится, запирая его, таким образом, как будто железными воротами. Это объяснение кажется мне весьма натуральным и вероятным.

Мили 3 или 4 к О от острова Ярцова лежит остров Вальков, за которым расположено одно из лучших в Костином Шаре становище Вальковское. Далее по Шару лежат еще многие острова, обозначенные на нашей карте по рассказам Откупщикова.

Костин Шар в последние времена был единственным почти местом, которое еще было посещаемо нашими промышленниками. Прежде, когда на новоземельский промысел отправлялось ежегодно из Белого моря по нескольку десятков судов, расходились они по всей Новой Земле, от конца до конца, куда только допускали льды, но впоследствии, когда промышленность эта упала, и не более одного или двух судов, и то не всякий год, высылалось, ограничились они Костиным Шаром, где промысла находили себе довольно и, сверх того, хорошие становища, в реках и озерах изобилие рыбы, а по тундрам много оленей. Последний зимовщик на Новой Земле был наш Откупщиков, возвратившийся оттуда в прошлом, 1822 году. Хозяин судна, на котором он ходил, мезенский мещанин Филатов, продав свой груз почти за половинную против прежнего цену, не рассудил более проториться. Архангельский мещанин Шелогин вознамерился было испытать свое счастье на Новой Земле, но, не найдя кормщика, ибо Откупщиков был уже законтрактован для нашей экспедиции, должен был отложить свое намерение, и таким образом Новая Земля осталась на сей год, как выражался Откупщиков, чиста, за исключением, однако же, самоедов и пустозер, которые продолжают еще посещать берега ее, переезжая туда на карбасах с острова Вайгач.

Проплыв мимо северного устья Костина Шара, которое называется также собственно Подрезовским Шаром, продолжали мы путь вдоль западного берега Междушарского острова, который к середине несколько возвышается, но везде ровен, к морю отрубист и осыпист. Можно было весьма хорошо рассмотреть сланцевое его образование. Положение слоев почти горизонтальное. По всему этому берегу нет ни одного становища. В 7 милях от юго-восточной оконечности острова, называемой Бобрычевским мысом, находится бухта, Обманным Шаром именуемая. Бухта эта, имеющая ширину три мили и вдающаяся в берег мили на две, окружена весьма низменной и узкой хрящевой кошкой, ей соответствует такая же бухта на противоположном берегу острова, окруженная подобной же низменной полосой земли. Пространство же между этими кошками занимает соленое озеро, и от этого, идя с моря в пасмурное время, особенно же при крепком ветре, когда все низменные места покрываются бурунами, весьма легко принять его за пролив. Многие уже суда подвергались такой ошибке и, воображая идти в Костин Шар, заходили в эту бухту и разбивались, почему она и названа Обманным Шаром. Мы видели тут избу, совсем уже почти разрушившуюся.

От Бобрычевского мыса, соответствующего Баренцеву мысу Св. Лаврентия, берег Междушарского острова заворачивается на восток, к Костину Носу, который дает название всему проливу. На этом мысе стоит множество крестов. Где бы промышленник ни намеревался зимовать, он обыкновенно сначала старается прийти в Костин Шар, часто вынужден он бороться со льдами по нескольку недель, и иногда повреждение судна заставляет его возвращаться без всякого успеха и с накладом. С достижением же Костина Шара важнейшее препятствие преодолено и сделан первый шаг к настоящей цели; это событие каждый промышленник увековечивает крестом, присовокупляемым к числу прежних, и оттого на Костином Носе этих знамений богобоязненности наших мореходов более, чем в каком-либо другом месте Новой Земли.

Между мысами Бобрычевским и Костиным с севера и Черным Носом и Савиной Ковригой с юга заключается южное устье Костина Шара. Оно называется также и собственно Костиным Шаром, и отсюда проистекает название острова Междушарского, как лежащего между двумя Шарами – Костиным и Подрезовым. Я упоминал уже,[246] что строгие этимологи из промышленников оспаривают правильность именования пролива Шаром, а хотели бы, чтобы он назывался Салмой, потому что он только отделяет остров от материкового берега, а не протекает из одного моря в другое.

Горы, которые от Северного Гусиного Носа удаляются внутрь земли на большое расстояние, в Костяном Шаре подходят опять к берегу в двух милях или трех верстах; потом снова удаляются к О и NO далее к SO совсем уже более не показываются.

В девять часов вечера легли мы на время ночи под грот-марселем в дрейф, находясь от Костина Носа на SW в 4 милях, на глубине 28 сажен, грунт – камень. Хотя мы давно уже привыкли к добрым морским качествам нашего брига, но, невзирая на то, не могли не подивиться тому, как покойно он лежал в дрейфе.

Воскресенье 19 августа. На рассвете нашли мы себя, как и надлежало ожидать, почти на прежнем месте. Между тем подул крепкий ветер от NNW, но так как пасмурности на берегах не было, то и спустились мы по-прежнему вдоль берега, продолжая описание.

В шесть часов миновали мыс Савину Ковригу, у которого в 1819 году останавливался на якоре лейтенант Лазарев. Это место названо на его карте Майгол Шаром, о несправедливости названия этого я уже имел случай говорить.

В 5 милях от Савиной Ковриги находится Строгоновская губа, называемая просто Строгоновщиной. По преданиям, сохраняющимся и посегодня в том краю, здесь обитали некогда новгородские переселенцы Строгоновы, от которых это место и название свое получило. Некоторые почитали все это сказание басней, но, как мне кажется, без достаточного основания: ибо если тут обитали какие-нибудь люди, что доказывается остатками их жилищ, могилами и прочим видимым и поныне, то я не знаю, почему бы люди эти не могли быть из Новгорода и называться Строгоновыми. Правда, что в летописях не находим мы никаких об этом известий; да и предание не говорит, кто были эти Строгоновы и по какому случаю переселились на Новую Землю; но это еще не умаляет вероятности его: некоторые обстоятельства могли забыться по отдаленности эпохи этого переселения, которое по разным соображениям должно отнести еще к XVI веку. Баренц в 1594 году нашел в губе, названной им губой Св. Лаврентия, которая точно соответствует нашей Строгоновской, селение, состоявшее из трех изб, обитатели которого, как он полагал, с намерением от него скрылись.[247] Несколько гробов и могил доказывали, что оно существует довольно уже давно. Если положить начало его за 20 или 30 лет до того времени, то это начало будет соответствовать именно той эпохе, в которую новгородцы имели особо много причин переселяться в страны, удаленные от их отечества, т. е. царствованию Иоанна Грозного. Весьма даже возможно, что некоторые из них были в то время и ссылаемы на Новую Землю. Что ж касается до сказки о каких-то уродах с железными носами и зубами, которые посещали Строгоновых,[248] то эта небылица разве потому только заслуживает быть упомянутой, что она распространила сомнение и на все предание, само по себе весьма вероятное.

В северо-восточной части Строгоновской губы есть закрытая бухта, называемая Васильевым становищем, из которой идет волок от SO к NW расстоянием версты 4, в губу Башмачную, вдающуюся из Костина Шара за Черным Носом. Васильево становище есть, конечно, то самое, которое Баренц назвал Мучной гаванью. Замечательно, что западный мыс Строгоновской губы наши промышленники называют Мучным же. Может быть, что это название обязано происхождением своим тем же самым шести кулям муки, которые видел Баренц. Остатки селения Строгоновых находятся близ Мучного мыса.

Отсюда в 20 милях находится Черная губа, известная тем, что в ней в половине прошедшего века погибло семейство старообрядцев Пайкачевых (которых промышленники называют просто Пайкачами). Эти несчастные люди, претерпевая на родине своей (они были кемляне) несносные за свою веру гонения, решились скрыться на Новую Землю, не надеясь нигде более найти себе покоя. По недостатку во всем не были они, однако же, в состоянии вынести и одной зимы новоземельской. Промышленник Афанасий Харнай из Долгощелья (деревня на реке Кулое), придя на следующую весну в Черную губу, нашел всех Пайкачей мертвыми и предал земле. Наш лоцман слышал это от самого Харная. Смежно с Черной губой, к W от нее, лежит губа Широчиха. Эти губы разделены перешейком, имеющим не более 100 сажен ширины, через который промышленники обыкновенно перетаскивают свои карбасы.

15 миль далее находится обширнейшая по этому берегу губа Саханиха; она вдается к N на 15 миль и столько же имеет ширины в устье. В ней находится много островов и несколько хороших становищ. Перед этой губой лежат два острова Саханинские, без сомнения те же самые, у которых Баренц в 1594 году встретил непроходимые льды, вынудившие его плыть к SW. По этой причине карты голландцев простираются только до островов Св. Клары (так назвал Баренц острова Саханинские); ни один из их мореходов не видел берега, к О от них простирающегося.

Продолжавшийся крепкий ветер так ускорил наше плавание, что мы вскоре после полудня миновали Саханинские острова. Подходя к ним, встретили мы жестокие сулои, столь походившие на буруны, что мы сочли нужным бросить лот; однако же на 30 саженях дна не достали.

К О от Саханинской губы лежат многие острова; они все обозначены на нашей карте теми названиями, под которыми известны промышленникам. За одним маленьким островком, лежащим близ берега, есть весьма хорошее становище, называемое Петухи. Проходы между островами чисты, по уверению нашего лоцмана, который по этой причине и предлагал мне, для сокращения пути, оставить некоторые острова справа; я, однако же, предпочел пройти мористее всех, видя во многих местах буруны. В пять часов поравнялись мы с большим и восточнейшим островом этой группы, называемым Большим Оленьим, который лежит перед западным устьем Никольского Шара. Пролив этот заключается между берегом Новой Земли и большим островом, называемым Кусова земля; он простирается к NO, О и SO миль на 15 и восточным устьем своим выходит в Карское море. По Никольскому Шару везде есть хорошие якорные места. Кусов остров, подобно как и весь берег Новой Земли, начиная от Костина Шара, низмен, ровен и отрубист. Южный его мыс, Кусовым же называемый, образует юго-восточную оконечность всей Новой Земли, поскольку от него берег загибается круто к NO миль на пять, а потом простирается к N. На Кусовом Носу стоит несколько крестов. К NO от него лежат три низменных острова, между которыми несколько надводных камней, покрывавшихся ужасными бурунами.

В половине седьмого находились мы от Кусова мыса на StW в 5 милях. Становилось уже темно, почему мы и привели к ветру на правый галс под совершенно зарифленными марселями. Глубина 19 сажен, грунт – камень. Ветер сделался еще крепче прежнего и развел большое волнение.

Нас можно было уподобить теперь странникам на распутье, в нерешимости, куда направить свой путь. Поравнявшись с Кусовым Носом, увидели мы все пространство Карского моря совершенно свободным ото льдов на такое расстояние, на какое только достигало зрение. Неожиданная безледность Карского моря представляла, по-видимому, удобный случай осмотреть восточный берег Новой Земли, кроме одного кормщика, никем еще до сих пор не виданный, успех этот превзошел бы ожидания наши, несмотря на непрерывное счастье, до сих пор нас сопровождавшее, которое приучило нас на многое надеяться. Предприятие это было очень заманчиво, но я не знал, благоразумно ли будет на него покуситься. Нельзя было почти сомневаться, что причиной отсутствия льдов являются западные ветры, сряду несколько дней дувшие, и что с первым ветром с противной стороны возвратятся льды опять. В таком случае не успели бы мы ни описать восточного берега Новой Земли, ни исполнить тех статей Инструкции, которые касались островов Вайгач и Колгуев и Канина Носа, а из-за близости сентября месяца можно было опасаться, что, окруженные льдами, не успеем высвободиться из них до морозов и вынуждены будем зимовать в открытом море. Все подобные рассуждения и соображения, меня занимавшие, оказались излишними: ужасное, менее всего ожиданное происшествие указало нам решительно путь, куда следовать.

Уже несколько времени тревожила меня перемена цвета воды, которая сделалась зеленоватой и мутной. Давая это заметить лоцману, расспрашиваю я его, нет ли тут каких-нибудь мелей. Но он утверждал решительно, что море здесь везде чисто. Слова его походили на истину, потому что глубина с самого того пункта, где мы привели к месту, беспрестанно увеличивалась. Для большей осторожности часовые не сходили с фок-рея, но не видели, однако же, ничего, похожего на опасность. При полутораузловом ходе лот был бросаем через четверть часа, так что мы на каждых 300 саженях имели глубину. К 7 часам 15 минутам возросла она до 35 сажен, и я совершенно успокоился, как вдруг получило судно жестокий удар носом и вслед затем другой кормой; глубина оказалась 3 и 2^1/2 сажени. Удары стремительно следовали один за другим, скоро вышибло руль из петель, сломало верхний его крюк и разбило корму, море вокруг судна покрылось обломками его киля, несколько минут не теряли мы хода – наконец, стали. Жестокость ударов усугубилась, и страшный треск всех членов брига заставлял ожидать каждую минуту, что он развалится на части.[249]

Лишась всякой надежды спасти судно, должен я был помышлять только о спасении людей. Уже отдано было приказание рубить мачты, как то самое, что привело нас на край гибели, сделалось и причиной спасения нашего: я разумею крепкий ветер и великое волнение, последнее отделяло судно от камней, между тем как первый понуждал его двигаться вперед, уже занесены были топоры, как судно тронулось снова и скоро вышло на глубину.

Миновала явная гибель, но положение наше тем не менее оставалось весьма опасным. Ветер дул с прежней силой, волнение нимало не смягчалось, наступала ночь, а мы были без руля. Натурально, что первой заботой нашей было вставить и укрепить по возможности это необходимейшее для корабля орудие. Кому известна хлопотливость этого дела и в добрую пору, тот легко вообразит, чего оно нам стоило при жестоком волнении, которое иногда и целые рули выбрасывает из мест. После полуторачасовой работы, в продолжение которой мне оставалось только любоваться усердием людей наших, громкое, согласное ура, первое еще, может быть, огласившее пустынные места эти, возвестило наш успех. К немалому нам успокоению и облегчению служили в это время превосходные качества нашего судна. Для уменьшения хода вынуждены мы были оставить только фок, стаксель и штормовую бизань, но и под одними этими парусами и без всякого управления продолжало оно идти весьма спокойно бейдевинд по полтора узла и с тремя румбами дрейфа, как бы под управлением искуснейшего рулевого, курс и ход его были все время отмечаемы по обыкновению точно так, как будто он ни на минуту не оставался без руля.

Я не могу при этом случае умолчать об одном обстоятельстве, доказывающем, как худо, особенно в морских делах, пренебрегать и безделицами, и сколь неблагоразумно для красы жертвовать хоть малейшими удобствами. На наших судах крючья, на которые навешиваются рулевые цепи, прибиваются обыкновенно под самым нижним контр-рельсом, для того, вероятно, чтобы украшения кормы и раковин не обезображивались висящими на них цепями, но из-за этого снять последние с крючьев и в тихое время нельзя иначе как со шлюпки, на волнении же, когда шлюпки спустить нельзя, освободить их нет почти никакого средства. Покойный штурман Федоров, служивший в 1821 году на нашем бриге, изведав на опыте неудобство это, еще в то время обращал на него мое внимание; не знаю, по какой причине тогда же этого не исправили, а так как после того совершили мы благополучно две кампании, то и не заботились более о крючьях. Но теперь, когда понадобились нам руль-тали, увидел я свою ошибку. Невзирая на все старания, какие только усердствующие и проворные люди прилагать могут, не могли мы снять цепей с крючьев и, наконец, вынуждены были с величайшим трудом и немалой опасностью закладывать концы веревок за нижние звенья цепей и ими действовать, как руль-талями. С еще большим волнением и менее покойным судном было бы и это невозможно; и тогда, бог знает, как бы мы вставили руль.

Для лоцмана нашего встреча этой банки была столь же нечаянна, как и для нас: он никогда не слыхивал, чтобы в этих местах находились какие-нибудь опасности. Это и неудивительно: для их судов двухсаженная глубина, на которой мы было остановились, есть фарватер безопасный; делать же промер на ходу нет у них и в заводе, и о существовании банки узнают они обыкновенно не прежде, как остановившись на ней. О малых глубинах догадываются они по стамухам (низким льдам), останавливающимся в тех местах зимой и долго не сносимых в весеннее время; здесь же не застаиваются они, вероятно, от сильных течений, царствующих в Карских Воротах, и от совершенной открытости места.

Эта банка, которую я по имени нашего штурмана назвал банкой Прокофьева, лежит от Кусова Носа на StW в 7 милях. Она не может иметь более мили в окружности. Чрезвычайная приглубость делает ее сугубо опасной. По северную сторону имели на 35 сажен глубины менее, нежели в полуверсте от нее; а по южную та же глубина в расстоянии 3^1/2 миль. Она есть не что иное, как вершина воздымающегося со дна моря утеса. Множество бурунов заставляет думать, что подобных банок около этих мест не мало, и поэтому не должно подходить к Кусову Носу без особенной надобности на расстояние ближе 7 миль.

Повстречавшееся нам несчастье заставило меня переменить совершенно план наших действий. Мы были теперь вовсе не в таком состоянии, чтобы помышлять о предприятии каких-нибудь новых обозрений. Руль наш, невзирая на все укрепления, какие только можно было придумать, держался довольно ненадежно; мы имели причины подозревать, что некоторые из нижних крючьев были или повреждены, или, подобно верхнему, вовсе изломаны; в таком случае великий ход или волнение могли бы для нас быть весьма опасными. Сверх того, самые эти укрепления делали все движения рулем затруднительными и медленными, так что и через фордевинд поворачивать было не без хлопот, оверштаг[250] же совершенно невозможно, разве только на тихой воде. Наконец, сверх местных в судне повреждений, которые должны были быть значительны, судя по открывшейся в нем течи от 5 до 6 дюймов в час, весь корпус его ослабел приметным образом: сначала члены его были соединены между собой столь плотно, что малейший удар в носовую часть, как, например, встреча льдины или удар волны, со всей силой отзывались в кормовой каюте; ныне же подобные удары производили в нем только дрожание, подобное дрожанию стальной пружины. Движение палубы при килевой качке было также весьма приметно. Столь явное расслабление связей судна заставляло ожидать, что течь в нем с каждым днем будет усиливаться. По всем этим причинам увидел я себя в необходимости поспешать с возвращением в Архангельск до наступления осенних бурь, к перенесению которых были мы совершенно неспособны.

Исправив повреждения, как выше упомянуто, продолжали мы идти правым галсом бейдевинд, при крепком от W ветре. Не зная настоящего положения острова Вайгач, опасался я, чтобы продолжающийся ветер этот, наконец, нас к нему не прижал.

Понедельник 20 августа. Уменьшавшаяся с утра глубина усугубляла мои опасения, которые, однако же, скоро исчезли: ибо в полдень нашли мы себя по наблюдениям в широте

69°58′25′′ и долготе 56°03′ – от счислимого пункта на WSW в 47 милях. Хотя последние наблюдения были и 18 августа, но значительную разность эту должно почитать происшедшей с небольшим в сутки, поскольку до утра 19 числа не видели мы никаких признаков течения. Оно стало действовать на нас, по-видимому, не прежде того, как мы миновали Савину Ковригу. Это течение объясняет жестокие сулои, встреченные нами против губы Саханинской. Достойно примечания, что это пресильное к W течение появилось при крепких из NW четверти ветрах. Мне кажется, что это можно объяснить напором вод в Карское море, как и подобное явление, о котором упомянуто выше.

В этот день и следующий лавировали мы к W, выигрывая весьма мало. На правом галсе, приближавшем нас к отмелому Большеземельскому берегу, находили мы глубину всегда уменьшающейся, на левом же увеличивающейся, невзирая на то, что расстояние до берега Новой Земли было вдвое менее, чем до материкового. Несколько раз встречали большие куски дерева, без сомнения, вынесенные из реки Печоры. Животных и птиц, кроме двух или трех чаек, не видели ни одного. 21 августа вечером, пролежав более обыкновенного к N, увидели мы берег Новой Земли около Кабаньего Носа, который, однако же, отдаление, а потом ночь, попрепятствовали нам рассмотреть обстоятельно.

Среда 22 августа. Наконец, поутру ветер стих и начал меняться в нашу пользу; не прежде полудня, однако же, позволил он нам иметь порядочный ход. День был прекрасный. Наблюдения, почти нисколько не отличавшиеся от счисления, показали в полдень широту 70°15′40′′, долготу 54°38′.

Четверг 23 августа. Имея причину надеяться, что юго-восточный ветер и хорошая погода некоторое время еще продолжатся, решился я идти на вид острова Колгуев. Мы надеялись увидеть его поутру 23 августа, ибо лоцман наш описывал северный его берег гористым. Он открылся нам, однако же только за час до полудня. Мы увидели сначала весьма низменный восточный его берег, который, простираясь от SO к NW, возвышался постепенно до высоты 15 и 20 сажен. Горы ожидали мы увидеть еще впереди, но ошиблись; Откупщиков именно этот-то берег и разумел под названием гористого, потому что объезжал его всегда на малом судне и вплоть к земле.

Северный берег острова Колгуев везде почти одинаковой вышины, совершенно отрубист к морю, весьма ровен и имеет столь единообразный вид, что мы с трудом могли выбрать несколько пунктов, довольно приметных для пеленгования. Из этого должно исключить, однако же, северо-западную оконечность острова, за которой берег заворачивается круто к SW и которую по этой причине, идя от О, можно легко отличить. Имея в этот самый день весьма хорошие наблюдения, успели мы определить положение этого мыса довольно надежно. Широта его 69°29′30′′ и долгота 48°55′.

До сумерек плыли мы вдоль берега острова Колгуев, описывая его, а тогда взяли курс к Канину Носу, который мне, в довершение возложенного на меня дела, также хотелось увидеть.

Осмотренное нами пространство острова составляет почти все протяжение его по параллели. Мы не имели возможности обозреть его южной оконечности, определяющей протяжение его по меридиану; доступ к ней опасен и в добром состоянии находящемуся парусному судну, по причине окружающих ее мелей. Песчаные надводные мели эти, известные под названием Плоских, или Восточных Кошек, окружив южную оконечность острова, простираются узкой полосой к SO на расстояние около 20 верст; в некоторых местах имеют они прорывы, сквозь которые карбасами можно проезжать; но для парусных судов, даже и самых малых, проходу нигде нет. По северную сторону этих кошек вдается губа Ременка, в которой находится единственное по всему острову ладейное становище. Плоские Кошки усеяны плавником, которого в некоторых местах нагромоздились превеликие груды.

Для определения всей величины острова не имеем мы до сих пор данных, кроме показаний промышленников,[251] поскольку ни один из известных мореплавателей как российских, так и иностранных не обошел его кругом, а все проходили только по южную его сторону. Промышленники полагают, что он имеет в окружности до 300 верст; это, конечно, преувеличено, подобно как и все этого рода показания их, но вид и положение берегов острова на их картах гораздо вернее и удовлетворительнее. Осмотренная нами часть почти совершенно сходна с положением, какое дано ей на тех картах, но только в меньшем размере. Итак, продолжая описи обоих берегов до южной оконечности, определится довольно достоверно широта последней – 68°56′, а окружность самого острова – приблизительно в 110 миль.

Остров Колгуев (а не Калгуев, как обыкновенно пишется и выговаривается) есть не столь безлюдное место, как многие воображают. Кроме посещающих его из Белого моря и реки Печоры звероловов и птицеловов, имеют на нем постоянное жительство несколько семей самоедов, надзирающих за стадами оленей, принадлежащих некоторым мезенским купцам. Великие стада разных пролетных птиц, между которыми первое место занимают гуси и лебеди, кладущих на этом острове свои яйца, и изобилие рыб в реках и озерах (кумжа, гольцы, омули, сиги) доставляют им достаточную пищу; благодаря множеству же выкидного по берегам леса не знают недостатка в дровах, невзирая на то, что на всем острове не растет ни одного кустарника.

Уединенный остров Колгуев служил некогда убежищем гонимым за церковные обряды раскольникам. Около 1767 года поселилось их человек до 700 обоего пола в губе Гусиной. Единоверец их, известный в то время архангелогородский купец Бармин, переправлял их туда на своих судах. Невзирая на приволье места, прожили они там не более четырех лет; в это время большая часть умерла, а весьма немногие оставшиеся возвратились в Архангельск. По рассказам Откупщикова, помнящего возвращение этих несчастных людей, не хотели они употреблять в пищу ничего мясного, а питались одной рыбой и яйцами, которых еще не имели средств сохранять впрок. Это воздержание было причиной скорой их гибели. Один из них, Батурин, живет и по сегодняшний день с матерью своей в Коротовской пустыне, на реке Лае. Ему теперь около 60 лет.

Пятница 24 августа. Около полудни увидели мы северный берег Канинского полуострова, высокий, но ровный, а в пятом часу и самый Канин Нос, на меридиане которого находились ровно в 7 часов, когда долгота наша по хронометрам была 43°16′40′′. Эта долгота Канина Носа разненствовала только на 1′40′′ от средней долготы по определениям прежних годов.

Мы не могли не радоваться, что, после случившегося с нами несчастья у Новой Земли и невзирая на плохое состояние брига, заставлявшее нас спешить в Архангельск, удалось нам еще выполнить два пункта предписаний начальства. Однако же успехи эти, особенно же последний, стоили нам весьма дорого. Большой ход, который нам надлежало иметь, чтобы прийти засветло на меридиан Канина Носа, был весьма тягостен как для брига, так еще более для его руля. Состояние последнего заботило меня гораздо более, чем состояние первого, хотя мы и должны были почти беспрестанно выкачивать из него воду, и я тогда только некоторым образом успокоился, когда мы, обогнув Канин Нос, привели под зарифленными марселями к ветру.

Вечер предвещал беспокойную ночь: все небо покрылось густыми тучами, которым заходящее солнце придало цвет яркобагровый, барометр упал весьма скорыми степенями до 28,85 дюйма. И действительно, в полночь настала буря от юга с жестоким волнением.

Суббота 25 августа. Бриг наш, по обыкновению, держался очень хорошо; но в половине третьего одна роковая волна ударила в слабо державшийся руль наш, и мы остались игралищем волн в полном смысле этого слова. Невзирая на то, что оставлены были одни только задние паруса, судно беспрестанно падало под ветер, претерпевало сильную неправильную качку и жестокие толчки то в корму, то в борта. Один вал излился совершенно на бриг, едва не унес всего, что находилось на палубе, и сильно ушиб матроса, работавшего на русленях. Не имея средств этому пособить, должны мы были по необходимости оставаться в таком неприятном и опасном положении до тех пор, пока сумеем исправить руль или чем-нибудь его заменить.

Уже и первые шаги к этому важному и необходимому делу были весьма затруднительны. Подъем на судно столь огромной вещи при жестоком волнении сопряжен был с немалой опасностью. Сумев, наконец, положить руль на палубу, не нашли мы при нем ни одного крюка; этого и ожидали, но притом увидели, к крайнему изумлению, что главнейшей причиной потери их был весьма дурной металл, из которого они были сделаны. Изломы покрыты были такими раковинами, что в некоторые мог даже помещаться палец. Мы едва могли верить глазам своим. Если бы художники, занимающиеся приготовлением столь важных для корабля вещей, помышляли иногда, что от совершенства работы их будет зависеть участь нескольких десятков или сот сограждан их, сохранение для государства знатных сумм и даже некоторым образом слава отечества, то, конечно, избегали бы того нерадения, которое в делах их иногда примечается и которое, по справедливости, должно быть поставлено наряду с величайшими преступлениями.

Благодаря судьбу за то, что имеем еще руль, хотя и крайне поврежденный, мы немедленно приступили к его исправлению. Из всех способов, которые на этот случай можно было придумать, наилучшим казался мне способ английского капитана Багнольда, объясненный в небольшом, но преполезном и общей мореходов благодарности заслуживающем сочинении о рулях почетного члена Государственного Адмиралтейского Департамента Глотова.[252] Наше положение было, однако, затруднительнее положения английского капитана, потому что мы не имели запасного мачтового езельгофта и что потеряли все крючья, между тем как у его еще руля верхний оставался целым. Первый скоро придумали мы заменить двумя блоками, на которых стоял катер; их сшили вместе болтами, сковали и прорубили, как следовало; для подвески же руля не видел я другого средства, как вбить под нижним крюком обух, который бы накладывался на штир, вставленный в верхнюю петлю, но рулевой матрос Филарет Абросимов попал на более счастливую мысль, – сделать настоящие крючья из бутового железа. Кузнец наш объявил это возможным, если будет поставлена кузница. Вмиг все было устроено, как должно, и жилая палуба наша уподобилась мастерской Вулкановой. Мы сковали два верхних крюка из железа в 1^1/3 дюйма толщиною; третьего не делали, чтобы не потерять времени, которое нам более всего было дорого. Верхний крюк пропущен был сквозь руль и сзади закреплен; второй только зарублен ершом, потому что болт, внутри руля повстречавшийся, не позволил провертеть дыры насквозь; оба были вбиты под самыми остатками прежних крючьев, отчего руль висел несколько выше прежнего. Впрочем, был он оснащен и повешен совершенно так, как изъяснено в вышеупомянутом сочинении. К шести часам вечера все было готово. Таким успехом обязаны мы необыкновенному усердию и прилежанию людей, которые даже и тогда, как им для обеда дан был на полчаса отдых, выпив только по чарке вина и взяв по сухарю, возвратились добровольно к своим работам, и не прежде кто-либо из них думал успокоиться, как тогда, когда все уже было кончено и приведено в порядок. Они были к тому поощряемы примером офицеров, которым я почитаю приятнейшей обязанностью отдать при этом случае всю должную похвалу. Распорядительность, внимание и неутомимость их, а особенно лейтенанта Лаврова, под непосредственным надзором которого производилась вся работа, сообщили ей вместе с поспешностью такое спокойствие и порядок, какие можно только видеть в благоустроенных адмиралтействах, а не на судне, исправляющемся в море после бедствия.

Воскресенье 26 августа. Но все наши старания были бы тщетны без благости провидения, нам сопутствовавшего. Поднявшаяся ночью буря к утру стихла; погода сделалась теплая и ясная, такая, словом, какой лучше не могли бы мы желать для трудной нашей работы. Но едва мы с ней управились, как задул северо-восточный ветер, который, перейдя поутру к NW, сделался крепким, с жестокими шквалами, дождем и слякотью. Мы имели теперь средство пользоваться этими ветрами и быстро плыли к своей цели. Сначала бриг весьма худо управлялся, от того, что руль висел выше надлежащего и что, как после оказалось, к корме не было у него вовсе киля. Он ежеминутно бросался к ветру так, что почти беспрестанно должно было держать руль на борте. Перенеся, однако же, около 200 пудов груза с носа на корму, недостаток этот мы почти уничтожили. Около полудни увидели Терский берег, а в 5 часов находились от Городецкого мыса на О в 6 милях.

Понедельник 27 августа. В следующий день миновали Орловскую башню, успев весьма точными наблюдениями определить долготу этой и реку Паной.

Трудные работы прошедших дней имели вредное влияние на здоровье экипажа; утомление и простуды увеличили, хотя и не надолго, число больных до 7 человек, чего ни в одно из прежних путешествий ни разу не случалось.

Четверг 30 августа – пятница 31 августа. Плавание наше от тихих и переменных ветров было довольно медленным. К вечеру только 29 августа достигли мы до Зимних гор, наконец, 30 августа поутру задул свежий ветер от NO, с помощью которого успели мы в тот же день еще засветло войти в реку Двину и остановились на якоре, не доходя Лебединого острова, а на другой день поутру прибыли благополучно к Архангельскому порту.

Судно предписано было немедленно разоружить, выгрузить и той же осенью килевать для осмотра его повреждений. Руль со всем, к нему принадлежащим, оказался точно в том же состоянии, как был навешен, и мог бы, по-видимому, прослужить в таком виде еще и долго. Очистив трюм, нашли по кильсону[253] на разных местах болты, высунувшиеся вверх на ладонь и более.

Пятница 14 сентября. 14 сентября ввели бриг в речку Соломбалку, а 20 числа, наконец, повалили. Оказались в нем страшные повреждения: греп[254] раздроблен был в лучинки, которые загнулись вниз и назад наподобие веера, все железные скрепления в этом месте были исковерканы, а медные изломаны в несколько кусков. В корме киля не было вовсе, а нижняя часть старнпоста[255] была снаружи, во многих местах, как в носу, так и в корме, шпангоуты были видны, так что спасением нашим обязаны мы единственно сплошному набору брига, ибо никакие помпы не могли бы преодолеть течи, если б обнаружились незаделанные спации.[256] Ужас объял меня, когда я увидел, в каком мы находились положении! Одно всемогущее провидение могло спасти нас. Еще два-три подобных удара кормой – тронулись бы транцы,[257] и соотчичи наши, вероятно, и до этой минуты не знали бы, где и какая постигла нас участь! По весьма странному случаю нижний рулевой крюк найден висящим в петле; вероятно, отломился он во второй раз, ибо неестественно, чтобы он мог удержаться тогда, когда вышибло руль из петель.

У города Архангельска пробыл я до наступления зимы, занимаясь приведением в порядок журналов и составлением карт, а тогда со всеми этими документами отправился в С. – Петербург.

Глава пятая

Четвертое плавание брига «Новая Земля» 1824 года

Назначение трех экспедиций на север. – Отплытие из Архангельска брига «Новая Земля». – Плавание в Белом море. – Плавание на север и встреча льдов. – Стоячие льды у южного берега Новой Земли. – Буря их рассеивает. – Встреча льдов в Карских Воротах. – Отплытие от берегов Новой Земли. – Крейсерство у острова Колгуев. – Обратное плавание в Архангельск.

В первые три экспедиции совершено было, по-видимому, все то, что возможно совершить у берегов Новой Земли на мореходном судне, снаряженном не для зимовки: западные и южные берега, равно как и пролив Маточкин, были описаны; двухлетние попытки проникнуть к северному берегу были неуспешны по причине сплошных льдов в той стороне; осмотреть восточный берег с мореходного судна было мало надежды по той же причине, так как, по всем известиям, льды почти никогда того берега не оставляют. Но ни известия эти, с одной стороны, ни двухлетний опыт – с другой, не могли еще служить доказательством невозможности хотя бы временного освобождения берегов этих ото льда, тем более что мы, находясь в прошедшем году в Карских Воротах, не видели никаких признаков близости его. Поэтому правительство решило сделать еще один опыт для довершения начатого обозрения той страны. Экспедиция эта, по воле государя императора, была опять возложена на меня.

В то же время решено было отправить штурмана 12-го класса Иванова на реку Печору, как для окончания описи этой реки, начатой им в 1821 и 1822 годах, так и для обозрения берега, к востоку от нее простирающегося; и снарядить у города Архангельска бриг под начальством лейтенанта Демидова для производства промера Белого моря. Распоряжение этими двумя экспедициями было поручено мне же.

От Государственного Адмиралтейского Департамента было мне дано в руководство следующее предписание:

«По случаю отправления в четвертый раз под начальством вашим экспедиции в Северный Ледовитый океан, подчинения вам же штурмана 12-го класса Иванова с помощниками, отряжаемыми для описи реки Печоры, и особенного штурмана, который назначается на транспортном судне для довершения промера глубин Белого моря, Государственный Адмиралтейский Департамент, с согласия господина начальника Морского штаба его императорского величества, предписывает вам, к исполнению, следующее:

1. Еще попытаться, если дозволят обстоятельства, обойти мыс Нассавский и определить местоположение берегов, простирающихся к NO от сего мыса до самой северо-восточной оконечности Новой Земли, и когда льды исполнить то не воспрепятствуют, стараться пройти «вдоль восточного берега Новой Земли, до Маточкина и даже Вайгачского пролива. Но ежели, по примеру прежних годов, льды не дозволят обойти северный край Новой Земли, то обратиться к югу. Для описи восточного берега представляются два способа: 1) на гребных судах или байдарах отправиться с Маточкина Шара в то время, когда сильными западными ветрами отнесет лед от берега; 2) пройти Вайгачский пролив и начать сию опись с южной стороны; но как от сего последнего способа можно ожидать более удобства: ибо Карское море бывает иногда ото льдов чисто, например, случилось в 1734 году при плавании лейтенантов Муравьева и Павлова, в 1823 году при плавании вашем, то на первый случай Департамент полагает начать с сего способа; а если того не удастся, тогда употребить первый в следующем году. При таковом удобстве, от невстречи льдов в Карском море, стараться не только описать восточную сторону Новой Земли, но и также южные и восточные берега моря, с островом Белым, до Обской губы.

2. Желательно было бы, если бы вы сделали покушение к северу, на середине между Шпицбергеном и Новой Землей, для изведания до какой степени широты возможно проникнуть в сем месте.

3. Снабдить штурмана Иванова подробным наставлением касательно его занятий, которые состоять должны в довершении описи и промера глубин устья реки Печоры, потом в описи берега, простирающегося к О от оной, с прилегающими к нему островами. Впрочем, имеете вы право, по усмотрению вашему, употребить Иванова в помощь себе собственно, при списывании восточного берега Новой Земли.

4. Дать нужные наставления штурману, который посылается для промера глубин Белого моря, полагая производить промер по той части, где не означена глубина на карте, а также стараться определить положение длинных банок, находящихся против мысов Толстого и Городецкого.

5. Обе сии экспедиции должны состоять в полной зависимости вашей. Снаряжение оных имеет быть производимо через вас. По окончании же оных приведение в порядок журналов и карт должно совершиться под вашим надзором; и все сии документы через вас представятся в Департамент, равно как и те, кои будут относиться до возлагаемого собственно на вас поручения.

6. Найденная вами, в неоднократные плавания ваши к Новой Земле, разность в долготе мыса Канденоиса 1°11′24′′ против определения астронома Абросимова, заставляет думать, что подобная разность находится и в определении всего берега Канинской земли. За всем тем следует определить долготы, сколько можно более, пунктов на сем берегу, наипаче остров Моржовец, мысы Воронов и Канушин, по известной долготе Орлова мыса, дабы вернее означить ширину входа в Белое море.

7. Буде ветры и обстоятельства дозволят, то определить разность долготы между Канденоисом и Микулькиным Носом, дабы означить пространство северной части Канинской земли, лежащей между сим мысом и Канденоисом; равно определить южную оконечность острова Колгуев и противолежащий берег, дабы удостовериться в удобности плавания в сем проливе».

Суббота 15 марта. Я отправился из Санкт-Петербурга 15 марта по довольно хорошему еще санному пути и потому надеялся доехать до места скоро и без приключений, но вместо того в середине этой дороги едва не кончил путешествия и вместе с тем земного своего странствования.

Среда 19 марта. В ночь с 19 на 20 марта застигла нас на Чернослободском волоке, т. е. между станциями Бурковской и Чернослободской, страшная вьюга. Дорогу, которая идет тут с горы на гору, и между крупными оврагами, замело совершенно. На спуске одной горы лошади, запряженные гусем, взяли в сторону, кибитка наша полетела в пропасть вверх копыльями и зарылась в снегу. Брат мой, лейтенант Литке, матрос, нас сопровождавший, извозчик и я – все четверо очутились внезапно под повозкой, не будучи в состоянии пошевелиться. Остался на свободе один 8– или 9-летний вершник (форейтор), который, не в силах будучи нам помочь, бегал вокруг нас с воем. Положение наше было самое беспомощное: казалось, что только случайные проезжие могут нас спасти от гибели, но кого можно было надеяться встретить в такой глуши, ночью, в метель? Мне было чрезвычайно трудно: пребольшой чемодан лежал у меня на затылке, прижимая лицо мое к руке; для дыхания оставалось мне воздуха не более кубического фута, и я скоро почувствовал, что задыхаюсь. Между тем бегавший вокруг повозки мальчик с отчаяния стал рвать на ней циновки; извозчик, увидя в той стороне свет, всеми силами стал туда пробиваться и, наконец, выкарабкался. Начав шарить в кибитке, поймал он ноги моего брата и кое-как его вытащил. Оба они могли уже без труда поставить повозку прямо. Выйдя на воздух, чувствовал я жесточайшую головную боль и ужасную горечь во рту, которые, однако же, скоро прошли. Мы очень встревожились, не видя нашего Павла, и, наконец, нашли его в снегу, лежащего без чувств; освободив одежды, стали мы его тереть перед огнем, который нарочно развели, но все тщетно; он не показывал ни малейших признаков жизни. Ужасно было лишиться человека таким образом, но мы не могли подать ему никакой помощи; повозка наша лежала в пропасти, а до ближайшего жилья было не менее 12 верст. Тотчас послали туда за помощью; но прошло несколько часов, а не было ни посланного нашего, ни помощи. Наконец мы кое-как сами, хотя и с чрезвычайным трудом, втащили повозку на дорогу и, положа в нее несчастного сопутника нашего, поплелись на измученных лошадях шагом вперед. Под самой уже Чернослободской станцией попались нам мужики, ехавшие к нам на помощь и опоздавшие только от того, что не было в деревне сотского, без которого они не смели к нам ехать. Это промедление стоило жизни нашему матросу; скорейшее пособие, может статься, еще спасло бы его; но теперь все старания лекаря, которого мы тут нашли при шедшей в Архангельск партии матросов, были тщетны. Никаких признаков ушибов на теле не было, и потому нет сомнения, что бедный Крупеников задохся в снегу.

Но этим неприятности для меня еще не кончились: на общем совете Приходского священника и крестьян положено было задержать меня до тех пор, пока приедет из Вышегры исправник и произведет над телом законное следствие. Ни увещания мои, ни угрозы, что буду жаловаться генерал-губернатору, не могли их поколебать. К счастью моему, приехал в деревню сельский заседатель, который, разреша им дать нам лошадей, вывел меня из ужасного положения потерять несколько суток тогда, когда я имел крайнюю надобность поспешать всевозможно. Мы в тот же день продолжали наш путь и 25 марта прибыли без дальнейших приключений в Архангельск.

Первым попечением моим было устроить дела Печорского отряда так, чтобы Иванов по прибытии из Санкт-Петербурга мог немедленно отправиться в путь, поскольку ему надлежало поспеть в Пустозерск прежде, нежели растают тундры, по которым тогда никакого проезда не бывает. Прибыв после нас дня через четыре, отправился Иванов в дальнейший путь 2 апреля. Тогда приступил я к приготовлению как нашего судна, так и брига «Кетти», назначенного для Беломорской экспедиции, начальник которой прибыл в Архангельск не прежде исхода мая.

В начале июня оба судна вытянулись на рейд, а 14-го того же месяца были совершенно готовы к отплытию. Наше снабжение было точно такое же, как прежде. Офицеры брига «Новая Земля» были все те же, которые служили на нем в 1823 году; число служителей то же.

Вторник 17 июня. Северо-западный ветер, который у города Архангельска продолжался с весьма немногими изменениями почти 8 месяцев сряду, продержал нас на месте еще несколько дней. 17 числа стал он отходить через N к NO. Вечером того дня бриг «Кетти» попытался сняться с якоря, но, отойдя с версту, должен был опять остановиться.

Среда 18 июня. На следующее утро снялись мы оба с тихим восточно-северо-восточным ветром; но у Мудьюжского острова опять встретили северо-западный ветер и вынуждены были положить якорь. В 5 часов пополудни перешел ветер к О и в 8 часов под парусами мы перешли через бар. Бриг «Кетти», ходивший хуже брига «Новая Земля», от него отстал и скоро скрылся из вида.

Мы держали курс к Зимним горам, где мне хотелось сделать наблюдения для определения долготы; но после десятидневной беспрерывной ясной погоды теперь, как нарочно, сделалась пасмурная. Когда мы миновали Зимние горы, то тихий восточный ветер обратился, как обыкновенно, в рифмарсельский от NO и окутал нас мокрым туманом.

Пятница 20 июня. Вынужденные лавировать, форсировали мы парусами, невзирая на сильную неправильную качку; и от этого 20 числа вечером потеряли грот-марса-рей, переломившийся по самой середине. Такой лавировкой трудно было что-нибудь выиграть, и потому, чтобы не утруждать без пользы людей, решился я спуститься за Зимние горы, где мы, сверх того, удобнее могли исправить наше повреждение. В 10 часов вечера положили якорь на SW 16° в двух милях от Керецкого мыса на глубине 9^1/2 сажен, грунт – вязкий ил, покрытый песком и камешками. Мы застали здесь семь ладей, выжидавших на якоре перемены ветра.

Суббота 21 июня. На другой день стояла прекрасная погода. Мы воспользовались ей для определения долготы Зимних гор, западнейшая оконечность которых лежала от нас на NW 3°; положение для наших целей самое выгодное. Троекратные наблюдения по обе стороны меридиана, выводы которых почти нисколько не различались между собой, показали долготу оконечности от Архангельска 0°43′45′′ W. В продолжение дня прошло мимо нас к городу Архангельску несколько судов. Пять судов видны были в море под зарифленными марселями, – доказательство, что там продолжался прежний ветер; мы же имели ветер умеренный, только изредка находили из ущелин жестокие порывы.

Якорное место по юго-западную сторону Зимних гор, при ветрах между NO и SO, весьма спокойно и безопасно. Какой бы сильный ветер ни дул в море, здесь, под защитой высокого берега, жестокость его не приметна. Следует ложиться около мыса Керецкого, и не более одной или двух миль от берега. Тут глубина 8 и 10 сажен и грунт большей частью ил. Далее к N глубина более и грунт не так чист.

Воскресенье 22 июня. Поутру снялись мы с якоря и пошли к N, с тихим восточным ветром. Против Каменного ручья встретили северный ветер, а несколько далее опять северо-восточный, дувший с прежней силой. Такое по-видимому странное упорство северо-восточного ветра объяснить нетрудно. Белое море имеет вид, подобный двум комнатам, соединенным узким коридором, и так как в таком коридоре по понятным причинам бывает сквозной ветер, то точно то же должно быть и в канале, соединяющем две части Белого моря. В этом канале, который по справедливости можно бы назвать Беломорским коридором, не бывает почти иных ветров, кроме северо-восточного и юго-западного. Какой бы ветер ни дул в океане, у Святого Носа берет он обыкновенно направление между NNW и NNO, а у реки Паноя переходит к ONO и NO, если не пересилит его ветер, дующий из Двинской губы; в последнем случае от Зимних гор до Паноя дуют ветры от SW или WSW. Корабли на этом пространстве находят обыкновенно или чистый фордевинд или совершенно противный ветер.

Четверо суток продолжался жестокий северо-восточный ветер, походивший иногда весьма сильно на шторм. Мы почти ничего не выигрывали лавировкой из-за сильного, неправильного волнения и течения к SW. Положение брига «Кетти» при этих обстоятельствах нас очень заботило. Судя по его качествам, можно было наверное сказать, что его утащило в западнейшую часть моря.

Четверг 26 июня. Сделалось немного потише. Вечером, подойдя к северному берегу, пеленговали мы деревню Чапому на NW 30° в 9 милях и в то же время имели весьма хорошие наблюдения для часового угла, по которым долгота деревни вышла 1°38′30′′ W от Архангельска. Пункт этот замечателен тем, что от него берег заворачивается к Кандалакшской губе.

Пятница 27 июня – суббота 28 июня. К утру ветер опять усилился, но после сделался потише. 28 числа ветер умеренный, лавировали несколько выгоднее. Поутру находились против Пулонгской башни и нашли по точным наблюдениям долготу ее от Архангельска 0°33′33′′ W. По этим наблюдениям выходит разность долготы (1°05′) между Пулонгской башней и деревней Чапома, только на одну минуту различающаяся от определяемой частными описными картами Белого моря. В течение последней недели находили мы всегда без малейшего исключения под северным берегом чистый горизонт и ясное небо, а под южным пасмурность и туман. Противоположность эта в последние два или три дня была чрезвычайно разительна. Туман в южной половине моря образовывал довольно резко окраенную полосу, имевшую совершенно иной климат. Приближаясь к этой полосе, находили мы ветер крепче, волнение больше; термометр опускался и даже барометр падал на несколько сотых; по удалении же к N все приходило опять в прежнее состояние. Средняя высота барометра во все это время была 29,8 дюйма, термометра – менялась от +3° до +1°.

Воскресенье 29 июня – понедельник 30 июня. В полдень 29 числа подошли мы к острову Сосновец, который могли узнать единственно по стоящей на нем башне, отличить же его от берега не было никакой возможности. К вечеру держались ближе к южному берегу, а утром 30-го были у Воронова мыса. Время было ясное, но горизонт покрыт был густыми парами, из-за которых происходили самые странные рефракции; наблюдений делать было невозможно. К полудню, когда мы находились на параллели северной оконечности острова Моржовца, горизонт несколько очистился, однако же я счел лучшим наблюдать полуденную высоту солнца с гребного судна. Это весьма хорошее средство, когда горизонт пересечен туманом или берегом; поскольку с больших возвышений малая погрешность в исчислении расстояния до видимого горизонта причиняет большую в его угле наклонения. Широта острова Моржовца, выведенная по этому наблюдению, соответствовала совершенно показанной на Меркаторской карте Белого моря.

После полудня возвратились мы к мысу Воронову и в 3 часа, находясь на параллели его, могли, наконец, сделать надежные наблюдения для определения его долготы, которая вышла 1°58′ О от Архангельска. Хотя положение наше от этого мыса и не весьма благоприятствовало определению погоды, но давало ту выгоду, что широта места была известна с точностью. В расстоянии же до мыса могло быть сомнение не более как на полмили; почему и принятая разность долготы не могла приметно различествовать от истинной. Наблюдения, в разные времена и двумя разными наблюдателями деланные, дали совершенно одинаковые выводы.

В Инструкции Государственного Адмиралтейского Департамента упомянуто было между прочими пунктами, долготу которых определить надлежало, и об острове Моржовце; но мне показалось излишним здесь останавливаться, потому что этот остров; находясь почти на меридиане мыса Воронова и в виду его, привязан к нему пеленгами и, следственно, в долготе его нельзя было предполагать какой-нибудь значительной погрешности. Поэтому я решил идти теперь к Конушину Носу ближайшим путем, т. е. между островом Моржовцом и Северными Кошками; однако же скоро должен был избрать другой путь, убедившись, что лавировать между банками при сильных, переменных и неизвестных течениях сколь опасно, столько же и невыгодно, ибо ни одной минуты нельзя быть уверенным в своем месте. В 8 часов вечера, когда мы считали себя от северной оконечности Моржовец на SW в 10 милях, открылся он нам вдруг сквозь пасмурность на SO в 15 милях. Увидев себя близ банок, найденных в прошлом году капитаном Домогацким, повернули мы к S, предполагая этим курсом от них удалиться, но вместо того были только увлекаемы к О. Это побудило меня спуститься к Терскому берегу с тем, чтобы, поднявшись к N, пройти к Канинскому севернее всех банок; если же будет продолжаться восточный ветер, то идти, во-первых, в Иоканские острова для проверки хронометров. Это было необходимо потому, что с самого дня отплытия нашего из Архангельска появилась между ними довольно значительная разность.

Вторник 1 июля. Поутру 1 июля находились мы против Орловой башни. Погода была ясная, но горизонт так был искажен рефракцией, что наблюдения наши никуда не годились. Мы испытали тут достопримечательную местность ветра. Во втором часу пополудни, находясь милях в 12 от берега, мы заштилели. В то же время в весьма недалеком от нас расстоянии к востоку продолжал дуть ровный восточный ветер; это можно было видеть по весьма темным рябинам на воде. Пользуясь этим ветром, пять купеческих судов, которые были далеко позади, нас обогнали, и одно прошло не более как в одной версте от Новой Земли. Иногда получали и мы на несколько минут этот ветер, но он всегда опять утихал или обращался в маловетрие от W или N. Между тем как мы прилагали все усилия, чтобы войти в эту полосу ветра, к большой досаде нашей показалась на горизонте ладья, которая нас очень скоро настигла и обогнала, пройдя в ветре не более как в одном кабельтове, мы же под всеми парусами едва двигались по 2^1/2 узла. Часов пять оставались мы в таком неприятном положении, но, наконец, достиг ветер и до нас. Какая бы могла быть причина столь странного явления? Я не думаю, чтобы берег, находившийся под ветром в 12 милях.

Среда 2 июля. В четвертом часу утра обогнули мы Святой Нос, а в 7 часов положили якорь на прежнем своем месте за Иоканскими островами. Не упуская ясного времени, съехал я в тот же час на берег в Обсерваторную бухту и начал наблюдения для проверки хронометров. Дело это, за которым единственно сюда приходили, было кончено 5 июля. Оба хронометра оказались переменившими несколько свой ход. Долгота Обсерваторией бухты, выведенная по новому ходу хронометров, отличалась от определенной в прошлом году только на 6,5" во времени.

В пребывание наше на Иоканском рейде не встретилось ничего достопримечательного, кроме нашедшего вечером 4 июля от NW жестокого шквала с сильной грозой, проливным дождем и градом, столь крупным, какого мне дотоле еще видеть не удавалось: некоторые градины были величиной с порядочный каленый орех. Барометр, в продолжение двух суток поднимавшийся, упал перед этим шквалом на 0,02 дюйма, а потом продолжал подниматься; симпиезометр[258] упал на 0,07 дюйма.

Воскресенье 6июля. Приготовившись как должно к морю, т. е. налившись водой, вымывшись в парусиновой бане и запасшись от Иоканских лопарей свежей семгой и оленьим мясом, отправились мы 6 июля поутру в путь. Подняв якорь, нашли мы в нем повреждение, которое нас очень удивило: одна его лапа имела две трещины и была согнута, однако же не прямо от веретена, а вбок, как будто свернута. Надобно думать, что он попал на дне между двух камней и согнулся таким образом при поворотах судна. Какая ужасная сила была для этого потребна.

Ветер был тихий от SO, так что мы в полдень имели еще Святой Нос в виду; вскоре, однако же, скрылся он в пасмурности. На следующее утро показались нам оба берега, Терский и Канинский, что здесь, конечно, весьма редко случается, ибо наименьшее расстояние содержит 80 миль. В полдень усмотрели и самую оконечность Канина Носа, обсервованная широта была 68°33′08′′, совершенно так же, как по пеленгам. Вечером определили долготу Канина Носа. Три ряда наблюдений, произведенных мной от 3 до 5 часов, крайние выводы которых различались между собой только на 2′45′′, показали долготу его от Обсерваторной бухты 3°42′30′′. Наблюдения лейтенанта Завалишина и штурманов Ефремова и Харлова дали совершенно тот же вывод, почему и можно принять за истинную долготу Канина Носа от Гринвича 43°16′30′′. Долгота эта меньше определенной по наблюдениям прежних годов на 7′20′′, но так как ни одно из них не было учинено в виду самого мыса и, следственно, в вывод долготы всегда входило счисление, нынешние же наблюдения были к нему отнесены непосредственно исправленными пеленгами, то и заслуживают неоспоримое перед прежними преимущество.

Вторник 8 июля. Определяя долготу Канина Носа, легли мы со свежим благополучным ветром к S, надеясь в следующий день определить и мыс Конушин, но в полночь, когда мы находились по счислению против реки Торны, появился густой туман, который вынудил нас привести к ветру. Мы лавировали двое суток короткими галсами, стараясь только удержать свое место. Лавировка была весьма беспокойная: берег проглядывал сквозь туман только изредка, глубины на оба галса увеличивались и уменьшались весьма неправильно и приводили нас в недоумение. Иногда полагали мы, что течением отнесло нас к W и приблизило к банкам, лежащим вдоль Терского берега; в другое время опасались восточного берега.

Четверг 10 июля. Поутру 10 числа поднимавшийся барометр предвозвестил, наконец, благоприятную перемену погоды, и мы спустились к Канинскому берегу. Вскоре усмотрели берег, прилежащий реке Торне, и, подойдя к нему на расстояние 5 миль, легли вдоль него к S, по глубине от 9 до 7 сажен.

Река Торна служит пределом двух совершенно разновидных берегов. К северу от нее до самого Канина Носа продолжаются горы, от 300 до 400 футов вышиной, довольно пологие, покрытые тундрой и, кроме снегов в ущельях, не представляющие ни одного отличительного пункта. У реки Торны горы эти вдруг исчезают, и как оба берега реки, так и простирающийся к югу морской берег низменны, песчаны, совершенно голы и отрубисты к воде. Берег между устьями рек Торны, Месны и залива Камбалицы отличается несколькими неправильными островершинными буграми, цвета более темного, чем цвет берега. Они открываются на горизонте в виде сенных скирдов. Кроме бугров этих, берег имеет весьма единообразный вид, но устья рек, из-за низменности берегов, весьма отличительны, так как представляются сначала сквозными проливами. Берега их начинают створяться не прежде, как подойдешь к ним на расстояние 4 или 5 миль.

В 6 часов находились мы против реки Шойны и пеленговали устье реки Кии на SO 14° в 16 милях. Весьма хорошие наблюдения, в 4 и в 5 часов сделанные, согласно показали долготу устья реки Торны 44°17′, устья реки Кии 44°13′.

Наступившая пасмурная погода с густым дождем вынудила нас опять привести к ветру. Встретив это новое препятствие, решился я, наконец, оставить Белое море. Долгота мыса Конушина оставалась, правда, неопределенной, но я считал это излишним потому, что мыс этот лежит почти на меридиане реки Кии и только в 25 милях на таком малом расстоянии нельзя предполагать какой-нибудь приметной погрешности в описанной карте, и что, следовательно, по долготе реки Кии и без непосредственного определения Конушина Носа можно весьма верно обозначить долготу последнего. Мне казалось тем менее позволительным медлить еще в Белом море, что наступление уже половины июля месяца вменяло мне уже в обязанность поспешать на север к главнейшей и обширнейшей цели нашей экспедиции.

Пятница 11 июля. Приняв это решение, легли мы на NW к Канину Носу, от которого в 5 часов утра взяли свое отшествие. Мне хотелось пройти, во-первых, вдоль северного берега Канинской земли до Микулкина Носа, и если можно будет, между островом Колгуев и Колоколковским мысом, и потом уже обратиться по предписаниям к N; но весьма свежий ветер от ONO при пасмурной погоде вынудил нас отложить сие предприятие до будущего времени. Я решил следовать теперь прямо на север до широты 74 или 75° и потом уже взять курс на мыс Нассавский как во избежание льдов, которые в первую половину лета встречаются иногда во множестве около SW берега Новой Земли (как мы это в 1821 году испытали), так и потому, что этим путем проходили мы пространство океана, по которому весьма мало еще было плаваний. 12 числа около полудни, находясь уже в широте 69°28′ и долготе 40°55′, увидели мы, к изумлению нашему, на горизонте на NW судно, а вслед за тем еще пять других; все они лежали бейдевинд правым галсом. С одного из этих судов (бриг «Диана» из Лондона) приезжал к нам капитан (Христерс). Он говорил, что продолжительные южные и юго-восточные ветры и ожидание господствующего здесь северо-восточного заставили их удалиться так много от обыкновенного тракта купеческих судов, идущих в Архангельск. Они считали себя, однако же, на 3° западнее настоящего. Капитан Христерс был уже второй месяц в море. Вручив ему донесения и письма для доставления в Архангельск, мы с ним расстались.[259]

В тот же день поймали мы трехдюймовую сосновую доску, по-видимому, ни на каком деле не бывшую и находившуюся в воде еще недавно.

Пятница 18 июля. С разными ветрами, большей частью между NO и О, подвигались мы медленно к N, не встречая ничего достойного примечания. Погода была сносная, но становилась час от часу холоднее, и, наконец, 18 июля поутру, в широте 74°10′ и долготе 43^1/2°, термометр несколько часов сряду стоял на точке замерзания. По такому холоду должно было заключать, что к NO море льдисто, хотя доселе и не видели мы никаких примет льда. Морские птицы окружали нас в продолжение всего этого времени во множестве, а 14 числа поутру пролетело одно стадо малых береговых птиц. Мы тогда были в широте 72°12′ и долготе 44°40′.

Суббота 19 июля. Невзирая на восточный ветер, при котором барометр стоял выше 30 дюймов, окружил нас густой туман; термометр стоял 1° ниже 0; снасти все обледенели, так что для управления парусами надлежало их беспрестанно околачивать.

Воскресенье 20 июля. Обстоятельства эти, необыкновенные среди лета и в тихое время, заставили нас наверное ожидать скоро появления льда; однако же 20-го поутру, когда горизонт совершенно очистился, не было его видно ни с какой стороны. В полдень обсервованная широта 74°55′, долгота 46°29′.

Понедельник 21 июля. Пролежав к N до утра, повернули мы к О и в 7 часов увидели, наконец, льды, соседство которых было для нас так ощутимо. К N и NO покрывали они море сплошь далее видимого горизонта; к О и SO были довольно густы, однако же проходимы. Мы пробирались сквозь них разными курсами до 3 часов пополудни, когда густой мрак покрыл весь горизонт, едва допустив нас рассмотреть, что льды впереди нашего курса сплотились. Это заставило нас привести к ветру на NW. В ожидании, когда прояснится, держались мы на этом галсе под малыми парусами до утра, будучи вынужденными почти беспрестанно то спускаться, то приводить к ветру, то в дрейф ложиться из-за окружавших нас со всех сторон льдов. Ветер был пресвежий от NO, но, невзирая на то, море было так спокойно, как пруд, – несомненный признак сплошных льдов в надветренной стороне, что подтверждалось еще и яркой набелью (Ice blink), от N до О простиравшейся.

Вторник 22 июля. Поутру мрачность сделалась реже, и мы спустились к SO. Пройдя в этом направлении 30 миль сквозь льды, более или менее густые, достигли мы довольно чистого моря, и привели на О, а вскоре потом на NO.

Среда 23 июля. До следующего утра шли мы этим курсом, встречая только отдельные плавающие льдины; но в 7 часов показались в разных направлениях ледяные поля, которые час от часу становились чаще. В десятом часу, пройдя между двух полей, около 100 сажен одно от другого отстоявших, увидели мы к N и S сплошные льды; к О море в пасмурности казалось чистым, но не более как через полчаса открылись и в этом направлении сплошные льды, соединявшиеся с прежними; мы должны были поспешить выбраться из этого бассейна, через то же отверстие, которым в него вошли; но оно между тем сделалось гораздо уже, а когда мы к нему подошли, то и совсем почти створилось, так что нам одно средство осталось – протереться сквозь лед (англичане действие это называют boring), что и было исполнено без всякого вреда для брига. Пройдя около 10 миль к S, легли мы на SO и потом на О, дабы попытаться пройти к берегу еще в меньшей широте. В полдень обсервованная широта 75°05′ – двадцатью милями южнее счислимой; разность эта произошла в три дня.

Четверг 24 июля. Время было неприятное и холодное. Мокрый туман, садясь на снасти, замерзал. На другой день около двух часов показался нам сквозь пасмурность на короткое время берег Новой Земли в расстоянии близ 25 миль. Льду под ним и ни с какой стороны не было видно; но ветер от NNO не допустил нас воспользоваться этой безледностью моря до утра 25 числа, когда, отойдя к W, позволил он нам лечь к NO вдоль берега, скрытого от нас густой мрачностью.

Пятница 25 июля. В два часа пополудни она несколько прояснилась, и мы пеленговали мыс Спидвел на SO 51° в 13 милях; это показало, что мы находимся южнее против счисления на 20 миль. Тут стали нам показываться ледяные горы (падун), довольно редко рассеянные, между которыми продолжали мы наше плавание спокойно и успешно, однако же не впрок; ибо в 10 часов вечера увидели сплошной лед по всему горизонту от SW до NO; в этом последнем направлении примыкал он к берегу в широте около 76°. Неожиданное препятствие это вынудило нас лавировать обратно к SW.

Находясь теперь посреди наших курсов 1822 и 1823 годов, уверились мы, что нынешнее лето несравненно льдистее прежних. Тогда не видели мы в широте 75^1/2° еще ни одной льдины, ныне же встретили непроходимый лед. Но если, невзирая на то, в оба эти года мы были вынуждены возвращаться от мыса Нассавского, то ныне не оставалось ни малейшей надежды достигнуть даже и до этого пункта, тем более успеть в обозрении северного берега Новой Земли. По этой причине решился я оставить это предприятие и, освободясь изо льдов, обратиться к W, дабы, согласно предписаниям, испытать, до какой широты можно проникнуть на середине между Шпицбергеном и Новой Землей, т. е. около долготы 43° О от Гринвича.

Погода столь же нам теперь не благоприятствовала, как и море. Мы были окружены постоянным мраком, который по временам усугублялся еще от снегопада. Термометр стоял по большей части на О° и ниже.

Стесненные с одной стороны сплошным льдом, с другой берегом, а посередине множеством ледяных гор, и окруженные сверх того густым туманом, который ограничивал зрение на расстояние 100 сажен, имели мы весьма беспокойную лавировку, которую сверх того еще мало выигрывали от частых перемен ветра, невыгодно для нас располагавшегося.

Воскресенье 27 июля. Не ранее вечера 27 июля успели мы выбраться на свободу. В 9 часов мыс Спидвел лежал от нас на S^1/2O в 17 итальянских милях. Берег Новой Земли в первый раз за этот год очистился совершенно от мрачности. Находясь к нему теперь ближе, чем в прежние годы, имели мы случай открыть и исправить некоторые погрешности нашей карты.

Сплошной лед, нас остановивший, составлял непрерывную цепь с теми, в которых мы были 21 и 23 июля. Он простирался от берега Новой Земли сначала на W, потом между S и W параллельно берегу, в расстоянии от него около 30 миль, до широты 75° и, наконец, заворачивался к NW. Мы следовали вдоль него, держась вплоть к его краю и оставляя отделившиеся льды к SW и S, но нигде не находили отверстия, коим бы можно было надеяться проникнуть к N. Низменные льды разной величины, плотно соединявшиеся, покрывали море до видимого горизонта, образуя только в разных местах довольно обширные заливы.

Понедельник 28 июля. В один из таких заливов зашли мы в тумане вечером 28 июля так далеко, что должны были несколько часов лежать назад к SO и S, дабы из него высвободиться, к счастью, ветер тому не препятствовал.

Среда 30 июля. В полдень обсервованная широта 76°03′, долгота 43°49′; склонение компаса 4°16′ О. Лед, который доселе простирался к NW, принял отсюда направление между S и W, загнувшись сперва обширной бухтой к N. Вид его здесь был еще грознее прежнего; поля имели высоты от 7 до 8 футов над водой, были совершенно отрубисты к морю, весьма обширны и соединялись между собой весьма плотно. Во многих местах видны были на нем холмы прозрачного льда (тороса) около 70 футов вышиной; словом, он походил совершенно на полярный лед, соединяющий берега Шпицбергена и Гренландии. Мы продолжали идти вдоль него к SW до 10 часов вечера, когда широта наша была 76°05′ и долгота 42°15′. Находясь теперь уже 50 милями ближе к восточному берегу Шпицбергена (всегда на большое расстояние окруженному стоячим льдом), чем к Новоземельскому берегу, и видя, что лед беспрерывно продолжается к западу и с каждой милей становится выше и плотнее, решился я оставить эту попытку, которая, по крайней мере в этом году, не обещала ни малейшего успеха, и следовать к острову Вайгач, для исполнения предписанного мне, касательно восточного берега Новой Земли.

Сегодня термометр не поднимался выше 0°, целый день шел беспрерывно самый мелкий снег. Причиной обоих явлений был, вероятно, тихий северо-восточный ветер, дувший с покрытого льдом пространства.

Достойно примечания, что лед этот имел почти то же положение, как и ледяной материк, доведший капитана Вуда до берега Новой Земли. Вуд встретил первый лед около 76° широты и 40° долготы, т. е. почти в том месте, до которого мы продолжали идти к NW, отсюда он поплыл вдоль льда к SO до берега Новой Земли, у которого и потерпел кораблекрушение. Общее направление нами найденного льда пересекает берег Новой Земли у острова Адмиралтейства, где, как я и прежде полагал, должен был разбиться корабль «Спидвел». Случайное сходство это, конечно, еще не доказывает, чтобы море между Новой Землей и Шпицбергеном было заграждено неподвижным льдом, однако же необоримые препятствия, встреченные капитаном Вудом, шкипером Фан-Горном и нами, т. е. всеми мореходами, искавшими путь на север на середине между обеими землями, убеждают, что это пространство моря не так редко льдами запирается, как то старались доказать Ломоносов, Енгель, Баррингтон и некоторые другие.

В полночь бросили мы в море плотно закупоренную и засмоленную бутылку с запиской на четырех языках, в которой обозначены были время, широта и долгота места и изъявлена просьба, чтобы нашедший доставил ее российскому правительству. Это есть простейшее, но вместе с тем и самое верное средство получать надежные выводы о господствующих в больших морях течениях. Капитаны Росс и Парри имели для этого особые медные сосуды, закупоренные герметически.

Пролежав несколько к S, взяли мы курс на Костин Нос; на вид его хотелось мне прийти для проверки хронометров, между которыми с некоторого времени стала опять оказываться довольно значительная разность. Погоды стояли облачные при тихих ветрах из SW четверти.

Пятница 1 августа. В этот день переменили мы грот-салинг, сломавшийся от излишней тугости брамвант.[260] Это обстоятельство, само по себе неважное, было для меня весьма неприятно потому, что отняло у меня способ продолжать наблюдения над уклонением магнитной стрелки. Этот салинг был на этот случай скреплен медью, запасный же, который мы теперь должны были положить, имел крепления железные.

Воскресенье 3 августа. В полдень были мы по счислению в широте 71°42′ и долготе 49°20′. Часу в пятом пополудни окружил нас густой туман, а вскоре после того и термометр спустился до 0°. Это заставило думать, что в соседстве с нами есть льды, мы и не ошиблись, ибо в 7 часов встретили сплошную гряду их, покрывавшую весь восточный горизонт на сколько можно было видеть. Льды эти показались мне стоячими, поскольку не было между ними ни одной полыньи, и во многих местах видны были великие груды взвороченного льда. Ближайший пункт берега, река Сивучиха, лежал от нас на О в 35 милях. Глубина 75 сажен.

Понедельник 4 августа. Повернув на левый галс к SW, мы заштилели и до следующего полудня подвигались вперед весьма медленно. Все это время слышали мы шум ото льдов, которые скрывались в густом тумане. Часу во втором поднялся ветер от NO, с которым, отойдя к S миль 20 по чистому морю, легли мы к О, но вскоре опять встретили сплошные льды, занимавшие весь горизонт от SO до N. Это послужило нам доказательством, что юго-восточная часть Новой Земли ныне, подобно как и в 1821 году, окружена льдами, которые на этот раз уничтожили намерение мое подойти к Костину Носу, лежащему от нас в 50 милях на OtS.

Вторник 5 августа. К ночи ветер усилился, а на другой день перешел к SO и потом к SW. Мы продолжали лежать к SO, проходя временами мелкие рассеянные льды и видя сплошной лед к N, когда туман несколько проносило.

Среда 6 августа. Весьма ясный и сравнительно теплый день, ибо термометр в первый раз в последние четыре недели поднялся до 44°. Ветер от S, в полдень широта 70°23′, долгота по лунным наблюдениям 53° 10′; берег Новой Земли в виду, в расстоянии 30 миль. Сплошной лед, шедший доселе в параллель берега, стал уклоняться к S и в половине четвертого заставил нас повернуть на левый галс; в это время покрыл он весь горизонт от S, через О до N, до самого берега и был столь плотен, что можно было почитать его стоячим. Замечательно, что общая окраенность была ныне почти та же, что и в 1821 году, но плотность гораздо более. Лед, находившийся далее видимого горизонта, поднят был рефракцией и представлялся в разных странных видах: то блестящими столбами, то отрубистым берегом с башнями и прочее.

Четверг 7 августа. Видя невозможность пройти к О ни в этом месте, ни севернее, надлежало сделать попытку южнее. Для этого, пролежав миль 20 к SW, повернули мы к О и в 7 часов утра нашли опять на сплошные льды. В то же время подувший от О ветер нанес на нас густой туман, который давно уже был виден на восточном горизонте. Довольно хлопотливо было выбраться из льдов на просторное место, и это нам стоило нескольких сильных толчков.

Пятница 6 августа. Густейший туман продолжался почти без перерыва до вечера следующего дня, при тихих ветрах из SO четверти. Во все это время окружены мы были льдами и пробирались под малыми парусами с большим затруднением и беспокойством к S и О. 8 августа в 3 часа горизонт и небо очистились, так что мы могли определить по лунным расстояниям наше место.[261] Широта была 70°, долгота 53°34′.

Сплошной лед виден был от NO до S простирающимся за видимый горизонт; почему и вынуждены мы были опять повернуть к SW, чтобы сделать попытку еще в меньшей широте, хотя мы и теперь находились уже на середине между материковым берегом и Новой Землей.

Суббота 9 августа. Новая попытка эта была не более прежних удачна, ибо поутру 9 августа встретили мы опять льды. Между тем подул жестокий ветер от S, с великим волнением и густым туманом; выйдя, с немалой однако же опасностью, из обложивших нас льдин и отойдя еще миль 12 к W, привели мы в бейдевинд на левый галс, под грот-марселем и зарифленным фоком. При начале этого ветра появились около брига пять молодых ястребов и одна маленькая птичка, которые от усталости садились на снасти и паруса, и все весьма легко были переловлены. Вероятно, этим самым ветром отнесло их от берега, до которого ближайшее наше расстояние было по счислению 70 миль.

Вторник 12 августа. Буря эта на другой день перешла к W, а совершенно утихла не ранее утра, когда мы опять спустились к О, надеясь иметь после таких ветров беспрепятственнейшее против прежнего плавание. В надежде этой мы и не обманулись, ибо в 10 часов, находясь там, где 6 августа встретили стоячий лед, не видели около себя ни одной льдины. В полдень широта 70°18′, долгота 54°30′. Со свежим SW ветром продолжали мы плыть к О до 9 часов вечера; ночь лавировали короткими галсами, а с рассветом опять спустились.

Среда 13 августа. Остров Вайгач, положенный на моей карте по догадкам, был по счислению весьма уже близко, но мы его увидели не ранее девятого часа, когда счислимый пункт наш был уже на берегу его. Подойдя к группе островов Дыровых,[262] лежащих у западного его берега, легли мы к северной его оконечности, называемой Вороновым Носом, от которой в полдень находились на WNW в 7 милях. По весьма хорошим наблюдениям найдена широта этого пункта 7°23′, долгота 53°31′. На WtN от Воронова Носа лежат островки того же имени, а несколько далее небольшой и низменный островок Чирячий, с плоской вершиной, и посему, вероятно, тот самый, который на промышленничьих картах назван Плоским; на нем стоит гурий. На ONO от него лежит остров Олений, который и есть севернейший из всех. Все эти острова соединяются между собой, как и с берегом Вайгача, рифами, на которых ходили ужасные буруны. Этот последний берег кончается к морю невысокими отрубами, и простирается внутрь пологостью. Приметнейший из всех пункт – мыс Воронов; он имеет высоту от 250 до 300 футов и круглую вершину, на которой стоит гурий или крест, – что именно, мы не могли рассмотреть. Вообще вид берегов этих имеет большое сходство с видом южного берега Новой Земли.

Когда мы подходили к острову Вайгач, Карское море казалось нам ото льдов совершенно свободным. Это подало нам надежду, что третье покушение вознаградит нас, наконец, за все перенесенные доселе неудачи. Определив широту Воронова Носа, легли мы под всеми парусами на WNW, в полной почти уверенности через несколько часов приступить к описи берега, ни одним мореплавателем доселе не виданного. Но едва прошли в ту сторону одну милю, как увидели сплошной лед, покрывавший весь горизонт от О до W так далеко, как можно было видеть. Эта неприятная встреча уничтожила в миг все надежды, которыми мы было начали ласкаться. Мысль об описи восточного берега Новой Земли надлежало отложить, по крайней мере, до некоторого времени, ибо если крепкие ветры от W и SW, дувшие весьма постоянно сряду две недели, не могли отогнать льдов от самого, так сказать, порога Карского моря, то это явно доказывало, что далее оно ими совершенно наполнено. Но так как ветры с западной стороны могли еще их удалить к востоку столько, чтобы очистить нам доступ к берегу, то и решился я пробыть около тех мест еще с неделю, определить в это время один или два пункта южного берега Новой Земли, у которого мы в прошлом году наблюдений не имели, и потом, если, судя по ветрам, можно будет ожидать какой-нибудь благоприятной перемены в положении льдов, сделать новое покушение в Карское море. Если же нет, то оставить это предприятие вовсе и обратиться к острову Колгуев и Канинскому берегу, как предписано мне было в инструкции.

Остаток дня лавировали мы между берегами острова Вайгач и Новой Земли, окруженные множеством мелкого, рассеянного льда и имея к N непрерывную цепь сплошного. В 8 часов находились в 6 милях от островов, лежащих у восточного берега Кусовой земли. Весь этот берег обложен был стоячим льдом, который соединялся со сплошным, находившимся к N. Продолжение восточного берега Новой Земли видимо было до NW; сколько можно было судить, простирался он прямо на N и не имел никаких приметных изгибов. Лавировка наша не могла служить к определению ширины пролива по причине сильных течений, которые носили нас по разным направлениям без всякой видимой правильности. Казалось только, что пролив этот на нашей карте показан около 6 миль шире надлежащего. Наблюдения, которые я надеялся произвести у южного берега, должны были решить этот вопрос. Течения эти производили жестокие сулои, которые нас иногда беспокоили. Глубина менялась также весьма часто и неправильно от 25 до 60 сажен. Вообще же под островом Вайгач было более при иловатом грунте, напротив того к стороне Новая Земля менее и грунт – камень.

Четверг 14 августа. В следующий полдень находились мы на W от мыса Воронова в 12 милях, выиграв в сутки лавировкой весьма мало. Вопросы наблюдения этого дня нисколько не отличались от полученных накануне.

В самый почти полдень увидели мы два карбаса, шедшие от острова Вайгач к W. Неожиданная встреча людей в таком безлюдном месте не могла нас не обрадовать, а тем более когда мы вообразили, что это может быть Иванов. Предположению этому противоречила удивительная всех их к нам холодность. Они продолжали свой путь, не обращая на нас, по-видимому, никакого внимания, и мы должны были сделать два пушечных выстрела, прежде чем они остановились. Убрав паруса, были они как бы в нерешительности, что предпринять. Наконец, подняли их опять и спустились к нам. Это были самоеды, ехавшие на Новую Землю для промыслов. Они очень обрадовались, найдя в нас земляков своих, и признавались, что, увидев большой корабль наш, были в страхе и не решались к нему пристать, но один из кормщиков, самоед Григорий Афанасьев, бывавший в Архангельске, где, по его словам, видел «всего довольно и даже немцев», успокоил их, говоря, что бывают корабли еще больше нашего, и что на них ходят такие же, как они, люди. Этому Анахарсису[263] из самоедов вручили мы письма для доставки через мезенского исправника в С. – Петербург.[264]

Гости наши рассматривали все с большим вниманием. Увидев нашу кухню и все хозяйственные принадлежности, Афанасьев заметил, что мы поживаем домком. За задержку, которую мы им причинили, были они, как казалось, с лихвой вознаграждены, увидев, столь много для них нового и любопытного. Напротив того, мы от них не могли узнать ничего достопримечательного, кроме названия некоторых в виду находившихся мест. Они сказывали, что льды из Карских ворот вынесло только последним ветром и что они и до этих пор видны с острова Вайгач. Об Иванове слышали они, что он идет к Вайгачу с двумя карбасами.

Посетители пробыли у нас два часа. Во все это время были очень пристойны: ничем нам не докучали, ничего не просили, и с большой признательностью приняли маленький подарок сухарей и масла, сожалея только, что не имеют гостинца для нас, потому что еще не начинали своих промыслов. Заметив, что один из них особенно похваливал наши веревки и жаловался, что снасти у их якорей уже худы, приказал я дать на каждый карбас по найтовному концу.[265] В ответ на это они, посоветовавшись между собой, вынули из карбасов несколько моржовых клыков и стали их вешать на безмене; они удивились, когда я сказал, что нам ничего в возврат не нужно; однако же весьма спокойно все опять убрали и очень дружески пожелали нам счастливого пути.

На обоих карбасах было 11 человек самоедов и двое русских: большая часть из них очень не плохо говорила по-русски. Они были все почти из разных мест. Известно, что весной выезжают они к берегам для морских промыслов, и осенью возвращаются опять кочевать в тундру. На вопрос наш о числе их в этом месте Афанасьев отвечал: «нас на Вайгаче людно; карбасов 12 или 22». Из этого странного ответа можно заключить, что их тут бывает душ до 100 мужских. На каждом карбасе видели мы по мальчику лет 10 или 11, которые у них наравне с прочими на паях: занятия их в море – править рулем, а на берегу готовить пищу и прочее. На Новой Земле промышляют они до холодов и ходят даже до Костина Шара; но на восточный берег не пускаются, потому что с этой стороны море более открыто и льдисто. Карбасы их длиной футов 30, шириной около 8 и плоскодонны; имеют они один четырехугольный парус. При каждом карбасе бывает еще челночок, который, идя под парусами, ставят поперек карбаса, а на гребле имеют на буксире.

Пятница 15 августа. Целый день продолжалось маловетрие от S при штиле. Ночью подул тихий ветер от NO, с которым мы легли к S, чтобы обогнуть каменную банку, на которой в прошлом году чуть не разбились, потом привели на W и на NW к берегу Новой Земли. Тихие северные ветры при пасмурной погоде продолжались этот и следующий день, а к ночи сделался штиль.

Воскресенье 17 августа. По счислению находились мы весьма близко к островам Бритвиным; глубина всю ночь, однако же, была более 100 сажен, но около трех часов утра уменьшилась вдруг до 50 сажен. С поднявшимся в то же почти время тихим от ОSO ветром легли мы к S и, пройдя в эту сторону около трех миль, увидели на NNW в расстоянии не большем 3^1/2 миль островки Саханинские, от которых, следовательно, во время поворота находились не далее полумили или одной мили, не видя их за туманом. Приглубость их с южной стороны делает их весьма опасными. Ветер перешел в восьмом часу к NO, сделался рифмарсельным крепким и с такой силой продолжался до вечера следующего дня. Мы были довольны, что находимся у южного, а не у восточного берега Новой Земли, где при этом ветре положение наше могло бы быть сомнительным. Этот ветер произвел сильное течение к NW, против которого, форсируя парусами, едва могли мы удержаться в виду Саханинских островов. Он стих к утру 19 августа.

Вторник 19 августа. В этот день удалось нам, наконец, сделать наблюдения, по которым определена острова Большого Саханинского широта 70°29^1/2′, долгота 53°30′. На карте моей был он положен на 5′ севернее и 30′ западнее; такой разности удивляться не должно, поскольку мы в прошлом году против этого места, как и выше упомянуто, были без наблюдения и заметили сильные течения.

Исполняя это дело, решился я оставить берега Новой Земли, поскольку дувший два дня сряду крепкий северо-восточный ветер не только не позволял надеяться найти теперь Карское море ото льдов свободнейшим, но даже не оставалось сомнения, что оно ими еще более прежнего наполнено. Вследствие этого взяли мы в четыре часа вечера курс к острову Колгуев.

Суббота 23 августа. Тихие ветры с разных сторон замедлили плавание наше так, что мы не ранее вечера 23 августа подошли к этому острову. Ночь лавировали короткими галсами, а на другое утро спустились к западному его берегу. Находясь почти на меридиане западнейшей его оконечности, удалось мне взять сквозь облака несколько высот солнца, по которым определена долгота ее 48°33′. Ветер дул от SO весьма свежо; мы правили к южной оконечности, стараясь держаться как можно ближе к берегу острова, и для того форсировали парусами.

Понедельник 25 августа. Поутру поднялся жестокий ветер, заставивший нас убрать все паруса, кроме зарифленных марселей, к этому присоединились дождь и густая пасмурность. Около полудня ветер стих, потом перешел к W и опять усилился; мы опасались быть прижатыми к берегу, который видели поутру в небольшом расстоянии, и для того спешили подняться к N.

Вторник 26 августа. Ветер, однако же, с полуночи стал стихать и перешел к SO. 26 августа после проливного дождя подул северо-восточный ветер, и несколько прояснилось; мы поспешили спуститься к берегу, от которого в восьмом часу вечера были не далее 4 миль; но в это время опять собрался густой туман, а к ночи заштилело.

Среда 27 августа. Продолжался крепкий юго-восточный ветер с густой пасмурностью. Берег Колгуевский видели на короткое время поутру.

Четверг 28 августа. В полночь дул ветер от SW, а вскоре потом, с жестоким шквалом от WNW, поднялся от этого румба шторм. Положение наше было критическое. Поставив, хотя и с немалой опасностью для мачт, рифленые марсели и рифленые же фок и грот, успели мы, однако же, к утру подняться столько к N, что не были в большой опасности, если б нас и выбило из парусов. Ветер этот, хотя и не с такой уже силой, продолжался и в следующий день.

Пятница 29 августа. Такие чрезвычайно неблагоприятные обстоятельства заставляли меня, наконец, помышлять о возвращении. В шестидневное презатруднительное крейсерство не могли мы сделать совершенно ничего. Весьма сомнительно было, чтобы дальнейшие усилия увенчались лучшим успехом, поскольку часто возобновлявшиеся бури и беспрерывное ненастье свидетельствовали явно о наступлении здесь осени. С другой стороны, опасность нашего плавания с каждым днем становилась более, ибо южная часть острова Колгуев, бывшего нашей целью, окружена неизвестными мелями, которыми наполнена и Чешская губа; притом же по всему этому пространству нет ни одной гавани, где бы в бурное время можно было укрыться. Итак, оставаясь здесь долее, мог бы я подвергнуть порученное мне судно и людей очевидной опасности и без всякой притом пользы и потому решился я 30 августа начать обратный путь в Архангельск.

Суббота 30 августа. На следующее утро усмотрели мы Канин Нос, а вечером на меридиане его имели весьма хорошие наблюдения, которыми проверяли наши хронометры.

Понедельник 1 сентября. Мы медленно плыли при тихих противных ветрах к Терскому берегу, и 2 числа в полдень были еще в 20 милях на NNO от Городецкого мыса. В это время занимало нас странное воздушное явление: при весьма ясном небе появились около солнца в трех местах частицы радужных кругов: одна частица справа от солнца в одной с ним высоте, т. е. около 24°43′; другая слева и несколько выше; обе дуги отстояли от солнца, находившегося в центре их, на 24°, наконец, третья, большая и ярчайшая, видима была на SSO в высоте 71°14′, в разности от солнца на 46°33′; она была обращена к нему выпуклой своей частью, имея центром зенит. Порядок цветов ближайших к солнцу дуг был (начиная от солнца) следующий: фиолетовый, синий… и, наконец, красный; дальней же дуги – обратный, т. е., начиная от солнца: красный, оранжевый… и, наконец, фиолетовый.

Явление продолжалось более часа. Барометр стоял тогда на 30,02 дюйма, термометр Реомюра 6^1/4°, ветер тихий от SW.[266]

Среда 3 сентября. В полдень находились мы от Городецкого мыса на NtO^1/2О в 10 милях, выиграв в сутки не более 10 миль. К невыгодной самой по себе лавировке присоединялось еще противное течение, сносившее нас к N по 10 и 12 миль в сутки. В этом месте, близ которого мы два месяца назад испытали странную местность ветра, случилось и теперь необыкновенное, по крайней мере в столь возвышенных широтах, явление. После продолжительного и весьма переменного маловетрия установилось решительно два противоположных течения воздуха: вверху дул довольно ровный западный ветер, наполнявший бом-брамсели, брамсели и даже верхнюю часть марселей и дававший нам ходу до двух узлов, между тем как внизу стоял ветер от О, и фок и грот ложились на ванты. Поверхность моря была в это время гладка, как зеркало.

Четверг 4 сентября – пятница 5 сентября. В следующие дни плавание наше было успешно не более прежнего. 4 числа вечером застиг нас в самом узком месте, между Орловым Носом и банками, лежащими против него, крепкий ветер, который однако же к утру стих и потом обратился в штиль при весьма густом тумане. Мы считали себя весьма близко к берегу, но, впрочем, находились в большом сомнении касательно настоящего своего места. В четвертом часу пополудни юго-западный ветер разогнал туман, и мы увидели берег Орлова Носа в расстоянии по меньшей мере 20 миль; следовательно, находились на самой середине между банками. Мы легли на WNW и, соблюдая все возможные осторожности, вышли на фарватер, не имея ни разу менее 3 сажен глубины, и избавились таким образом весьма счастливо от большой опасности. В восьмом часу находились от Орловской башни на О в 6 милях и повернули к S. В Беломорском коридоре встретил нас, как обыкновенно, пресвежий противный ветер; мы боролись против него четверо суток, прежде чем обогнули Зимние горы.

Среда 10 сентября. Наконец поутру мы пришли на бар, где должны были стать на якорь, ибо лоцманы, невзирая на светлое время и умеренный ветер, нас не встретили. Мы послали тотчас на Мудьюжский остров шлюпку. Лоцман, приехавший на ней, уверял, что их карбас обсох и что по этой причине они не могли к нам выехать. Отговорка эта была выдумана довольно неудачно, ибо они могли нас увидеть в самую полную воду. О такой непростительной оплошности лоцманов, которую, кроме нас, испытали также пришедшие за несколько до того дней военный транспорт «Мезень» и бриг «Кетти», счел я долгом по прибытии в Архангельск донести главному начальству.

Между тем, пока мы ждали лоцмана, ветер стих и не позволил нам в тот же день перейти через бар. Это промедление послужило, однако же, в пользу, ибо мы успели весьма исправными наблюдениями определить положение башни на Никольской косе. Широта ее вышла 64°59′40′′, долгота 0°17′52′′ W от Архангельска. На следующее утро вышли в реку Двину, а в сумерки положили якорь в Соломбальской гавани.

Больных в течение всего похода имели мы весьма мало. В этом, и в одном только этом отношении были мы ныне столько же счастливы, как и в прежние экспедиции.

Описав четырехкратное путешествие наше к Новой Земле, в продолжение которого осмотрены и определены астрономическими средствами берега, отчасти из плаваний прежних мореходов уже известные, остается мне еще упомянуть о том, какие есть средства обозреть те части ее, до которых разные физические препятствия не позволили нам проникнуть, т. е. берега северный и восточный.

Говоря о восточном береге Новой Земли, должно различать берег, принадлежащий южному острову, от принадлежащего северному. Первый описать несравненно легче последнего. Можно почти без сомнения совершить это даже и с теми средствами, какие мы имели, если только употребить на то целое лето. Для этого нужно, если льды повстречаются на первом шаге в Карское море, остановиться или в Маточкином Шаре, или в Никольском Шаре (но лучше в Маточкином, поскольку, следуя от N к S, будешь по всей вероятности иметь более сухопутных течений) и с первым западным ветром, который удалит льды в море, идти к восточному берегу. На этот случай можно учредить где-нибудь на возвышенном месте сигнальный пост, который бы извещал о всяком движении льдов. Расстояние от восточного устья Маточкина Шара до Карских Ворот с небольшим 150 миль, и поэтому в двое суток, а если ветер будет дуть довольно свежо, то даже и в одни, все дело может быть окончено. Но если бы даже и случилось, что поднявшимся восточным ветром нажмет льды опять на берега и судно претерпит бедствие, то и в таком случае экипаж его легко может спастись, идя только до берегов Никольского Шара, откуда на самоедских карбасах, которые там до сентября месяца всегда можно встретить, переедет на материковый берег.

Эту часть также легко описать берегом, на оленях. Перевезя на мореходном судне нужное количество этих животных с острова Вайгач на Новую Землю, должно остаться тут зимовать – в Никольском Шаре или другом удобном месте. Южная часть Новой Земли изобилует дикими оленями, и потому нет причины опасаться недостатка в оленьем корме на зиму, но для совершенного обеспечения себя с этой стороны можно избранных оленей заблаговременно приучить к хлебной пище, что, как я слышал, некоторые из мезенских жителей испытали уже с успехом. Весной, когда утвердится надежный наст, описатели отправятся на оленях вдоль берега и в короткое время могут описать его до Маточкина Шара. Множество выкидного леса по всему восточному берегу новой Земли облегчит им средства защищать себя от стужи. Что отряды, подобным образом снаряженные, под управлением людей предприимчивых и искусных, совершить могут и на сколь долгое время могут ограничиться собственными своими средствами, доказывает путешествие капитанов – барона Врангеля и Анжу. Экспедиции этих достойных офицеров могут в деле этого рода служить образцом.

Опись восточной части северного острова сопряжена с гораздо большими трудностями. Нельзя положительно ни утверждать, ни отрицать возможности совершения его на оленях; но трудности этого предприятия должны бесконечно возрасти от втрое большего протяжения этого берега и от большой суровости климата. Но опыт во всяком случае может быть не бесполезен, успех первого предприятия покажет степень вероятности в этом втором.

Для описи этого берега морем должны быть употреблены два судна, построенные и снабженные во всем по примеру судов, посылаемых в последние времена английским правительством для искания северо-западного пути, суда, которые могли бы смело втираться во льды, не подвергаясь большой опасности быть проломленными или раздавленными, которые могли бы оставаться зимовать везде, где Бог приведет. Такие два судна могут начать опись свою от восточного устья Маточкина Шара и совершить ее, если не в одно, то в два или три лета. Что предприятие это не есть физически невозможное, доказывает плавание Лошкина, который в два лета дошел от Карских Ворот до мыса Доходы; но трудности и опасности его должны быть весьма велики от множества льдов, с одной стороны низкопосылаемых к оному берегу обширными лиманами Оби и Енисея, которые в отношении к нему пришлись, так сказать, в упор; а с другой – приносимых постоянным от О к W течением и господствующими восточными ветрами из большой части прочих рек Сибири и со всего Сибирского океана. Как встречать и преодолевать эти трудности, учат нас путешествия Росса и Парри.

По достижении мыса Доходы или Баренцева мыса Желания труднейшее будет уже сделано, ибо здесь мореплаватели найдут попутное течение и по большей части попутный ветер, которые много облегчат плавание вдоль северного берега, даже и в том случае, если близ него встретится много льдов. По той же самой причине не следует это предприятие начинать от запада.

Если бы подобная экспедиция действительно когда-нибудь состоялась, то начальнику ее, по достижении северо-восточнейшей оконечности Новой Земли, не следует упускать из вида предположения, более чем вероятного, о существовании неизвестных доселе земель в небольшом расстоянии к NO от этого мыса.[267] Открытие этих островов или доказательство несуществования их было бы по крайней мере столько же важно, как опись восточного берега Новой Земли.

Глава шестая

Беломорская экспедиция

Обозрение прежних описей и промеров Белого моря. – Плавание брига «Кетти» в 1823 и 1824 годах.

Первые карты Белого моря, равно как и всех других морей, сделавшиеся известными россиянам, были иностранными и составлялись из показаний английских и голландских мореплавателей, с половины XVI века ходивших к городу Архангельску. Мореходы того времени, особенно голландские, могут нам, просвещенным, служить образцами во многих отношениях. Они почитали обязанностью замечать в путешествиях своих все, что могло сколько-нибудь принести пользы мореплаванию; замечания свои поспешали они сообщать ученым мужам, которые с своей стороны не щадили ни трудов, ни издержек для собирания всевозможных сведений о странах мало известных. Таким образом произошли собрания карт Фишера, Витта, Питта, Меркатора, Витсена, Блайя, Гондия, Масса, Герарда, Фан Кейлена, Колзона и многие другие,[268] которые при всех недостатках своих удивляют нас подробностью как самых карт, так и приложенных к ним описаний и мореходных наставлений. Если б мы, вооруженные всеми тонкостями как астрономической, так и механической части науки мореплавания, следуя примеру стариков, не пропускали ничего без внимания и наблюдения свои делали тотчас известными, чтобы просвещенная критика могла в них отделить истинное от ложного, то не могли бы сохраниться в картах ближайших к нам мест, даже до позднейшего времени, самые грубые ошибки.

Карты XVII и даже начала XVIII столетия, по несовершенству астрономических средств того времени, не могли не иметь многих погрешностей. Не на всех находим мы меридиональный масштаб, экваториальный же на весьма немногих. Географическое положение мест по большей части на них неверно. Карта Белого моря, которой сначала руководствовались наши мореплаватели, находится в первой части Атласа Фан Кейлена, известного у нас под названием «Зеефакела». Сочинение ее относится к самому первому времени плавания голландцев в Белое море, ибо на ней против Мурманского устья реки Двины показано несколько створов, которыми суда при входе в него должны были руководствоваться. Повосточнее Никольского монастыря обозначены места лоцманских и караульных домов. Березовое устье еще не промерено, против бара обозначено, однако же, якорное место. Город Архангельск на ней показан, но это, может статься, прибавление позднейшее, ибо возле него обозначен также монастырь Св. Михаила. Весьма легко отличить на этой карте, что мореплаватели видели сами и что обозначали только по слухам, западный или Терский берег положен довольно хорошо, только что остров Сосновец сделан вдесятеро больше настоящего; также и Зимний берег от Двины-реки до мыса Воронова изображен не худо, и расстояние между этими берегами довольно верно, но положение Мезенской губы и Канинского берега весьма неверно, последний сближен с Терским около параллели Орлова Носа на 24 мили, тогда как ближайшее между ними расстояние около 60, а потом идет прямой чертой к NO. По самой середине этого узкого места обозначена банка, простирающаяся от S к N с лишком на 100 миль, и на ней несколько островов и подводных камней. Голландцы соединили, таким образом, в одну полосу все отдельные надводные и подводные банки, по Белому морю рассеянные. На полях этой карты изображены в большом масштабе острова Иоканские, Лумбовские, Кильдин и Кольская губа, названная тут, по обыкновению того времени, рекой.

Мореходы наши более половины века довольствовались этой картой, копируя ее в случае надобности и переводя экспликации[269] на русский язык. Переводом этим объясняется уродливая номенклатура, поселившаяся в наши карты, которые только в последние времена были от нее совершенно очищены. Наконец, перекопирование наскучило, и эта карта в 1774 году напечатана в типографии Морского Корпуса в уменьшенном виде и с распространением берегов к западу даже до Скагеррака, а к востоку до Новой Земли. На этой карте сохранены все погрешности оригинала, хотя в то время существовала уже более правильная русская карта Белого моря, основанная, по крайней мере отчасти, на описях русских мореплавателей.

Жалобы мореплавателей на неисправность карт, возраставшие по мере распространения в России искусства мореплавания, должны были, наконец, возбудить внимание правительства. В 1756 году решено было описать Белое море,[270] но по непостижимой несообразности, которой отличаются многие предприятия этого рода, принадлежащие тому времени, вместо того чтобы описывать берег, вдоль которого более всего совершается плаваний, решились начать с Мезенской губы, куда и в то время, хотя более чем ныне, но все же весьма немного приходило судов. Для этого послан был туда от города Архангельска на одномачтовом боте штурман Беляев, имевший под начальством своим штурманов Толмачева, Погуткина и Ломова.[271] Они отправились в море 10 июля и 20 числа остановились у острова Моржовец, который описали кругом береговой мерой. Они нашли длину его от NW к SO 8 миль, окружность 19 миль; все это совершенно согласуется с новейшими описями. Исполнив это, продолжали они путь к Мезени, куда и прибыли 25 числа. Замечательно, что во всю дорогу от Архангельска были они сопровождаемы лоцманами. Двинского лоцмана оставили в деревне Куе, откуда взяли другого; этот проводил их до реки Золотицы и сменился; потом меняли они лоцманов в реках Мегре, Майде и на острове Моржовец. Близ южной оконечности последнего, у ручья Рыбного, жили в то время постоянно лоцманы для встречи и сопровождения судов к Мезени; место их жительства обозначено было флагом.

По прибытии в Мезень приступили они к описи берегов реки: Беляев взял на себя западный берег, поручив восточный Толмачеву; первый довел свою опись до реки Кедовки, что близ Воронова Носа, а последний до Михайловской сопки, лежащей к северу от реки Неси. Возвратившись в конце августа к боту, ожидавшему их все это время в реке Мезени, у мыса Хвосты, приступили они к промеру реки, а окончив его, отправились к острову Моржовцу для произведения и около него промера; однако же позднее осеннее время и сильные бури не допустили их исполнить этого дела; они вынуждены были возвратиться в Архангельск, куда прибыли 28 сентября.

1757 год. На следующее лето те же штурманы и на том же судне были опять отряжены для окончания начатого дела. Они отправились из Архангельска 10 июня, и 13 числа того же месяца прибыли в Мезень. Беляев, отрядив Толмачева описывать Канинский берег от Михайловской сопки к N, сам приступил к промеру Мезенской губы и, окончив его в половине июля, возвратился в Мезень, где присоединился к нему Толмачев, доведший между тем береговую опись до реки Кии. 5 августа отправились они в море, в намерении закончить промер между островом Моржовец и Канинским берегом; однако же лоцманы не взялись их туда вести из-за множества мелей, которыми это пространство моря усеяно; будучи вынуждены оставить это дело неисполненным, обозначили они то место на своей карте сплошной мелью. Штурман Беляев решился теперь продолжать подробную опись берега от реки Кедовки до реки Двины, предписав штурману Ломову с ботом стараться отыскать банку, лежащую, по рассказам жителей, в небольшом расстоянии к W от реки Кедовки. Ломов, не исполнив, однако же, этого дела, возвратился в Архангельск 14 августа. Штурман Беляев прибыл туда же, описав подробно весь Зимний берег и остров Мудьюжский.

Журнал штурмана Беляева и составленная с него карта,[272] как подробностью, так и точностью, нимало не уступают тем, на которых основана новейшая наша карта Белого моря. Они содержат все возможные топографические подробности: везде показаны высота, вид и качество берега; ни один ручеек, ни одна изба не пропущены без внимания. В доказательство верности его описи довольно привести следующее: между начальным и окончательными пунктами, т. е. между слободой Окладниковой (что ныне г. Мезень) и оконечностью Никольской косы, по его карте генеральный румб NO и SW 58^1/2°, расстояние 27 немецких миль; а по новейшим наблюдениям 58°27^1/2 немецких миль. В рассуждение, что для описи этого берега, содержащего в окружности не менее 50 немецких миль, не имел он иных средств, кроме компаса и линя, нельзя не признать особенного искусства и тщательности Беляева. Его промер Мезенской бухты до сих пор единственный, который мы имеем.

Журнал Беляева содержит много любопытных замечаний, из которых некоторые мы здесь приведем, стараясь по возможности сохранить слова оригинала.

Река Мезень наполнена многими песчаными и в малую воду видимыми банками, которые каждый год меняются от великого течения. Вода столь мутна, что когда почерпнешь ее ведром, то оседает не менее как на четверть (аршина) чистого песку с илом. Жители достают пресную воду из колодцев, из реки же разве только в самую тихую воду. Прилив идет в реку беспрерывно 4 часа, а отлив продолжается 8 часов с минутами; прикладной час 2 ч 12′; вода поднимается до 24 футов. На правом берегу Мезени стоят две слободы: Окладникова и Кузнецова, из которых в каждой дворов по 70; в Окладниковой слободе находится воеводская канцелярия, таможня и церковь Успения Богородицы. Через Кузнецову слободу протекает ручей, в который осенью в большую воду заходят суда, плавающие к Новой Земле и на Грумант для промысла зверей, где и зимуют на суше.

Против мыса Хвосты, где стоял наш бот во время описания берегов, в малую воду глубина шесть футов, а далее вверх по проливу бывает сухо.

В реке Семже глубина в малую воду два фута, в устье полфута, а далее вверх осыхает. Вода прибывает так же, как в Мезени. На устье реки есть деревня, из четырех дворов состоящая; в ней живут лоцманы, которые содержатся на коште Лесной компании. Широта Семжи найдена 66°11′,[273] склонение компаса 1°31′ восточное. Вокруг растет мелкий лес.

На реке Каменке, впадающей в реку Мезень с левого берега против мыса Хвосты, построена водяная лесопильная мельница. По берегам растет редкий и мелкий лес.

Поюжнее мыса Большого Толстика есть ручей, называемый Межтолстиками, против которого становятся большие иностранные суда для погрузки леса, пригоняемого плотами с верху реки; они грузятся тут не совершенно, а выходят для догрузки за Большой Толстик. Фарватер в этом месте шириной 200 сажен, глубиной в малую воду 12–13 футов, а в полную – 5^1/2 сажен. Вода прибывает по фарватеру 4 часа с минутами, со скоростью по 4 узла, а убывает 8 часов по 3^3/4 узла в час.

Река Мгла в малую воду имеет отмель от устья верст на 10, река Несь такую же отмель на 18 верст; а от рек Кривяк, Ольховка и Ямжа простирается отмель так далеко, что при описи с высоких мест и в ясное время воды не было видно; лоцманы рассказывали, что она идет на 30 верст. Во всех этих реках в малую воду глубины не более двух футов, а в полную до 3^1/2 сажен.

Река Чижа течет от NO к SW; а лоцманы объявляют, что она прошла насквозь в большое море между материковой землей и Каненоесон;[274] течение в ней стремится по 2^1/2 узла в час; южный ее берег мелок, а северный как с устья, так и внутри приглуб; под ним глубина в малую воду от 5 до 1 сажени, грунт – ил с песком; вода в прилив поднимается на 3^1/2 сажени. Фарватер шириной не более 150 сажен. Вода соленая, но в ручьях и колодцах пресная; лесу никакого нет; в море отмелей не имеется. В эту реку рыбачьи суда заходят от непогод.

В бухте, называемой Каменная Корга (между мысом Конюшенным и рекой Шамокшей), где глубина в малую воду 2^1/2 сажени, промышленные суда имеют от ветров якорное становье; на горе есть изба и сальные ямы.

На мысе Конюшенном, при ручье того же имени, стоит часовня и более 30 изб, куда весной с марта месяца съезжаются из всех мест мужики для промысла морских зверей и живут так долго, пока в море лед носится. Против этого места скорость течения 3^1/2 узла в час; вода прибывает по 3 сажени.

Остров Моржовец имеет крутые берега; на нем есть несколько озер и ручьев; леса никакого не растет, но выкидного по берегам довольно. Западный берег чист; под ним можно при N и О ветрах стоять на якоре без всякой опасности, на глубине 3 сажен, грунт – песок с мелкими камешками, но по восточную сторону есть много наружных и подводных мелей, которые с виду описаны, а аккуратно их описать за быстрым течением нельзя. Лоцманы рассказывали, что они с своими судами хаживали в том проливе только при полной воде и в таком расстоянии, что с обеих сторон никакого берега не видно, и то с попутным ветром, с великой опаской, да и много раз случалось промышленным судам от этих мелей пропадать вовсе. Поэтому всем судам, идущим с моря в Мезень, этих мелей надлежит опасаться и тем фарватером не ходить; а ходить, как выше упомянуто, между западным берегом острова Моржовца и мысом Вороновым, где можно взять и лоцмана.

Река Кулой, начиная от устья, простирается к SW на 6 миль; далее вверх направление ее N и S. В устье этой реки глубина в малую воду 3 фута, а в полную 3^1/2 сажени; грунт – песок, ширина реки 700 сажен. От правого берега простираются песчаные обсушные мели на 300 сажен, а от левого на такое же расстояние каменная плитка; вверх по реке глубина не более двух футов. Вода соленая, и обыватели деревни Долгощелья, в 20 верстах от устья лежащей, получают пресную воду из колодцев. По берегам растет мелкий лес. Прикладной час в реке – 3 ч 15′; вода прибывает пять часов, а убывает семь часов с минутами. Склонение компаса 2° восточное.

Река Нижа в устье в малую воду едва не суха, а в полную имеет глубины 3^1/2 сажени. Устье реки Койды в малую воду имеет глубины 2^1/2 фута, а в полную 3 сажени. В последней реке вода прибывает 5^1/2 часов, а падает 6^1/2 часов. Лесу по берегам ее нет.

Речка Кедовка с устья в малую воду почти суха, а в полную имеет глубины 9 футов. На берегу реки этой есть несколько изб, в которых весной живут мужики, приезжающие туда для морских промыслов. Жители реки Майды рассказывали, что к W от этой реки есть банка, которая зимой бывает видна по скопляющимся на ней льдам и на которую они в то время ходят для промысла тюленей; но что летом никогда на ней не бывали, и какая там глубина, не знают.[275]

Река Майда глубиной в устье в один фут в малую воду. Вода в прилив поднимается на 9 футов. Глубина в реке Мегре 4 фута, подъем воды тоже 9 футов. В двух речках: Ручьи и Инцы только 1^1/2 фута глубины в малую воду, вода в прилив поднимается на 6 футов.

Река Золотица шириной в полную воду 34 сажени, а в малую 26 сажен. Глубина в устье 4 фута, внутри 9 футов. Вода прибывает на 3^1/2 фута. В полуверсте от устья находится деревня в 30 дворов с церковью Св. Антония. Горы покрыты разным лесом.

Если бы штурману Беляеву предоставлено было описать и Терский и Летний берега, то к совершенству карт Белого моря недоставало бы тогда только исправных астрономических наблюдений, произведенных в трех или четырех главных пунктах. Но дело, столь хорошо начатое, оставлено было без окончания с лишком на 20 лет. Капитан-лейтенант Немтинов описывал, правда, в 1769 году Летний берег от Никольского монастыря до Онеги, но опись его была сколь поверхностна, столько же и неисправна. На пространстве от Никольского монастыря до мыса Ухтнаволока, содержащем всего 85 миль, встречается у него погрешность в 15 миль. А всего страннее, что он не делал промера, хотя производил опись свою с судна. Впрочем, я сужу только по карте, ибо журнала его в Государственном Адмиралтейском Департаменте не находится.

Описи Беляева и Немтинова соединены были с голландскими, и таким образом составилась карта, которой наши мореплаватели и руководствовались до 1778 года. Когда именно она была сочинена, мне неизвестно, но должно думать, что вскоре после экспедиции Немтинова, т. е. около 1770 года. Общий вид Белого моря на ней гораздо сходнее с истинной, чем на всех прежних картах; но при всем том имела она великие недостатки. Терский берег перешел на нее со всеми погрешностями карт голландских как в положении, так и в названиях; южная окраенность этого берега понижена на столько, что расстояние между ней и островом Жежгинском, вместо 60 миль, содержит только 21 милю. Остров Сосновец изображен, как и прежде, величиной почти с Моржовец. Банка с несколькими островами и камнями, находившаяся прежде на середине моря, легла теперь гораздо ближе к Терскому берегу, ибо Канинский удалился на многие мили к востоку. Банка эта простиралась к югу почти до параллели Моржовца, а к северу даже за Святой Нос. Глубин на этой карте нет почти вовсе, кроме перенесенных с карт Беляева. Еще примечается на ней одна погрешность, которая в продолжение почти сорока лет переходила на все карты без исключения. Остров Моржовец представлен имеющим до полдюжины губ и, по-видимому, весьма закрытых, между тем как в самом деле в нем нет ни одной порядочной заводи. Губы эти обязаны происхождением своим неисправным копировальщикам, которые приняли озера, на карте Беляева изображенные, за губы, а ручьи, из них вытекающие, за проливы.

1777 год. В 1777 году послан был от города Архангельска лейтенант Пусторжевцов на торшхоуте «Баре» для описи некоторых островов и рек в западной части Белого моря. Он описал подробно и промерил реки: Суму, Кемь и Шую и острова, перед устьем их лежащие, также бухту на юго-западной стороне острова Соловецкого, остров Жежгинский и прочие. О других менее важных местах собирал сведения у прибрежных жителей и мореходов. Экспедиция эта, присовокупив некоторые подробности, вообще совершенству карт Белого моря способствовала мало, поскольку эти отдельные описи не были между собой соединены ни астрономическими наблюдениями, ни другими средствами. Журнал лейтенанта Пусторжевцева, впрочем довольно тощий, содержит, однако же, некоторые сведения, любопытные потому, что касаются мест, по это время совершенно нам неизвестных.

Река Кемь вытекает из болот в 250 верстах от устья; в малую воду глубина на ней 7 и 8 футов, а в сухое время не более 4 футов. Вода в прилив поднимается на три фута. Прикладной час 6 ч 54′. От Кемского острога (ныне уездный город), лежащего в 15 верстах от устья, простираются вверх реки пороги, через которые в малую воду и на лодках ездить нельзя. Фарватер в реку, имеющий в некоторых местах не более полукабельтова ширины, обозначается вехами.

Река Сума начинается в Сумозере, отстоящем от устья реки в 38 верстах к S. На левом берегу реки, в 4^3/4 верстах от устья, находится Сумской острог (теперь также уездный город), в котором 200 дворов и две церкви. В этом месте река имеет ширину в 30 сажен. Через нее наводится мост, у которого пристают лодки промышленников. Повыше моста идет через всю реку каменный порог, возвышающийся на сажень, через него и малые лодки проходить не могут. В реке глубина до 9 футов, но в устье в малую воду не более фута. Прикладной час найден в устье 4 ч 17′, против острога 5 ч 32′. Подъем воды в первом месте 3^1/2 фута, в последнем 2 фута; но при северных и северо-западных ветрах бывает и более. Ширина реки по астролабиуму определена 64°17^1/2′. Она больше новейших определений только на 2. По берегам реки растет еловый, сосновый и мелкий березовый лес, годный на построение изб.

Река Шуя также очень мелка. В сухое время бывает в ней воды не более 3 футов. В трех верстах от устья начинаются пороги. В этом месте на обоих берегах реки расположен Шуйский погост. Вода в прилив поднимается на три фута, а осенью, при северных и северо-восточных ветрах, до 5 и 6 футов, а в сизигии и более.

Река Варзуга в устье имеет ширины до 100 сажен, глубины до 9–6 футов, грунт – песок; версты на три вверх – от 15 до 6 футов; в некоторых местах есть песчаные банки, в малую воду открывающиеся. От обеих сторон устья реки простираются в море на полверсты и на версту песчаные мели, между которыми расстояние полкабельтова, а глубина в малую воду от 5 до 6 футов. Подъем воды в прилив 3 фута, а при северо-восточных ветрах и до сажени. Течение меняется правильно от О и от W. Наибольшая скорость его 1^1/2 узла в час.

1778 год. Наконец решено было приняться за то дело, которым, кажется, надлежало бы начать всякую опись Белого моря, т. е. за опись берега Терского и за промер глубин. На этот предмет посланы были от города Архангельска торшхоут «Барб» и бот № 2, под командой лейтенантов Петра Григоркова и Дмитрия Дамажирова. Им предписано было действовать независимо одному от другого. Первый должен был описать берег от реки Пялицы до Орлова Носа, последний от Орлова Носа до Святого Носа и каждый сделать промер против своего участка.

Они отправились из Архангельска в половине июля, каждый к своему начальному пункту; лейтенант Григорков высадил в реке Пялице мичмана Воинова и штурмана Мялицына, снабдив их для описи берега астролабиумом, пелькомпасом и линями. С этими простыми средствами описали они к концу августа подробно весь берег до Тонкого Орлова Носа и возвратились на торшхоут, ожидавший их в то время в Трех островах. Григорков между тем сделал подробный промер перед устьем реки Пялицы, вдоль обоих берегов и от одного берега к другому по шести румбам и между островом Моржовец и рекой Паной по двум румбам. Между реками Золотица и Пялица наибольшая глубина была 55 сажен, между Вороновым Носом и рекой Паноем 35 сажен. От устья последней реки на NO 81° в 13 милях нашел он в одном месте глубину 6^1/2 сажен, а от Трех островов на ONO в 9^1/2 милях 5 сажен. Отправясь от Трех островов к OtN, встретил он в 37 милях от берега банку, на которой только 1^1/2-2 сажени воды было. Длина этой банки от NW^1/2W к StO^1/2O 7^1/2 миль. Исполнив это, возвратился он в Архангельск.

Лейтенант Домажиров на пути своем сделал промер от Зимних гор к острову Сосковец и от последнего по румбу NOW до параллели Орлова Носа. В этом месте высадил он мичмана Поскочина и штурмана Харламова для описи берега; сам же занялся промером, который произвел по пяти или шести румбам между параллелями Орлова Носа и ручья Головатова, на расстояние 27 миль от берега. На NO 38° в 27^1/2 милях от Тонкого Орлова Носа нашел он банку, на которой в полную воду глубина была 2^1/2 сажени, от нее к SSO в двух милях другую, где было 4 сажени глубины. Четырех же саженную банку нашел он в 20 милях на NO 51° от того же мыса. Кроме этих банок, везде глубина была от 20 до 30 сажен. В этом состоял весь успех лейтенанта Домажирова, который от дурных погод и крепких ветров часто должен был укрываться то в Трех островах, то за Лумбовскими, а один раз жестоким от NNO штормом прогнан был даже в речку Двину. Между тем высаженные им на берег мичман Поскочин и штурман Харламов, проработав до начала сентября, могли описать берег только до Лумбовского мыса. Крутизны и глубокие расселины чрезвычайно замедляли их дело.

Лейтенанты Григорков и Домажиров представили карту своих описей и промеров, на которой Терский берег изображен был вдвойне, т. е. по их описи и с карт голландских. Сверх обыкновенной экспликации, приложено было к этой карте следующее известие: «Кормщик Мезенского уезда Кузнецовой слободы крестьянин Тимофей Баранов объявил, что он около 50 кампаний уже сделал в море и что в том месте, где мы нашли песчаный банк, оный есть действительно и лежит от Моржовца к N, длинен, а на каком расстоянии от Моржовца, не знает; выше же оного к N есть другой банк, на котором находятся наружные камни, и на них поставлены кресты, подле которых через банк можно проходить даже кораблю, и оный находится среди моря, в который проход оной крестьянин проходил на ладье, и все вышеописанные банки, равно и камни, по объявлению оного кормщика, на карте назначены только для виду. Камни же, которые назначены на большом банке против Орлова Носа, про оные никто не знает». Здесь разумеется «банка с несколькими островами и каменьями», о которой мы выше упоминали. Убедившись в несуществовании длинной банки там, где производим был промер, Григорков и Домажиров уничтожили на своей карте ту часть ее, которая простирается к югу от островов Лумбовских; но северную половину оставили, обозначив ее только пунктиром, а не сплошными, как прежде, точками, и переменив (вероятно, по ошибке) глубину 15 сажен на северном конце этой банки в 5 сажен. Хотя они в следующем году уничтожили и эту остальную часть, но она, невзирая на то, перешла точно в том же виде и с той же ошибкой и на новейшие карты.

Кажется, что трудами этих офицеров начальство было не весьма довольно. На одной копии с их карты, принадлежащей к тому же году, находится следующее примечание:

«О недостатках сей карты, происшедших от неисполнения, что Адмиралтейской Коллегией повелено было сделать.

1. Берег справедливейшей мерой описан до острова Ломбаско (Лумбовского), а надлежало описать до Святого Носа.

2. Банк по голландской карте, среди моря лежащий, не вымерен, и ничего о нем не объяснено. Объявление лоцмана Баракова о найденном банке и о другом, севернее его, справедливо; однако же оные обстоятельно не вымерены. Он же Бараков утверждает также справедливо, что на большом банке, против Орлова Носа лежащем (разумея не иной, как на голландской карте назначенный), никаких камней наружных нет; справедливо же и то, что сей банк в том месте находится, ибо по плаваниям описателей найдены между глубокими местами мелкие (тут исчислены мелкости, о коих уже выше упомянуто)… Сии мелкости и явно доказывают, что помянутый банк находится, но описателями порядочно не вымерен.

3. Журналы описателей в Коллегию не присланы, и кем рассмотрены оные, кроме них, не объяснено.

4. Описанный от Пялицы до острова Ломбаско берег весьма далее лежит к востоку, нежели на голландской карте, а от того и Ломбаско лежит южнее назначенного на голландской карте по разности широты 4^3/4 мили немецких,[276] и которое из сих положений справедливо, того узнать не возможно, ибо при начале и при окончании береговой описи полуденных обсерваций взято не было и широты мест неизвестны, потому и описание сомнительно.

5. При плавании для измерения глубин и сыску банков не видно, чтобы когда-нибудь браны были полуденные обсервации; посему можно заключить, что описатели нужных к тому инструментов не имели.

6. Широта моря между рек Золотица и Пялица и между Воронова Носа и реки Паной, на истинных ли румбах и расстояниях утверждена, о том не объяснено; следовательно, подвержена великому сомнению.

7. По сказкам морских вольных промышленников находятся якорные места между острова Сосновец и берега, против реки Паной, между Трех островов и между Ломбаских островов; но о сем не объяснено».

Обвинения эти справедливы только отчасти. Опись Григоркова и Домажирова имела всю ту точность, какой только можно было требовать от ограниченных способов, им данных. Широты на их картах, конечно, весьма ошибочны, а долгот совсем нет; но во взаимном положении главнейших мест отличается она весьма мало от новейших карт. Окончательный пункт описи (мыс Лумбовский) в отношении к начальному (река Пялица) положен только на 2′ южнее истинного; весь же берег отнесен к востоку не только более, но даже несколько менее надлежащего. Ширина моря между реками Золотица и Пялица по их карте 33 мили, по новейшим 34 мили. Против Воронова Носа у них 32 мили, на новейших картах 35 миль. Все это доказывает, что эти офицеры, как при описи, так и при составлении своей карты, прилагали все старание достигнуть выводов верных.

К той же копии приложено еще следующее:

«Примечание, касающееся до попечения Адмиралтейской Коллегии.

… Адмиралтейская Коллегия, повелев учинить опись на первый случай до Святого Носа, не могла быть тем довольна, и кажется, что ее весьма полезное в рассуждении мореплавания намерение простиралось далее; ибо, как ей было известно, что в российских пределах за Святым Носом, между Иоканскими островами и берегом, между Семью островами и берегом, между Кильдюйном и берегом и между прочими до Кильдюйна островами и в реках находятся весьма хорошие и от ветров закрытые гавани; то по окончании сей описи не упустила бы оная намерение свое сделать действительным;[277] но, понеже оную карту, неведомо по каким причинам, Коллегия внимательно не рассмотрела, то и оставалось ее намерение в забвении, а карта недоконченной и подверженной сомнению».

Это, однако же, не надолго: ибо в следующем году Григорков и Домажиров (произведенные между тем в капитан-лейтенанты) были посланы опять и на тех же судах для окончания начатого ими дела.

Григорков, описавший в 1778 году весь свой участок берега, должен был ныне заняться одним промером. Он отправился из Архангельска 11 июня и, взяв на пути лоцмана из деревни Золотицы, 16 числа остановился на якоре у южной оконечности острова Моржовца. Течение в сем месте менялось регулярно через 6 часов, прилив шел от NO, отлив от SW; глубина в малую воду была 5 сажен, в полной 9 сажен. Грунт – мелкий, серый песок, местами мелкий камень. Снявшись на следующий день с якоря и пройдя между островом Моржовец и банками, к О от него лежащими, где глубина была от 5 до 9 сажен, грунт – мелкий, серый песок и мелкий камень, лег он на NO к Канинскому берегу. Глубина от 23 сажен уменьшилась постепенно до 3^1/2 сажен. Находясь в это время от мыса Конушин на S в 3^1/2 милях, повернул он к W. Пройдя в эту сторону по разным румбам до 30 миль, увидел он две наружные, песчаные банки, одну на WtN, другую на SSW; положение обеих было от NNW к SSO, расстояние между ними около 6 миль. Григорков прошел между ними и стал на якорь, от северной банки на SW 37° в 3 кабельтовах, на глубине 21 сажени, грунт – мелкий красный песок с мелким камнем. Он намеревался измерить банки на гребных судах, однако же это по весьма сильному течению было невозможно; и потому решился, определив только широту,[278] идти одним курсом к Терскому берегу. К NW и S от судна глубина была везде от 13 до 20 сажен. Прилив шел от N со скоростью до 3^1/4 узлов. Отлив по противному направлению. Глубина в полную воду 20 сажен, в малую 15 сажен.[279]

Простояв на якоре более полусуток, капитан Григорков пошел к Терскому берегу и 2 июня стал на якоре за островом Сосновец. На другой день крепким северо-восточным ветром унесло его в море, и он должен был уйти за Зимние горы. В этом месте и потом за Тремя островами простоял он на якоре более трех недель, так что не ранее 13 июля приступил опять к промеру. На другой день остановился он на мелком месте, где в малую воду было только 4^1/2 сажени глубины. Пеленги с этого места: Трехостровский Кувшин SW 70°, мыс Тонкий Орлов NW 30°, расстояние от первого 11^1/2 миль. Вода поднималась здесь на 1^3/4 сажени. При отливе замечено течение сначала на WSW, потом на W, NW, N и, наконец, на NOtW, со скоростью от 3/4 до 1^1/2 узлов; когда же вода стала подниматься, пошло течение на NO, потом на О, на SO, в половине прилива SSW, потом SW, W, ко времени полноводия опять WSW. Капитан Григорков, уверясь в несуществовании камней против Орлова Носа и рассуждая, что открытых им наружных банок в одно лето с одним судном подробно описать невозможно, почитал возложенное на него дело исполненным и решился, с общего согласия своих подчиненных, промер этой части моря оставить. Он в тот же день возвратился к Трем островам и потом отправился далее к SW. 17 июля посылал он промерить реку Пулонгу, в устье которой найдена глубина в малую воду 6 футов. Отсюда пошел он к Летнему берегу, сделал промер между рекой Пялицей и Унской губой, где глубина была от 30 до 60 сажен, останавливался на якоре за островом Жежгинским, и, наконец, 23 июля прибыл к городу Архангельску.

Главный командир Архангельского порта бригадир Ваксель, найдя, что капитан Григорков возвратился рано и не выполнил сделанного ему поручения, приказал ему тотчас опять идти в море и непременно описать найденные им наружные банки. Исправив и переменив некоторые вещи, Григорков отправился из Двины 31 июля и 3 августа из-за противного ветра стал на якорь по западную сторону острова Моржовец. На следующее утро пошел он к N. Определив себя по пеленгам от северо-западной оконечности Моржовца на NO 3° в 8 милях, лег он на NOtW и, пройдя в этом направлении 10^1/2 миль, увидел перед носом в одной миле песчаную банку. Глубина до этого места была от 20 до 10 сажен, грунт – камень крупный и мелкий. Дойдя до глубины 2^1/2 сажен, лег он вдоль банки на SSO, потом около южной ее оконечности на О и ONO, наконец, вдоль другой стороны на NNW и, против северной оконечности банки заштилев, стал на якорь. Перемена и сила течения найдены здесь теперь такие же, как и прежде; подъем воды 3^1/2 сажени, который также по крайней мере одной саженью более истинного. При полной воде бурунов на банке не было.

На другой день при густом тумане Григорков снялся с якоря и пошел к западному берегу. Пройдя на WSW 30 миль, пеленговал он устье Паноя на W в одной миле. Глубина в этом переходе была от 20 до 23 сажен; в одном только месте около середины расстояния найдена 6–8 сажен. От Паноя продолжал он путь далее, и 10 августа пришел в Архангельск.

Банки, найденные Григорковым, по-видимому, одна другой не соответствуют. По его счислениям, банка, встреченная им в июне месяце, от сысканной в августе лежит на SW 60° в 8^1/2 милях. Но мне, невзирая на то, кажется, что он в оба раза видел одну и ту же банку, и именно ту самую, на которой стоял бриг «Новая Земля» в 1822 году. Разность 8^1/2 миль совсем не удивительна при сильных течениях, царствующих в Белом море. Но если мы разберем, в какую именно сторону погрешности его счислений должны были простираться, то предположение наше о тождественности этих банок с найденной в 1822 году почти выведется из сомнения. Он отправился от Конушина Носа в полную воду, плыл до банки в продолжение двух отливов и одного прилива, следовательно, должен был увлечься к N, мы находим и действительно, что его банка лежит от нашей на SSW в 6 милях; от Моржовца пошел он также в полную воду и к следующей малой воде пришел к банке. Отлив идет здесь на NW, следовательно, его счисление было юго-восточнее надлежащего, и, действительно, вторая его банка лежит от нашей на OSO в 5^1/2 милях. Впрочем, нельзя в этом случае сказать ничего утвердительного, поскольку около тех мест могут существовать многие наружные банки, до сих пор еще неизвестные. Не решено также, соединяется ли с этими банками полуторасаженная мель, найденная Григорковым в 1778 году, которая по сличению его лежит от нашей банки милях в шести к ONO. Однако же на его карте наружные банки обозначены посередине этой мели, следовательно, он был того мнения, что они соединяются между собой.

Капитан-лейтенант Домажиров отправился из Архангельска около одного времени с Григорковым. 15 июня высадил на берег в Лумбовских островах мичмана Поскочина и штурмана Харламова, тех самых, которые были употреблены для описи берега в прошлом году. Офицеры эти окончили ныне возложенное на них дело, продолжив свою опись за Святой Нос и вокруг Святоносского залива за западнейший из Иоканских островов. Опись эта столько же верна, как и прежняя: румб и расстояние от мыса Лумбовского до Святого Носа на их карте совершенно те же, что на новейших.

Домажиров сделал между тем следующие промеры: от Святого Носа к N и NO миль на 30 глубина от 35 до 50 сажен; от того же мыса к О через все море глубина от 30 до 40 сажен; не доходя миль 12 до Канинского берега, уменьшилась она до 5 сажен; от Люмбовских островов к NO на 30 миль глубина от 10 до 30 сажен. Наконец, подробный промер в Святопольском заливе и за Иоканскими островами.

После соединения всех этих описей и промеров составилась, наконец, карта Белого моря, превосходившая верностью все прежние и, что касается до восточной ее части (от меридиана реки Пялицы до Канинского берега), весьма мало уступающая новейшим. Мы говорили уже о точности частных карт Зимнего и Терского берегов, о точности взаимного положения Зимнего берега с Терским, остается рассмотреть взаимное положение берегов Терского и Канинского.

Большей точности нельзя бы поистине ожидать и от астрономических средств, которыми мореходы в то время располагать могли.

Этой картой руководствовались наши мореплаватели более 20 лет. Но так как, с одной стороны, за верность ее ничто не ручалось, поскольку она не была основана на наблюдениях астрономических, отчего и географическое положение главнейших пунктов было на ней весьма ошибочно; а с другой – западная половина моря, от реки Пялицы до самой вершины залива Кандалакши, оставалась совсем еще почти неизвестной, – тo в конце прошедшего столетия решено было произвести этому морю новую генеральную опись.

Исполнение этого дела возложено было на генерал-майора[280] Голенищева-Кутузова, управлявшего тогда чертежной Государственной Адмиралтейств-коллегии. Все берега, окружающие Белое море, от Канина до Святого Носа, разделены были на 15 участков; опись каждого участка поручена одному флотскому офицеру с необходимым числом штурманов. Для определения в широтах и долготах начальных и окончательных пунктов описей Адмиралтейств-коллегия просила Академию Наук отрядить людей, в этом деле искусных, но Академия ответствовала, что ей послать некого, и потому избраны были учителя астрономии Морского корпуса Абросимов и Иванов, которые перед отправлением взяли несколько уроков практической астрономии у профессора Разумовского. Им даны были инструкции как от академика Разумовского, так и от генерала Кутузова. Инструменты отпущены частью от Академии, частью от Коллегии.

1798–1801 годы. Опись эта продолжалась в течение 1798–1801 годов. Описатели и астрономы все свои журналы, карты и наблюдения представляли генералу Кутузову, который со своей стороны астрономические наблюдения препровождал в Академию Наук. Академия их рассматривала и перевычисляла; напоследок все вместе было рассмотрено Государственным Адмиралтейским Департаментом, который утвердил, в каких долготах и широтах обозначить главнейшие пункты. На этих основаниях генерал-лейтенант Голенищев-Кутузов составил Меркаторскую Генеральную карту Белого моря и прилежащих заливов Онегского, Кандалакского и части Северного океана до мыса Святой Нос, которая вышла в 1806 году. За ней должен был последовать полный атлас Белого моря, который, надо надеяться, скоро будет окончен.

Около того же времени появилась и другая генеральная (плоская) карта Белого моря. Офицеры, занимавшиеся описью берегов под руководством генерала Кутузова, дубликаты описных карт своих оставляли в конторе главного командира Архангельского порта. По окончании всей описи Главный командир того порта адмирал Фон-Дезен поручил штурману 12-го класса Ядровцову составить из них генеральную. Ядровцов взял за основание своей карты наблюдения тех же астрономов, но некоторые пункты обозначил с календаря, изданного в 1805 году. При нанесении глубин следовал в точности промерам Беляева, Григоркова и Домажирова. Карта эта от адмирала Фон-Дезена была представлена в Государственную Адмиралтейств-коллегию.[281]

Коллегия, рассматривая как эти две новейшие карты, так и карту Григоркова, нашла между ними несходство, а именно: между первыми двумя в том, что город Онега и река Пялица обозначены на карте Ядровцова западнее (в отношении к Архангельску), город 48-ю, а река 21 минутами, нежели на карте Кутузова, а между этими двумя и картой прежних описей в том, что на первых расстояние между Святым и Каниным Носом было 18 милями более показанного на последней. По этому поводу Коллегия отнеслась в Адмиралтейский Департамент и предлагала отправить к берегам Белого моря астронома для проверки долготы всех этих мест. Но Департамент, рассуждая, что карта Григоркова, сочиненная в давние времена и на недостоверных основаниях, доверенности не заслуживает, а карта Ядровцова, как неверная только копия карты Кутузова, не достойна никакого внимания, и находя, что все главнейшие пункты утверждены наблюдениями с такой точностью, какой только желать можно, решил, что вновь отправлять астрономов не нужно.

Таким образом, карта генерал-лейтенанта Кутузова, на которой географическое положение некоторых главнейших пунктов было и действительно неверно, но которой главный недостаток состоял в том, что не показаны были на ней банки, открытые в 1778 и 1779 годах капитаном Григорковым, и промер, сделанный капитаном Домажировым в 1779 году, оставалась в начальном своем виде с лишком 15 лет. По этой причине мореплаватели, отправлявшиеся из Архангельска, брали с собой обыкновенно и карту Ядровцова, на которой, как выше упомянуто, соединены были все промеры.

Из описания плаваний брига «Новая Земля» видно, каким образом обнаружилась неверность карты Кутузова и как постепенно находимо было истинное географическое положение главнейших пунктов Белого моря. Остается упомянуть о промерах.

1822 год. Опасность, которой подверглось это судно в 1821 году в пути своем к Новой Земле, доказала необходимость сделать новый, подробный промер Белого моря. Поэтому в следующем уже году предписано было командиру брига «Кетти» капитан-лейтенанту Длотовскому, который отправлялся для постройки башни на острове Сосновец, по исполнении этого дела плыть к банке, найденной бригом «Новая Земля», определить ее пространство и потом промерить восточную часть моря, где на карте не показаны глубины.[282] Но Длотовский, отправясь из Архангельска не ранее исхода июня, простояв у Сосновца, покуда строилась башня, и встретив потом крепкие противные ветры, возвратился в Архангельск без всякого успеха.

1823 год. В 1823 году отправлен был на том же судне капитан-лейтенант Домогацкий, получив точно такое же наставление, как и предшественник его Длотовский. Он оставил Архангельск 13 июня, останавливался у реки Пулонги и в Трех островах, для смены караульных у Пулонгской и Орловской башен и 18 числа, определив свое место по последней башне, пошел к банкам, но поднявшийся в то же время крепкий ветер (NW), при густом тумане, вынудил его спуститься за Зимние горы, где он и стал на якорь. 23 числа он опять под парусами плыл с переменными ветрами до Орлова Носа 6 дней; 29 июня, заштилев при густом тумане, стал на верп на глубине 14 сажен, грунт – песок, от устья Паноя на NO 62° в 14 милях. В этом месте замечено, что приливное течение первые три часа идет от WNW к OSO, со скоростью от 3^3/4 узла, а последние от NNW к SSO, сначала по 3^3/4 узла, а потом только по одному узлу, до самой перемены течения; иногда вдруг находит от OSO с шумом струя, и вода обращается на убыль, сначала на WNW, а потом на NNW, и с такой же скоростью, как во время прилива. Это течение только поверхностное, потому что за 2^1/2 часа до перемены его вода низом уже прибывает или убывает, и глубина заметно меняется. Подъем воды в прилив от 2^1/2 до 2^3/4 сажен. Вода прибывает весьма непостоянно, так что в одну склянку возвышается до 3/4 сажени и на время останавливается, а потом продолжает прибывать. Подобные же неверности замечены и при отливе.[283]

Вечером того же дня туман прочистился, и капитан Домогацкий направил вторично курс к банкам; но окрепший ветер вынудил его опять удалиться к SW, чтобы на просторе выждать перемены. Наконец, 1 июля пошел он снова от Орловой башни к О и вскоре, увидев перед носом в расстоянии около 2^1/2 миль бурун, положил якорь на глубине 20 сажен, грунт – песок. Пеленги с этого места: башня SW 34°, Трехостровский Кувшин SW 56°, мыс Тонкий Орлов NW 85°. Расстояние от башни 8^3/4 мили. Дабы не потерять без пользы тихого и ясного времени, капитан Домогацкий приготовился немедленно послать гребные суда для описания банки, но восьмивесельная лодка по спуске на воду тотчас затонула; шестивесельный ял оказался также ненадежным, и потому должно было спустить баркас. Отправленный на нем штурман нашел расстояние банки от судна три мили прямо на О, глубины на ней в малую воду две сажени, окружность банки около трех миль. Простояв на якоре до 14 июля, капитан Домогацкий отправился к острову Сосновцу для исправления своих гребных судов. Из-за крепких противных ветров простоял он там до 26 июля, потом отправился опять в море и в полночь на 27 июля стал за темнотой на якорь, от Орловской башни на SO 57° в 20^1/2 милях. Поутру при тихом ветре поднял паруса, но, не будучи в состоянии преодолевать течение, положил опять якорь на глубине 14 сажен, грунт – песок, от той же башни на SO 61° в 21 мили.[284] Вечером показался к N в расстоянии около трех миль большой бурун; но сгустившийся вскоре туман не позволил тогда же осмотреть этой новой банки. В следующее утро отправлен был к ней мичман Дурнов, который нашел расстояние ее от брига около трех миль на WN 45°. Подъехав к банке, он был брошен течением в буруны, так что со всевозможным усилием гребцов едва мог от нее отгрести. Глубина на банке в малую воду 11 футов. С половины прилива бурун на ней бывает невидим. Нашествие густого тумана воспрепятствовало обмерить всю банку кругом.

Здесь замечено, что при начале отлива течение шло от NO, потом переходило к О и около малой воды действовало от SO к NW; когда начинался прилив, течение обращалось от SSW, переходило постепенно через WN, а в полную воду стремилось опять от NO, обойдя, таким образом, в полсутки кругом всего компаса; скорость течения от одного до двух узлов. Капитан Григорков нашел точно, такие же, перемены течений и в том же порядке на банке против Орлова Носа. Домогацкий и при этом случае говорит о внезапном увеличении глубины, которое, однако же, происходило от вышесказанной причины.

Крепкий от SW ветер вынудил капитана Домогацкого вступить под паруса около полудня 28 июля; но вечером того же дня стал он опять на якорь, переменив место весьма мало. На следующее утро увидел он буруны от NO до NW в расстоянии около 2^1/2 миль. Он принял эту банку за ту же, у которой стоял накануне; но обсервованная в полдень широта поместила его около 6 миль южнее прежнего; а потому он и заключил, что она есть другая, близкая к первой. Но кажется, что в обсервации его есть какая-нибудь погрешность и что он в оба раза видел одну и ту же банку; ибо впоследствии, отойдя к W миль около семи, нашел он себя по пеленгам от Трех островов в 5 милях на SOtO, между тем как, по его счислению (приняв обсервованную широту), надлежало бы ему быть около 10 миль далее к SO.

В это время решился Домогацкий идти обратно в Архангельск. Его вынудили к тому дурные качества брига, перегрузка его большими гребными судами, висевшими на боковых боканцах, повреждения, которым те суда беспрестанно подвергались, а наконец и то обстоятельство, что на судне, до 12 футов углубленном, подробная опись банок, посередине моря лежащих, если не совершенно невозможна, то по крайней мере весьма затруднительна и опасна.

1824 год. Плавание капитана Домогацкого принесло некоторую пользу отысканием двух опасных банок, лежащих близ обыкновенного тракта мореходных судов; но промер Белого моря вообще далеко еще не был окончен, и потому решено было отправить в следующем году на том же судне лейтенанта Демидова. Государственный Адмиралтейский Департамент признал за нужное поручить экспедицию в мое распоряжение, почему и дано было от меня Демидову наставление следующего содержания:

1

«Цель возложенной на вас экспедиции есть промер Белого моря, который должен состоять: 1) в определении положения многих лежащих посередине него банок, и 2) в измерении глубин в тех местах, где они есть повод подозревать изменение их со времени последнего промера.

2

Опаснейшие из вышеупомянутых банок – называемые Северными Кошками, о которых некоторое известие найдете вы в прилагаемой при этом особой записке. Они лежат близко к корабельному фарватеру, между Орловым Носом и рекой Паной простираются на немалое расстояние к востоку и частью при малых водах осыхают. В этом состоит все сведение, которое мы имеем о них доселе.

3

Сколь бы подробная опись банок этих, со всеми возможными быть между ними проходами, ни была полезна, но произведение ее невозможно с теми средствами, которые вы будете иметь; а поэтому и должны вы ограничиться определением только внешней их окраенности и пространства, ими занимаемого, останавливаясь для этого на якоре в главных пунктах и определяя их или пеленгами приметных мест или астрономическими наблюдениями. Первый способ может быть, вероятно, употреблен у западных пределов этих банок; северные же, южные, а особенно восточные, лежащие или вне вида берегов или в таком от них расстоянии, что пеленги не могут быть верны, должны быть основаны совершенно на астрономических наблюдениях. Счисление же при жестоких течениях, царствующих в тех местах, не может в этом случае быть применяемым.

4

Кроме Северных Кошек лежат вдоль корабельного же фарватера еще несколько банок и мест, имеющих особенную глубину, из которых некоторые для судов большого ранга опасны. Положение их на разных картах найдете вы весьма различным, а потому и недостоверным, хотя существование их и не подлежит сомнению. По этой причине надлежит все эти места отыскать и привязать к известным пунктам берега одним из вышепоказанных средств.

5

Глубины же на банках этих или возвышение их над водой должны быть, как и вообще все промеры, приводимы на малую воду. Для этого лучше всего наблюдать на гребном судне целый период прилива у самой банки. Но где обстоятельства сделать этого не позволят, должно все время наблюдать воду со стоящего на якоре судна по лоту, чтобы знать, какое уменьшение сделать во всех измеренных глубинах.

6

Пространство моря, заключенное между всеми этими банками и Терским берегом, особенно же между параллелями Орлова Носа и реки Паной, как в самом узком месте, а равно и между Северными Кошками и островом Моржовец, где есть много причин подозревать, что или прежний промер был не верен, или глубины с того времени изменились, надлежит промерить в подробности, для чего достаточно будет, если углы, между курсами заключенные, будут по два румба и глубина измеряема будет через каждую итальянскую милю.

7

О глубинах в восточной части Белого моря мы не имеем никакого почти сведения, потому и надлежит промерить всю эту часть от параллели острова Моржовец до параллели Канина Носа, не теряя, однако же, из виду, что так как мореходные суда весьма редко или никогда не имеют случая плавать в этой части моря, то и нет особенной необходимости в столь же подробном промере ее, который нужен для западной части.

8

Нужно промерить также пространство, заключенное с одной стороны между рекой Золотицей и мысом Вороновым, а с другой – между реками Пялицей и Паной, по трем или четырем румбам, и Двинский залив по двум румбам, т. е. от башни на Никольской косе к деревне Красная Гора и от нее к Зимним горам. Под последними надлежит сделать подробный промер, от деревни Больших Козлов до Каменного Ручья, в море же на 5 или 6 итальянских миль, ибо тут есть хорошее якорное место при северо-восточных ветрах.

9

Когда и в каком порядке производить эти различные промеры, должно совершенно зависеть от обстоятельств и предоставляется собственному вашему рассуждению; замечу только, что лучше было бы в первой половина лета, в продолжение тихого времени и светлых ночей, повершить промер и опись банок, как опаснейшую часть вашего дела. Мне не нужно упоминать о всех строгих мерах острожности, которые следует принимать как стоя на якоре, так и плавая между банками в открытом море. В этом опасном предприятии, к успокоению вашему, могут служить следующие обстоятельства: 1) что грунты около банок по большей части надежные; 2) что в летнее время весьма редко случаются здесь такие ветры, чтобы нельзя было отстояться на якорях; 3) что самые банки – песчаные, на которых и в несчастном случае судно легко может быть спасено. Плавание ваше может продолжиться без нужды до наступления сентября месяца и даже, смотря по времени и обстоятельствам, несколько и далее.

10

Сверх этого главного предмета вашей экспедиции возлагается на вас Конторой главного командира здешнего порта доставка часовых к башням, поставленным по западному берегу Белого моря. Вы воспользуетесь этим, чтоб определить географическое положение всех трех башен, подверженное доселе некоторому сомнению. Для определения долготы Пулонгской башни, к которой вы можете прибыть мало дней спустя по отбытии из Архангельска, достаточно одного исправного на берегу наблюдения. Но у острова Сосновец надлежит вам определить не только состояние, но и ход хронометров и то же самое повторить и по прибытии к Трем островам. Излишне было бы упоминать, что хотя и поставлены вам на вид эти три пункта, но чем многочисленнее будут наблюдения, тем лучше.

11

По причине сильных течений, царствующих в Белом море, все важнейшие пункты описей и промеров ваших должны быть основаны на астрономических наблюдениях, когда нельзя будет употребить для этого пеленгов. На этот случай надлежит вам хронометр ваш, не обещающий слишком правильного хода, проверять в продолжение кампании несколько раз. Я полагал, что если каждые три недели вы будете находить снова ход его в каком-либо одном пункте, то на выводы его положиться будет можно. Три острова, кажется, удобнейшее для этого место, поскольку лежат почти на середине того пространства, где вы будете действовать.

12

По берегам Белого моря весьма мало находится мест, где бы мореходные суда могли укрываться от ветров, но и о тех не имеем почти никаких сведений. Весьма желательно, чтобы вы постарались восполнить этот недостаток, сколько позволит главный предмет вашего назначения; причем могут вам быть полезны нанятые для вашего брига за лоцманов мещане, которым известны все отстойные места. Не излишним считаю обратить внимание ваше на остров Сосновец, некоторую реку, около Трех островов в море впадающую, где зимовали большие купеческие суда, две гавани за островом Лумбовским, и прочее. Тех мест, которые вам случится осмотреть, надлежит составить не только подробные и точные планы, но и обстоятельные лоции.

13

Другим несовершенством наших карт есть недостаток видов, в премногих случаях очень необходимых. Поэтому надлежит вам везде снимать их, обозначая верно румб и расстояние до берега, состояние погоды в то время и прочее.

14

Стоя на якоре как в море, так и на рейдах, замечайте тщательно все обстоятельства периодических течений, которые в Белом море представляют много достопримечательных явлений. Например, у одной из Северных Кошек нашел я, что прилив идет первые три часа OSO, а последние SSO, а отлив по противным направлениям со скоростью от 3^1/2 до 4 узлов. Капитан Домогацкий в прошлом году заметил у тех же банок, что течение в продолжение 12 часов обходило кругом весь компас. Всем известно явление, называемое манихой, ограничивающееся, однако же, одним Двинским заливом. Множество подобных явлений может существовать, которые доселе никем не были замечаемы, почему и надлежит вам обратить на предмет этот все внимание ваше».

В приложенной к этому наставлению записке изложены были все сведения, какие мы до того времени имели о банках, по Белому морю рассеянных и которые здесь повторять, после сделанного мной обозрения прежних описей и промеров, было бы излишне. В заключение этой записки было сказано: «Северные Кошки соединяются, вероятно, с другими банками, севернее их против мысов Орлова и Городецкого лежащими, если и не непрерывной цепью мелей, то по крайней мере местами, меньшую против прочих глубину имеющими. Но весьма сомнительно, чтобы вдоль всего Терского берега до самого Святого Носа простиралась одна непрерывная банка, как показывается на всех почти картах. Бриг «Новая Земля» в плаваниях своих переходил это пространство по разным направлениям и в разных местах до шести раз и никогда не находил глубины меньшей 25 и 30 сажен. Поэтому можно сомневаться в существовании пятисаженной банки, показанной на Меркаторской карте Белого моря, на параллели Святого Носа,[285] равно как и другой, находимой на некоторых английских картах в 40 итальянских милях на W от Канина Носа, под названием Atkinson’s Shoal. Желательно, однако же, чтобы исправными около тех мест промерами обстоятельства эти были выведены из сомнения».

Бриг «Кетти» был снабжен всеми инструментами, какие могли для него быть нужны, и хронометром Арнольда № 2112; вместо прежних гребных судов, двумя архангельскими карбасами, которые легки как в ходу, так и на подъем. Офицеры брига были лейтенант Рейнеке, мичманы Шатилов и Бубнов. В должность лоцманов были наняты для Терского берега сумской крестьянин Ласкин, а для Канинского Откупщиков, тот самый, который в 1823 году служил на бриге «Новая Земля».

О выступлении брига «Кетти» в море, вместе с бригом «Новая Земля», мы уже упоминали. Следует теперь описание плавания первого судна в собственных словах лейтенанта Демидова.

Когда мы прошли мыс Кацнес, ветер, зайдя к NO с пасмурностью, стал крепчать и к полудню заставил взять у марселей по два рифа. При этом первом случае оказались качества брига весьма мало обещающие: беспокойная качка, не более узла хода и до 4 румбов дрейфа.

20 числа к полуночи ветер еще более усилился и вынудил взять у марселей все рифы и убрать грот. Не имея уже возможности взять к Кацнесу ни даже на бар, продолжали мы держаться под Терским берегом.

21-го в шестом часу пополудни, находясь против реки Чаванги и видя невозможность удержаться на месте, чтобы не снесло, спустился я на SSW к мысу Ухт-наволоку, у которого, по словам лоцмана, взятого для западного берега, надеялся найти удобное якорное место за островом Жижгинским. В час пополуночи открылись в пасмурности Летние горы, а вскоре отделился и остров на SWtW милях в 10; тогда, приведя на W и обойдя севернее, стали на якорь по западную сторону, на 8 саженях, грунт – мелкий песок с ракушкой, имея башню на NO 56°, от берега в одной миле. Перед положением якоря приехал с острова лоцман для провода в Онегу. Лоцманы содержатся здесь для судов, ходящих за лесом в Онегу, но в случае нужды они могут быть полезны и для провода за остров Соловецкий. До 23 числа невозможно было спустить шлюпки, а так как в этот день пополудни несколько стихло, то, желая воспользоваться случаем составить план острова и якорного места, послал я на берег штурмана Чуркина. Он возвратился через сутки, описав остров берегом; промер же кругом сделать было нельзя из-за крепости ветра; выдавшиеся рифы определены по пеленгам бурунов; совершенно же скрытых, по уверению лоцманов, не находится, кроме разбросанных в проливе между островом и материковым берегом. Рифы эти хорошо защищают от восточных ветров; между ними хотя и есть проход, но нужно для этого иметь знающих лоцманов, и те берутся водить только с тихими попутными ветрами.

Сильный ветер с частыми порывами, продолжавшийся восемь дней беспрерывно, между NO и О, оправдал замечание лоцманов, что таковые неровные северо-восточные ветры бывают продолжительны. Во все это время погоды стояли пасмурные с частыми густыми туманами, мочившими хуже всякого дождя. Термометр не поднимался выше 4^1/2°, а по большей части стоял на 2°.

27 числа с полудня стало гораздо тише, и в 4 часа я мог съехать на берег для обсерваций, по окончании которых немедля возвратился на бриг. В отсутствие свое, чтоб воспользоваться тихой погодой, велел переменить якорь, опасаясь, не повредило ли каната о грунт, и хотя в это время подрейфовало не более мили, но глубина быстро увеличивалась до 28 сажен. Находя опасным оставаться на такой глубине, я снялся с якоря при тихом северо-восточном ветре и попутном течении, с которым надеялся с выгодой лавировать; однако же опыт не оправдал моей надежды, и к следующему полудню едва мог я взять на старое место. На этот раз стал ближе к острову, на 5^1/2 саженях, грунт – мелкий камень с песком.

28 числа ездил на берег для обсервации. На другой день успел взять на берегу меридиональную высоту солнца. По многим наблюдениям найдена широта южной оконечности острова 65°11′41′′N, долгота 3°40′54′′ W от Архангельска. На первом якорном месте замечено, что течение идет на убыль от StO со скоростью до 1^1/2 узлов, на прибыль же от NOtN по 1^1/4 узла; переходит в обоих случаях через О, и меньшая скорость от OSO и SO по 1/3 узла; на последнем же месте течение вовсе нечувствительно. По замеченной у берега полной воде (23 числа в 11 часов 30 минут утра) найден прикладной час 5 ч 28′. На вершине острова есть озеро с хорошей пресной воды.

Стоять здесь при северо-восточных и восточных ветрах довольно спокойно; только следует становиться от берега не далее 1^1/2 мили, на глубине от 5 до 8 сажен, где и грунт надежный, ил, покрытый камнем и ракушкой; далее же глубина увеличивается вдруг до 25 сажен и более. По уверению лоцманов, по северную сторону острова, кроме выдавшегося рифа, на котором стоит промышленничья изба и несколько банок, обозначенных на составленной карте, нет никаких опасностей, и обходить можно не в дальнем расстоянии.

29 числа в 7 часов пополудни под парусами стали лавировать, держась близ Терского берега, с тихими переменными ветрами из NO и SO четвертей и постоянно пасмурной погодой с густыми туманами, так что хотя случалось подходить близко к берегу, но различить его не было возможности.

2 июля в первом часу пополудни увидели Пулонгскую башню и, определив место пеленгами, нашли себя на 27 миль впереди счисления. Из-за маловетрия и течений могли подойти к башне только в час после полуночи и, послав в деревню Пялицу за сотским, продолжали держаться под парусами. К полудню съехал я на берег для обсерваций, по которым найдены у самой башни широта 66°16′46′′, долгота 0°28′30′′ W; в третьем часу возвратился на бриг.

Переменив часовых и сдав провизию сотскому из Пялицы, продолжали мы путь, и во втором часу пополуночи стали на якорь против южной оконечности острова Сосновца. По наблюдениям за ней найдена широта 66°29′5′′ N, долгота 0°8′57′′ О.

4 числа, окончив обсервации, в седьмом часу вечера снялся с якоря и пошел к Орловской башне, где также должен был переменить караульных и сдать провизию. Мрачность, покрывавшая берега, редко позволяла различать их, но в полдень, находясь на параллели острова Данилова, мог определить широту его 66°44′42′′ N.

5 июля в 7 часов начался сильный шквал от NNW с густым туманом, продолжавшимся до полуночи.[286] В 11 часов утра при тихом северо-восточном ветре подошел я к Трем островам и, послав берегом в деревню Паной за старостой, в ожидании его стал на верп по южную сторону острова.

6 числа после полудня сделаны были наблюдения на юго-западной оконечности острова, но по причине часто находивших облаков не весьма надежные. Имея в предмете промер банок, для привязки которых на берегу нет ни одного места, приметного в дальнем расстоянии кроме Орловской башни, место которой на картах вовсе не обозначено, и найдя большое несходство Меркаторской карты с подлинным положением Трех островов и Толстого Орлова Носа, я счел необходимым сделать опись этого берега и определить место башни. Это было сделано в один день с описанием острова. Следующее утро обещало ясный день, и потому я послал штурмана Порядина для взятия меридиональной высоты у самой башни; но нашедшие облака ему в том попрепятствовали, и он возвратился, переменив только караульных. Пристать к берегу было весьма затруднительно по причине крутизны и открытого места.

7 июля в половине шестого пополудни, сдав провизию приезжавшему за ней сотскому, поднял верп, но вскоре из-за совершенного штиля и сильного течения от S вынужден был снова его положить. Поутру в исходе пятого часа при тихом ветре от N под парусами пошел к тому же месту, где на карте капитан-лейтенанта Домогацкого указана глубина 1^1/2 сажени (в широте 67°03′45′′, от Трех островов в 20 милях). В половине седьмого по пеленгам находились мы от Трех островов на SO 60° в 5^1/2 милях, и вскоре берега совсем скрылись в мрачности. В полдень по обсервации были в широте 67°06′54′′; по счислению в расстоянии от Трех островов 26^1/2 миль, по взятым же после полудня высотам в 16 милях; но как счисление, так и обсервации заслуживают весьма мало доверия: первое по совершенной неизвестности течений, которые в этих местах изменяются как в направлении, так и в скорости; в последних же кроме погрешности от горизонта по необходимости принимается счислимая разность широты, малая погрешность которой в этих больших широтах делает значительную разность в вычислении долготы. Можно считать, однако же, довольно верно, что мы находились севернее сказанного места и не в дальнем расстоянии; меньшая же глубина была 13 и 14 сажен, грунт – мелкий песок. Как на Панойской банке, так и во все время, не было никаких признаков мелководия. В полдень глубина была 28 сажен, грунт – мелкий камень.

8 числа, хотя горизонт начинал покрываться мрачностью, но я продолжал идти к О, надеясь в случае отыскания мелководья удержаться у него на якоре до благоприятного времени. В 5 часов увидели берег около Конушина Носа в расстоянии миль 25, а в половине шестого, полагая себя гораздо восточнее Обсушной банки, найденной в 1821 году, и считая бесполезным удаляться от нее к О, с глубины 19 сажен, грунт – ракушки, повернул на правый галс и лег бейдевинд на W; от полудня до поворота глубина шла 22, 17, 19, 22, 19, сажен, грунт – большей частью крупный камень. В 8 часов ветер стал свежеть и нанес густой туман; в 10 часов глубина с 20 вдруг уменьшилась до 15, почему, повернув, положил марсель на стеньгу и, имея 1^1/2 узла ходу, в продолжение получаса находил глубину 17, 13, 14, 18, 19, 14; грунт – мелкий песок. Испытав столь быстрое изменение глубины, я счел безопаснее, наполнив паруса, лечь на W и приблизиться к Терскому берегу. Поутру ветер несколько стих. В десятом часу до полудня перешли мы через банку, вероятно, ту самую, которую после имели случай промерить. Глубина на ней была от 11 до 17 сажен.

9 июля в шестом часу глубина вдруг уменьшилась до 10 сажен, и мы увидели остров Трехостровский на N в полумиле; повернув от него, держались между берегом и банками при беспрерывном густом тумане.

10 числа в три часа несколько прочистилось; пользуясь этим временем, подошел я к берегу по южную сторону Трех островов и стал на якорь. Вскоре зашел опять туман.

12 июля после полуночи небо и горизонт совершенно очистились, и по весьма хорошим обсервациям на юго-западной оконечности острова найдена широта 67°06′14′′, долгота 0°52′56′′ О от Архангельска. В это же время сделана берегом опись от Трех островов к речке Русинге, по которой найдена широта башни 67°11′03′′, долгота 0°50′.

13 числа по окончании обсерваций и описи в десятом часу пополудни, при тихом юго-юго-восточном ветре и ясной погоде снялись мы с якоря. Не имея успеха в отыскании полуторасаженной банки, я пошел несколько севернее к двухсаженной, которая, как показано на карте капитан-лейтенанта Домогацкого, им промерена; намерение мое было искать от нее к N и к О. Во втором часу пополуночи перешел глубину 7 и 3^3/4 сажени, но, находя ее сходной с Меркаторской и прочими картами не счел за нужное делать точнейший промер. От этого места пошло 12, 16, 17, 12, 18 сажен. Тогда из-за тумана повернул и лег на WSW. По прочищении его в 9 часов находился от Орловской башни на SO 46° в семи милях и хотел, подойдя к ней, съехать на берег для определения широты, но, заметив, что по тихости ветра сильным северным течением сносит к S, привел в бейдевинд и к полудню был уже у острова Горяинова, куда и послал штурмана Порядина для определения широты, которая найдена на северной оконечности 67°01′54′′.

14 июля по возвращении его при тихом ветре от NtO лег бейдевинд левым галсом; в шестом часу берега стали покрываться мрачностью, по последним пеленгам мы находились от Орловской башни на SO 66° в 10 1/2 милях. Продолжая идти на ONO при ровном северном ветре, увидели к О вплески, и глубина оказалась 6 сажен. В половине седьмого с глу-бины 5 сажен повернул на правый галс и, придя на 6^1/2 сажен, бросили якорь в ожидании удобной погоды для произведений промера. По повышению и понижению воды от 7 до 4^1/2 сажен кажется, что на этой банке есть глубина менее трех сажен. По счислению же видно, что она есть та же, через которую мы перешли 13 числа. Вскоре после того как бросили якорь, ветер стал крепчать от NNW и развел большое волнение. В 10 часов утра силой ветра и течения сдрейфовало на 16 сажен; тогда я вынужден был вступить под паруса. Продержавшись до 16 числа, чтобы не терять времени, спустился за Сосновец, где мог с большой пользой употребить его на проверку хронометра. В седьмом часу пополудни стал на якорь у южной оконечности этого острова. После проверки оказалось, что хронометр весьма сильно переменил ход, именно с 12′′05 на 7′′25. Я полагаю, что такое изменение случилось между 3 и 12 числами, ибо с этого времени мы имели весьма чувствительную перемену температуры и начались мокрые и дурные погоды. По замеченной полной воде 22-го в 5 часов 45 минут пополудни найден прикладной час 11ч48′, подъем воды до 14 футов, течение по направлению пролива NNO и SSW до 2^1/2 узлов и меняется около 2^1/2 часов позже полной и малой воды. На самом острове в ямах или в колодцах есть довольно хорошая пресная вода; впрочем, можно за ней посылать в речку Сосновку к деревне или к Снежницкому мысу, где она течет с камней. Но в малую воду никакое судно не может подойти к этим местам по причине далеко простирающихся каменных рифов. Погода во время стояния здесь хотя и позволяла иногда делать обсервации, но большей частью была пасмурная с свежими ветрами и густыми туманами.

24 числа в 3 часа пополудни снялись мы с якоря при тихом ветре от SSW, который вскоре, отойдя к S, засвежел и нанес густой туман. Во втором часу ночи ветер ослабел и, перейдя к N, совсем утих. В полдень прочистилось; по пеленгу и обсервованной широте 67°06′42′′ находились мы от Орловской башни на SO 78° в 19 милях. По счислению от полуночи, исправленному течением, замеченным в следующий день, прошли мы через то место, где указана по пеленгу башни и широте полуторасаженная банка, имея глубину 13 сажен в малую воду.

25 числа в первом часу после полудня при совершенном штиле перенесло нас течением через струю всплесков, но глубина была 10 сажен. Спустя некоторое время имели 7 сажен, как я полагаю на промеренной впоследствии банке, поблизости которой в 6 часов за густым туманом остановились на верпе. Течение в этом месте в продолжение 12 часов обходило кругом весь компас,[287] с наибольшей скоростью от NW и SO по 16^1/2 узла, меньшей от NO и SW по 1/4; малая вода при SW течении 14 сажен; наибольший подъем при NO 16^1/2 сажен в 9 часов 30 минут, поэтому прикладной час 12ч.

В седьмом часу утра открылась ненадолго Орлова башня на NW 73° и в полдень, уверясь по обсервованной широте, что нахожусь южнее банки, на которой стоял 14 числа, снялся с якоря при тихом юго-восточном ветре и течении от SOtS по 1^1/2 узла и стал промеривать разными курсами к N. Вскоре берега очистились от тумана и в третьем часу, перейдя глубину 2^3/4 сажени, на 9 стал на верп. По пеленгам Орловской башни SW 89°, Толстого Орловского Носа NW 83°, устья Русинги SW 76°, оврага реки Медвежьей NW 59°. Мы находились от башни в 11 милях. Пеленги эти повторены неоднократно в следующие сутки при разных положениях брига. В 6 часов послан был мичман Шатилов на восьмивесельном карбасе для промера. Поставив шпирт-бакен[288] и сделав несколько галсов, он возвратился в одиннадцатом часу. Поутру в шестом часу посланы: лейтенант Рейнеке для промера и штурманский помощник для наблюдения подъема воды у поставленного на мелководии бакена; при проверке места определялись по пеленгу шлюпки с брига и углам, измеряемым с нее секстантом между бригом и башней или мысами. Течение здесь также обходило в полсутки кругом компаса, от N через О, S и W. Наибольшая скорость его от NW и SO по 1^3/4 узла, наименьшая от ONO и WSW по 1/4 узла; малая вода у бакена 2 сажени 2^1/2 фута при WSW течении, большая 5 сажен 2^1/2 фута при ONO; в 9 часов 15 минут утра по ней прикладной час 10ч56′. Склонение компаса найдено 1°20′О.

27 числа после полудня стали показываться всплески к N от брига, и после промера оказалось, что мелководье простирается и в эту сторону, но глубина тут не менее 4 сажен. Со всех сторон, особенно к NW, банка эта весьма приглуба, так что в кабельтове от брига глубина была 5 сажен, под ним 9, а при поворотах брига увеличивалась до 15^1/2, хотя каната было не более 30 сажен. Грунт на ней везде – мелкий песок, а около нее на 30 саженях и более – песок с ракушкой. В 8 часов ветер стал свежеть от NtW. He имея более нужды держаться у банки, поднял паруса и в 11 часов по южную сторону Трех островов в расстоянии 3/4 мили, на 5^3/4 сажени бросил якорь. С полуночи ветер продолжал крепчать, и туманом скрыло берега.

28 июля стоял крепкий северный ветер, и все сутки за туманом берега было не видно.

29 июля с полуночи стало стихать, но не надолго, и по временам открывался берег. В 10 часов утра, при густом тумане, вырвало рым канатного стопора; канат удержали на брашпиле,[289] но якорь потащило и в двенадцатом часу открылся в пасмурности Горяиновский Кувшин на NW 85° в расстоянии около трех кабельтовых; почему немедленно поднял якорь.

31 июля в четвертом часу пополудни увидел в тумане Терский берег южнее Паноя и, видя невозможность удержать свое место, спустился к Сосновцу, где и положил якорь в 10 часов вечера; поутру в 11 часов ветер перешел к NNO с той же силой и, вынеся нас из пролива, вынудил поднять якорь и идти за Кацнес. На это я очень скоро решился, потому что надеялся с большей пользой употребить время на промеры от Каменного Ручья к деревням Козлы.

1 августа в шестом часу пополуночи стал на якорь у Керецкого мыса в расстоянии от берега 1/4 мили. Не имея подробной карты этого берега, я почел необходимым составить ее, почему и послал штурмана Порядина на берег для измерения расстояния, которое могло бы служить основанием. Он возвратился в шестом часу пополудни, измерив от Керецкого мыса к мысу Конец горы основание в 900 сажен и сделав промер между бригом и берегом.

2 августа на оконечности мыса Керецкого мной были сделаны наблюдения, по которым найдена широта 65°20′11′′, долгота 0°43′50′′, склонение компаса 0°46′ W.

3 числа замечена полная вода в 7 часов 35 минут пополудни, по ней прикладной час 5 ч 10′, подъем воды до 4 футов. В продолжение этого времени измерено расстояние от места наблюдения до реки Корец. На бриге замечено течение от N по 1/4 узла и от SSO по 3/4, которое менялось, проходя через О по 1/8 узла. По окончании наблюдений снимался с якоря для промера и в десятом часу из-за темноты стал на якорь от Керецкого мыса на SW 65° в 2^1/4 милях. Поутру в 6 часов при тихом юго-восточном ветре под парусами намеревался идти опять к банкам, но в 9-м часу из-за густого тумана положил якорь. К полудню прочистилось, и по весьма хорошему наблюдению найдена широта брига 65°25′. В это время пеленговали реку Юргу S 86° в 1^1/3 мили и Каменный ручей NO 25° в 3^1/5 мили, из чего найдена широта первого 65°24′52′, последнего 65°27′54′′.

4 августа после полудня при северном ветре снимался с якоря для промера и в десятом часу стал на якорь от Каменного ручья на SW 81° в 2^3/4 мили, с намерением, если северо-восточный ветер продолжится, съехать для наблюдения к ручью; но с полуночи задул свежий ветер от SO и мы, пользуясь им, на рассвете снялись с якоря и пошли опять к Орлову мысу. На переходе сделали промер от Кацнеса до реки Пялицы, от Пулонгской башни до реки Ручьи и от нее к острову Данилову, к которому подошли 7 числа в четвертом часу утра и за темнотой и штилем стали на верп. Когда рассвело, определили место свое пеленгами и продолжали путь далее; берега были покрыты туманом. В продолжение этого времени погоды были теплые, но пасмурные, с частыми туманами, и ни разу не допустили делать наблюдения.

8 августа туман продолжался все сутки при тихих переменных ветрах. В восьмом часу ненадолго открывался берег милях в восьми; в 9 часов, услышав сильный шум буруна, повернули на глубине 4^1/2 сажен. Ходу было только один узел и за пять минут глубина 20 сажен. После поворота она опять пошла 7, 11, 19. Таковая приглубость берега показывает, как трудно угадать близость его по лоту.

9 числа с полудня стало прочищаться, и в половине четвертого по пеленгам находились мы от Орловской башни на SO 78° в 5 милях, и так как туман стал исчезать, то, желая воспользоваться этим временем и ровным южным ветром, пошли на NO в намерении промерить то место (севернее Орловской банки), где на Меркаторской карте назначена глубина 2 сажени. В шестом часу перешли мы через северную оконечность промеренной банки. В 7 часов берега опять покрылись туманом, и так как ветер стал стихать, то, чтобы к ночи удалиться от банок, спустился на N. Тихие переменные ветры при пасмурной и дождливой погоде продолжались почти двое суток, и все это время берега только изредка показывались сквозь туман.

11 августа, считая необходимым проверить хронометр еще раз на Трех островах, стал я за ними на якорь. По прочищении неба от облаков в 5 часов успел взять высоты солнца на берегу. В следующий день также делал обсервации при весьма благоприятной погоде; широта найдена 67°06′15′′, ход хронометра не сделал значительной перемены против прежнего. Склонение компаса 1°23′. Поутру в 9 часов 26 минут среднего времени замечен на берегу момент полной воды и по ней прикладной час 10ч17′, подъем воды у берега до 22 футов. В этот же день мичманом Шатиловым на шлюпке описан берег от Трех островов до залива Алдыбин-ского. Прежде было здесь замечено, что течение идет от NNO и SSW со скоростью до двух узлов, меняясь около трех часов до полной и малой воды; ныне же на прибыль шло оно только 5 часов до 2^1/4 узлов, на убыль 7 часов до 2^3/4 узлов.

12 числа в 6 часов утра при ровном юго-западном ветре отправились мы опять к банкам. В полдень по пеленгам и обсервации находились от Орловой башни на NO 52° в 14^1/2 милях.

13 числа в третьем часу перешли через струю весьма больших всплесков, но посреди них глубина была 20 и 18 сажен, далее же опять 21 сажень и более. В 4^1/2 и в 5^1/2 часов имели весьма хорошие высоты солнца, по которым долготы по хронометру: 1) 1°41′15′′, 2) 2°0′20′′; поэтому, находясь гораздо восточнее указанного места банки, чтобы к рассвету подойти к берегу для определения места, повернул на WNW. В 5 часов yтpa по пеленгам находился от мыса Городецкого на NO 18° в 9 милях. По курсам от полудня, исправленным течениям и обсервованным долготам оказалось, что мы переходили через места, где глубины указаны 2 и 2^1/2 сажени, но мы имели от 20 до 26 и не менее 18 сажен. Не отвергая существования этих мелей, полагаю, однако же, что они не составляют одной непрерывной банки, а только гряду банок, между которыми есть глубокие проходы, каковыми и мне случилось на этот раз пройти, или что банки лежат гораздо дальше от западного берега.

14 августа в 7 часов утра подул крепкий ветер от NW. Мы спустились к Трем островам, надеясь под укрытием берега удержаться на якоре. Когда мы подошли к берегу, ветер отошел к N и брошенный якорь не задержал; почему, подняв его, стали мы держаться под парусами.

15 числа к вечеру ветер стал стихать, а поутру в 11 часов после штиля сделался от S. Мы тогда находились от Корабельного мыса на NO 88° в 7 милях. По позднему времени и темноте ночей, не надеясь иметь успеха в отыскании банок, пошел я к острову Моржовец, в намерении сделать к нему промер и определить его положение.

16 августа в первом часу Терский берег скрылся в тумане, а в 3 часа открылся Моржовец; в 8 часов по пеленгам его оконечностей мы находились от северной на NW 67° в 8 милях. Ночью течением приблизило нас к острову на расстояние миль трех, к рассвету же отнесло на 15 миль далее, чем мы полагали. К полудню успели мы опять подойти к острову, и по меридиальной высоте найдена широта северной его оконечности 66°40′15′′; но так как солнце по причине тумана было весьма худо окрашено, то и полагаться на нее нельзя.

17 августа в первом часу имели мы случай пеленговать оконечности острова Моржовец и возвышенность Воронова мыса, и положение их оказалось весьма близким с показанным на Меркаторской карте. Отсюда я хотел идти к Воронову мысу и промерить по западную его сторону, где, по словам лоцмана, есть банка: «от устья речки Кедовки на W верстах в десяти, на которой в малую воду глубины не более 1^1/2 аршина». Вскоре мрачностью скрыло Моржовец, и тихие южные ветры с дождем продолжались до 7 часов, потом налетел жестокий шквал от N и вынудил нас, взяв все рифы, привести на правый галс. К полуночи ветер постепенно отошел к NW с сильными порывами. Стараясь придерживаться Терского берега, 18 числа в час пополудни находились мы повыше Сосновца; по жестокости ветра и худому грунту не надеялись удержаться на якоре. При всем усилии нашем удержаться под наветренным берегом с рассветом увидели Зимний около речки Инцы, милях в восьми. Не имея возможности отлавировать, ибо на оба галса приметно прижало к берегу, я спустился на SW вдоль него.

19 числа, обогнув Кацнес, бросил якорь на баре. В пятом часу утра ветер стал стихать.

Имея провизии не более как на две недели, я не мог долее оставаться в море, где при начавшихся темных ночах и осенних ветрах не надеялся иметь успеха; при крепких же северо-западных ветрах по необходимости должен был бы оставаться на баре, что по испытанной уже слабости брига было бы весьма опасно. Все эти причины побудили меня окончить плавание несколькими днями ранее, чем полагал.

Воспользовавшись утихшим ветром, перешел через бар в 10 часов. 20 августа в седьмом часу пополудни положил якорь на Соломбальском рейде.

Мне было предписано, между прочим, стараться дополнить сведения о местах по берегам Белого моря, где бы мореходные суда могли укрываться от ветров. По всему, что я мог узнать как из опытов, так от лоцманов и прибрежных жителей, таковых мест по Терскому берегу вовсе нет, кроме острова Сосновец, за ним можно быть закрытым при северо-восточных и восточных ветрах, становясь не далее трех кабельтовов от южной оконечности. Но грунт самый ненадежный, именно – мелкий камень; при северо-северо-восточных и южных ветрах (это место) совершенно открыто; при западных же даже опасно из-за близости острова, ибо если подрейфует, что легко может случиться по худому грунту и сильным порывам, каковые обыкновенно бывают с гор, то трудно будет миновать остров. При северных и северо-северо-западных ветрах можно еще стоять, ибо довольно закрыто место это мысом Снежницким и имеет свободный выход в море.

В проливе за Тремя островами якорная стоянка закрыта от всех румбов, грунт – мелкий песок, и выйти можно при всяком ветре; но глубина в малую воду только 9 футов. По южную сторону, где я стоял, место нельзя даже и назвать якорным, ибо оставаться тут можно только в тихую погоду и в совершенной готовности поднять паруса.

Все прочие становища по этому берегу обсушные, куда ладьи заходят с полной водой, в отлив же остаются на мели.

Река Паной самая большая на этом берегу, но и в нее даже малые ладьи входят только с прибылой водой.

О том, чтобы поблизости Трех островов зимовали большие суда, здешние жители не знают, а рассказывают, что когда-то трехмачтовое судно, весной, будучи прижато льдами к берегу между Трехостровским и Горяиновым островами, заходило в один из указанных на карте заливов, под названием Бакалдовского и Алдыбинского, где оставалось до очищения льдов, в малую воду обсыхая. На это можно решиться только в бедственном положении, ибо заливы эти не что иное, как ущелья, обсыхающие в малую воду, в которых и гребное судно не найдет защиты от зыби.

Крепкие ветры и туманы, нынешним летом почти беспрерывно продолжавшиеся, едва дали мне время отыскать и промерить одну банку, которая, по близости своей к берегу и малой глубине, конечно, есть опаснейшая для судов всякого ранга; но, кроме ее, как видно из промера капитан-лейтенанта Домогацкого, есть другие, хотя и далее от берега лежащие, но имеющие меньшую глубину. Между этими банками и обсушной, найденной в 1821 году, вероятно, есть еще и многие другие, простирающиеся к северу. Промерить эти мелководья с точностью, или, по крайней мере, ограничить пространство, занимаемое ими, было бы не только полезно, но даже необходимо. Таковое описание не иначе может быть произведено с точностью и успехом, как на нескольких судах, способных к скорому ходу, дабы могли действовать против течений и при случае отойти от опасности, и которые сидели бы при грузе не более 8 или 8^1/2 футов. При таком углублении безопасно могут они подходить к банкам и при крепких ветрах, не удаляясь от своего места, и найдут спокойное убежище за Тремя островами или в Лумбовских. Для большей верности пеленгов необходимо поставить приметные знаки в разных местах по берегам, где найдется нужным.

Из всего вышеописанного явствует, что в Белом море известно существование следующих только банок:

1) Осыхающие банки, найденные капитаном Григорковым в 1779 году. По всей вероятности к ним же принадлежит и

2) Осыхающая банка, найденная мной в 1821 году.

3) Полуторасаженная банка, найденная Григорковым в 1778 году, которая, вероятно, принадлежит к первым же двум.

4) Полуторасаженная банка, найденная капитаном Домогацким в 1823 году.

5) Его же двухсаженная банка, видимо, та же самая, что и

6) Двухсаженная банка, промеренная Демидовым, и

7) 4^1/2-саженная, найденная Григорковым в 1779 году.

8) 2^1/2-саженная,[290] найденная капитаном Домажировым в 27 милях на NOtN^1/2O от Орлова Носа.

9) Его же четырехсаженная, лежащая от предыдущей к S в двух милях.

10) Его же четырехсаженная, лежащая на NO^1/2O в 20 милях от Орлова Носа.

11) Трехсаженная, виденная Демидовым в 13 милях на OtN^1/2O от Тонкого Орлова Носа.

Из этих банок известно с точностью положение только второй, четвертой и шестой. Положение всех прочих подвержено большему или меньшему сомнению. Капитан Домажиров в 1779 году проходил через свою 2^1/2-саженную банку (восьмая) и имел глубину 24 сажени. Банки 9 и 10 найдены были Домажировым вместе с восьмой, следовательно, и их положение сомнительно.

Двух– и четырехсаженные банки, показываемые на картах к NW от Домажировой 2^1/2-саженной банки, не что более, как остатки длинной Голландской мели. Существование их весьма сомнительно.

Круглая двухсаженная банка, обозначенная в 20 милях от OtN от Орлова Носа, откуда взялась – неизвестно. Может быть, и она есть остаток Голландской банки. Существование или по крайней мере положение ее подвержено сомнению. Капитан Домогацкий принял найденную им двухсаженную банку за эту круглую. Но первые лежат гораздо ближе к берегу. Ошибка эта произошла от того, что он полагал Орловскую башню, по которой определял свое место, более чем на одну милю ближе к оконечности Тонкого Орлова Носа.

С другой стороны, по всей вероятности находятся еще многие неизвестные нам доселе банки, между параллелями реки Паной и мыса Городецкий. И потому желательно, чтобы это пространство было вновь подробно промерено.

Глава седьмая

Печорская экспедиция

Недостаток в лиственничных, корабельных лесах, становившийся ощутительным на Двине и реках, в нее впадающих, заставил помышлять о способах заменить их со временем лесами, растущими по рекам Мезени, Печоре и в них впадающим, и о том, нет ли возможности доставлять их с последней реки к городу Архангельску морем. Это было поводом к первому отправлению в тот край штурмана 12-го класса Иванова. Предположено было исполнить это еще в 1820 году, и тогдашний архангельский главный командир вице-адмирал Клокачев назначил для этого штурмана Софронова, но так как в разных приготовлениях протекло время до весны, когда путь через тундры прекращается, то это и было отложено до следующего года.

Между тем неудачное плавание лейтенанта Лазарева к Новой Земле подало мысль осмотреть ее берегом, переправясь туда с острова Вайгач на оленях. Вследствие этого штурману Иванову, назначенному в 1821 году на реку Печору, было предписано, по прибытии в Пустозерск, прежде всего отобрать от тамошних жителей сведения, есть ли возможность переехать на Новую Землю на оленях, и если то окажется возможным, сделать опись ее берегов, сколько позволит время, чтобы по вскрытии реки Печоры возвратиться в Пустозерск. Весной же и летом, на нанятых в последнем месте карбасах, описать и промерить реку Печору, а наипаче тот рукав ее, по которому идет самый глубокий фарватер, при устье ее поставить в приличных местах знаки и прочее.

Иванов, по прибытии в феврале месяце в Пустозерск, собрал тамошних крестьян и самоедов для того, чтобы получить у них сведения о Новой Земле, и узнал, что переправиться туда зимой нет никакой возможности, потому что пролив между ней и островом Вайгач никогда совершенно не замерзает, но бывает всегда более или менее наполнен носящимся льдом. Невзирая на то, он решился ехать на остров Вайгач. Поездка эта не принесла, однако же, никакой пользы, потому что Иванов не определил даже широты того места, где он останавливался. Он переезжал от реки Великой, через Югорский Шар, к Карпову становищу, откуда видно было море, на большое расстояние ото льдов свободное. Он упрашивал самоедов перевезти его на северную оконечность острова Вайгач, дабы по крайней мере увидеть оттуда берег Новой Земли, но самоеды и на то никак не соглашались, поскольку расстояние туда довольно велико, а пищи для оленей на пути нет. Таким образом Иванов без всякого успеха возвратился в начале апреля в Пустозерск.

Во второй половине июня приступил он к описи реки Печоры. Производя ее на карбасах, можно бы довольно скоро кончить это дело, но Иванов, начиная от самой Пустозерской слободки (которая лежит еще не на Печоре, но на берегу Городецкого озера, из которого в Печору течет мелководная протока, именуемая Городецким Шаром), пошел по берегу с магистральной мерой, и оттого до половины августа успел только описать правый берег реки Печоры и морской берег к востоку от нее до реки Черной. Начав промеры реки 18 августа, не успел он за поздним временем его окончить и таким образом, не совершенно исполнив возложенное на него дело, возвратился в Архангельск.

1822 год. По этой причине был он отправлен на следующий год вторично на реку Печору. В это лето промерил он подробно как саму реку, так и глубочайший в нее фарватер, и поставил из выкидного леса башни на мысах Болванском и Двойничном: на первом треугольной пирамидой, высотой от земли 22 фута, а от поверхности моря 147 футов, на последнем четырехугольную в виде избы, высотой от земли 17 футов, от воды 40 футов. Банки простираются от устья реки Печоры миль на 10; фарватер между ними лежит почти прямо на N от Болванского Носа; глубина его от 12 до 13 футов, ширина от 250 до 350 сажен. В самой реке глубина от 25 до 40 футов. Вода поднимается обыкновенно на 2^1/2 фута, но при ветрах из NW четверти до 4 и даже до 6 футов, скорость течения не более одного узла. Прикладной час у Болванского Носа 7ч25′. Берега реки сильно подмываются весенними ледоплавами. Иванов в 1822 году нашел в положении их значительные несходства с прежней описью: некоторые прикрутые места были оторваны, песчаный, низменный берег в некоторых местах нарос; наружные банки совсем переменили вид, некоторые уменьшились и протянулись в длинную, подводную отмель, а другие увеличились. Нет сомнения, что оттого и фарватер всякий год значительно меняется как в положении, так и в глубине.

Двухлетняя опись эта доставила нам довольно неполные сведения о реке Печоре, поскольку она ограничивалась одним только правым (восточным) ее берегом, западный же оставался не только неописанным, но даже и расстояние его от первого неопределенным. Из множества островов, которыми река усеяна, некоторые только (и тех только восточные берега) были описаны. Положение морского берега, простирающегося к востоку и западу от реки Печоры, было также весьма мало известно.

1824 год. По этим причинам решено было в 1824 году отправить туда Иванова в третий раз, подчинив его мне.

По повелению Государственного Адмиралтейского Департамента дана была от меня Иванову следующая инструкция:

1

«Цель поручения, вам делаемого, есть: 1) довершение начатой вами в 1821 и 1822 годах описи устья реки Печоры, и 2) опись морского берега, простирающегося к востоку и частью к западу от этой реки.

2

Первый предмет может быть подразделен на следующие отделы:

а) определение ширины устья реки Печоры или расстояния между Болванским и Костяным Носом; б) опись восточного или правого берега реки, начиная от устья той протоки, опись которой вы прежде начинали вверх по течению реки, до того места, где она заворачивается к S, а равно и неосмотренной вами части этого от Куйского Шара вниз до острова Фалькина; в) опись левого или западного берега реки, на пространстве, соответствующем означенному пространству восточного берега; г) изведание, не имеется ли, кроме промеренного уже вами, еще другого фарватера, удобного для судов некоторой величины; д) продолжение сделанного вами промера восточного устья далее в море и определение, в каком расстоянии от берега лежат известные Гуляевы Кошки.

3

Опись морского берега должна заключать в себе: а) к западу берег от Костяного Носа до Колоколковского, или того пункта берега, где последний принимает направление к юго-востоку; б) к востоку берег от реки Черной, которой ограничилась прежняя ваша опись до Югорского Шара; в) определение положения острова Матвеев и Долгий;

г) опись острова Вайгач; д) определение положения юго-восточной оконечности Новой Земли, называемой Кусовым Носом, в отношении к северной оконечности острова Вайгач.

4

Успешному течению дел, порученных вам, во многом будет способствовать то, если летом не будете вы развлекаемы разнородными предметами; а поэтому и надлежит вам стараться употребить в пользу весеннее время до вскрытия воды, в течение которого можно посредством нанятых в Пустозерске оленей с чумами исполнить предписания, содержащиеся в § 2 пункте а и § 3 пункте а.

5

Для первого предмета должны вы, определив ход хронометра вашего в Пустозерске, переехать к Болванскому Носу, и, определив тут снова состояние его и ход, равно как и широту места, переправиться немедленно через устье реки по льду к Костяному Носу и в последнем месте сыскать опять ход хронометра, равно как и широту места. Если бы промежуток времени между последним наблюдением на Болванском и первом на Костяном Носу был не более двух или трех дней, то этого достаточно было бы для определения расстояния между этими двумя местами; в противном же случае надлежит вам возвратиться опять к Болванскому Носу и повторить тут прежние наблюдения.

6

Исполнив это, отправитесь вы, если время, состояние пути, вид берега и прочие обстоятельства дозволят, от Костяного Носа к NW вдоль берега и опишите его, замечая положение его по компасу и исчисляя переезды по известному бегу оленей, до Колоколковского Носа, где остановитесь для определения точными наблюдениями широты места и состояния хронометра, по исполнении чего возвратитесь уже ближайшим путем в Пустозерск.

7

Если бы недостаток оленей в Пустозерске, или известная жителям невозможность переправиться через устье реки по льду, или недостаток оленьей пищи в тех местах, или другие какие обстоятельства воспрепятствовали вам исполнить весной то, что поставлено на вид выше сего в § 5 и 6, то с наступлением лета обратите вы прежде всего внимание ваше на первый предмет, и, сделав предварительно нужные распоряжения, чтобы по возвращении вашем осенью в Пустозерск могли вы послать береговой отряд от Костяного Носа до Колоколковского, при первом вскрытии вод отправьтесь вниз по реке к Болванскому Носу с двумя карбасами. По пути проедете через Куйский Шар и опишите неосмотренную тут часть правого берега реки (§ 2, 6). Расстояние между Болванским и Костяным Носом определите вы так, как изъяснено выше.

8

Переездом от Болванского Носа к Костяному воспользуйтесь вы для изведания, нет ли в каком-либо из многих устьев Печоры (например, в том, которое обыватели именуют Малой Печорой) глубины, достаточной для парусных судов, и достоин ли таковой фарватер, если он и существует, дальнейших изысканий и описи. В этом исследовании могут быть вам весьма полезны сведущие в местном положении люди, которые должны быть на ваших карбасах. Для этого же с пользой можете употребить и другой карбас, находящийся при вас.

9

Между тем как вы будете таким образом заняты с двумя карбасами, одному из помощников ваших предпишите следовать на третьем карбасе с описью от устья вышеупомянутой протоки (2, 6), или от мыса Усть-Шара, вверх реки вдоль восточного берега до поворота ее к S; в этом месте переправиться к западному берегу и идти вдоль него с описью вниз до устья, где в назначенном месте соединиться с вами.

10

Так как невозможно в течение одного лета описать все острова, которыми усеяно устье реки Печоры, то как вы сами, так и помощник ваш, которому поручите опись западного берега, будете расспрашивать у тамошних жителей о том, против каких пунктов берега лежат какие острова, о величине их, положении и прочем, чтобы иметь об этом хоть приближенные сведения.

11

По соединении карбасов в устье реки разделитесь вы опять и приступите к определению Гуляевых Кошек, что удобнее всего и с наименьшей потерей времени можно совершить следующим образом. Один карбас от восточного мыса Болванской губы отправится прямо к северу, измеряя обыкновенным образом ход судна и бросая лот так часто, чтобы через каждые полмили итальянских иметь глубину. Придя на глубину одной или двух сажен, чем обозначится уже близость этих мелей, если бы и не случилось их увидеть, поедет обратно к берегу с промером же по румбу SO, или около того. В то же время другой карбас точно таким же образом определит расстояние мелей от другого пункта берега, например, от реки Алексеевки или Черной, чем положение их обозначится уже довольно верно; но если бы удалось широту одного или обоих пунктов, до которых достигнут карбасы, найти по наблюдениям, успеть в чем всемерно надлежит стараться, то положение Гуляевых Кошек определилось бы еще вернее. Так как для подробной и точной описи их потребовалось бы гораздо более времени и средств, то необходимо по крайней мере стараться расспросить у сведущих людей, сколь далеко они простираются к востоку. Само собой разумеется, что для поездок этих надлежит выбирать время не бурное и не туманное.

12

Между тем как два карбаса будут таким образом употреблены, третьему предпишите проехать с промером от устья Печоры до реки Черной, держась от берега в расстоянии от 8 до 10 миль итальянских, бросая лот так, чтобы через каждую итальянскую милю иметь глубину.

13

Но если вам удастся исполнить весной то, что предписано в § 5 и 6 или хотя только в § 5, то со вскрытием вод переедете вы с двумя карбасами от речки Куй или мыса Усть-Шара к западному берегу и вдоль него спуститесь с описью к Костяному Носу; от него переправитесь к Болванскому Носу и исполните предписанное в § 10. В то же время один из помощников ваших на третьем карбасе осмотрит восточный берег от мыса Усть-Шара вверх, как изъяснено выше (§ 2, 6 и 11); потом спустится вниз реки вдоль восточного же берега и, проехав с описью сквозь Куйский Шар, соединится с вами у Болванского Носа.

14

Собравшись после всего в реке Черной и отпустив один карбас, отправитесь вы с двумя другими к востоку, описывая берег. Достигнув Мединского заворота или того мыса, где начинается Хайпудырская губа, вы с сопутником вашим разделитесь, предписав ему обойти эту губу и из нее пройти вдоль берега к Югорскому Шару, где и соединиться с вами в назначенном от вас, известном кормщикам вашим, месте; сами же вы, сделав на Мединском завороте подробные наблюдения, переправитесь на южную оконечность острова Долгий, определив которую, переедете на северную оконечность острова Матвеева (описав между тем, сколько обстоятельства позволят, берега этих островов); тут также сделаете наблюдения и потом направите путь прямо к Югорскому Шару.

15

В этом месте, которое постарайтесь определить вернее астрономическими наблюдениями, разделитесь вы снова; один карбас пойдет с описью по западную, другой по восточную сторону острова Вайгач, привязывая к описи противолежащий берег материка, к северной оконечности острова, где соединитесь опять.

16

Определив широту северной оконечности острова Вайгач, переправитесь вы через пролив, разделяющий этот остров и Новую Землю, именуемый Карскими Воротами, на Кусов Нос, или юго-восточную оконечность этой последней, для измерения глубины этого пролива и сыскания широты Кусова Носа. Но если льды в Карских Воротах или другие препятствия не позволят переправиться на Новую Землю, в таком случае вам надлежит стараться, по крайней мере, усмотреть какой-либо приметный и известный пункт той земли и верным пеленгом определить положение его от определенного вами места на острове Вайгач, где нарочно на этот предмет можете вы остаться на несколько лишних дней. В то же время продолжайте и от жителей тамошних узнавать, какую они полагают ширину того пролива.

17

На северной оконечности острова Вайгач и на Кусовом Носе, если туда достигнете, поставьте какой-нибудь приметный с моря знак, снабженный шестом с флагом, под которым заройте или заложите камнями спрятанное в бутылке или ящичке известие о себе, в котором в кратких словах изложите: когда от того места отправились и куда, найденную вами широту и прочее на тот конец, чтобы я мог, если случится мне найти это известие, по успехам вашим расположить свои действия.

18

Тут назначается предел вашему плаванию, и вы после этого можете предпринять обратный путь в Пустозерск. Но если бы время года было еще не позднее, запасы ваши не истощились, здоровье ваше и прочие обстоятельства тому не препятствовали, то желательно было бы, чтобы на обратном пути вашем проплыли в некоторое пространство от Югорского Шара к востоку и определили положение Мясного острова. Вообще же, достигнете ли вы назначенного вам предела, или по каким-либо непредвиденным препятствиям не достигнете, плаванием вперед должны вы располагать так, чтобы возвращение ваше в Пустозерск в сентябре месяце было во всяком случае обеспечено.

19

Если весной берег от Костяного Носа до Колоколковского оставался неосмотренным, то приступите к этому по возвращении нашем в Пустозерск, где по предварительному распоряжению вашему будут между тем приготовлены на этот предмет чумы с оленями. На них отправитесь вы ближайшим путем к Костяному Носу, от него вдоль берега до Колоколковского, где остановитесь для определения широты места, по крайней мере, двумя наблюдениями. Вряд ли поездке этой встретятся великие препятствия, поскольку известно, что самоеды и в летнее время переезжают тундры оленями на санях».

Снабженный всеми нужными для описи инструментами и имея под начальством своим штурманских помощников Рогозина и Пахтусова, Иванов отправился из Архангельска 3 апреля и 17 числа прибыл благополучно в Пустозерск вместе с сельским заседателем, отправленным с ним из Мезени для оказания помощи ему в договорах с крестьянами.

Он немедленно занялся приготовлениями к летней экспедиции, в которых из-за довольно позднего прибытия в Пустозерск встретил немало затруднений. Он не нашел достаточного числа карбасов и должен был посылать за одним в Усть-Цыльму, слободку, лежавшую при впадении реки Цыльмы в Печору, в 200 верстах выше Пустозерска, где пустозерские жители строят все свои суда. В этих приготовлениях прошло все весеннее время; Иванов не мог употребить его на определение ширины устья реки Печоры и обозрение Тиманского берега, по причине худости оленей, которых в Пустозерске от болезней много падало, по недостатку оленьего корма в тех местах и по весьма глубоким снегам.

1824 год, июнь. В начале июня вскрылась река Печора, 5 числа прибыл с Усть-Цыльмы заказанный карбас. 12 июня очистилось ото льда Городецкое озеро, и мы могли,[291] наконец, отправиться в путь. 15 числа отрядил помощника Пахтусова с одной лодкой для описи западного и части восточного берега реки, а сам приступил к описи Куйского Шара, остававшегося неосмотренным в прежней экспедиции. Окончив это дело к 19 июня, остановились мы для отдыха на острове Конзер, в избах промышленников, занимавшихся тут ловлей белой рыбы, т. е. сигов и омулей. Этот промысел по реке Печоре и речкам за Болванской губой продолжается до 20-х чисел июня, когда промышленники отправляются на поплавы и тони ловить красную рыбу, т. е. семгу. На следующий день отправились мы к Болванскому Носу, но крепкий противный ветер заставил нас остановиться на острове Глубоком. Мы надеялись укрыться в стоявшей тут промышленной избе, но нашли ее полной снегом.

23 июня сделалось тише. Мы продолжали путь и в тот же день прибыли к Болванскому Носу и расположились у башни в палатках. В Болванской губе было еще множество льда, а берега почти совершенно были покрыты снегом. В двух верстах к SO от Болванского Носа, в избе, называемой Крестовой, встретили мы четырех человек, занимавшихся промыслом белуг.

Облачные погоды не позволили нам прежде 26 числа приступить к наблюдениям. Определив состояние и ход хронометра, отправились мы вечером 29 июня к Костяному Носу, куда прибыли на другой день к вечеру. На этом переезде мы беспрестанно притыкались к мелям оттого, что фарватер, особенно в западной части реки, называемой Малой Печорой, узок, излучист и мало кому известен. Наибольшую в нем глубину нашли мы 10 футов.

Июль. 1 июля присоединился к нам штурманский помощник Пахтусов, исполнивший с успехом возложенное на него дело. Он нашел, что от нижнего устья Городецкого Шара вверх по течению восточный берег Печоры образует острова Бедовый и Большой Сенокосный. От деревни Оксина, лежащей на северо-западной оконечности последнего острова, в широте 67°35′45′′, река направляется к S; в 7 милях отсюда находится верхнее или юго-западное устье Городецкого Шара; протока эта в малые воды пересыхает. 4^1/2 мили далее находится деревня Пылемец, от которой восточный рукав реки по мелководности своей принимает название Сухой Печоры. Широта этого места 67°25′.

Левый, материковый берег реки, противолежащий деревне Оксина, называется Малой Землей. Ширина реки в этом месте одна миля; рукав, идущий вдоль Малой Земли, узок и по большей части мелок и потому называется Малой Печорой, для отличия от Большой Печоры, или восточного рукава реки. До деревни Андех, лежащей в широте 67°54′ и от Костяного Шара по прямой линии в 27 милях, ширина реки, т. е. расстояние между обоими материковыми берегами, не более 9 миль. Острова, на этом пространстве лежащие, все прибрежным жителям известны и по сказанию их положены на карту. Но ниже этого места река расширяется вдруг до 24 миль, усеяна множеством островов, между которыми по мелководью никакого проезда нет и которые по этой причине жителям неизвестны. Последние все это пространство называют совокупно: Усть-Шары. Некоторые из проливов между островами имеют также особые названия, например, между островами Пусторадь и Щелкун пролив называется Мессинской Печорой; между Щелкуном и Середовым Челозер-Печора и прочие. К NW в 4 милях от деревни Андех находится устье обширной, но мелководной губы Голодной, вдающейся к SW почти параллельно к берегу на 19 миль и имеющей ширины от 7 до 8 верст. В губе этой промышляют белую рыбу.

Острова, лежащие по реке Печоре, вообще все низменны, отмелы, покрыты тундрой, травой и кустарниками.

Главнейшие жилья на этой реке следующие:

Пустозерская слободка лежит на западном берегу Городецкого озера, на широте 67°32′ и долготе 52°40′ О от Гринвича. В ней 40 душ государственных крестьян и четыре церкви. Городецкое озеро соединяется с Печорой мелководной протокой, именуемой Городецким Шаром. Расстояние от Болванского Носа, что при устье реки, 130 верст.

Деревня Устье в северо-восточной части озера.

Деревня Тельвиска, на правом берегу Городецкого Шара, в 16 верстах по прямой линии от Пустозерска и в 8 верстах от реки Печоры. Крестьян 42 души.

Деревня Юкушца, в трех верстах ниже Тельвиски, на левом берегу того же Шара. Крестьян 24 души.

Деревня Макарова, на острове того же имени, на левом берегу Большой Печоры, в 5 верстах на NW от Юкушцы.

Деревня Никитца, на правом берегу Печоры, на широте 67°45′. Крестьян 51 душа.

Деревня Куя, в 5 верстах ниже Никитцы. Крестьян 55 душ. В этом месте главный фарватер реки уклоняется от материкового берега и лежит между островов, а вдоль берега идет на 35 верст протока, именуемая Куйским Шаром. Деревня Куя единственное место по всей реке, где суда могут зимовать с некоторой безопасностью; все прочие места подвержены весной ледоплавам, которые отрываются и уносят большие части берегов.

Деревня Пойлово, на острове того же имени, по восточную сторону фарватера в 7 верстах от Куи и в 70 верстах от устья реки. Крестьян 37 душ. Это последнее постоянное жилье на Большой Печоре. Ниже есть в разных местах избы, где промышленники по временам укрываются.

Деревня Бедовая, на острове того же имени. Жителей 34 души.

Деревня Голубкова на острове Большом Сенокосном. Жителей 18 душ. Обе последние деревни лежат на мелкой протоке, отделяющей остров Бедовый от Сенокосного.

Деревня Оксин, о которой выше говорили, – 73 души.

Деревня Бушуево, на островке, в юго-западном устье Городецкого Шара, – две души.

Деревня Пылемец, о которой также упоминал, – 8 душ.

Деревня Сопка, на юго-западной оконечности острова Чуклина, на Малой Печоре, на широте 67°42′30′′. Крестьян 31 душа. Название этой деревни происходит от островершинных, песчаных холмиков, называемых сопками, которыми покрыт около того места материковый берег.

Деревня Нарыга, на острове Нарыгинском, на Малой Печоре, на широте 67°49′. Крестьян 57 душ.

Деревня Андех, на Малоземельном берегу, в 17 верстах от Нарыги. Жителей 31 душа. Деревня Андех с этой стороны ближайшее к морю жилье. Она лежит в таком же расстоянии от устья, как и деревня Пойлово.

Всего жителей мужского пола, на пространстве 75 верст, с лишком 500 душ. Все они государственные крестьяне, состоящие в подушном окладе,[292] но более никаких повинностей не несущие. Хлебопашеством они не занимаются, но невзирая на то не бедны, ибо и летом и зимой имеют хорошие промыслы, как рыбные, так и звериные; первые составляют: сиги, омули, пеляди, чиры, нельма, щука, налимы и семга; последние: белые и лесные медведи, волки, лисицы, песцы белые и голубые, моржи, зайцы, нерпа и белухи.

Сделав в этот день надежные для долготы и широты наблюдения, отправились мы все вместе обратно к Болванскому Носу, куда и прибыли вечером 2 июля. Здесь надлежало нам сыскать снова ход хронометра, почему мы и не могли отправиться далее прежде 7 июля.

Наблюдения, сделанные на мысах Болванском и Костяном, показали расстояние между этими пунктами 19^1/2 миль, по румбу NW и SO 86^1/2°. Эти мысы составляют собственно устье реки; от них и начинается мелководный залив, который можно бы назвать взморьем Печорским; но тамошние жители считают его частью реки, полагая пределом ее низменный мыс Русский заворот.

8 июля поутру прибыли мы к Двойничному Носу. В тот же день отправил я помощника Рогозина к северу для поисков Гуляевых Кошек на меридиане этого места; помощнику Пахтусову предписал, отойдя от берега от 9 до 10 миль, плыть с промером вдоль его до реки Черной; а сам отправился в реку Алексеевку, чтобы начать исследования мои от этого пункта. Я приехал туда вечером, а на следующее утро пустился к Гуляевым Кошкам по румбу N; однако же, так как течение было от W, то настоящий наш курс, как после и наблюдения показали, был NO. До двух часов пополудни глубина была от 14 до 30 футов (в одном только месте, в 8 милях от берега, нашли 9 футов). В два часа, переплыв 16 миль, нашли 10 и 7 футов, потом опять 14 и 36 футов; и, наконец, в половине третьего пришли к наружной песчаной банке, от которой в 300 саженях на глубине 3^1/2 футов стали на якорь. Мы в то же время съехали на маленькой лодочке на эту банку. Она простиралась от NW к SO на три версты; ширину имела несколько менее. К ONO, в расстоянии от 7 до 8 верст, видна была другая банка, а между ними и вокруг небольшими, высокими глыбами носящийся лед. Хотя нам в этот же вечер удалось обсервовать две высоты солнца, решился я, однако же, остаться тут до следующего полудня, чтобы определить положение банки еще вернее. Но поутру сделалось облачно, от W задул крепкий ветер, которым развело большое волнение; карбас наш стало бить о дно и заливать, почему я вынужден был идти обратно к берегу.

Банка эта по нашим наблюдениям лежит на широте 68°50′, от реки Черной на NOtN в 12 милях, а от западной оконечности острова Варандея на NWtW в таком же расстоянии. Прикладной час здесь 2 ч 33′, подъем воды 3 фута 3 дюйма. Прилив идет от NO, а отлив от SW. Западными ветрами сгоняет воды весьма много.

На обратном пути к берегу имели мы глубину от 18 до 35 футов, грунт – посередине ил, а ближе к банкам и к берегу – песок с илом. В 9 часов вошли мы в реку Черную, где уже нашли помощника Пахтусова, а вскоре присоединился к нам и Рогозин.

Последний на пути от Двойничного Носа к N имел сначала глубину от 20 до 34 футов, в 15 милях от берега стала она постепенно уменьшаться, в 22 милях была 5 футов. Отсюда Рогозин плыл еще 5 миль к N; глубина менялась весьма стремительно от 2 и 3 до 20 и 30 футов. Отплыв всего 27 миль, стал он на якорь на глубине 3^1/2 футов для определения в следующий полдень широты места, которая оказалась 68°53′. Сухих банок он не видел, кормщик рассказывал ему, что около того места все мели поемные; а что далее к W есть и осыхающие, и на некоторых из них песчаные сопки (холмы). Эти мели соединяются с отмелью, простирающейся от Тиманского берега; но в некоторых местах есть между ними довольно глубокие проливы. Прикладной час на мелях найден 2 ч 39′, подъем воды 2 фута 3 дюйма. Прилив идет вообще от NO, но между мелями изменяется, смотря по положению проливов; скорость течения от 1/2 до 1^1/2 узлов. Снявшись с якоря, Рогозин взял курс OSO. На расстоянии 7 миль глубина менялась от 48 до 2^1/ 2 футов, 5 миль далее от 9 до 18 футов, потом равномерно от 20 до 30 футов. Грунт был посередине ил, а к обеим сторонам – песок.

Помощник Пахтусов, производивший промер параллельно берегу, имел ровную глубину от 25 до 40 футов. Грунт – синий, жидкий ил.

В реке Черной, положение которой надлежало нам определить достоверно, неблагоприятное для наблюдения время заставило меня пробыть две недели. Чтобы не причинить остановки нашему делу, отправил я 17 числа помощника Рогозина с одним карбасом вперед для описи берега, к востоку простирающегося. Один карбас оставил при себе, а третий отправил обратно в Печору, поскольку в нем более надобности не предвиделось.

Соседями нашими здесь были два самоеда и два русских, жившие в чуме на берегу реки. Они занимались ловлей белой рыбы и ставили тони для промысла семги.

24 июля, окончив все наблюдения, показавшие широту реки Черной 68°36′33′′, долготу 56°42′О от Гринвича и склонение компаса 9°03′О, отправился я к востоку, и на следующее утро, с крепким от WSW ветром, приехал к западной оконечности острова Варандея, где и остановился в рыбачьей избушке, чтобы поискать, нет ли тут каких следов помощника Рогозина. Около полудня на одном кресте нашел я рапорт его, которым он извещал меня, что описал только южную сторону острова Варандея; почему я в тот же день приступил к описи северного берега, которую оконча около полуночи, остановился на материковом берегу у избы, называемой Земляной, против восточной оконечности острова Варандея. Мы нашли тут две старые поврежденные лодки; не имея при карбасе маленькой лодочки, обрадовался я такой находке и приказал одну из них исправить.

Окончив это дело, отправились мы при тихом северо-восточном ветре далее, и в час пополуночи, чтобы дать отдохнуть людям, утомившимся от 10-часовой гребли, вошли в реку Песчанку, отстоящую от острова Варандея в 8 1/ 2 милях.

В этой реке нашли мы часовню во имя Св. чудотворца Николая, две избы и три чума, в которых жило несколько самоедских женщин. В отсутствие мужей своих, нанявшихся в работники к крестьянам, ушедших на карбасах на морские промыслы, занимались они ловлей в реке сигов и омулей. Все промышленники, как россияне, так и самоеды, остаются у берегов моря обыкновенно до заморозков и потом отправляются на оленях – первые в свои селения, а последние в тундры.

Между немногими оставшимися тут самоедами был один старик лет шестидесяти, по имени Югубей Таганич, который, как я услышал, умеет предсказывать будущее. Желая посмотреть его искусство, упросил я его загадать мне, дойду ли я с описью на Новую Землю.

Взяв бубны и палку, обтянутую шкурой оленьей лапы, сел он зажмурясь на землю и посадил подле себя еще двух самоедов, вместе с которыми стал кричать «гой, гой, гогой», колотя в то же время в бубны. Он сзывал этим подвластных себе духов. Когда они собрались, он стал им предлагать нараспев разные вопросы, на которые они ему его же устами и нараспев же давали ответы. В продолжение этого допроса ассистенты его также что-то такое распевали. По окончании комедии волшебник объявил мне, что при переезде с острова Вайгач на Новую Землю задержан я буду льдами, из которых освобожусь не ранее как через две недели, но на третью достигну до Новой Земли, которой, однако же, по причине льдов, описать не успею, но возвращусь оттоле благополучно. Волшебство это, которое у них называется колотить кудес или пензер (отчего и волшебники называются кудесниками), употребляют они при разных случаях, например, перед началом промыслов; в случае покраж, болезней и прочего.

В 8 часов утра 29 числа продолжали мы наш путь и на следующее утро приехали на Мединский заворот, где застали штурманского помощника Рогозина, который о произведенной им описи донес мне следующее:

«Получив предписание ваше, 19 июля в 6 часов утра выехал я из реки Черной; но когда удалился в море на глубину, достаточную для хода карбаса, то берег, в этом месте весьма низменный, находился от нас в таком расстоянии, что в некоторых местах его вовсе не было видно, и так как он, сверх того, не имеет никаких приметных мест, по которым бы можно было располагать курсы, то и вынужден я был возвратиться в реку для того, чтобы начать береговое описание, поскольку этим только средством возможно этот берег описать с некоторой точностью.

Мы в то же утро приступили к делу и, продолжая опись, то топкой иловатой, то обсохшей мелью, то низменным, поросшим травой берегом, то переплывая, то переходя в брод ручьи и речки (ибо лодки по далеко простиравшейся отмели мы с собой взять не могли), к ночи дошли до реки Грешной, которая отстоит от Черной, считая изгибы берега, в 8 милях. Далее продолжать береговую опись не было надобности, потому что берег шел отсюда приглубее. Мы пошли обратно прямой дорогой через тундру к реке Черной, куда и прибыли в 4 часа утра (20 июля). Берег между означенными реками покрыт сплошь маленькими болотами, глубиной от 1 до 4 футов, которые называются здесь курганами. Выкидной лес, сосновый, лиственничный, березовый и ивовый, по большей части уже сгнивший, находится во многих местах.

Вскоре после полудня отправился я на карбасе из реки Черной и, придя против реки Грешной, продолжал морем прерванное тут описание берега, который в этом месте образует губу Поганческую. Берег этот и здесь так отмел, что к нему на карбасе, углубленном не более 2^1/2 футов, нельзя подойти более как на 1, 1^1/2, а в иных местах и на 3 версты. Невзирая на всю осторожность нашу, мы несколько раз становились на мель. Приметными пунктами служили нам песчаные сопки, во многих местах по берегу находившиеся, и несколько гор внутри земли. Придя в Варандейский Шар (пролив, отделяющий от материкового берега остров Варандей), обмелели мы совершенно и должны были, оставив карбас на мели до полной воды, продолжать опись на маленькой лодке. Самое узкое место этого Шара (шириной не более 350 сажен) в большие отливы осыхает совершенно, так что крестьяне переезжают его на оленях. Дойдя до юго-восточной оконечности острова Варандей, остановились мы ночевать в палатке. От самой реки Грешной до этого места выкидного леса по берегу совсем нет, кроме мелкого ивняка.

По чрезвычайной отмелости этой стороны острова Варандея решился я описать ее от того места, где мы находились, до западной оконечности, береговой мерой. Мы приступили к этой описи поутру 22 июля и на следующее утро ее кончили. Южный берег острова Варандей совершенно подобен противолежащему материковому, как мы его выше этого описали. Но посередине острова и вдоль северного берега простирается песчаный хребет, высотой от двух до трех сажен, на котором во многих местах возвышаются песчаные сопки, издали похожие на камни. Возвышение это в 6 милях от западной оконечности прерывается и уступает место низменному песчаному перешейку, через который в большие приливы море переливается. В двух милях к SW от западной оконечности острова лежит островок Чаичий, которого северо-западная оконечность крута и имеет высоты до 2^1/2 сажен, а юго-восточная полога и низменна. Пролив, разделяющий оба острова, в большие отливы осыхает и бывает тогда разделен двумя ручейками шириной от 3 до 8 сажен. На южном берегу острова выкидного леса совсем нет, но на северном много лиственничного, соснового и ивового, но по гнилости на строение не годного. По всему острову множество болот, в которых вода соленая.

Мы нашли на западной оконечности острова Варандей две избы, в одной из которых расположились отдыхать. Поблизости находится болото свежей воды и несколько могил с телами самоедов. В 5 часов вечера отправились мы обратно к нашей палатке, куда и прибыли в час пополуночи (24 июля). В полдень обсервовал я тут высоту солнца, по которой широта вышла 68°43′.

После полудня продолжали на карбасе опись Варандейского Шара к востоку, которую в тот же день кончили. Шар этот к восточному устью своему несколько расширяется, но везде одинаково мелок. В самом только устье есть глубина в некоторых местах 2^1/2 сажени, фарватер весьма излучист. Мы ночевали в палатке на низменном песчаном мысу против северо-восточной оконечности острова Варандей.

В следующее утро (25 июля) продолжали мы наш путь вдоль материкового берега, простирающегося к NO совершенно прямо, без всяких изгибов и выдавшихся мысов. Этот берег низмен, песчан и в некоторых местах покрыт булыжником. Против реки Песчанки застал нас густой туман, вынудивший в этом месте остановиться.

Река Песчанка выходит из озера, называемого Торовей. Ширина ее около 250 сажен, но устье суживается до 40 сажен лежащим посередине его низменным песчаным островком, или кошкой, в полную воду покрывающимся. Западный берег реки низмен и песчан; а восточный отрубист и состоит из тундры. В этой реке ловятся в июле и в начале августа в достаточном количестве омули, но в другое время года никакой рыбы в ней нет. Некоторые крестьяне отправляются отсюда всякую весну на звериные промыслы, оставляя тут на зиму карбасы и все свои припасы.

26 июля в 4 часа утра отправились мы далее. Берег от реки Песчанки идет, как и прежде, прямой и без всяких изгибов, так что даже нельзя было выбрать ни одного приметного пункта для пеленгования, но отрубист, имея высоты от 2^1/2 до 5^1/2 сажен. Осыпи в некоторых местах черные, тундренные, а в других песчаные. Этот отрубистый берег, называемый тамошними жителями Черным, кончается в 10 милях от Мединского заворота. Далее к этому мысу идет берег опять низменный и песчаный, покрытый местами булыжником; он называется Заворотским. Сего числа должны мы были прекратить опись и стать на якорь, немного не доходя

Мединского заворота по причине нашедшего вдруг густого тумана. Весь день видели мы лед, который около нас был довольно редок, но далее в море по всему горизонту находился в большом количестве и становился тем гуще, чем ближе мы подходили к Мединскому завороту. Выкидного леса по всему этому берегу мы не видали.

Вскоре после того, как мы положили якорь, подул свежий от NO ветер, которым развело волнение и стало нагонять на нас лед; почему и вынуждены мы были идти за Мединский заворот, куда прибыли в 10 часов вечера и расположились ночевать в палатке.

27 числа продолжался весь день густой туман, временно с дождем, так что мы ничего не могли делать.

28 июля поутру отправились к тому месту, где кончена была опись 26 числа, но множество льда под берегом не позволило производить описи с карбаса, почему я тотчас начал опись береговую, которую в тот же день довел до самой оконечности Мединского заворота и, исполнив таким образом предписание ваше, остановился для подождания вас».

Август. 2 августа помощник Рогозин был опять отправлен вперед, с приказанием описать материковый берег до Югорского Шара и там меня дожидаться. Сам же я с другим помощником должен был пробыть на Мединском завороте еще пять дней, поскольку не прежде того времени успел сделать все потребные для долготы и широты наблюдения. Вывод их был следующий: широта 68°58′37′′, долгота 59°27′. Склонение компаса 9°05′.

На Мединском завороте находятся две избы и два чума, в которых при нас жили, подобно как и в реке Черной, одни самоедки, занимавшиеся ловлей сигов и омулей. Один раз попалась им в невод нерпа.

7 августа рано поутру мог я, наконец, продолжать путь. Я взял курс к острову Долгому и с помощью тихого от SO ветра в 11 часов подошел к южной его оконечности на расстояние 3/4 мили. Я намерен был описать восточный берег острова, но лед, его окружавший и во множестве по морю носившийся, не допуская нас подойти близко к берегу и вынуждая беспрестанно менять курсы, сделал предприятие это невозможным; а так как в южной части острова нет нигде для карбасов пристанища, то и пошел я прямо к северной оконечности, где в небольшой закрытой бухте, называемой Сибирское становье, нашел хорошее укрытие. Вскоре после нас пришли туда два промышленных карбаса.

Происхождение названия «Сибирское становье» (по преданиям) следующее: лет около 90 тому назад ходили на ладье из реки Оби в Соловецкий монастырь по обещанию богомольцы, числом до 70 человек. Возвращаясь тем же путем на родину, в позднюю уже осень, встретили они, подходя к острову Вайгач, непроходимые льды, потому и решились пристать к острову Долгому и там перезимовать. У северной его оконечности нашли они безопасную гавань; но не готовые на зимовку, от недостатка во всем и от цинготной болезни, все до одного человека померли. Они похоронены на мысу, называемом Сибирское кладбище, это место обозначено крестом.

В бухте этой карбасам стоять весьма спокойно; но устье ее засыпает орешником,[293] и потому входить в него следует не иначе как с полной водой. На оконечности острова стоят три избы.

На другой день погода наблюдениям не благоприятствовала. Мне удалось обсервовать только близкие к полудню высоты и несколько лунных расстояний. Пользуясь свободным временем, описали мы мерой часть северного берега острова. Берег этот каменист и окружен множеством острых луд. В некоторых местах встречаются мокрые болота. От северной оконечности на W в 1^1/2 мили лежит небольшой каменный островок Голец.

9 числа поутру успел я, невзирая на облачную погоду, наблюдать высоты солнца с хронометром; обсервовал также околомеридиональные высоты и несколько лунных расстояний. Из всех этих наблюдений выходит широта северной оконечности острова Долгого 69°23′14′′, долгота 59°02′. Прикладной час найден здесь 4ч35′. Подъем воды в пролив 2 фута 11 дюймов.

Окончив это дело, отправился я в шестом часу вечера к острову Матвееву и, подойдя к южной его оконечности, пошел с описью вдоль западного берега; но не успел еще сделать одной магистрали, как задул от W крепкий ветер; карбас наш взял большой ход, отчего лодочку, на бакштове[294] у нас бывшую, опрокинуло и оторвало. Для спасения этой необходимой вещи должны мы были оставить опись. Покуда мы справлялись с лодочкой, развело большое волнение, которым нас стало прижимать к каменистому берегу; почему, не помышляя более об описи, должны мы были искать убежища под северным берегом острова, где в небольшой открытой бухте, которой берега также омывались великими бурунами, стали на якорь.

В полночь ветер сделался тише и отошел к SW. Погода была ненастная; некоторое время продолжалась гроза с дождем. Около 9 часов проглянуло солнце; бурун, им освещенный, показался мне не так велик, и я решился выйти здесь для наблюдений на берег. Приняв это намерение, отправил я вперед на лодочке работников, чтобы они успели сварить себе пищу, располагая последовать за ними и сам. Но они встретили под берегом жестокий бурун, которым лодочку в одну минуту залило и опрокинуло. К счастью, взят был с нее на карбас конец веревки, посредством которого успели мы притянуть к себе лодочку и людей, но съестные припасы, посуда, словом сказать – все, что с ними было, потонуло. Между тем ветер, отходя к W, стал опять крепчать. Не видя себе здесь никакой в случае бури защиты, решился я идти к Югорскому Шару. Около полудня подняли мы паруса и к 4 часам проплыли по Массееву лагу 14 миль на О. В это время ветер сделался гораздо тише, почему и лег я на SO, чтобы, приблизясь к берегу, идти вдоль него с описью. Около 5 часов утра увидели мы землю и взяли курс вдоль нее к NW. В 7 часов утра ветер от SW стал опять крепчать. Мы старались держать как можно далее от берега, но скоро заметили, что нас приметным образом прижимает к острым, каменным скалам, его окружающим. Кормщика с нами не было; он был отдан помощнику Рогозину, и потому мы, не зная где находимся, между страхом и надеждой, продолжали идти вдоль берега, наблюдая внимательно, не откроется ли где место, удобное к нашему спасению.

В полдень дул крепкий ветер, с большим волнением и туманом. Положение наше с каждой минутой становилось безнадежнее; если б нас прижало к тому утесистому берегу, который был у нас под ветром, то ни одному не было бы никакого спасения. В час миновали мы в нескольких только саженях на ветре лежащий в полумиле от берега конусообразный утес, называемый Парус Луда, и вслед за тем, к общей нашей радости, открылась нам между двумя каменными, крупными мысами, небольшая бухта, окруженная низменным песчаным берегом. Мы тотчас в нее спустились и, не доходя до берега с полкабельтова, положили на глубине 10 футов два якоря. Ветер действовал уже не так сильно; однако же волнение из-за мысов приходило довольно большое; от сильной качки карбаса подорвало в половине пятого один из наших якорей, а с другого стало дрейфовать. Видя, что нам уже не миновать берега, поднял я якорь и, приподняв паруса, пошел прямо на песчаную низменность, в которую скоро и уперся носом. Мы тотчас принялись выгружать вещи и успели все спасти без исключения, потом вытащили и карбас на берег и расположились около него в палатках.

Мы были в совершенной неизвестности о том, где мы теперь находимся. Идя вдоль берега, видели мы в некотором расстоянии чум, в котором по всей вероятности находились самоеды, почему и послал я в ту сторону одного из работников. По возвращении его узнали мы, что этот чум стоит на реке Пустынной, от которой мы находились около 1^1/2 мили к NW.

12 числа продолжался крепкий ветер между W и NW. Предвидя, что наших сил недостанет спустить опять на воду карбас, послал я в этот и следующий день находившегося у нас в работниках самоеда в близлежащие чумы для того, чтобы собрать нам в помощь земляков его, которых, однако, к 14 числу собралось только шесть человек. К счастью, около исхода третьего часа увидели мы карбас помощника Рогозина, шедший мимо нашей бухты к N, который, увидев нас, тотчас к нам присоединился. К 7 часам карбас наш был опять уже на воде.

Исправные наблюдения, которые мне удалось сделать 12 и 13 числа, показали широту этого места 69°30′10′′, долготу 60°28′.

Мы в тот же вечер отправились опять в море и во втором часу утра прибыли благополучно в Югорский Шар и расположились на южном его берегу, при устье речки Никольской.

Рогозин доносит следующее об описи, произведенной им от Мединского заворота до Югорского Шара.

«2 августа по причине противного ветра и течения невозможно было производить морской описи; почему я пошел с мерой от самой оконечности Мединского заворота по южному берегу этого полуострова. Берег этот составляет северный предел губы Перевозной, которая к югу ограничивается Перевозным Носом, лежащим от Мединского заворота на SSO в 12 милях. В малую воду Перевозная губа почти совершенно осыхает, пересекаясь тогда одной только рытвиной, простирающеюся извилинами от устья реки Перевозной, в вершину губы впадающей, к Мединскому завороту. Рытвина эта или промой, обязанный, вероятно, происхождением своим течению, стремящемуся из реки Перевозной, называется также Перевозной речкой. Она имеет ширину от 100 до 150 сажен. По ней можно проехать на карбасе и в малую воду, имея по обе стороны сухие отмели. Река Перевозная течет из озера Пимендуй, имеющего в окружности до 15 верст.

К вечеру дошли мы с магистралями до ручья, отстоящего от реки Перевозной в двух милях, через который в брод перейти было невозможно; потому и побрели мы через отмель, уже покрытую водой, к нашему карбасу, который, между тем, прибыл к речке Перевозной. К полуночи вошли мы на нем в реку и расположились ночевать в палатках.

На другой день поутру отправились к SO вдоль берега Перевозной губы, имеющего высоту около одной сажени, покрытого травой и весьма отмелого. Мы не могли держаться к нему ближе 3 и 4 верст, но и в этом расстоянии несколько раз становились на мель, и в исходе второго часа поутру обмелели совершенно и должны были, укрепив карбас подпорками, дожидаться на нем прилива, ибо вязкий, иловатый грунт не позволял перебраться на Перевозный Нос, находившийся уже недалеко. В малую воду простиралась во все стороны от нас на большое расстояние сухая отмель, а в одном кабельтове к S видна была такая же речка, какая простиралась от устья реки Перевозной. Речка эта была продолжением реки Пильно Горло, стекающей в 1^1/2 милях к W от Перевозного Носа. В час пополудни стянулись мы с мели и поднявшись несколько по речке Пильно Горло, один изгиб которой подходит вплоть к Перевозному Носу, пристали к последнему.

Перевозной Нос составляет западное плечо губы Хайпудырской, подобно как Синькин Нос восточное ее плечо. Мыс этот покрыт тундрой, имеет высоты от двух сажен и издали представляется в виде круглого холма.

Взяв отсюда потребные пеленги и определив широту места 68°46′45′′, отправились мы поперек устья Хайпудырской губы к Синькину Носу. Хотя мне и предписано было описать эту губу кругом, но я не мог исполнить этого потому, что отмель, от берегов простирающаяся, не позволяет подойти к ним с карбасом нигде ближе 8 верст. Для береговой же описи потребовалось бы гораздо более людей и средств, чем те, какими я мог располагать. По этой причине должен я ограничиться сообщением об этой губе того, что мог узнать от нашего кормщика.

Название губы этой, равно как и реки Хайпудырской, в нее впадающей, и леса того же имени, растущего в верховьях этой реки, происходит от самоедских слов Хайвы – грех и Падра – лес. Самоеды считают тот лес состоящим под влиянием злых духов, потому что, невзирая ни на какие приметы, всегда в нем блудят. По этой причине решили они деревьев из него никогда не вырубать, а проезжая мимо, в некотором определенном месте приносить всегда в жертву оленей.

В Хайпудырскую губу с западного берега впадают три реки: Сясега, Сямаега[295] и Хановайская, которые все в устье очень узки и мелки, но далее вверх довольно глубоки. Река Хайпудырская, впадающая, как выше сказано, в самую вершину губы, больше трех первых. В нее идет с моря прямой фарватер, которым во всякое время можно в нее въезжать на карбасе. На восточной стороне губы, кроме незначащих ручьев, нет никаких рек.

Мы приехали к Синькину Носу в половине девятого вечера. В устье Хайпудырской губы имели мы глубину от 3 до 6 сажен, один только раз около середины устья встретили 9 футов. Синькин Нос от Перевозочного лежит OSO в 10 милях. Берег около него тундренный, отрубистый, высотой от 3 до 4 сажен; у воды во многих местах есть каменные луды.

На Синькине Носе стоит на одном возвышении самоедский идол: шест длиной около аршина, с заостренными концами и прямоугольной дырой в середине. Этот идол пригодился нам для пеленгов.

7 августа, дождавшись полудня для наблюдений меридиональной высоты солнца, по которой широта Синькина Носа вышла 68°42′14′′, отправились мы в путь. Около 8 часов вечера, отъехав не более 13 верст, остановились, в связи с пасмурной погодой, ночевать в палатках. Поутру продолжали путь, и в шестом часу пополудни достигли реки Коротаихи, в устье которой налетел на нас жестокий шквал от S с дождем и сильной грозой. Переждав его на якоре, пошли мы далее в реку, где в девятом часу и остановились.

От устья реки Коротаихи простирается в море на четыре мили отмель, по которой идет узкий фарватер между О и OSO на северное плечо реки, отличающееся песчаным валом или сопкой, от 3 до 4 сажен высотой, длиной от NtW на StO около 300 сажен и шириной 30 сажен. Вал этот называется Лабагай. От него фарватер поворачивается к S и потом идет вдоль южного берега реки к О.

В реке этой с половины августа начинается лов омулей, который бывает весьма изобилен, но раньше того времени вовсе они не ловятся.

От Синькина Носа и до этого места простирается низменный берег, окруженный отмелью, имеющей ширину от одной до полутора верст. Выкидного леса по нему совсем почти нет, кроме встречающегося местами мелкого ивняка.

В 7 часов утра вышли мы было из реки, чтобы продолжать нашу опись, но скоро должны были возвратиться на старое место, ибо отмель, простиравшаяся от берега, не позволяла подходить к нему ближе 2 и 2 1/2 миль, а в этом расстоянии, от свежего южного ветра ходила в море великая зыбь, делавшая совершенно невозможным замечать румбы с некоторой точностью. Остановкой этой воспользовался я, чтобы наблюдать у южного края Лабагая меридиональную высоту солнца, по которой широта места вышла 68°53′25′′.

В следующее утро продолжали мы наш путь к N вдоль низменного берега, от которого на большое расстояние простирается отмель, и в одиннадцатом часу вечера пристали к низменному Бельковскому Носу. Здесь следовало бы нам расположиться на ночь, но жестокая зыбь, шедшая от W при тихом южном ветре, предвещала с той стороны крепкий ветер. И так как от него не было тут никакой для карбаса защиты, то и отправились мы в Бельковский Шар, где и остановились в 3 часа утра.

Ожидаемый от W ветер и действительно задул поутру. Везде у берегов ходили такие буруны, что нам невозможно было и подумать выехать из Шара. Итак, чтобы время не пропало даром, решился я описать восточную сторону Бельковского Носа и отправился для того на южную его оконечность. Придя туда незадолго до полудня, определил я широту ее 69°06′ и вслед за тем начал опись. Окончив ее, возвратился я к вечеру в палатку нашу на Бельковском Шаре.

12 августа продолжался прежний крепкий ветер. Не в состоянии будучи с карбасом выехать в море, сделал я береговую опись западной стороны Бельковского Носа.

Бельковский Нос – низменный полуостров, выдающийся к S на 6 миль. Восточная его сторона образует западный берег губы того же названия, по которой и на карбасе можно проезжать только в полную воду; ибо в малую она почти совершенно осыхает. От вершины губы идет к NW мелководная протока, отделяющая Бельковский Нос от материкового берега. Протока называется Бельковским Шаром. Восточный берег Бельковского Носа болотист, а западный песчан и покрыт мелким булыжником; на нем встречается немало выкинутого морем соснового, мелкого лиственничного, а частью и березового леса. Отмели у этого берега нет; но во многих местах встречаются подводные камни. От оконечности Бельковского Носа простирается к S отмель версты на две.

13 августа ветер был гораздо тише, но от прежней бури ходила в море такая зыбь и у берегов такие буруны, что нам из Бельковского Шара нельзя было выехать.

14 августа решился я отправиться в путь, хотя в море продолжалась еще довольно сильная зыбь. От северного устья Бельковского Шара шел берег утесистый, высотой от 4 до 7 сажен, окруженный наружными и подводными рифами. Далее пошла каменистая пологость, также окруженная рифами.

В час пополудни, миновав реку Пустынную, увидели мы в небольшой бухте, усеянной рифами, вытащенный на берег карбас штурмана Иванова. Полагая наверное, что его занесло сюда прошедшей бурей, стал я на якорь и послал лодочку осведомиться, не имеет ли он надобности в нашей помощи. Лодочка, возвратясь, принесла мне приказание послать людей на берег для спуска карбаса. По этой причине, оставив опись, пошли мы далее в бухту.

В седьмом часу, спустив карбас на воду, продолжали мы путь вдоль берега, который до самого Югорского Шара окружен надводным рифом, высотой от 2 до 4 сажен, лежащим от него от одного до двух кабельтовов. В два часа пополуночи (15 августа) прибыли мы в Югорский Шар, где вскоре потом присоединился к нам и штурман Иванов».

Дав людям нашим после больших трудов, ими перенесенных, хороший отдых, отправил я Рогозина описывать восточную половину Югорского Шара и восточный берег острова Вайгач, намереваясь сам произвести опись западной стороны. Но прежде надлежало мне определить точными наблюдениями долготу и широту места, почему я и остался еще на несколько дней в реке Никольской.

Эта река является главным сборным местом звериных промышленников, как россиян, так и самоедов, приезжающих из тундр обыкновенно около половины марта и остающихся здесь до заморозков. Их собирается тут до 10 и более карбасов. Тотчас по вскрытии льда начинают они свои промыслы, которые состоят главным образом из моржей и зайцев.[296] Последние ловятся близ берегов, в заливах, а иногда в реках, но первых ищут обыкновенно в отдалении от земли, там, где есть носящийся лед, которым весьма часто карбасы их затирает и носит по морю по нескольку недель. Подобный случай был и в этом году с мещанином Иваном Протопоповым, с которым я встретился на острове Долгом. Карбас его зимовал на Мединском завороте. По вскрытии льда отправился он на промысел с шестью человеками работников; но не успел еще миновать острова Зеленец, как его окружило непроходимым льдом и южным ветром понесло в море. Карбас свой он тотчас окарбасил (вытащил на льдину и утвердил подпорками) и ожидал спокойно своей участи. Их пронесло мимо островов Долгого и Матвеева в расстоянии не более двух верст, но они никак не могли пробраться к берегу. Вскоре сделался ветер от SW, которым понесло их на вид острова Вайгач, от которого отливом опять утащило в море. Через 10 дней, в продолжение которых стояли тихие ветры, не действовавшие на льды, увидели они берега Новой Земли, к которой также не могли пристать. Наконец, еще через 7 дней поднялся северо-восточный ветер, которым льды рассеяло, и они под всеми парусами пошли на S и на четвертый день прибыли к западной оконечности острова Варандея. В продолжение странствования своего измеряли они часто глубину, самая большая была 90 сажен. Однажды нашли только 6 футов, и по этому догадывались, что их переносило через Гуляевы Кошки.

Не все, однако же, промышленники возвращаются в тот же год из тундры. Некоторые остаются зимовать на Новой Земле. В прошлом году остался там самоед, по имени Магей, которого постигла самая жалкая участь: он погиб со всем семейством своим, из пяти человек состоящим, как полагали самоеды, от угара. Печальную весть эту сообщил им, в бытность мою в Югорском Шару, ходивший на Новую Землю самоед Воепта.

В реке Никольской есть часовня во имя чудотворца Николая и четыре избы. Большая часть приезжих располагается обыкновенно в чумах. В реке этой, подобно как и во всех прочих, в Югорский Шар впадающих, ловятся в летнее время сиги, омули и кумжа.

Время продолжалось столь ненастное, что я в течение двух недель едва успел произвести все нужные наблюдения, выводы которых следующие: широта 60°39′30′′, долгота 60°40′, склонение компаса 10°18′О. Прикладной час 5ч23′, возвышение прилива 1 фут 10 дюймов.

30 августа мог я, наконец, приступить к описи острова Вайгач. От устья реки Никольской взял я курс прямо к Сухому Носу, от которого и Рогозин должен был начать свою опись. При переезде через пролив имели мы глубину от 5 до 16 сажен, которая к обоим берегам постепенно уменьшалась; грунт посередине ил, а ближе к берегам серый мелкий песок. Южный берег Вайгача, простирающийся к W от Сухого Носа, состоит из каменного утеса, высотой от 4 до 6 сажен, от которого во многих местах простираются каменные рифы, как подводные, так и наружные.

В восьмом часу пришли мы к речке Красной, где за темнотой должны были на сегодня кончить опись. Мы застали тут два карбаса. Река эта весьма хорошее пристанище для малых судов.

На пути приставали мы к Болванскому Носу, куда с самых древних времен самоеды собираются для жертвоприношений по два раза в год, т. е. перед началом промыслов и по окончании их. Они приносят в жертву оленей и других животных, которых мясо, однако же, съедают сами, оставляя божеству одни только рога и головы. Они жертвуют ему также разные металлические и деревянные вещи, топоры, обрывки цепей, гвозди, петли и рулевые крючья, сани, но только те, которые им самим уже не годны. Жертв этих накопилось годами великая груда, в которой валяются и идолы, которым все эти жертвы были приносимы. Идолы эти – деревянные разной величины обрубки, с обоих концов заостренные, с несколькими насечками, изображающими ребра. Некоторые болваны были металлические, другие деревянные, но одетые в малицы (шубы), иные, наконец, со сквозными дырами, и эти оказывают им особенные услуги во время промыслов.

Если самоеду нет удачи в ловле, то он полагает, наверное, что или кто-нибудь его оговорил или женщина перешагнула через его добычу. Кудесник, посоветовавшись с духами выше этого описанным образом, разрешает его недоумение, которой из этих причин приписывать свою неудачу. Если он кем оговорен, то, сыскав один из таких болванов, продевает сквозь дыру сначала кусок кожи какого-нибудь морского зверя, а потом ухо оленя, принесенного в жертву этому болвану, и остается уверенным, что заговор потерял свое действие.

Некоторые, однако же, употребляют для этого гораздо более простое и легкое средство: подкравшись к оговорщику, ударяют его, не говоря дурного слова, по лицу, и так сильно, чтобы откуда-нибудь показалась кровь, и заговор уничтожен.

Но если кудесник объявил, что женщина перешагнула через добычу, то самоед кладет на землю две горящие головешки, одну возле другой и, положа на них кусок оленьего сала, окуривает им лоскут какой-нибудь звериной шкуры, каркая все время по-вороньи, после этого промысел его очищен.

На Болванский Нос собираются для жертвоприношения самоеды почти всех родов, обитающих по Большой Земле.

Летковщина; живет к SW от острова Варандей, за горами, называемыми, по имени некоего самоеда Питки, Питков камень.

Вывучеи; около того же места, но далее внутрь земли.

Тыгайский род, живет в чумах против острова Варандея, родину свою называют они Сивседа.

Тайбарейский род; между Сивседой и Хайпудырской губой Вынаканы, между Хайпудырской губой и рекой Коротаихой.

Седуи; в вершине реки Коротаихи при озере Лиственничном, по-самоедски Хорундо.

Ноготыгай; под Сибирским камнем (Уральским хребтом).

Род Лагейский, на реке Каре.

Ламдуи, за рекой Карой.

Карачея, за рекой Юрубеем.

По Тиманскому берегу обитают следующие поколения самоедов:

Седя Евсюгина, на Канинской Земле.

Въера, у Святого Носа.

Рубчевы, от Святого Носа к SO.

Лаптандеры Выручеи, на устье Печоры, недалеко от Костяного Носа.

Женщины у самоедов в большом пренебрежении, они считают их существом нечистым: к чему женщина прикоснется, на что сядет, через что перешагнет, то делается нечистым и должно быть непременно окурено оленьим салом для очищения. Если женщина обойдет вокруг чума, то волки передавят непременно всех оленей, и чум для того переносится на другое место. Выдавая их замуж, их согласия не спрашивают вовсе. Искатель условливается с отцом невесты в цене, за которую она ему достанется, и назначает день свадебного пира и когда будущая супруга ему вручится. В назначенное время жених является, ставит свой чум подле чума отца невесты, созывает гостей, и начинается пир, после которого жених возвращается домой, в положенный срок привозит условленное число оленей и получает невесту с приданым. Приданое состоит обыкновенно из съестных припасов, посуды и одежды и соразмеряется числу заплаченных за невесту оленей. Десять оленей равняется одному возу приданого, но за 100 оленей обязан тесть приготовить целый чум, со всем к нему принадлежащим.

Новорожденных младенцев моют в воде, нагретой с жженой березовой губкой, а по отпадении пупа окуривают оленьим салом. Их пеленают и кладут вместо люльки в корыто или корзину.

Умерших (когда бывают с чумами в тундрах) кладут на сани одетых в полный наряд и отвозят на дальнее расстояние, оставляя при них всю домашнюю утварь – топор, нож, чашку, ложку и хорей, которым погоняют оленей, а при женщинах нитки и иголки. При этом случае совершают тризну, убивая и съедая оленей, а зажиточные оставляют тут и живых привязанных к дереву. На промыслах с покойниками хлопот гораздо меньше. Их кладут в ящики и зарывают в землю, наблюдая, чтобы тело лежало на левом берегу и лицом к востоку.

В пище самоеды весьма неразборчивы: как мужчины, так и женщины едят все что попадется; и только с белыми медведями, к которым самоеды имеют великое уважение, наблюдают некоторый особенный обряд. Содрав с медведя кожу, кладут его на сани (которые прежде окуриваются его же салом на случай, если садились на них женщины) и, разрубив на части, варят в вымытых горячей водой котлах. Голову варят не иначе как вне чума и едят ее одни только мужчины, а женщинам и к костям прикасаться не позволяется. Кости съеденного животного зарываются в землю. Губы сохраняют обыкновенно на случай клятвы.

Когда от самоеда нужно бывает отобрать какое-нибудь показание под клятвой, то сначала режут собаку и дают ему съесть сердце ее, а потом должен он, кусая медвежью губу, говорить: «как я кусаю твою губу, так ты меня кусай, если я лгу». Обряд этот показывает и причину уважения самоедов к белому медведю. Этот род присяги, называемый по-самоедски «рота», употребляет и земский суд на следствиях, производимых между самоедами.

Самоеды остров Вайгач называют Хаюдей-я, Новую Землю Едай-я. «Я» на их языке значит земля. Откуда происходит название Вайгач, им совершенно неизвестно.

31 августа продолжали мы опись южного берега Вайгача к W. Вскоре после полудня подул крепкий северо-западный ветер со снегом, вынудивший нас остановиться в Карповом становье. Небольшая и мелководная бухта эта открыта от SW и W, потому при ветрах с этой стороны на якоре в ней стоять невозможно, а должно карбас вытаскивать на берег.

Свежий противный ветер с туманом и снегом продолжался беспрерывно двое суток и удержал нас в бездействии, поскольку опись обширной Лемченской губы, простирающейся от Карпова становья к N, можно произвести не иначе как с попутным ветром или по крайней мере в тихое и ясное время. Между тем у работников моих оставалось пищи уже весьма мало, так что я не мог долее ждать перемены погоды и ветра и должен был 2 сентября переправиться на старое наше место, в Югорский Шар. К помощнику моему Рогозину отправил я в то же время на оленях самоеда с предписанием следовать для соединения со мной туда же.

Рогозин прибыл к нам 6 сентября вечером и привез с собой маленького моржа и белого медвежонка, промышленных им на пути. Действия свои со времени разлуки с нами описывает он следующим образом:

«20 августа отправились мы от реки Никольской вдоль материкового берега к О и в исходе второго часа пополудни пришли к реке Великой, которая одна из всех, в Югорский Шар впадающих, не забрасывается булыжником, защищена будучи лежащими перед устьем ее островами Сторожевыми. Кроме нее, все реки, не только на острове Вайгач, но и по материковому берегу от самой реки Коротаихи, бурями осенью свирепствующими, забрасываются камнем и вскрываются не ранее как весной, когда лед, во множестве по морю плавающий, препятствует к ним волнению. В реку Великую во всякое время карбасы входить могут, а в некоторых местах есть в ней глубина от 2 до 3 сажен.

От мыса Каменного переправились мы через пролив к Сухому Носу острова Вайгач, где остановились уже поздно вечером. При переезде через пролив самая большая глубина была 15 сажен.

На другой день (21 августа) приступили мы к описи берегов острова. Сухой Нос – каменный утес, высотой около 3 сажен, соединяющийся с островом низменным перешейком и от этого кажущийся островком. От него простирается к N утесистый берег, высотой от 2 до 5 сажен, окруженный каменными рифами. Опись в этот день кончили мы, не доходя верст двух до реки Пысловой, в которой остановились на ночлег.

К утру (22 августа) поднялся крепкий ветер от N с пасмурностью и снегом, с которыми невозможно было производить опись ни морем, ни берегом. Следующие два дня продолжалась та же погода. Я пытался продолжать опись берегом, но не мог пройти более 3 или 4 верст. 25 числа было гораздо тише, но жестокий прибой у берега не позволял нам оставить с карбасом нашего пристанища, почему и принялись мы, чтобы не терять времени, за береговую опись, которую в этот день продолжали на 15 верст. Между тем устье реки Пысловой от волнения засыпало совершенно мелким булыжником (орешником), который образовал поперек него стену 1^1/4 сажени вышиной. Река была теперь ничто иное, как озеро, которого с моря невозможно было и приметить. 26 августа работали целый день, чтобы перетащить карбас наш через эту плотину.

Реку Пыслову, как и все другие подобные ей реки, при всяком морском ветре сколько-нибудь засыпает мелким камнем, и потому она есть довольно ненадежное пристанище для карбасов. В самой же реке глубина более 10 футов. Берега ее утесисты и имеют высоты от 3^1/2 до 5 сажен.

27 августа с тихим от SSO ветром продолжали мы путь вдоль берега. Милях в четырех от реки Пысловой утесы прекращались и до самой реки Фальшивой, которую мы миновали около 6 часов вечера, шел берег пологий, высотой от 7 до 8 сажен; а от этой реки начинались опять утесы. Рифы делали весь этот берег совершенно неприступным. Меня весьма заботило то, где мы укроемся на ночь, ибо ветер начинал крепчать, а пройденная нами река Фальшивая была засыпана камнем. Мы должны были, однако же, идти к ней, как к единственному поблизости убежищу, и, по счастью, нашли в засыпи прорыв, сквозь который, хотя и с трудом, вошли в реку.

При самом входе увидели мы на берегу белого медведя, доедавшего нерпу. Мы сделали по нему два выстрела из винтовок, оба неудачно; от первого выстрела он отбежал сажен на 10 назад, но, посмотрев с минуту во все стороны, возвратился к своей добыче; при втором выстреле, вероятно, пуля просвистела близко мимо него, ибо он бросился стремглав в реку. Мы пустились за ним с карбасом и лодкой, скоро его догнали и убили носками.

28 августа крепкий ветер и ненастное время удержали нас в бездействии на месте. На другой день пустились мы вперед, но, не в состоянии будучи выгрести против сильной противной зыби, возвратились в реку Фальшивую и начали опись береговую, с которой в этот день прошли около 6^1/2 верст.

30 числа отправились в путь на карбасе, но, доехав до того места, где кончена была береговая опись, увидели невозможность продолжать ее морем, поскольку берег был совершенно неприступен, а с карбаса по причине великой зыби, ни курсов, ни пеленгов замечать было нельзя, ибо компас беспрестанно вертелся кругом. По этой причине возвратился я на прежнее наше место и впредь уже вел только береговую опись, взяв на этот предмет оленей у самоеда, кочевавшего поблизости реки Фальшивой.

31 августа, взяв с собой трех человек работников, палатку и необходимые только материалы и инструменты, отправился я на оленях вдоль берега, приказав остальным людям на карбасе через четыре дня приехать в Болванскую губу.

3 сентября к вечеру прибыл я на Болванский Нос, составляющий северо-восточную оконечность острова Вайгач. Вечером присоединился ко мне и карбас, оставленный в реке Фальшивой.

Берег от этой реки до Болванского Носа идет каменным отрубом высотой от 4 до 8 сажен, а в некоторых местах до 15 сажен. Для судов он совершенно неприступен; кроме речек Волчьей и Узкой, которые, однако же, часто забрасываются булыжником, нет ни одной, в которую бы карбасы могли входить. Рифы, как подводные, так и наружные, встречаются во многих местах. Плавника в ручьях не мало. Он состоит из мелкого лиственничного, соснового и частью березового леса, но более из мелкого ивового валежника.

4 сентября описывали мы Болванскую губу, находящуюся по восточную сторону Болванского Носа. От N губа эта совершенно открыта. Берега ее окружены рифами. В вершину ее впадает речка Болванка. В полдень обсервовал я на оконечности Болванского Носа высоту солнца, по которой широта места вышла 70°27′55′′; но на этот вывод совершенно положиться нельзя, поскольку солнце, от довольно густого тумана, было худо окрашено.

5 числа получил я предписание Иванова следовать для соединения с ним в Югорский Шар, вследствие чего немедленно туда отправился, переночевал в речке Фальшивой и 9 числа уже поздно вечером прибыл в реку Никольскую.

По соединении с Рогозиным хотел было я немедленно отправиться к реке Печоре, но в наступившее осеннее время уже невозможно было надеяться завершить опись острова Вайгач. Крепкие ветры между W и SW, сопровождаемые дождем и снегом, продержали нас на месте 13 дней. В это время начинало уже по временам морозить. Промышленники один за другим удалялись в тундры; и я весьма опасался, что, наконец, зазимую в Югорском Шаре, ибо перевозка как нас самих, так и всех работников в Пустозерск на оленях стоила бы казне весьма дорого. Мы начали также ощущать большой недостаток в съестных припасах; сделанный в Пустозерске запас почти весь вышел; крестьяне, посланные несколько раз в тундры за оленями, весьма редко их находили, ибо стада оленьи удалились уже весьма много от берега. Я почти не знал, что делать; вся надежда наша была на крестьянина Житникова, которого мне удалось уговорить, чтобы он не уезжал в тундру, покуда решится участь наша, снабжал бы нас по временам провизией и если мы, наконец, здесь зазимуем, то перевез бы нас берегом в Пустозерск. Из такого затруднительного положения были мы выведены, когда менее всего того ждали. 19 сентября вечером подул внезапно от NO сильный шквал, после которого установился от того румба такой крепкий ветер, что карбасы наши стало тащить с якорей. Мы немедленно забрали на суда все, что было на берегу, подняли якоря и пустились под всеми парусами в море.

В это время провизии как у работников наших, так и у нас самих осталось только на три дня.

Выйдя из Югорского Шара, взял я курс севернее острова Матвеева, чтобы в случае, если ветер перейдет к N, могли мы продолжать наш путь. В 7 часов утра, миновав уже по счислению острова Долгий и Матвеев, легли мы на S, чтобы приблизиться несколько к берегу. После полудня задул тихий, противный нам ветер; мы продолжали идти на гребле; но в 11 часов, для отдыха людям, легли на якоря.

В 5 часов утра пошли на веслах далее. В десятом часу задувший от NNW ветер избавил нас от этой трудной работы. Вскоре после полудня миновали мы западную оконечность острова Варандей, на следующее утро увидели Болванский Нос, а во втором часу вошли в Печору. Не имея уже ни куска пищи, спешили мы достигнуть деревни Тельвиски и потому продолжали идти на гребле весь этот день и следующую ночь; весьма часто становились на мель и, наконец, прозябши до крайности (ибо термометр всю ночь стоял на 2^1/2°), отощав и утомившись совершенно, вынуждены были для отдыха остановиться в деревне Куе. Следующим утром отправились далее по реке; у деревни Юкушцы встретили лед, сквозь который прорубаясь, с помощью попутного ветра поднялись еще несколько, но не доходя трех верст до деревни Тельвиски, должны были остановиться и вытащить карбасы на берег. На другой день переехали на лошадях со всеми инструментами в Пустозерскую слободку.

Теперь надлежало нам помышлять об описи Тиманского берега, которого мы весной совершить не успели; и так как мне самому надлежало пробыть некоторое время в Пустозерске для проверки хронометров, то и решился я возложить эту опись на помощника Пахтусова; самому же ехать туда после ближайшим путем для определения широты и долготы окончательного пункта описи.

Октябрь. 10 октября помощник Пахтусов отправился в свой путь, а 6 числа, сделав нужные наблюдения, оставили и мы Пустозерскую слободку и в тот же день, переправясь на лодке у деревни Оксина через реку Печору на Тиманский берег, поехали на оленях, которые нас тут ожидали, прямым путем к Колоколковской губе. Первую и вторую ночи оставались в чуме, который был нами взят с собой, но 8 числа, надеясь где-нибудь встретиться с самоедами, чтобы избавиться от лишних хлопот и тяжести, оставили чум на месте и продолжали путь с одними оленями. В 7 часов вечера наехали мы действительно на чум самоедов; возвращавшихся с промыслов от озер, находящихся близ русского заворота, в котором и провели ночь.

Место ночлега нашего было весьма недалеко от берега Колоколковской губы и не более 50 верст от самого Колоколковского мыса. Мы пустились в путь в седьмом часу утра, и в 4 часа пополудни приехали уже на этот мыс и расположились в одной из стоящих тут изб. Оленей же наших, по недостатку в этом месте корма, отослали в ближайший чум.

На Колоколковском Носе стоят три избы, в которых при нас жило восемь человек промышленников – трое русских и пятеро самоедов, которые занимались промыслом нерпы и зайцев.[297] Этот мыс составляет восточную оконечность губы Колоколковской, вдающейся к SO на 50 верст и имеющей ширины до 25 верст. Вообще губа это весьма мелководна, но в некоторых местах имеет глубины до двух сажен.

Трое суток тщетно ожидал я появления какого-нибудь светила. Погода становилась чем далее, тем ненастнее, и не было никакой надежды, чтобы она скоро поправилась. И так как, с другой стороны, присутствие мое в Пустозерске было необходимо для окончательных расчетов с крестьянами и для приведения в порядок журналов и карт наших описей, то и решился я туда возвратиться. 12 октября отправились мы в путь прежней дорогой и 14 прибыли к берегу реки Печоры, к тому самому месту, против деревни Оксина, откуда отправились 6 числа. По реке несло уже густой лед, почему и отправил я на небольшой, найденной тут на берегу, лодочке помощника Рогозина в деревню Оксина за большими лодками для перевоза людей и инструментов. Он возвратился уже к вечеру с двумя лодками, на которых мы тотчас и стали переправляться, где пробираясь между плывущим льдом, а где переходя через стоячий лед и перетаскивая с собой лодки. Переправа эта была сколь затруднительна, столько же и опасна. Из нас беспрестанно кто-нибудь проламывался, и мы каждую минуту должны были спасать друг друга. Я и сам один раз осел в воду до самых плеч и с трудом был спасен подоспевшими людьми. Добравшись, наконец, до деревни Оксина, отправились мы на лошадях в Пустозерск, куда прибыли в ту же ночь, чрезвычайно утомившись.

20 октября возвратился в слободку помощник Пахтусов, донесший о произведенной им описи следующее:

«Отправясь 1 октября из Пустозерской слободки, прибыл я через пять дней на Костяной Нос, от которого должна была начаться моя опись и где между тем собраны были мещанином Протопоповым нанятые у него на этот предмет 25 оленей.

Первое дело было определить скорость бега этих животных. Для этого воспользовались мы знаком, поставленным при устье протоки, истекающей из небольшого озера, лежащего к N от Костяного Носа. Расстояние между этим знаком и самой оконечностью Костяного Носа, которое весенней описью определено с точностью в 3 версты и 361 сажени, олени наши по многократному испытанию ровным бегом перебегали в 28^1/4 минут, откуда минутная скорость из бега выходила 65,8 сажени. На извилины, которые они делали на бегу, надлежало бы прибавить сажени по две на минуту; но как они и во время описи делали такие же извилины, то и удержали мы означенную меру.

7 октября в десятом часу утра приступили мы, наконец, к описи. Костяной Нос составляет западную оконечность губы Средней, имеющей в окружности до 10 миль. Берега ее низменны, песчаны, а впереди есть во многих местах банки, на которых мы видели большие ледяные торосы. В четверть третьего приехали мы на мыс Кутшарский, составляющий восточную оконечность этой губы, и по причине густого снега должны были прекратить опись. Отъехав на несколько верст в тундру, поскольку у берега нет для оленей пищи, расположились мы в чуме.

В следующие четыре дня продолжали мы опись берега, который от Кутшарского Носа простирается разными изгибами и бухтами к N до Русского заворота. Берег этот называется Захарьиным. Он песчан, весьма низмен и отмел. На расстоянии миль 25 от Кутшарского Носа покрыт он множеством выкидного леса, годного даже и на строение, но далее к N мы и на дрова не всегда могли его набрать. Растений никаких на нем нет, так что мы каждый день по окончании описи должны были уезжать, и иногда на большое расстояние, в тундры. Погода все время не очень нам благоприятствовала, но 12 числа, при крепком от NO ветре, продолжалась такая метель с градом, что мы не ранее полудня могли начать опись и уже в четвертом часу должны были опять ее прекратить. Мы в этот день приехали к низменной, песчаной косе, называемой Русским заворотом, которую местные жители почитают крайним пределом реки Печоры к N. Я увидел совершенную невозможность описать южную ее сторону, которая, будучи почти равна с водой и окружена льдом, нисколько от него не отличалась и, сверх того, не имела ни одного приметного пункта, по которому можно было бы располагать курсы. По этой причине решился я описать одну северную сторону, определя только несколькими переездами ширину этой косы; я считал это достаточным потому, что она, как уверяли меня крестьяне, во всю свою длину одинаковой ширины.

13 октября в 8 часов утра отправились мы вдоль северного берега Русского заворота, и в начале четвертого часа приехали на оконечность его. В трех местах переезжал я на южную его сторону и нашел ширину его постоянно от 1^1/4 до 2^1/2 миль. По оконечности Русского заворота к О в одной миле начинаются наружные Гуляевы Кошки, которые были покрыты льдом и снегом. Между ними и Русским заворотом есть свободный проход.

Отсюда возвратились мы ближайшим путем в тундру. Мы должны были сделать это как по недостатку оленьего корма, так и потому, что на низменной косе этой долго оставаться без явной опасности невозможно, ибо при крепких с моря ветрах вся она, за исключением небольшой продолговатой сопки Ходоварихи, лежащей милях в трех от начала косы, покрывается волнами. Промышленники, останавливающиеся на ней для ловли рыбы, нередко теряли таким образом свои чумы и весь свой промысел, а сами спасались только в лодочках.

14 октября продолжали мы опись берега от Русского заворота к Колоколковской губе, который идет совершенно прямой чертой на SWtW^1/2W, в некоторых местах прикрутостями, а в других песчаной низменностью. Вечером приехали мы к реке Песчанке и остановились.

На следующее утро часа четыре переправлялись мы через реку Песчанку, которая в устье была еще не ставшая; да и далее вверх едва нашли мы место, где лед поднимал оленей, которых с большой опасностью переводили одного за другим. В этот день остановились мы, отъехав только 6 миль от реки Песчанки.

16 числа продолжали наш путь и в полдень прибыли на Колоколковский Нос, где густая метель заставила нас искать укрытия в промышленничьей избе. На другой день продолжали мы опись до креста, стоящего на берегу Колоколковской губы, и оттуда поехали ближайшим путем в Пустозерскую слободу.

В продолжение всей описи проверяли мы несколько раз снова бег наших оленей, и никогда не находили в минутной скорости его разности более полусажени от прежнего вывода.

Пробыв в Пустозерске, покуда не установился по тундрам хороший санный путь, отправился я потом со всей моей командой в Архангельск, куда и прибыл 11 декабря.

Экспедиция эта, невзирая на все похвальное усердие участников в ней, оставила еще некоторые пустоты на картах.

Множество островов, в устье Печоры лежащих, остались неизвестными; Гуляевы Кошки определены только в двух точках; Чешская губа, а частью и остров Колгуев (которые, впрочем, не входили в круг действий этой экспедиции) еще не описаны. Все это пополнится в нынешнем еще году через штурмана Бережных, там уже действующего. С другой стороны, Иванов продолжает так хорошо начатое им дело. Он уже в начале весны отправился из Пустозерской слободки; описав по пути остров Долгий, Хайпудырскую губу и западный берег Вайгача, будет он продолжать свою опись от Югорского Шара к востоку до реки Оби и потом далее до реки Оленека, где кончилась опись капитана Анжу,[298] и таким образом весь берег Ледовитого моря, России принадлежащий, от Берингова пролива до границ Швеции, будет, наконец, описан со всей точностью, какой только желать можно.

Конец.

ПУТЕШЕСТВИЕ ВОКРУГ СВЕТА НА ВОЕННОМ ШЛЮПЕ «СЕНЯВИН»

Введение

В течение последних 15 лет российские военные суда почти ежегодно обходили Землю; но, кроме экспедиций капитанов Беллинсгаузена и Васильева, имевших целью географические открытия, все другие посылались с грузом для Камчатки и Охотска и для крейсирования в колониях Российско-Американской компании; и хотя у командиров не отнималось право заниматься научными исследованиями, они могли делать это только мимоходом, насколько позволяла главная цель путешествия; и потому неудивительно, что от этих плаваний география приобрела мало пользы.

Наша экспедиция была счастливее других тем, что, снаряженная на три года, она могла, по ненадобности в военных судах в наших колониях, употребить год на географические и научные работы. План для работ этих был нам начертан весьма обширный, как видно из нижеследующей инструкции Государственного Адмиралтейского Департамента. Обстоятельства позволили нам выполнить только часть этого плана.[299]

Инструкция

«Его императорского величества из Государственного Адмиралтейского Департамента капитан-лейтенанту Литке, командующему шлюпом «Сенявин».

По прибытии вашем на Уналашку получите вы от капитан-лейтенанта Станюковича, согласно сделанному ему предписанию, повеление отделиться от него, дабы описать земли чукочь и коряков и полуострова Камчатки (которые по сие время еще никем не описаны и известны только по одному плаванию капитана Беринга), берега Охотского моря и Шантарские острова, которые нам хотя известны, но недостаточно описаны. Согласно сему предположению, немедленно приступить вам к изготовлению своего судна для исполнения сделанного вам поручения. В числе необходимых на то вещей есть одна или две байдары и несколько человек алеутов для управления оными, коими вы должны снабдить себя.

Так как опись азиатского берега должна быть начата Беринговым проливом и лучшее время проходить оным есть июль месяц, то, по выходе с Уналашки, направьте курс свой прямо к Восточному мысу и, определив вернейшим способом как долготу его, так и противолежащего мыса Принца Валлиса и островов Св. Диомида (Гвоздевых), лежащих средь пролива, начать опись свою, следуя к S.

На пути вашем в Берингов пролив описать вам подробно острова Св. Матвея, также осмотреть место, в котором капитан Васильев думал видеть берег, на SO от восточной оконечности [острова] Св. Лаврентия.

При описи земли чукочь и коряков заходить вам во все заливы, которые на сем берегу могут открываться. В особенности имеете со всей подробностью исследовать так называемое Анадырское море, образующее большой залив, в котором находятся другие меньшие, из коих два названы Ночен и Онемен; в последний впадает река Анадырь. Желательно, чтобы приказали описать на гребных судах как устье сей реки, так и послать во внутрь ученых с вашего судна, дабы доставить нам сведения, относящиеся до сих нам вовсе неизвестных берегов. С такой же подробностью имеете вы описать Олюторский залив, который, как и весь берег, лежащий к N и к S от оного, никем не описан и о котором не имеем мы другой карты, кроме Беринговой.

По окончании описи всего камчатского берега заходите в Камчатку, дабы оттуда отправить донесения ваши в С. – Петербург.

Опись берега Охотского моря назначается вам на другой год. Возвращаясь от S, где предполагается вам провести зимние месяцы, имеете вы прорезать гряду Курильских островов, где найдете то удобнее, и, войдя в Охотское море, держать к северной оконечности полуострова Сахалин,[300] а оттуда начать опись берега, лежащего между Сахалином и Удским острогом, включая в оную Шантарские острова, которые следует описать с большей подробностью, вместе с Тугурским заливом.

Так как весь западный берег Охотского моря от города Охотска до Удского острога был описан гг. вице-адмиралами Сарычевым и Фоминым, то не имеете вы надобности осматривать оный, а по окончании описи Шантарских островов тотчас должны держать к северному берегу Охотского моря, лежащему на восток от Охотска, описав подробно Тауйский, Пенжинский и Ижигинский заливы, которые нам мало известны, особенно в отношении геогеографического их положения. Окончив опись сих берегов, следовать вдоль западного берега Камчатки к Курильским островам, определяя местами географическую долготу, где только будет возможно, а потом в Петропавловскую гавань, откуда, буде капитан Станюкович там, вместе с ним возвратиться в Россию.

Относительно занятий ваших во время зимних месяцев, которые должны вы провести в тропиках, то сие совершенно предоставляется вам, приводя только вам на вид: 1) чтобы на пути вашем к S осмотреть то место, в коем на некоторых картах недавно начали означать острова под именем Бонин-Сима; 2) что надлежит вам исследовать подробно все пространство, в котором находится архипелаг Каролинских островов, начиная от островов Маршала до Пелевских островов, и простирать ваши исследования до самого экватора;

острова Марианские и остров Юалан представляют вам удобные места освежения. Западнее островов Маршала не надобно вам ходить, ибо пространство, лежащее на восток от сих островов, предписано капитан-лейтенанту Станюковичу.

Ежели вы по каким-либо обстоятельствам возвратитесь одни в Россию, то желательно, чтобы вы осмотрели северную сторону Соломоновых островов, потом северную сторону Новой Ирландии и Нового Ганновера и острова, лежащие в небольшом расстоянии от оных; напоследок выходите Молукским морем в Южный Индийский океан одним из проливов, лежащих на запад от Новой Голландии. Для дальнейшего плавания вашего вокруг мыса Доброй Надежды кажется излишним давать вам наставление».

«Сенявин» был барк 90 футов длиной, вооруженный 16 каронадами.[301] Такого рода суда, суть удобнейшие для дальних и продолжительных плаваний, соединяют в себе качества, нужные в добрых мореходных судах, не требуя большого числа людей для управления. «Сенявин» был весьма спокойное морское судно; но, к несчастью, не имел хода, столь нужного во многих случаях, особенно в неизвестных местах, что в продолжение путешествия часто было причиной большого для нас неудовольствия. «Моллер» был тех же размерений, что и «Сенявин», но другого плана, был вместительнее и ходил лучше. Оба судна построены на Охтинской верфи нарочно для этой экспедиции, в мае 1826 года спущены на воду и в начале июня приведены в Кронштадт, где были снаряжены окончательно. О снаряжении этом нет надобности много распространяться; в нынешнее время оно во всех нациях почти одинаково. Довольно будет сказать, что мы были снабжены лучшими снарядами и провизией в таком изобилии, насколько позволяла вместительность судна. Некоторые статьи надлежало дополнить в Копенгагене и в Англии.

Экипаж шлюпа состоял из следующих чинов:

капитан-лейтенант Литке, начальник экспедиции;

лейтенанты: Завалишин, Аболешев;

мичманы: Ратманов, Майет, Бутаков, Глазенапп;

гвард. экипажа юнкер Крузенштерн;

штурманского корпуса штабс-капитан Семенов;

кондукторы: Новиков, Орлов;

доктор Мертенс, натуралист экспедиции;

адъюнкт-профессор Постельс, минералог и рисовальщик;

отставной прусской службы капитан барон Китлиц;

унтер-офицеров 5

нижних чинов 41

слуг 2

Всего 62

Сверх того находилось на шлюпе до первого прибытия на Камчатку 15 человек матросов и мастеровых, отправленных на службу в Охотский и Петропавловский порты. За исключением одного матроса, умершего вследствие ушиба, полученного при падении с марса, все участвовавшие в экспедиции благополучно увидели отечество. Но нам суждено было год спустя оплакать потерю деятельнейшего ее участника, Мертенса. Да позволено нам будет почтить здесь память незабвенного друга, в цвете лет похищенного у наук. Ревностный ученый, приятный собеседник, он был душой и украшением маленького нашего общества. Энтузиазм его к наукам не знал пределов; он умел распространить его на всех; и не только товарищи, но даже матросы радовались, когда чем-нибудь могли помогать его работам. Доблести его как ученого и неутомимого естествоиспытателя оценены другими; мы оплакиваем в нем драгоценного товарища по качествам души и сердца.

Плоды экспедиции были вкратце следующие:

По части географической

В Беринговом море: определены астрономически важнейшие пункты берега Камчатки от Авачинской губы к северу; измерены высоты многих сопок; описаны подробно острова Карагинские, дотоле вовсе неизвестные, остров Св. Матвея и берег Чукотской земли от мыса Восточный почти до устья реки Анадырь; определены острова Прибылова и многие другие.

В Каролинском архипелаге: исследовано пространство, занимаемое этим архипелагом, от острова Юалан до группы Улюфый (острова Маккензи или Эгой); открыто 12, а описано всего 26 групп или отдельных островов. Каролинский архипелаг, считавшийся до этого весьма опасным для мореплавания, будет отныне безопасен наравне с известнейшими местами земного шара.

Острова Бонин-Сима отысканы и описаны.

Сверх того собрано много данных для определения географического положения мест, в которых останавливался шлюп: познания течений морей, приливов и отливов и пр.

Мореходный атлас, содержащий более 50 карт и планов, издан Гидрографическим депо Морского штаба. Текст к нему поступил в печать.

По части физики

Наблюдения над постоянным маятником в девяти пунктах.[302] Эти, согласно с произведенными прежде разными наблюдателями, показали более значительное сжатие Земли против выводимого из неравенства движения Луны. Общий вывод сжатия из этих наблюдений выходит 1/269, но в соединении с некоторыми другими приближается к 1/288.

Магнитные наблюдения как на берегу, так и на море, главным образом в северной части Великого океана. Выводы из этих наблюдений согласуются с магнитной теорией Ганстейна.

Наблюдения над часовыми колебаниями барометра между параллелями 30°N и 30°S, производимые через каждые полчаса каждые сутки по двум симпиезометрам и одному барометру. Период наблюдений заключает до 12 месяцев.

Ежедневные наблюдения температуры морской воды на поверхности.[303]

Выводы опытов и наблюдений будут помещаемы в Записках Академии наук.

По естественной истории

По зоологии. Собрано несколько редких видов летучих мышей и один новый вид тюленей; сто видов пресмыкающихся животных, из которых 25 изображены красками Постельсом. Триста видов рыб, сохраненных в спирте; из них Постельс нарисовал красками 245 с живых экземпляров; многие из них еще мало известны, а другие совершенно новы. Этому богатому собранию рисунков придает особую цену то, что знаменитый Кювье, во время пребывания гг. натуралистов в Париже, просмотрев его внимательно, снабдил собственноручной подписью систематических имен с означением всех новых видов. Сто пятьдесят видов черепокожных, из которых сто нарисованы доктором Мертенсом с живых экземпляров. Особенное внимание Мертенс обращал на моллюски, на животные кольчатые (Annelides), лучистые (Radiaires), звездчатые (Asteries) и крапивные (Acalephes). Эти животные, большей частью весьма нежного строения, не могли быть все сохранены в целости, а потому Мертенс старался рисовать их со всевозможной точностью, пока они еще были живы; он не удовольствовался простым изображением внешнего их вида, но, сделав им подробный анатомический разбор, нарисовал также все внутренние их части. Около семисот видов насекомых; несколько черепов диких [людей]; значительное собрание раковин; триста видов птиц в 750 экземплярах: ими занимался Китлиц; он же сам трудился над приготовлением образцов их и изображением тех из них, которые нашел до того неудовлетворительно описанными или совершенно неизвестными.

По ботанике. Травник[304] Мертенса заключает до 2500 явнобрачных растений со включением папоротников; он же составил собрание поростов или фукусов, которое по количеству и разнообразию заключающихся в нем неделимых едва ли найдет себе подобное среди привезенных когда-либо подобной экспедицией. Примечательнейшие из видов изображены красками со свежих экземпляров Постельсом. До настоящего времени в путешествиях в отдаленные страны еще мало обращали внимания на виды растительности, которые каждой стране придают отличительный характер. Постельс и Китлиц, следуя совету друга их доктора Мертенса, собрали немалое число таковых рисунков растений; некоторые из них помещены в атласе, сопровождающем это сочинение.

По геологии. Горнокаменные породы собирал Постельс во всех местах, гда шлюп останавливался; число их простирается до 330.

По части этнографической

Общими трудами составлено богатое собрание одежды, орудий, утвари и украшений; важнейшие из этих предметов нарисованы Постельсом.

По части живописи

В продолжение самого путешествия составлен портфель, заключающий до 1250 рисунков; из них – 700 труды Постельса, 360 – доктора Мертенса и 200 – Китлица.

Все эти собрания, по возвращении экспедиции, переданы были в Музей Академии наук.

Глава первая

Отправление из Кронштадта. – Плавание до Копенгагена и Портсмута. – Пребывание в этих местах.

В морских путешествиях нет минуты, которой бы все, а более всех начальник судна, ожидали с большим нетерпением, чем время первого выступления из гавани на рейд. Работа поспешная и тяжкая, множество подробностей, более или менее важных, о которых должно заботиться, делают время это чрезвычайно хлопотливым и тягостным, особенно если снаряжается судно совершенно новое, никогда не бывшее в море. Покуда судно находится в порту, возможность удовлетворять всем надобностям, мнимым или существенным, и даже прихотям, рождает беспрестанно новые работы, и судно никогда не бывает готово, сколько бы ни приготовлялось. С выходом только на рейд принимает оно некоторый вид готовности, получая первый урок того, что впоследствии на всем пространстве испытывает необходимость ограничиваться собственными средствами. Поэтому спешим мы всегда выходить на рейд, имея иногда большую часть вещей перепутанными, за исключением тех, конечно, которые необходимо требуют тщательной укладки.

В таком виде вышли мы 4 августа[305] 1826 года на Малый рейд. Разные необходимые работы и приемки продолжались еще более недели. 14 августа сделан нам был смотр и объявлено приказание при первом благоприятном ветре отправиться в путь; 19 числа перешли мы на Большой рейд, а 20 августа при самом тихом ветре от SO пошли в море вместе с несколькими десятками купеческих судов. К вечеру весь горизонт покрылся дымом, уподобляющимся густейшему туману. Необычайная жара и засуха того лета не только вызвали лесные пожары во всех окрестностях Петербурга, но, высушив болота, воспламенили саму землю и неоднократно грозили пригородным селениям и дачам великой опасностью, для отвращения которой нужны были усилия целых полков, которые, делая перекопы (рвы), замедляли пожары, не всегда будучи в состоянии их остановить. Дым по целым дням затмевал солнце, и только тогда можно было дышать свободнее, когда морским ветром его относило от берега. Можно судить о величине этого общественного бедствия по тому, что до самого острова Готланд, на расстоянии 130 верст, окружены мы были дымной мглой и должны были идти ощупью, не видя ни берегов, ни маяков. Она разлучила нас с «Моллером», которого, когда дым рассеялся, ни в какой стороне не было видно. Тихие ветры очень замедляли наше плавание; остров Готланд мы прошли 22 августа, а 26 числа были еще только у Оденсхольма. В этом месте во время штиля видели мы несколько смерчей, спускавшихся к морю из густого и черного облака, обложившего горизонт от S до W. Мы сожалели, что не могли рассмотреть ближе этого примечательного и редкого здесь явления; мы могли заметить только, что, по приближении водяного столба к морю, вода подымалась к нему в виде паров.

В ночь на 27 число миновали мы мыс Дагерорт и, сопутствуемые свежим попутным ветром, быстро неслись вперед и уже рассчитывали, когда достигнем Зунда, забыв о непостоянстве стихий, во власти которых находились. Вскоре подул совершенно нам противный, весьма крепкий ветер. Это была первая из равноденственных бурь, которые в течение 10 дней следовали одна за другой почти без перемежки, и все нам противные. Во все это время мы по большей части не столько думали о том, чтобы подаваться вперед, как о том, чтоб не быть прижатыми к опасным берегам, находившимся у нас под ветром. Година испытания во всех отношениях! В начале похода обыкновенно ничто должным образом не прилажено и не установлено, – все падает и ломается, вода через полупортики льется ручьями, большая часть спутников лежит с морской болезнью… Но сколь ни неприятно такое посещение на новоселье, оно имеет и свою выгоду: качества судна испытываются, многие недостатки в устройстве и размещении открываются и исправляются, непривыкшие к морю с ним знакомятся, и все после того с большей уверенностью и спокойствием смотрят на обширное поприще, в которое пускаются. К 6 сентября достигли мы только меридиана мыса Гоборга, южной оконечности острова Готланд; но здесь получили весьма свежий восточный ветер, с помощью которого на следующий же вечер пришли в Кеге-бухту; а 8 числа поутру положили якорь на Копенгагенском рейде.

Копенгаген. Вид замка Христианборг

Гравюра середины XIX века

Мы встретились здесь с шедшими из Архангельска в Кронштадт кораблями «Азовом» и «Иезекиилем» под начальством капитана Лазарева – имена, которым суждено было через год приобрести известность под стенами Наварина. Кроме удовольствия встретиться с соотечественниками на чужбине, обрадовались мы встрече еще и потому, что могли доставить о себе вести в Россию, где о нас, конечно, начинали заботиться.

«Моллер» соединился с нами 11 числа. Не будучи в состоянии удержаться в море, вынужден он был спускаться в Аренсбургский залив, на острове Эзеле. Я полагал, что, по соединении с «Моллером», мы немедленно отправимся в дальнейший путь; но капитан Станюкович рассудил запастись здесь нужным на кампанию ромом и некоторыми другими вещами, что нас задержало до 15 числа, и задержало бы еще долее без деятельного участия нашего генерального консула статского советника Гершау.

15 сентября рано поутру пошли мы в море и в 11 часов миновали Эльсинор. Здесь обыкновенно берут лоцманов для Северного моря, но из них редко кто имеет достаточные сведения и опытность, чтобы принести какую-нибудь пользу; напротив того, неоднократно случалось, что они упрямством своим запутывали и затрудняли мореходов, и потому мы сочли лучшим идти одни. С весьма крепким ветром от S пробежали мы Каттегат в один день, но, пройдя Скагенский маяк, встретили противный ветер, который вскоре совершенно затих. «Моллер», находившийся все время впереди, около 2 часов ночи вдруг отстал: поутру увидели мы его без фор-марселя.

Через все Северное море шли мы с ветрами, чаще попутными, нежели противными, но всегда тихими, и потому весьма медленно 21 сентября были мы на Доггер-банке. Спутник наш, шедший лучше, каждый день более и более нас опережал и напоследок совсем скрылся из вида. 22 числа подул, наконец, свежий NW ветер и обеспечил нам весьма успешное плавание: в следующее утро прошли мы через многочисленный флот ярмутских лоцманов, доказательство близости берегов Англии, а к вечеру подошли к плавучему маяку на Галлоперской мели, в то самое время, когда его зажигали. Большое волнение качало его ужасным образом; голова кружилась смотреть на него; и нельзя было не пожалеть сердечно об участи живущих на нем. Одна только закоренелая от мягких ногтей свычка с морем может сделать такое положение сносным; и потому здесь, как и везде, в смотрители маяков определяются исключительно старые, выслужившие моряки. Руководимые превосходными маяками, освещающими юго-восточную часть Англии, прошли мы ночью, при весьма большом ходе, все опасности, коими усеян Дуврский пролив, а на следующее утро заштилели в виду острова Уайта. Лоцманы не замедлили к нам выехать, и между ними, по странному случаю, один старый мой знакомый, который 9 лет назад вводил на Спитхедский рейд шлюп «Камчатку»; понятно, что ему было отдано предпочтение перед другими. В ночь на 25 сентября подул тихий ветер от SW, с которым поутру пришли в Спигхед и стали в одном кабельтове от «Моллера», незадолго до нас пришедшего.

Позднее прибытие в Англию налагало на нас обязанность всевозможно поспешить с окончанием здесь наших дел; ибо в позднюю осень часто случается целым конвоям лежать по нескольку недель на портсмутском рейде, не имея возможности выйти в море из-за господствующих в это время западных ветров. Подобная задержка могла бы иметь вредное влияние на все продолжение путешествия.

Пребывание наше здесь зависело от того, как скоро кончим мы дела в Лондоне, где нам следовало приискать и купить большую часть нужных астрономических и физических инструментов и множество других вещей, а мне, сверх того, надлежало сделать наблюдения над постоянным маятником,[306] который я имел приказание взять с собой. Но и в самом Портсмуте имели мы немало дела; мы должны были взять по два цепных каната с якорями, – вещь необходимая для судов, назначенных плавать в известных морях, и особенно между коралловыми островами. Для этих цепей надлежало переделать брашпили и клюзы, устроить места внутри шлюпа и проч. К этому присоединились разные другие переделки и исправления, которые время и опыт показали нам необходимыми. Все это должны были начать при нас, дабы шлюпы могли приготовляться и в наше отсутствие. Это задержало нас в Портсмуте около недели.

В Лондоне не могли мы никак отделаться ранее двух недель. Большую часть времени заняли маятниковые наблюдения. Хотя заранее заказанный прибор нашли мы совершенно уже готовым, но исходатайствование дозволения о производстве этих наблюдений на Гриничской обсерватории – единственное место, где они могли с успехом быть произведены, – перевозка прибора туда и обратно, сами наблюдения, труднейшие в опытной физике, не могли бы быть окончены и в указанное время без помощи и участия Барро, секретаря Адмиралтейства, профессора Бардо и гриничских астрономов, которым не менее, как и капитанам Парри, Горсбору и Сабину, считаю обязанным изъявить искреннюю мою признательность за оказанную ими готовность помогать содействием и советами успешному исполнению дел наших.

15 октября возвратились мы в Портсмут; на шлюпах оставалось еще немало работы, успехи которой вовсе не соответствовали нетерпению нашему, частью от медленности, с какой английские мастеровые работают, частью от крепких ветров, нередко останавливавших приезд мастеровых и подвозку разных вещей. Мы сделали ошибку, что с самого начала не испросили позволения войти в гавань, что сохранило нам много бы времени. Крепкие ветры особенно затрудняли наливку воды и погрузку тяжелых вещей, для которых нужно было грузовым судам держаться у самого борта, что при большом волнении сделать невозможно. Подобную задержку имели мы и в самые последние дни. «Сенявину» оставалось взять до 300 тонн воды и отдать два больших якоря, взамен взятых здесь, к чему ветры не позволяли нам приступить раньше 21 октября. К утешению нашему служило то, что во все это время продолжались ветры от W и NW, совершенно нам противные. Но в этот день ветер перешел к N, и мы приложили все усилия к окончанию работы, чтобы, пользуясь им, можно было на следующий день выйти в море.

Глава вторая

Плавание от Портсмута до Тенерифа и Рио-де-Жанейро. – Пребывание в этих местах.

Хотя самая тяжелая работа продолжалась накануне до поздней ночи, мы 22 октября, задолго до рассвета, начали подымать якоря. Благополучный для выхода в океан ветер в это время года такая драгоценность, которой необходимо всемерно пользоваться. «Моллер», успевший еще накануне поднять один якорь, снялся прежде нас и, подойдя к нам под корму, объявил, что будет нас ожидать в море. Последовав через некоторое время за ним, мы его уже более не видали. Прекрепкий NNO ветер ускорил плавание наше так, что мы вечером миновали Портландские маяки – последний пункт берегов Европы, виденный нами, – а на следующее утро были уже в океане, где нашли тот же ветер, но, по причине большого волнения, беспокоивший нас еще более прежнего; шлюп был перегружен, и качка, какую мы претерпевали, превосходит всякое описание, но успешное плавание заставляло нас забывать все беспокойства. Выступление из Канала в позднюю осень является подвигом, к которому мореход готовится всегда с некоторым беспокойством. Узник, освободившийся из неволи, не с большим нетерпением и радостью перебегает расстояние, разделяющее его от рубежа родной земли, чем мы отсчитываем каждый градус уменьшения широты и приветствуем, наконец, тропическое небо, видя себя вне опасности быть отброшенными назад жестокими западными бурями.

Ветер, продолжавшийся между N и NO с уменьшавшеюся постепенно силой, в 5 дней донес нас до параллели мыса Финистерре, где после кратковременной тишины получили мы опять ровный, подобный пассатному, ветер между О и ОNO. Плавание наше было успешно и однообразно. Изредка показывались в разных направлениях суда, слабо утешавшие натуралистов в совершенном отсутствии всех живых существ – нас окружала пустота, на которую они так же жаловались, как в свое время Гумбольдт.

Вид города Санта-Крус на острове Тенерифе

Рисунок Горнена (Атлас к путешествию вокруг света И. Ф. Крузенштерна)

31 октября миновали мы остров Порто-Санто, от которого взяли курс к острову Тенериф [Тенерифе], поскольку мне известно было намерение капитана Станюковича зайти туда, чтобы запастись вином. На рассвете 2 ноября находились мы уже под берегом острова и пошли на Санта-Крусский рейд. Устремив зрительные трубы вперед, тщетно искали мы между несколькими, на якорях лежавшими, судами нашего спутника, а подойдя ближе, увидели на берегу перед самым городом показывавшуюся из воды кормовую часть довольно большого судна с бортами, возле нее несколько палаток из парусов. Признаюсь, что вид этот потряс мою душу. Желая разрешить неприятное сомнение, опросили мы лавировавший нам навстречу английский бриг и успокоились, узнав от него, что обломки эти принадлежат гаванскому судну, выброшенному на берег бурей, несколько дней назад свирепствовавшей здесь. Вскоре встречены мы были портовым лоцманом, имевшим на своей лодке синий флаг с белым якорем, который привел нас на рейд и поставил на якорь в приличном месте, объявив притом, что прежде всякого сообщения с берегом должны мы выждать посещения карантинных чиновников.

Соседство мест, беспрестанно посещаемых чумой и желтой горячкой, и частые с ними сношения, являются причиной великих предосторожностей, принимаемых здесь против приходящих с моря судов. Достаточно прийти из Средиземного моря, чтобы подвергнуться карантину, более или менее продолжительному. Капитан Фресинете, останавливавшийся на несколько дней в Гибралтаре, совсем не был допущен в город. Мы были счастливее, потому что пришли из мест не подозрительных. Карантинные чиновники, посетившие нас через час по прибытии на рейд, объявили нам свободную практику. Вместе с ними приехал к нам переводчик правительства дон Педро Родригес, агент дома Литтль и K° в Оротаве, к которому мы имели рекомендательные письма из Англии, так что мы тут же могли сделать распоряжения о снабжении нас всем нужным.

Первое известие, нам сообщенное, было об ужасном урагане, свирепствовавшем здесь с 23 по 27 октября, какого не только никто из живущих не помнит, но по преданиям не бывало с самого завоевания Канарских островов. Во время урагана погибло на Санта-Крусском рейде три судна: одно, остатки которого мы видели, и другие два, попавшие на мол и раздробленные в щепы в несколько минут, с которых часть экипажей спаслась только чудом. На этом острове разбилось в то же время до 10 судов. Буря сопровождалась ужасным ливнем, продолжавшимся двое суток и причинившим большие опустошения. Вода, стремясь по ущельям с гор, покрыла все ровные места; сады, стены, здания – все увлекалось неукротимой стихией; от многих обширных плантаций не осталось и следов – место их заступила голая лава; одна из крепостей была почти совсем смыта и несколько пушек с нее унесены в море; множество домов в городе разорено; многие улицы сделались непроходимыми. Число погибших полагали от 300 до 400 человек, а убыток в несколько миллионов пиастров. Многие думали, что было землетрясение, ибо были найдены в горах расселины, которых прежде не было, и двери, запертые на замках, сами собой отворялись. Мы застали жителей в полном ужасе от этой физической катастрофы; ни о чем более не говорили, как об урагане. Это напомнило нам бедствие, постигшее Петербург за два года до того.[307]

Женщина с острова Тенерифе

О спутнике нашем здесь не было никаких известий; это убедило меня, что он прошел прямо в Бразилию. Соединясь с ним впоследствии, узнали мы, что, проходя мимо острова Тенериф при весьма свежем ветре от востока, капитан Станюкович рассудил не идти на Санта-Крусский рейд, который от этого ветра совершенно открыт и в зимнее время вообще весьма опасен. Я, конечно, и сам то же сделал бы, если бы не полагал здесь с ним соединиться. Обманувшись в этом, решился я, дабы не терять времени, пополнив только запасы, в следующий же день идти в море. Со всем тем создало это нам великую разницу во времени, как увидим после.

Драконово дерево на острове Тенерифе

Настроение мое весьма не нравилось естествоиспытателям, мысли которых летали на снежной вершине Пика и которым одного дня казалось слишком недостаточно для обозрения главнейших естественных достопримечательностей острова; но, покоряясь необходимости, должен я был, к сожалению, отказать им в удовольствии дальнейшего здесь пребывания. Чтобы, по крайней мере, воспользоваться тем, что предоставляли обстоятельства, съехали они в самый день прибытия на берег и, испросив позволение губернатора, генерала Уриарте, тогда же отправились внутрь острова.

Костюмы жителей острова Тенериф [Тенерифе]

Мои занятия ограничились здесь попечением о снабжении шлюпа и подготовкой его к морю. Разменявшись с крепостью салютами, съехал я на берег в сопровождении депутации, присланной ко мне от губернатора с обычными приветствиями и предложениями услуг. Официальные визиты губернатору, портовому и городскому начальникам и несколько других заняли одну часть дня; другую провел я в прогулке по городу и окрестностям, где на каждом шагу встречались следы опустошений, причиненных бурей: взрытые мостовые, заваленные улицы, разрушенные стены и целые дома. К вечеру возвратился я на шлюп, куда между тем доставлено было все нами заказанное, и мы тотчас снялись с якоря.

Ученые творения Бери де Сант Винсента, Гумбольдта, Леопольда фон Буха надолго избавили путешественников от обязанности говорить много об острове Тенериф, особенно же после одновременного пребывания на нем. Все, что можно бы сказать об общей физиономии города, об образе жизни обитателей, о бедности народа и пр., было бы только повторением сказанного там и лучше и основательнее. Но, с другой стороны, вы замечаете с первого взгляда, что с тех пор должна была произойти здесь в отношениях общественных немалая перемена; вы тщетно ищете того множества праздных и не всегда пристойных монахов, которые шатались толпами по всем улицам к стыду и соблазну как туземцев, так и путешественников; все повествования последних выражают неприятные впечатления, которые встречи эти на них производили; теперь встречаете вы только изредка белых, весьма скромной наружности священников. Вот причины тому: во время беспокойств под правлением кортесов с 1820 по 1823 год[308] число их значительно уменьшилось; остальные стали менее показываться в народе.

Другое изменение здесь – это качество и цена съестных припасов, относительно которых находим мы большое разногласие между разными путешественниками. Я здесь упоминаю об этом потому, что съестные припасы составляют предмет первой важности для мореплавателя. Кук (в августе) нашел все вообще припасы дешевыми и хорошими и отдает этому месту, для пополнения судов, отправляющихся в дальний путь, решительное преимущество перед островом Мадерой [Мадейра]. Ванкувер (в мае) нашел вино, воду и говядину хорошими, но плоды, зелень, кур и вообще всякую другую живность весьма посредственными и безмерно дорогими; Лабиллардьер (в октябре) – изобилие в овощах, за исключением капусты, которая была мелка и весьма дорога; Крузенштерн (в октябре) – все припасы без исключения весьма дорогими.

Мы нашли все цены с доставкой на судно и со всеми расходами умеренными. Только вино обошлось нам дорого.

Выйдя в море, старались мы как можно скорее удалиться от острова, однако же в следующее утро находились еще в виду его и зато были награждены зрелищем Пика де Тейде, показавшегося нам на несколько минут во всем своем величии.

Ветер, донесший нас до острова Тенериф, дул и во все время стоянки нашей так постоянно, что я принял его за настоящий пассат, но сильно ошибся. Выйдя в море, встретили мы SW ветры, частью и безветрия с зыбью, томившие нас более 10 дней. Мы неприятным образом испытали, как в мореплавании важна бывает потеря одного дня. Шлюп «Моллер», не останавливавшийся у Тенерифа и воспользовавшийся дувшим тогда NO ветром, был уже в тропиках и плыл с благоприятными ветрами, между тем как мы бились по нескольку дней почти на одном месте. Удивительная пустота, окружавшая нас, делала положение наше еще неприятнее. Раз или два видели мы бонитов, и однажды только порешила натуралистов летучая рыба, ударившаяся в шляпу рулевого и отпрянувшая на палубу.

15 ноября в широте 21^1/3° и долготе 21° получили мы, наконец, пассатный ветер, с которым плавание наше стало несколько успешнее. Острова Зеленого Мыса, которые мне хотелось осмотреть для проверки хронометров, проходили мы при жестоком ветре и проливном дожде; я не воображал, чтобы пассат в Атлантическом океане достигал такой силы. Он сопровождал нас до широты 8°N. Здесь 23 ноября встретили мы штиль, продолжавшийся с весьма малыми перерывами две недели, за которые мы с трудом достигли широты 5°. Полоса, разделяющая пассатные ветры, всегда является местом страданий мореходов, переходящих из одного полушария в другое. Но беспрестанные шквалы с жестокими грозами и ливнями, обычно встречающиеся здесь, беспокоя мореходов, дают в то же время возможность с успехом переменять место. Мы же страдали от другой крайности: от безветрия и знойного неба; всякое на горизонте показавшееся облачко встречалось с радостью как предвестник ветра, но исчезало всегда, не защитив нас от палящих лучей солнца. Постоянная пустота кругом усугубляла скуку нашего положения; только изредка жадная акула и еще реже фрегат или петрель нарушали тишину, около нас царствовавшую.

К счастью, беспрерывная жестокая жара не имела вредного влияния на здоровье наших людей. В начале похода у нас всегда было по нескольку человек, больных большей частью простудными и желудочными лихорадками, ревматическими припадками и т. п. Усиленные работы в течение четырех или пяти месяцев при снаряжении судна и в начале плавания были причиной этого болезненного состояния, которое меня немало заботило; но со вступлением в теплый климат, где трудностей было гораздо меньше, они, видимо, укрепились в здоровье и к этому времени мы не имели ни одного больного. Лишним было бы говорить, что со стороны врача и моей обращено было строжайшее внимание на все, что могло служить к сохранению людей.

6 декабря, в день сугубо для нас торжественный, избавились мы, наконец, от неприятного положения: подул SO пассат, который в первые четыре дня дул тихо и непостоянно, но после установился и помог нам 13 декабря пересечь экватор в долготе 24^1/2W, после 40-дневного плавания от Канарских островов – самого неудачного из всех мне известных. Из множества [описаний] путешествий, находившихся на шлюпе, продолжительнейшее плавание имел адмирал Д’Антркасто – 36 дней; напротив того, удачнейшее – капитан Головнин на «Камчатке» – 18 дней.

Порт Рио-де-Жанейро

Мы не забыли матросского шутливого обряда, совершаемого обыкновенно при первом переходе через экватор. В наш век просвещения, эгоизма и иронии этот обряд стал выводиться из обыкновения, как остаток времен варварских, даже на английских судах, где прежде обряд этот соблюдался с некоторого рода торжественностью. Едва ли есть чему радоваться! Называют его смешным, глупым, но то же самое более или менее относится ко всякому игрищу. Нептуналии наши – обряд не только совершенно невинный, но и весьма полезный; он развлекает, веселит людей, не привыкших еще к томительному однообразию морской жизни, и всякий пекущийся о своих людях капитан должен поощрять их не только к этому, но и ко всякого рода игрищам и забавам.

День этот замечателен для нас также по необыкновенной оживленности моря, составлявшей разительную противоположность с пустотой, царствовавшей по северную сторону экватора. Бониты и албикоры гонялись за летучими рыбами, акулы за бонитами; летучие рыбы огромными стадами поднимались на воздух, бониты выпрыгивали за ними вслед, производя со всех сторон всплески, как от рикошетных выстрелов в морском сражении. Несколько албикоров достались и нам в добычу.

Отсюда дальнейшее плавание было успешно и весьма однообразно. 26 декабря мы увидели мыс Фрио, а на другой день к вечеру в жестокую грозу и при проливном дожде положили якорь в заливе Рио-де-Жанейро. Полчаса спустя имел я удовольствие увидеть у себя капитана Станюковича, который опередил нас десятью днями.

* * *

Дальнейший отсюда путь капитан Станюкович решился направить около мыса Горн. Тем нужнее было нам спешить, по возможности, с окончанием всех дел, поскольку удобное для этого плавания время подходило уже к концу. С помощью нашего консула Кильхена приняты были без малейшей потери времени все меры к успешнейшему исправлению судна и снабжению его всеми потребностями. Наблюдения – астрономические и физические – также не были забыты; для проведения их переселился я на все время в Прайя-Гранде, на восточной стороне губы, где нашлось весьма удобное для этих работ место. Все мое время посвящено было наблюдениям; я ничего не видел и почти ни с кем не виделся, в городе был только два раза для необходимых дел. По всему этому, конечно, никто не будет ожидать, чтобы я сказал что-нибудь новое о стране, которая с каждым днем становится более и более известной в Европе.

8 января перебрался я обратно на шлюп; следующие за тем три дня прошли в окончательной подготовке судна к морю, составлении выписок из произведенных здесь наблюдений для отсылки в Россию и пр. Наконец 11 числа мог я известить капитана Станюковича о совершенной моей готовности.

Глава третья

Плавание от Рио-де-Жанейро вокруг мыса Горн до губы Зачатия и Вальпарайсо. – Пребывание в этих местах.

В тот же день по сигналу со шлюпа «Моллер» подняли мы один якорь, а в следующее утро вступили под паруса; но до наступления морского ветра успели дойти только до крепостцы Низменной. 14 января поутру с береговым ветром удалились от берегов настолько, что с наставшим в 10 часу морским ветром могли под всеми парусами взять курс S. Прибрежный муссон донес нас в двое суток до широты 27^1/2°; тут, после некоторых перемен, настал опять N ветер, и плавание наше было по-прежнему успешно. Проходя реку Ла-Плату, имели мы на короткое время крепкий ветер от SW, а потом опять благополучный из NW четверти. 22 января удивила нас встреча большого стада летучих рыб. Мы тогда были в широте 37^1/2°, и термометр показывал только 13°, так что и самим нам становилось уже свежо. 26 января достигли мы широты 42^3/4° S и долготы 55° W. Пользуясь тишиной, застигшей нас в этом месте, привязали мы новые паруса, готовясь к беспокойному плаванию около мыса Горн. Натуралисты также употребили этот день с пользой для обогащения своих коллекций многими экземплярами птиц, число которых около нас с приближением к Фолклендским островам заметно возрастало. Мы весьма часто сообщались с нашим спутником и, когда обстоятельства позволяли, посещали друг друга и делились добычами охоты и рыбной ловли.

2 февраля на рассвете увидели NO часть Фолклендских островов, а в 10 часов миновали, в расстоянии около 10 миль, устье обширной губы, ознаменованной несчастным концом путешествия капитана Фресинете, потерпевшего тут кораблекрушение. Свежий NO ветер быстро пронес нас мимо этого берега, который около полудня скрылся в пасмурности.

Корабль, терпящий бедствие у мыса Горн

4 февраля прошли мы параллель Земли Штатов в долготе 60° и с этого времени стали, как говорится, огибать мыс Горн, который не замедлил сделать нам обычное свое приветствие. Вечером налетела буря от запада, всю ночь жестоко свирепствовавшая, с дождем и великим волнением. Поутру «Моллера» было не видно; густой туман покрывал горизонт; на сигналы наши ответа не было; мы разлучились. Сопутствие судна необыкновенно оживляет вечное однообразие продолжительного плавания; приятно видеть, что есть кроме нас человеческие существа на свете, и между судами рождается, наконец, такая же близость, как между обитателями судна. К этому присоединяется чувство о необходимости взаимной помощи; судно, оставшееся одно посреди океана, уподобляется человеку, одинокому в степи, и сходные эти положения производят на него равно неприятное впечатление. Собственно для меня разлучение это было тем неприятнее, что капитан Станюкович не назначал еще мне рандеву,[309] а потому и не знал я, где он именно остановится, в губе ли Зачатия или в Вальпарайсо; я полагал, что в первом месте, как указанном нам инструкциями, и потому решился сначала искать его там.

Западные, большей частью крепкие, ветры, сопровождаемые, как обыкновенно, большим волнением и зыбью, продолжались 10 дней. Пользуясь каждой их переменой, меняли мы долготу довольно хорошо и 13 февраля прошли меридиан мыса Горн в широте около 61°. На следующий день имели кратковременную, но зато весьма жестокую бурю. 15 числа были в широте 61^1/4° – наибольшее наше удаление к югу. Отсюда ветры нам более благоприятствовали и, отходя то к N, то к S, позволяли с успехом менять как широту, так и долготу; так что мы 24 февраля прошли уже параллель Магелланова пролива, обойдя, таким образом, Огненную Землю за 19 дней, – плавание довольно удачное в столь позднее время года. Погода во все это время была сырая и холодная: туман, мелкий дождь, снег, град сменялись между собой; горизонт очищался весьма редко, а солнце показывалось сквозь мрак на одно только мгновение; термометр стоял обыкновенно между +2 °C и +4 °C. Со всем тем положение наше было весьма сносно, мы ни в чем не нуждались; продолжительных бурь не имели вовсе, а топившаяся с утра до вечера в жилой палубе печь сохраняла людей и от холода и от сырости. Я зяб более других, ибо в каюте моей термометр не поднимался выше 5–6 °C. В Петербурге при такой температуре в комнатах казалось бы невозможным жить; но мне она не препятствовала даже продолжать повседневные мои работы. Давно замечено, что такие вещи, которых в обыкновенной городской жизни опасаются, как производящих болезни, в морских путешествиях переносятся и легче и без всяких вредных для здоровья последствий; например, сквозной ветер: сколько катаров, ревматизмов и т. п. приписываются сквозному ветру. Мы живем век на таком ветре, не подозревая и существования его, или, лучше сказать, мы не знаем иного ветра, кроме сквозного, и все-таки не удостаиваем его права гражданства между 32 другими.[310] Приписывают это соленым частицам, содержащимся в морском воздухе, равномерной температуре его днем и ночью и многим другим вещам. Не оспаривая влияния всех этих причин, думаю я, однако же, что не менее всех их действует и то, что мы себя – волей или неволей – не нежим и притом ведем жизнь правильную и умеренную.

Весьма свежие ветры между SW и WNW с огромнейшей зыбью быстро несли нас к северу; наконец 27 февраля в широте 45^1/2° достигли мы пределов прибрежного муссона. Погода с каждым часом становилась теплее, море спокойнее, небо яснее, все означало вступление наше в климат благословенный. Мы правили прямо к губе Зачатия. 3 марта расстояние наше до ближайшего берега по счислению было только 8 миль, но густой туман скрывал его. Ночью туман рассеялся, а рассвет явил нам зрелище неописанного величия и прелести: зубчатая с острыми пиками цепь Анд резко выделялась на небесной лазури, первыми лучами солнца озаренной! Не буду умножать числа тех, которые терялись в тщетных усилиях передать другим чувства свои при первом виде подобных картин природы. Они неизъяснимы, подобно великолепию самого зрелища. Переливы цветов, постепенное освещение облаков и неба с поднятием солнца неподражаемо прелестны. К сожалению, зрелище это, как все в высокой степени изящное в природе, было непродолжительно: с увеличением массы света в атмосфере огромный исполин, Анды, казалось, погружался в бездну, а взошедшее солнце сгладило и следы его.

Скоро показались известные Перси, две горы на мысе Биобио, вид которых, достаточно объясняемый названием, служит наилучшей приметой для распознания губы Зачатия. В полдень находились мы против Битых Горшков, камней, отмечающих северную оконечность полуострова, образующего эту губу, а в 3 часа легли на якорь против маленькой деревеньки Томе, на восточной стороне губы. Дорожа временем, я не стал лавировать к Талькагуане, обыкновенному пристанищу судов в губе; намерение мое было только осведомиться о шлюпе «Моллер», что легко можно было исполнить, послав туда шлюпку, время проезда которой естествоиспытатели могли с пользой употребить для своих исследований, как и я для моих наблюдений, и, помимо того, здесь гораздо удобнее и дешевле можно было запастись свежей провизией и в особенности дровами.

* * *

Было уже довольно поздно, поэтому отправление шлюпки в Талькагуану отложено было до следующего утра. Натуралисты, в нетерпении ступить на сушу после продолжительного и для них бесплодного плавания, не теряя ни минуты, съехали на берег ночевать. На следующее утро, отправив мичмана Ратманова в Талькагуану, последовал и я за ними. Устроив, во-первых, все относившееся до снабжения шлюпа, занялся я наблюдениями астрономическими и магнитными и до вечера не выходил из палатки. Между тем естествоиспытатели обегали все окрестности и возвратились, восхищенные здешней природой и со столь богатыми коллекциями, что всего нельзя было поместить на суда и надлежало оставить до утра на берегу. К ночи возвратились мы на шлюп, все весьма довольные своим днем. Ратманов и Постельс были уже дома, не привезя никаких известий о «Моллере». Заключая из этого, что он прошел прямо в Вальпарайсо, положил я на следующий день идти туда же.

Мореходы часто говорят весьма различно о странах, ими посещаемых. Одну и ту же землю один описывает плодоносной, другой бесплодной, один богатой, другой бедной. Это зависит как от обстоятельств, в каких мореход пристает к какой-либо земле, обстоятельств, которые бывают чрезвычайно различны, так и от того, что переходы их из страны в страну, из климата в климат бывают чрезвычайно быстры; переплывая океан, разделяющий два света, делает он, так сказать, скачок из одного в другой; он как будто засыпает в одном и просыпается в другом; ничто не наполняет пустоты между ними. Он видит новую страну тогда, когда впечатления, оставленные прежней, сохраняются еще во всей свежести, и больший или меньший контраст между обеими имеет влияние на заключение, которое он делает о каждой. Таким образом мореплаватели, приходившие в губу Зачатия с севера, где зрение утомляется, смотря на беспредельную черту бесплодного песчаного берега, как будто сотворенного природой не для жительства человека, а для защиты от устремляющейся на него водной бездны, находили берега губы Зачатия смеющимися, богатыми; напротив того, нам, в воображении которых угрюмые берега Фолклендских островов и свирепость Южного океана не могли еще изгладить впечатлений, оставленных прелестной, богатой, роскошной природой Бразилии, показались берега эти довольно бедными. Песчаные и глинистые утесы, песчаные берега, песчаные скаты и вершины холмов придавали всей картине характер бесплодности, не позволяющей нам замечать рассеянных повсюду густых лесов, которые в некоторых местах начинались у самой воды. Сравнивая все это в воображении с окрестностями губы Рио-де-Жанейро, трудно нам было убедиться, что видим перед собой берега плодоноснейшей страны на свете.

Деревенька Томе лежит на берегу небольшой бухты, окруженной песчаным берегом. В разных от нее направлениях между холмами рассеяно еще несколько хижинок (ранчо). Все они населены дружелюбнейшим и ласковейшим в свете народом. Мы слишком мало были между ними и слишком были заняты другими предметами, чтобы узнать их коротко; но эта черта их характера слишком была резка, чтобы ее не приметить. В первый день наша шлюпка нашла у берега большой прибой. Проезжавшие мимо верхом, видя ее затруднение, без всякой просьбы въезжали в воду, помогали нашим выходить на берег и потом, не сказав ни слова, продолжали свой путь. Жители, окружив их, приглашали к себе, но без всякой докучливости или привязчивости. При покупке всего нам нужного не заметил я в них ни малейшего состязания; напротив того, нас часто отсылали к соседям, когда кто-либо из них мог нам доставить какую-нибудь вещь дешевле. Вообще все показались нам образованнее, нежели соответствующие классы в других странах. За целый день не заметили мы ни одной ссоры или брани. К детям были они ласковы, а дети, с своей стороны, были очень благонравны. Невзирая на множество детей, не слышали мы совсем их визга, столь несносного, когда он происходит от своенравия. Мне случилось встретить целую толпу мальчиков, шедших в школу, которые все с особенной веселостью и без малейшей застенчивости предлагали нам в продажу кур, и если б каждый, вместо дощечки, имел за пазухой курицу, то мы рисковали бы накупить их вдесятеро больше, чем было нужно. Толпа эта в синих пончо, остроконечных шерстяных колпаках и с деревянными дощечками в руках представляла картину, поистине характерную.[311]

Поселянин, у которого нашли приют наши натуралисты, был, кажется, зажиточнее и в той мере и гостеприимнее прочих; он оскорбился, узнав, что мы привезли с собой обед, а чтобы его утешить, должны мы были согласиться за его столом соединить наш обед с его olla – блюдо, столь же неизбежное за испанским столом, как щи за русским. Вино здешнее весьма похоже на плохую малагу, но с хорошей выделкой могло бы быть весьма вкусно. За целый день беспокойства, за завтрак и обед должны мы были хозяину нашему заплатить по пиастру с брата.

Хотя частые посещения судов всех наций, особенно английских, повысили цены на все предметы, мы все же могли запастись всем нужным по довольно сходным ценам.

На рассвете 6 марта, получив с берега все остальное, снялись мы с якоря при весьма тихом южном ветре. В это время года господствует еще обыкновенно во всей силе береговой муссон, и потому я был в полной уверенности, что ветер около полудня засвежеет. Однако в устье губы встретили мы, к удивлению, безветрие, заставившее нас положить верп. Мне не хотелось класть якоря, чтобы иметь возможность вступить под паруса с первым дуновением южного ветра, которого я все еще ожидал каждую минуту. Но вместо того ночью нашел шквал от NNO, которым сдернуло верп, и шлюп понесло быстро на лежавшие только в 1^1/2 милях под ветром камни Паярос Пинос. Отрубив кабельтов и вступив под паруса, избавились мы от этой опасности и положили якорь, зайдя далеко в губу.

Весь следующий день провели в тщетном искании потерянного верпа.

8 числа мы снялись опять и в устье губы опять встретили противное маловетрие, с которым могли, однако, кое-как лавировать, так что при нашествии густого тумана вечером были уже вне самой узкости, но все еще весьма близко к берегу. Рев бурунов до самого утра напоминал нам о неприятном соседстве; чтобы избавиться от него, мы буксировали всю ночь к NW при совершенном безветрии. Мы сделали при этом наблюдение, впрочем не новое, о большей силе звука ночью; хотя расстояние наше от берега беспрестанно увеличивалось, но буруны с наступлением темноты стали несравненно слышнее.

Весьма тихие северные ветры или совершенное безветрие при густых туманах мучили нас четверо суток; нетерпеливо ожидаемый южный ветер задул только вечером 17 марта. На следующее утро мы были уже весьма близко к губе Вальпарайсо, но густой туман, покрывавший берега, задержал нас и тут несколько часов. После полудня туман рассеялся, и мы под всеми парусами легли к северу. Первым предметом, встретившимся нашим взорам, когда стала открываться губа Вальпарайсо, был шлюп «Моллер», в ту самую минуту вступавший под паруса. Следуя прямо в Вальпарайсо, избежал он всех тех остановок, какие мы испытали, и пришел сюда 12 дней назад, исправился и теперь следовал на Камчатку. Простившись с ним, продолжали мы лавировать далее в губу и вскоре встретили жесточайший ветер с берега, мчавший перед собой брызги, смешанные с песком, подобно густому туману. Мы с трудом могли нести одни марсели, и потому до сумерек едва пришли на глубину 30 сажен, где и положили якорь. В 8-м часу жестокий ветер этот мгновенно обратился в совершенный штиль, продолжавшийся до следующего дня. Пользуясь им, на рассвете затянулись мы завозами далее в губу на спокойное место и расположились на двух якорях.

Окончив работу и убрав шлюп, съехал я около полудня в город. Большой прибой у берега не позволял выйти из шлюпки иначе как на плечах людей, ибо пристани до сих пор в Вальпарайсо никакой нет. Лодочники, увидав нас, бросились все в воду по пояс и наперерыв предлагали свои спины, и хотя только я один удостоился чести быть ими вынесенным, однако нас окружили человек 20, из которых каждый требовал награды за свой труд. Мы вынуждены были расплачиваться реалами до самого дома губернатора.

Губернатор дон Франциско де ла Ластра, тот самый, который в первые годы революции был короткое время верховным директором, человек образованный и весьма хорошо говоривший по-французски, принял нас учтиво и в ласковых выражениях изъявил желание, чтобы пребывание в отечестве его было для нас сколько полезно, столько же и приятно, и готовность свою помогать этому по мере его возможностей.

Только что мы опять показались на улице, как нас осадила по-прежнему толпа претендентов на наши деньги, от которой мы с трудом скрылись в Юнион-отеле, содержимом одним англичанином. Переодевшись, пошли мы осматривать город и окрестности и, как (думаю я) все иноземцы, прежде всего забрели в достопримечательные квебрады – ущелья в горах, облепленные маленькими хижинками, содержащими большую часть населения Вальпарайсо. Наиболее населенная квебрада есть та, которая подымается от SW угла города; гранит, выходящий тут наружу, служит для строений надежным основанием, обеспечивающим их от разрушительного действия землетрясений. Сообщение этих жилищ между собой и с городом совершается по узким тропинкам, проложенным по утесам скал, без всяких перил или уступов, по которым дети, резвясь, бегали вниз и вверх, подобно сернам. К немногим только домам, и то принадлежащим иностранцам, уступами проведены тропинки. Чилийцы считают это роскошью, совершенно лишней и бесполезной. Престранное зрелище представляет лестница черепичных или пальмовых крыш под ногами, над головой такая же лестница порогов и огородов. Я сначала пошел было с натуралистами, но они скоро завели меня в такое место, что я ни шагу вперед, ни шагу назад более не мог ступить; и потому вместе с одним из товарищей оставил их, пожелав им явиться домой с целыми головами, но тысячу раз думал лишиться своей, нежели прежде сошел вниз.

Следуя по берегу моря, пришли мы к тому месту, которое здесь называется Адмиралтейством. Оно окружает небольшую бухту, что под редутом Сант-Антонио, и отличается несколькими полузарытыми в песке пушками и якорями, несколькими вытащенными на берег полусгнившими шлюпками, длинным, похожим на сарай, строением, при котором единственный во всем Адмиралтействе часовой, несколько котлов, шпилей в разных направлениях и пр. Мертвая тишина кругом делала это место похожим более на кладбище, нежели на колыбель чилийского флота.

Продолжая путь далее по берегу и увидев ворота крепости отворенными, вошли в нее. Нас никто не остановил; один часовой дремал, стоя у ворот, а двое спали врастяжку в углу. Редут Сант-Антонио вооружен 8 медными пушками 18-фунтового калибра французского литья и 2 полевыми орудиями. Надо думать, что он недавно исправлен, все в нем было в порядке и в хорошем виде. Назначение его – защищать половину губы; однако он сам против одного фрегата никак бы не мог устоять.

К обеду собрались мы все вместе во французскую гостиницу, где нашли хороший стол и хорошее вино – первая роскошь, которой мореход ищет после продолжительного плавания. Есть мореходы, которые, по необыкновенному ли вкусу или по желанию отличиться чем-нибудь необыкновенным, ставят морскую жизнь несравненно выше береговой во всех отношениях, которые, оставив корабль свой, страдают береговой болезнью. Я довольно ходил по морю, чтобы иметь право, вопреки этим моим собратьям, сказать, что всегдашняя монотонность корабельной жизни ужасно, наконец, надоедает и что она дает ощутить в большей степени удовольствие провести в первый раз несколько часов без забот в невынужденной дружеской беседе. Наша компания украсилась обществом доктора Пёппига, уже несколько лет путешествующего в Америке для изысканий по естественной истории, встреча с которым была нам сколько приятна, столько же и полезна, по знанию его языка и туземных обычаев.

Другая неожиданная и приятная для меня встреча была с Шомет де Фоссе, французским генеральным консулом в Перу, который по политическим обстоятельствам того края находился теперь в Вальпарайсо и с которым я познакомился несколько лет назад в Архангельске. Узнать человека на одном конце обитаемого мира и встретиться с ним по прошествии многих лет на другом конце, почти в антиподах, есть один из приятных сюрпризов, которыми по временам красится жизнь странническая. В столь отдаленных странах мы во всяком европейце находим соотечественника; всякое соперничество, все оттенки национальные исчезают; вы радуетесь, встретив человека, который вам сколько-нибудь напоминает об отечестве, особенно если это человек умный и образованный, как было в настоящем случае.

Для расположения обсерватории нашли мы весьма удобное место на конце предместья Альмендраль, в доме купца Альвареса, где не только я с инструментами, но и натуралисты могли поместиться и где сверх того можно было удобно производить разные для шлюпа работы и наливаться водой. Через два дня по прибытии перевезли мы туда все астрономические и физические инструменты, предъявив их прежде в таможне. Мы испытали при этом случае, что все, даже малейшие, таможенные чиновники исполняют здесь свою должность с особенной строгостью, хотя и весьма учтивым образом и без всякой привязчивости. В пребывание наше в Альмендрале при беспрестанных сношениях со шлюпом имели мы много тому доказательств.

Постоянная ясность неба, беспримерная в других местах, столь же мало над горизонтом моря возвышенных, позволила мне в одну неделю кончить астрономические и маятниковые наблюдения; несколько дней посвящено было наблюдениям магнитным, изготовлению донесений, писем и пр., а 28 марта возвратился я опять на шлюп. В свободные минуты, которых во все это время имел я, конечно, весьма мало, посещал я некоторые основавшиеся здесь европейские семейства и места народных увеселений, где мы могли сделать интересные замечания о характере здешнего народа.

Шлюп был между тем совершенно исправлен и готов к отправлению в море; но, вознамерясь идти отсюда прямо в Ситку [Ситху], не останавливаясь нигде, чтобы сколько-нибудь вознаградить испытанные нами доселе потери времени, счел я нужным дать людям несколько дней отдыха и назначил к отправлению 1 апреля, к которому дню обещано нам было доставить и заказанные свежие припасы. Изучив и флору и фауну окрестностей Вальпарайсо, натуралисты положили воспользоваться оставшимися днями для посещения Кильоты, города, лежащего от Вальпарайсо в 14 лигах к северо-востоку, где природа являет уже иной характер. К ним присоединился и я с большей частью офицеров, так что кавалькада наша состояла из 12 человек.

Из Вальпарайсо в Кильоту ведут две дороги; одна вдоль морского берега до реки Конкон и потом по берегу этой реки до Кильоты; другая вдается более внутрь земли и идет через городок Лимачу. Положено было взять приморский путь, чтобы воротиться через Лимачу.

Мы пустились в путь поутру 30 марта. От самой равнины, в которой лежит Альмендраль, приходится подыматься на крутые горы от 400 до 500 футов вышиной; семь раз должно подыматься извилистыми тропинками на вершину и столько же раз опускаться вниз оврагами, представляющими самые живописные картины. Эти семь гор называются Семью Сестрами. Это самая лесистая часть из всех окрестностей Вальпарайсо. Лес, хотя и не соответствует тому, что мы разумеем под названием густого леса, однако в нем находят укрытие шайки воров. Ночью здесь очень опасно проезжать, и нужно быть ко всему готовым. Меня уверяли, что даже один окольный помещик из фамилии Каррера содержал тут регулярную шайку разбойников. Вообще большие дороги еще не безопасны: на пути в Сант-Яго [Сантьяго], встретив двух человек вместе, должно непременно показать свои пистолеты: здешние разбойники имеют похвальную привычку не нападать на вооруженных.

За Семью Сестрами начинается равнина, называемая Винна де ла Маре, отсюда вправо идет дорога на Лимачу, а прямо вдоль берега ближайшая на Кильоту. Последняя весьма однообразна и скучна: везде песок или голый камень и много-много колючего кустарника; весьма редко встречаешь порядочное дерево. Жар и пыль усугубляли неприятность дороги; только на вершинах холмов дышали мы свободнее, вид моря оживлял картину, а веявший с него благотворный ветерок – нас самих. По временам встречались нам обозы с фруктами, которыми Кильота снабжает Вальпарайсо, и несколько путешествующих семейств верхом.[312] Дамское седло похоже на кресло, сидеть на нем очень спокойно. Мужское же состоит из нескольких подстилок, ковров, покрывал и пр., из которых на ночь устраивается порядочный бивуак, и оттого оно так широко, что без особенной привычки невозможно на нем сидеть. От этих седел почти все чилийцы кривоноги. Они, с своей стороны, не могли без сожаления смотреть на наше седло, уверяя, что ночью должно быть на нем нестерпимо холодно.

Часу в 12-м приехали мы к реке Конкон, верстах в двух от ее устья; в сухое время года это жалкий ручеек, смиренно бегущий по камешкам; но широкое русло с изрытыми берегами доказывает его силу в дождливое время. Оставшиеся отсюда 4 лиги были несноснее прежних десяти. Жара сделалась пресильная; места, если возможно, еще пустыннее. Мы изнемогали от усталости; но вдали горы, у подошвы которых лежит Кильота, и, наконец, опушка густой зелени на краю горизонта придавали нам бодрости, и мы часу в третьем добрались кое-как до вожделенного оазиса в этой пустыне. Долго блуждали мы по безлюдным улицам, пока отыскали гостиницу, содержимую здесь одним английским дворянином Гринвудом. Немногие из партии нашей, усерднее других, забыв и усталость и голод, тотчас разбрелись по окрестностям рисовать, стрелять, ботанизировать; но самая большая часть искала отдохновения в тени лоз прекрасного сада Гринвуда и оправилась не прежде вечера. Подкрепив силы сытным обедом, пошли мы гулять по городу. Подобные нам заезжие случаются здесь, конечно, весьма редко; все встречавшиеся, останавливаясь, осматривали нас с головы до ног с видом величайшего удивления; толпы мальчишек окружали нас, а одного, расположившегося рисовать, едва не приняли в камни. Женщины, как и всегда, показали здесь гораздо более деликатности и такта. Многие миловидные хозяйки, наслаждавшиеся тихим вечером у дверей дома, приглашали нас в гости. Мы приняли одно из таких приглашений. Большую часть дома составляла одна просторная комната; слабый свет маленькой сальной свечки позволил нам рассмотреть в каждом конце ее по столу, в первом углу образа, несколько весьма низких стульев и всюду отвратительнейшую нечистоту; налево отверстие в стене, задернутое грязной занавеской, вело в темную спальную. Угрюмость этого жилища странным образом контрастировала с невынужденной веселостью и разговорчивостью хозяек, которые при расставании поднесли каждому из нас по цветку.

Гостеприимный Гринвуд устроил нам между тем ночной лагерь в просторном сарае, потому что скромная гостиница его не рассчитана для приема столь многочисленного общества. Мы весьма нуждались в отдыхе, но блохи, настоящие хозяева домов в Чили, – потому что чаще они выживают господ из дому, чем те их, – не дали нам сомкнуть глаз. С первыми лучами солнца мы были уже на ногах, и каждый пошел, куда влекли его любимые занятия. Проведя таким образом утро, пустились мы около полудня, как будто опасаясь озябнуть, в обратный путь.

Кильота лежит в котловидной долине, у самой подошвы гор, служащих как бы передовым оплотом исполинской цепи, ими заслоняемой. Высочайший пункт этого передового кряжа, гора Кампана (колокол), возвышается над поверхностью равнины около 2500 футов глазомерно. Река Конкон, вытекающая из Кордильер близ вулкана Аконкагуа, лигах в 30 отсюда, орошая долину, доставляет ей лестное название сада Чили, название, по всем отношениям ей подходящее. Глаз, утомившийся зрением бесплодной, солнцем выжженной земли близ Вальпарайсо, с удовольствием отдыхает здесь на роскошной растительности: густые фиговые и виноградные сады, тучные луга, покрытые стадами, представляют прибывшему с той стороны новое приятное зрелище. Кильота снабжает порт всеми без исключения овощами и фруктами, также и молоком; на дороге встречаешь беспрестанно длинные ряды навьюченных мулов и лошадей, тянущиеся к порту с этими необходимыми предметами.

Подобно всем городам испанской Америки, Кильота выстроена весьма правильно, квадратом, имеющим в стороне около 2 верст, в центре которого большая площадь с главной церковью. Места, принадлежащие домам, весьма обширны, так что иногда целый квартал принадлежит одному. Самую малую часть этого пространства занимает двор, остальное – сад. Несколько домов каменные, но большая часть мазаные. Вид домов с улиц чрезвычайно угрюмый, обыкновенно имеют они не более одного окна, с решеткой. Улицы весьма пусты. Лавки, которых мы видели немало, хорошо снабжены; церквей три, они еще не успели оправиться после ужасного землетрясения, бывшего в 1823 году. Пульперий, в которых бы пели и танцовали, подобно как в Альмендрале, мы здесь искали тщетно. Может быть, причиной тому страстная неделя; но в одном доме удалось нам слышать игру, и весьма недурную, на фортепиано.

Обратный путь начали мы довольно бодро; но, плохо еще оправившиеся от усталости первого дня, и кони и ездоки скоро увидели дурной расчет пускаться в дорогу в самую жаркую пору. Ни малейшее дуновение ветерка не охлаждало знойного воздуха; солнечные лучи, отражаясь от белого камня или песка, палили нас, как будто от зажигательного зеркала; тени не было вовсе. Переправившись через горы, окаймляющие Кильотскую долину с юга, спустились мы в городок Лимачу, где необходимо было сделать привал. Нам указали дом англичанина, принимающего гостей за деньги, который, однако, не расположен был принять нас и, отговорившись болезнью, велел нам указать другой дом; отсюда отправили нас далее, потом еще далее, и так до конца города; оттуда стали нам указывать назад, и мы, изъездив все местечко, насилу нашли приют, где могли покормить лошадей и отдохнуть сами. Скромная трапеза, состоявшая из хлеба, сыра, арбузов, яблок и чистой воды, нас освежила. В продолжение ее имели мы развлечение совсем нового для нас рода: на улице раздался треск, и ужасная пыль наполнила воздух. Первая наша мысль была о землетрясении. Однако вместо того, чтобы броситься из дому с криком, хозяева подошли только к дверям, пожали плечами и принялись за свои дела. «Что это такое?» – спрашивали мы. «Ничего, дом соседа развалился». Это здесь случается часто: чилийские карточные домики как легко строятся, так же легко и разваливаются.

Когда жара уменьшилась, сели мы опять на коней, рассчитывая часу в 8-м быть дома; однако наступила ночь, а море еще не показывалось. Я заметил, что пеон наш что-то часто останавливался, расспрашивая о дороге; наконец посоветовал нам прибавить рыси, чтобы миновать Семь Сестер, прежде нежели закатится луна, и сам дал шпоры своей лошади. Должно было за ним следовать, хотя многие готовы были лучше остаться в лесу. Продолжительная езда не могла сдружить дурных ездоков с беспокойными конями, и кавалькада наша представляла в это время картину, достойную пера Сервантеса и кисти Гогарда. Страдая более или менее коликой, болью в спине и пр., всякий старался придумывать положение, облегчавшее его страдания, и смеялся над другим, не замечая собственной смешной фигуры. Впоследствии объяснилась причина этого странствия: это был неудавшийся сюрприз, который готовил нам Д. Пёппиг. Он хотел боковыми тропинками вывести нас на первую станцию по большой дороге из Вальпарайсо в Сант-Яго, где есть весьма хорошая гостиница, и заранее утешался приятным нашим удивлением, но вместе с пеоном заблудился, и мы должны были пробираться к морю по почти непроходимым местам.

Около полуночи увидели мы, наконец, цель нашего странствия. С воображением, наполненным сытным ужином и мягкими постелями, ехали мы тихо по улицам Альмендраля, как вдруг останавливает нас ночной страж и велит спешиться. Не постигая причины такого приказания, отговариваемся мы, протестуем, но все тщетно; обязанные повиноваться, тащим мы, в недоумении, усталых кляч своих за собой до большой площади, где нам все объясняется. Был великий четверг; с этого дня до страстной субботы не позволяется здесь, под великим штрафом, ни верхом ездить, ни петь, ни играть на инструментах, ни даже ходить в шляпе. Всякое дело, всякая работа, всякое увеселение строго в эти дни запрещается. Пригорок посреди города, на котором стоит театр, обращается на это время в Голгофу. Посреди огороженного щитами пространства воздвигается крест с изображением Христа; перед ним множество цветов и свечей; по обе стороны женские фигуры на коленях, изображающие свидетельниц страданий Христа. Перед этим местом набожные души приходили громкой молитвой смывать грехи свои. Я заметил только грешниц, но ни одного грешника; большая часть из них, конечно, твердо была уверена в получении благодати, ибо по пути они шутили, смеялись, а приближаясь к этому месту, принимали вид смиренный, преклоняли колена на несколько минут и потом продолжали путь с прежними шутками и смехом.[313] Мы с трудом попали в ту же ночь на шлюп, потому что даже и лодкам не позволяется отваливать от берега. Но тут ожидал меня еще неприятнейший сюрприз, именно вся приготовленная для нас провизия подпала всеобщему запрещению и не может к нам быть доставлена никак прежде субботы вечера. Мы теряли таким образом еще два дня, но пособить этому не было никакой возможности.

Подготовив совершенно шлюп к морю, отправил я в субботу поутру все гребные суда на берег, чтобы тотчас по снятии всеобщего ареста начать перевозку припасов. Около полудня пушечные выстрелы с крепости возвестили, наконец, о вожделенной минуте; фейерверки зажглись со всех сторон; мертвая тишина сменилась беспримерным движением.

Дом всякого православного обращается в это время в эшафот или виселицу, на которых предатель Иуда подвергается заслуженной казни в тысяче видов. Здесь висит он вверх ногами, тут побивается каменьями; тот рубит ему голову, другой его расстреливает. Море не отстает от суши, суда, стоявшие дотоле с отопленными реями и полуспущенными флагами (обыкновенный знак траура на кораблях), мгновенно расцвечиваются; на одном Иуду купают с бушприта, на другом сжигают, заставляя извергать пламя из всех отверстий, и пр. Мы сердечно участвовали во всеобщем торжестве, спеша всевозможно кончить наши дела; но, как ни торопились, только поздно вечером успели все уложить и привести в порядок и должны были отправление в море отложить до следующего дня.

* * *

Вальпарайсо, как известно, – порт столицы Чили, Сант-Яго, лежащей отсюда в 30 милях к востоку, при самой подошве Кордильер, и называется также по этой причине собственно El Puerto [портом]. Город лежит на берегу полукруглой открытой губы, вдающейся в землю с севера.

Я имел уже случай упоминать о различном впечатлении, какое вид одного и того же берега производит на морехода. Val de Paraiso служит тому подтверждением, ибо ничто менее не может походить на райскую долину, как берега, окружающие эту губу, и вообще все окрестности города. Горы от 500 до 600 футов высотой, безлесные, частью совершенно обнаженные, крутые и разделенные глубокими оврагами (квебрадами), в северо-западной части губы опускаются круто в море; несколько далее к югу отступают они от моря и на расстоянии около 1 версты оставляют равнину шириной от 70 до 100 сажен. По этой равнине, по вершинам окрестных гор и по оврагам расположен город, имеющий, таким образом, одну только улицу вдоль берега; строения, по горам и оврагам разбросанные, суть как бы ветви этого дерева. В восточном конце горы вдруг удаляются от моря сажен на 500 или более и образуют песчаную площадь, от 10 до 15 футов над морем возвышенную, по которой расположено предместье Эль Альмендраль (El Almendral), то есть Миндальная роща. В восточном углу губы крутизны опять примыкают к берегу и простираются голыми утесами к северу.

Тип жилищ Вальпарайсо

Альмендраль теперь столько же заслуживает свое название, как и Вальпарайсо. В садах, принадлежащих некоторым домам, есть миндальные деревья, как и разные другие, но тщетно стал бы кто искать здесь целых рощ миндальных.

Хотя путешественник, воображение которого наполнено райскими долинами и миндальными рощами, приближаясь к этому месту, крайне обманется в ожидании, но должен будет, невзирая на то, согласиться, что Вальпарайсо со своими белыми на темном грунте домиками, уступами друг над другом расположенными, здесь выказывающимися из оврага, там лепящимися к утесам, в другом месте как будто вспорхнувшими на вершину скалы, тут густо теснящимися одни к другим, а здесь весьма редко рассеянными, – представляет недурной вид. Недостает одного – церквей с башнями и шпицами, придающих столько красоты и разнообразия городам, в особенности же расположенным в местах гористых. Недостаток этот по прибытии из Рио сильно бросается в глаза; вся картина кажется носящей какой-то характер плоскости; но здесь никогда не может быть иначе по причине частых землетрясений, не позволяющих строить никаких высоких зданий. Последние колокольни разрушены ужасным землетрясением 1823 года.

Дома в городе большей частью двухэтажные, кирпичные, оштукатуренные и крытые черепицей. Кругом дома в верхнем этаже балкон – веранда. Некоторые дома, и наиболее – принадлежащие англичанам, построены, однако, на манер европейский, и, мне кажется, очень некстати; в здешнем климате веранда, на которой во всякое время дня можно найти прохладный уголок, – вещь необходимая. Хотеть переупрямить природу опасно; замечено, что англичане, которые более других стараются везде удержать свой образ жизни, более других иноземцев страждут и гибнут от климата. В квебрадах и в Альмендрале дома больше мазаные, крытые пальмовыми ветвями, но есть и между ними порядочные, сделанные из глины, смешанной для твердости с соломой. Лучшие дома строятся из обыкновенных кирпичей, но большая часть – из больших плоских кирпичей, которые в мягком виде складываются в стену и засыхают от действия солнца. Эти дома обыкновенно крыты черепицей. Следующий класс домов делается из древесных ветвей, которые переплетаются около перекладин весьма часто и с обеих сторон обмазываются глиной, иногда смешанной с соломой. Наконец последний класс едва заслуживает названия домов; это беседки или балаганы от 9 до 10 футов в квадрате, сплетенные из валежника и без дверей, так что обитатели их живут более на улице, нежели в доме; все в них а jour, кушанье стряпается на пороге на маленьком тагане. Вообще стряпанье на улицах весьма обычно, на главном рынке со всех сторон слышишь шипенье жарящейся рыбы.

Печей в домах нет, климат делает излишним это изобретение стран холодных. Бывают, однако, дни зимой, в которые нельзя обойтись без искусственного тепла; тогда употребляют жаровни, наполненные горячими углями. В домах, обитаемых европейцами, заводят камины, выписываемые из Европы.

Дома вообще могут с первого взгляда показаться уродливыми, непрочными, дурно расположенными; но не следует забывать, что в данном случае все расчеты зависят от землетрясений, этого грозного бича здешней страны. Нужно, во-первых, чтобы дом как можно лучше противостоял сотрясениям, чтобы в случае разрушения причинил он наименее вреда, чтобы из него как можно скорее было спастись на улицу, чтобы возобновление его стоило по возможности менее времени, трудов и издержек и пр., припомня это, и малая высота домов, и дешевые материалы, из которых они слеплены, и странное для нас расположение их покажутся весьма естественными. Мне очень хотелось испытать одно из тех легких землетрясений, которые случаются здесь весьма часто, чтобы иметь понятие об этом явлении. В нашу бытность случился один удар, в ночь с 18 на 19 марта, которого никто из нас не заметил. Я в самую ту минуту занимался наблюдениями над маятником, ничего не подозревая. В землетрясениях то странно, что непривыкшие к ним сначала совсем их не замечают и не опасаются, хотя к другим грозным явлениям природы человек становится тем равнодушнее, чем более к ним привыкает; землетрясения чем далее, тем ужаснее для него становятся. Понять это немудрено: против всякой другой угрозы природы человек что-нибудь может предпринять: от воды спасается он на гору, от огня в поле, на море разными средствами старается обезопасить он свой корабль. Против землетрясения нет убежища: последняя его надежда, идеал твердости – земля – ему изменяет, и первое его чувство есть отчаяние. Следы последнего ужасного землетрясения, случившегося в начале 1823 года, и до сих пор повсюду видны. В Альмендрале, где дома без исключения были до основания разрушены, видны еще целые пространства, покрытые обломками стен, трехэтажная крепость Сан-Роза-Рио, лежавшая на горе посредине города, не существует вовсе.

Улицы в Вальпарайсо вымощены мелкими гранитными кругляками и имеют по сторонам узкие тротуары; вообще в городе в это время года довольно чисто, не знаю, как зимой, когда льют дожди и со всех квебрад стремятся сильные потоки. В тех местах, где квебрады выходят на улицу, сделаны поперек них кирпичные мосты, возвышенные на несколько футов над улицей, которые теперь, в сухое время, представляют странный вид.

Улицы сами по себе имеют вид довольно унылый, ибо в редком доме более одного окна. Но в этих скучных улицах встречается вся та живость, какой от торгового города можно ожидать. Товары грузятся в пакгаузы и из пакгаузов на огромные двухколесные телеги, запряженные 2 или 4 быками. Ужасный скрип этих колесниц слышен во всякое время и со всех сторон; улицы наполнены народом, пешим и конным, спешащим туда и сюда, множество лавок наполнены всевозможными европейскими товарами.[314]

Сравнив эту картину деятельности с тем, что представлял город в прежние времена, взглянув на рейд, покрытый несколькими десятками судов всех наций, купеческих и военных, где прежде парадировали два, много три судна, грузившие пшеницу для Перу, не останется сомнения в том, способствовали ли политические здесь перемены оживлению народной промышленности.

Но все ли было к лучшему, в этом весьма позволено усомниться. Неустройства и безначалие до сих пор едва ли не более вредят общему благосостоянию, чем живейшая торговля приносит пользы. Поджигаемые журналистами, руководствующимися личными только выгодами и явно употребляющими во зло свободу книгопечатания, партия восстает против партии, провинция против провинции, и все против правительственного собрания в Сант-Яго и верховного директора.

Немудрено, что неустройства эти не дают центральному правлению ни досуга, ни способов помышлять о существенных улучшениях. Чили по естественному положению своему есть держава мореходная; горы делают ее неприступной с сухого пути; но с моря может она обезопасить себя единственно благоустроенным флотом. Со всем тем этот важный предмет оставлен, по-видимому, без всякого внимания. Флот чилийский, который под предводительством смелого Кохрена утвердил независимость страны этой, покоится теперь на лаврах своих. Из всех судов, флот составлявших, остались только фрегат «Лаутаро» и бриги «Гальварино» и «Ахиллес», и из них один только, последний, вооруженный. Фрегат «Вальдивия», называвшийся прежде «Эсмеральдой», взятие которого из-под пушек Каллао является, конечно, одним из самых смелых подвигов, когда-либо совершенных, лежит на берегу, выброшенный зимними бурями. Три судна были проданы за дорогую цену Буэнос-Айресской республике,[315] но из них только одно достигло реки Ла-Платы, одно возвратилось в Вальпарайсо и продано купцам, а одно пропало без вести.

Торговые постановления отзываются тем же недостатком единства и системы. Доказательство тому – обложение высокой пошлиной всех европейских произведений для поощрения фабрик несуществующих, объявление Вальпарайсо вольным городом исключительно ко вреду всех других и т. п. Имели даже мысль запретить вывоз драгоценных металлов, тогда как Чили не имеет ничего иного для оплаты за ввозимые товары. Теперь за золото и серебро в слитках платят умеренную пошлину, а в монете никакой. Третья главная статья вывоза – медь, большие рудники которой находятся около Кокимбо. В северные части Южной Америки идет еще пшеница в зерне и муке, кожа, вяленая говядина и пр. Привозные статьи состоят из всех, почти без исключения, европейских изделий, которые вообще недороги. До революции и в продолжение войны все было очень дорого, а в особенности морские снаряды. Ванкувер в 1795 году не мог найти здесь для починки судов своих ни одной бочки смолы, ни одного фунта такелажа; теперь же находят выгоду приходить в Чили для исправления из других мест. Мексиканский линейный корабль «Азия»[316] при нас здесь вооружался от киля до клотика: килевался, обшивался медью, чинился, шил паруса и пр. Мексиканское правительство нашло более выгодным прислать его в Чили, нежели все это делать дома.

Зависть, недоверчивость к европейцам и какая-то щекотливость в сношениях с ними пережили запретительную систему, от которой родились. Де Фоссе, посланный от французского правительства дипломатическим и коммерческим агентом в Перу, не был принят потому, что кредитивы его писаны были не на имя республики Перуанской, а на имя местных властей. Поступок этот, доказывающий только совершенный недостаток всякого политического такта, превозносим здесь был до небес, и даже роптали, что агент, посланный в Чили на том же основании, был принят. Другой пример. В Вальпарайсо нет никакой пристани: выход на берег бывает часто сопряжен с опасностью, и ни в какое время нельзя выходить иначе, как на плечах матросов. Некоторые английские купцы предлагали построить на свой счет каменный мол, который через 10 лет готовы были уступить безденежно республике с тем только, чтобы на эти 10 лет предоставлена им была легкая пошлина со всех пристающих судов и выгружаемых товаров, – им было отказано.

Приобретая независимость политическую, чилийцам не хотелось оставаться под господством монахов; и это тем естественнее, что последние не слыли никогда ни образцами строгой нравственности, ни приверженцами постановлений свободных. В самом начале независимости епископ при первом случае был изгнан из Сант-Яго в Мендозу; возвращенный директором О’Гиггинсом, он вскоре потом был привезен в Вальпарайсо, посажен на бриг «Монтезума» и отправлен в Мексику. С тех пор духовенство лишилось уважения и угнетается. Но сделались ли чилийцы оттого в самом деле просвещеннее, терпимее? Пока еще нет. Обряд казни Иуды и другие, столь же нелепые, доказывают, что ими владеют старое суеверие и предрассудки и что, следовательно, легче сбросить с себя иго чужой руки, нежели то, которое налагает на нас собственный заблудившийся ум. Весьма еще недавно позволено здесь хоронить иноверцев в особом освященном месте, а храмы иных исповеданий и до сих пор запрещены. И это республика!

Сколько недосуг, столько и затворничество большей части семейств по причине великого поста препятствовали нам знакомиться с лучшим классом здешнего общества. Гостеприимство и невынужденность обращения делают общество это для иностранца весьма приятным; но многие черты, носившие печать американской образованности, сношениями с европейцами более и более изглаживаются. Так, например, мате с горячей серебряной трубочкой, камень преткновения для многих европейцев, уступил место чаю. Танцы и музыка – любимые занятия дам чилийских; во всяком доме, конечно, есть пианино, и нас часто останавливали на улицах мелодии Вебера и Россини, которые слышались из домов, наружностью своей нимало не походивших на жилища питомиц Аполлона. Нам рассказывали об излишней легкости нравов прекрасного пола, но, не изведав собственным опытом, лучше о таких вещах не говорить.

Мы имели более случаев познакомиться с нравами низшего класса. В пребывание наше в Альмендрале пользовались мы в свободные от работ минуты тихими лунными ночами, прелесть которых в Чили превосходит всякое описание, и в прогулки эти мешались в толпы веселящегося народа. Невзирая на страстную неделю, пульперии были всегда наполнены; на всяком шагу музыка, пение и пляски. Первая состоит обыкновенно из трех инструментов: арфы грубой работы, на которой почти всегда играет дама; гитары, ничем не отличающейся от обыкновенных, на которой, однако, играют, как на нашей балалайке; барабана, по которому бьют ладонями в такт; место его занимает иногда резонанс той же самой арфы, иногда лукошко и все, что издает глухой звук, иногда к этим инструментам присоединяется погремушка, жестяной цилиндр, наполненный камешками или горохом, которым весьма искусно производят трещащий звук. Все вместе составляет весьма недурной эффект. Оркестр этот сопровождается всегда вокальной музыкой; все 4 виртуоза изо всей силы поют ту же песню – женщины обыкновенно фистулой. Мы слышали одну и ту же мелодию всегда и везде; она весьма приятна, имеет постоянный и точный трехчетвертной такт, который музыканты никогда не теряют. Плясуны (обыкновенно одна только пара, мне никогда не случалось видеть более) становятся друг против друга; дама, закинув свой шерстяной платок на плечо, чилиец в шляпе, с сигаркой в зубах. Несколько минут продолжается прелюдия на инструментах, вместе с вокальной музыкой начинается пляска, обыкновенно тем, что дама топает правой ногой и скачком влево повертывается кругом, потом танцоры то сходятся, то расходятся, а в полустрофах обращаются друг около друга; па дамы походит на русское, движения ее так же грациозны, как в русской пляске; кавалер или очень скоро барабанит ногами, или делает па, подобное казацкому. Дама обыкновенно имеет в правой руке платок, которым плавно помахивает; кавалер или подбоченивается, или держит руки в карманах. С окончанием куплета плясуны останавливаются; затем следует прелюдия, потом пение и начало пляски по-прежнему, одна и та же пара делает ту же фигуру раз десять и более; иногда они вместе сходят со сцены, иногда сменяются поодиночке, но сцена редко остается незанятой. Пристрастье их к этой пляске необыкновенно: они смотрят на нее по целым часам, не сходя с места.

Народные танцы в Вальпарайсо

Пляска у всех народов и во все века была выражением страстей, и в особенности страсти сердечной; в военных плясках изображает человек борьбу с врагом и победу над ним; в любовных, которые суть пляски по преимуществу влечение одного пола к другому. Чем народ образованнее, тем более в плясках его пристойности, пока – как в общественных наших танцах – не остается и следов первоначальной мысли, а вместе с тем и никакой поэзии. Но грубому сыну природы пляска тем более нравится, чем она яснее говорит его чувствам… Трудно вообразить себе что-нибудь выразительнее пляски чилийцев, которые, однако, умеют соединить с ней некоторую систематическую пристойность: только что пляска кончилась, и плясун и плясунья принимают прежний степенный вид.

Наряд женщин ничем не отличается от наряда соответственного класса женщин в Европе. В будни имеют они обыкновенно на шее платок шерстяной и волосы за ушами, в праздник же весьма нарядное платье, волосы завитые и украшенные разными цветами, на ногах шелковые чулки, а иногда шелковые башмаки. В этом состоит роскошь женщин в Чили и Перу. Они отказывают себе во всем, чтобы в праздник явиться в шелковых чулках, стоящих не менее восьми пиастров и которых больше пяти или шести раз надеть нельзя, и, что странно, чулки должны быть непременно английские. Французы могли бы снабжать их ими гораздо дешевле, но французских чулок им не надо; в Каллао привозится ежегодно чулок английских более чем на два миллиона пиастров, как уверяли нас многие негоцианты.

Должно заметить, что в пульпериях веселится только самый низший класс народа; со всем тем не случилось мне ни разу видеть ни драки, ни ссоры, словом, ничего такого, что бы могло нарушить общее веселье. Сколько ни отнести это на счет исправности полиции, нельзя не заметить в том и особенного благонравия народа. Нас они иногда не замечали, иногда догадывались, что мы иностранцы, давали всегда первое место, потчевали своим чича и пуншем, которые они тянут из бокалов вместимостью бутылки в две; но никогда не показывали ни привязчивости, ни дерзости. Говорят, что прежде не так было безопасно посещать пульперии, в которых будто случались и грабежи и убийства. Ныне полиция здесь чрезвычайно исправна: всю ночь разъезжают по улицам конные патрули, забирают пьяных, разгоняют шумящие толпы и пр., где недостаточно одного, – свистнет, и вмиг с разных сторон летят, как вихрь, другие, которые с их пончами, шапками с кистями и пр. составляют преживописную картину. Установления этой полиции я порядочно не понимаю; днем она ничего не значит, но вступает в свои права с пробитием вечерней зари, следовательно, не тяготя граждан, способствует порядку. Сверх того есть еще ночные стражи, которые каждый час кричат песню, начинающуюся словами «Славься, пречистая Мария» (Ave Maria purissima). Иногда даже объявляют, какой ветер и погода. Они ходят с пиками и особыми знаками на левой груди. Учреждением этой полиции чилийцы обязаны О’Гиггинсу.

Вальпарайсо весьма удобное место для освежения судов, особенно в летнее время, когда рейд совершенно безопасен и погода стоит всегда ясная. Зимой же северные ветры, дующие иногда с великой силой прямо в губу, делают рейд опасным и приносят мрачную и сырую погоду. Вообще климат здесь весьма здоровый. Продукты, плоды и овощи в большом изобилии и недороги.

Глава четвертая

Плавание от Вальпарайсо до Ново-Архангельска.

Как мне ни хотелось дать людям для светлого праздника покой, однако, не считая позволительным долее здесь мешкать, стал я еще до рассвета 3 апреля вытягиваться за суда, чтобы с первым дуновением ветра, с которой бы то ни было стороны, вступить под паруса. Вытянувшись на середину, легли мы на верп и в ожидании ветра убрали судно, сколько обстоятельства позволяли, для совершения общей молитвы, с приличной этому дню торжественностью.

8 третьем часу с легким ветром от NO вышли мы в море.

Я имел теперь полною причину пожаловаться, подобно Лаперузу, что воображение мое на 2000 лиг опередило действительность. И подлинно, весна Северного полушария уже настала; время, в которое мне надлежало бы быть на местах действий наших, приближалось, а я еще был у берегов Чили, в расстоянии оттуда на треть земного шара. Я не мог не тревожиться этим, хотя причиной опоздания были обстоятельства, которых я не имел никакой возможности ни предвидеть, ни отвратить. По всей вероятности, могли мы надеяться, что по крайней мере настоящий переход вознаградит нас частью за испытанные доселе остановки и промедления, ибо трех дней благоприятного ветра достаточно было, чтобы донесли нас до пределов пассата; но и в этой надежде суждено нам было ошибиться. Только что мы удалились в море, как встретили крепкий северо-западный ветер, в это время года здесь весьма необычный, который с непостижимым упорством дул пятеро суток, при великом волнении и жестокой зыби. Для многих из спутников наших, в последнее время несколько отвыкших от качки, возобновил он все сцены первых дней нашего путешествия.

9 числа, находясь еще на широте Вальпарайсо, около 300 миль от берега, получили мы SO ветер со всеми приметами пассата, скоро, однако же, опять уступивший место штилям и противным ветрам от NW, продолжавшимся до 14 апреля, когда в широте 25° и долготе 86° вошли мы, наконец, в пределы пассата, и с того времени плавание наше стало довольно успешно, спокойно, однообразно и, следовательно, неинтересно. Магнитные наблюдения, наблюдения над колебанием барометра, над состоянием воздуха и моря, сверх ежедневных астрономических для определения места, занимали все наше время, которое, невзирая на все однообразие, проходило довольно скоро.

От широты 10°S и долготы 116^1/4° взял я курс NW, по направлению Сандвичевых островов. Хотя он уклонял нас несколько от прямого пути, я избрал его по двум причинам, во-первых, мы пересекали им пространство моря, доселе весьма мало исследованное, заключенное между широтами 9° S и 14° N и меридианами 115° и 140° W. Через эту площадь, содержащую более 4 миллионов квадратных верст, не проплывал ни один известный мореплаватель, но все приближавшиеся к ней с разных сторон видели приметы земли, из чего можно было бы с большой вероятностью предполагать существование тут неизвестных островов. Вероятность эта подтверждалась и еще одним соображением. В расположении больших возвышенностей на земле замечен закон, что они расположены хребтами, имеющими некоторое общее направление, по которому соединяются они с низменными местами рядом постепенно снижающихся гор. По аналогии ищем мы и находим тот же закон в хребтах подводных кряжей, называемых островами. Они обыкновенно лежат грядами, подводное продолжение которых означается низменными островами и рифами, лежащими по их направлению. Значительнейшая по всему Великому океану гряда Сандвичевых островов, простирающихся от NW к SO на 275 миль, как будто одна составляет исключение из этого закона. К NW продолжение ее намечают острова Птиц, Неккер, Гарднер и многие другие острова и рифы, ежедневно открываемые; напротив того, к SO, кончаясь высочайшим на земле островом Гаваи, пересекается она внезапно. Доселе не открыто ни одного камня на расстоянии многих тысяч миль, который бы означал продолжение в эту сторону этого огромнейшего из всех подводных кряжей. Столь странное отступление от общего закона объясняется тем, что линия, продолженная по направлению Сандвичской гряды к SO, проходит именно посередине того пространства, которое, как мы выше упомянули, вовсе еще не исследовано и на котором по этой причине должно предполагать существование земель до тех пор, пока многие поиски не докажут нам противного. В этом отношении взятый нами путь мог оказаться не бесполезным для географии.

Девушка с Сандвичевых островов

Рисунок М. Тиханова

Другая причина была – производство магнитных наблюдений вблизи магнетического [магнитного] узла в Великом океане, то есть точки пересечения или по крайней мере наибольшего сближения магнитного и земного экваторов, которая, по исследованиям Ганстейна и других физиков, лежит в долготе около 130° к W от Гринвича. Наблюдения эти могли быть важны для теории земного магнетизма, как первые, вблизи этого пункта произведенные.

Вступив в места неизвестные, мы приняли все нужные осторожности на случай нечаянной встречи земли. Якоря были в готовности; днем один матрос беспрестанно находился на самом верху мачты; к ночи паруса всегда убавлялись и внимание усиливалось; во всякое время дня и ночи вся команда готова была броситься к своим местам. Я не забыл также меры, не менее других в этом случае полезной: обещание награды первому, кто увидит землю, и взыскания тому часовому, который ее проглядит… Но все эти весьма благоразумные осторожности оказались лишними; на всем переходе через жаркий пояс не только не успели мы ничего открыть, но, как нарочно, и примет близости берега не видели. Открытие предполагаемых островов, существование которых, невзирая на малый успех наш, кажется мне несомненным, ожидает более счастливого мореплавателя.

В другом предположении имели мы больше успеха; спокойное море позволяло нам делать ежедневно весьма исправные магнитные наблюдения, которые в связи с другими, в Великом океане произведенными, дадут интересные выводы, хотя обстоятельства и не позволили нам определить непосредственно положения магнитного узла. 4 мая пересекли мы магнитный экватор в широте 2°21′ S и долготе 123°41′. Удалясь к северу от него, покуда нашли наклонение 2^1/2° N, пошли мы опять к западу с намерением пересечь магнитный экватор вторично, и потом северным курсом в третий раз и, таким образом, определив три его точки, означить верно положение его относительно экватора земли. Но слишком рано изменивший нам SO пассат и сильные течения к NO, замедляя плавание наше, заставили спешить к северу к пределам NO пассата, довольствуясь теми наблюдениями, которые обстоятельства сделать позволили. Чтобы успеть вполне в первоначальном плане, должно бы употребить на то недели две времени, отняв их от главной цели экспедиции, на что я никак решиться не мог, запоздав уже и без того весьма много.

Наблюдения над величиной магнитной силы, которые вместе с другими в продолжение всего этого времени производились, подтвердили достопримечательный закон, прежде уже замеченный, что магнитная сила в Великом океане более, чем в Атлантическом на тех же магнитных широтах: по нашим наблюдениям разность эта составляет 1/10всей силы.

8 мая пересекли мы экватор в долготе 127° W. Начиная с 10° южной широты, терпели мы, невзирая на свежий пассатный ветер, сильную жару, беспокоившую нас более, нежели при первом вступлении в тропики. Термометр поднимался обыкновенно до 23 °C. По приближении к экватору жара сделалась гораздо сноснее. Температура как воздуха, так и моря понизилась на 1^1/2-2°, что для организма было весьма приметно. Но на широте 3 и 4° N встретили мы прежнюю жару. Подобное замечание сделал уже адмирал Крузенштерн.

Потеряв SO пассат в широте 3° N, имели мы переменные, довольно благоприятные ветры до 11 мая, когда в широте 4^3/4° вступили в междупассатную полосу, которую проходили пятеро суток. Проливным дождям, здесь встреченным, были мы очень рады; они освежили воздух и снабдили нас недели на две водою; без этого подспорья должно бы было скоро убавить порцию ее, хотя люди и находили две кружки в день в сильную жару на все потребности недостаточными; сверх того перемыли они белье и сами вымылись в пресной воде – роскошь, которой давно не знали.

NO пассат, которого приближение за двое суток означилось сильной зыбью от NO, получили мы 16 мая в широте 5^1/2°N, с порывом от NO и проливным дождем, продолжавшимся 7 часов сряду. К вечеру дождь прекратился, но прекрасное небо, которым мы наслаждались в пределах SO пассата, не возвратилось. Погода была всегда пасмурная; густые низкие облака быстро неслись по ветру и часто приносили с собой дождевые шквалы; солнце подернуто было всегда туманным покрывалом; зато плавание наше было весьма успешно. 27 мая пересекли мы северный тропик в долготе 142°; солнце было почти в самом зените, но вертикальные лучи его не только не палили, но едва достаточно согревали нас, привыкших к теплу.

В продолжение всего времени, что мы находились в тропиках, море было весьма бедно животными; но от широты 30° стали показываться во множестве разного рода морские черви, которые не только натуралистов, занимавшихся исследованием их, но и нас, профанов, чрезвычайно интересовали. Необыкновенное разнообразие форм и сложения, грациозность движений, прелестные цвета и переливы этих едва оживотворенных существ заставляют нас удивляться неистощимости и даже прихотливости творящей природы более, может быть, нежели в слоне и гиппопотаме. Более всех удивляло нас животное, называемое Lepas, которое, прилепляясь к другому, Velella, и существуя за счет его, составляет, наконец, семью из 10 и 15 неделимых, одно от другого не зависимых, но не имеющих возможности отделиться от общего центра, на котором возросли. Странное животное это встречалось на поверхности моря полосами, простиравшимися в длину иногда за пределы зрения и, что удивительно, всегда между собой параллельными; ни волнение, ни движение судна не могли расстроить этих линий. Мы заметили, что положение этих фронтов соответствовало всегда направлению течения, в тот день господствовавшего.

NO пассат, выпроводивший нас из тропиков, неприметно перешел в постоянный восточный ветер, с которым мы плыли довольно успешно. Между широтами 45 и 51° море было так спокойно, как мне никогда в океане видеть не случалось. Судно не имело совершенно никакого колебания. 11 июня увидели мы, наконец, гору Эджкомб, означающую с севера вход в залив Ситкинский, от которой вечером находились на SW в 5 милях. Утихший ветер не позволил нам в тот же день достигнуть гавани. Пользуясь каждым его дуновением, подвигались мы медленно вперед; на следующее утро встречены были лоцманом из Ново-Архангельска, который около полудня поставил нас на якорь во внутренней гавани.

Глава пя тая

Пребывание в Ново-Архангельске. – Замечания о колониях Российско-Американской компании вообще, и в особенности о Ново-Архангельске.

Пять недель, проведенные здесь, прошли в различных занятиях весьма скоро. Кроме обыкновенных, после 10-месячного плавания, исправлении и починок в корпусе и вооружений судна, должны мы были выгрузить его совершенно, для поднятия лежавшего на самом низу компанейского груза, прибавить вместо того до 35 тонн каменного баласта, нарубить большое количество дров и пр., и все это исполнить собственными средствами, поскольку в Ново-Архангельском порту, после рассылки людей на промыслы, едва оставалось достаточно рук и для собственных надобностей.

Но если почтенный начальник колоний[317] при всем желании своем, не имел возможности оказать нам помощь в этом деле, то для других занятий доставил нам всевозможные способы и удобства. Мне уступлен был дом, занимаемый одним из главных чиновников компании, натуралисты имели отдельный. Для них во всякое время готовы были байдарки для разъездов по окрестностям, и все мы однажды и навсегда приглашены были к его столу, дабы не отвлекаться заботами хозяйственными. Гостеприимный дом этого достойного и любезного человека, во всякое время для всех офицеров, своих и наших, открытый, был драгоценным для нас прибежищем, в котором свободные от дел часы проводили мы приятнейшим образом.

Усиливая работу, как только позволяла забота о здоровье людей, могли мы к половине июля изготовить шлюп к продолжению плавания; наблюдения астрономические и физические были окончены и вместе с письмами и донесениями вручены Чистякову для доставки в Россию. Натуралисты насытились созерцанием природы, богатой и оригинальной, и мы 19 июля оставили, наконец, Ситку, унося приятные воспоминания о дисциплине и согласии, порядке и деятельности, любезности и гостеприимстве, которые могли бы украсить и менее дикий уголок земли.

Казалось бы, что может быть легче, как описать то, что видишь? И не должны ли поэтому все описания одного и того же предмета быть всегда между собой сходны, – разумея описания, одинаково правдивые. Отчего же находим мы столь странные противоречия в рассказах путешественников об одной и той же стране, об одном и том же народе? Это может происходить от разных причин, из которых главнейшая та, что люди обыкновенно смотрят на вещи сквозь призму предубеждений; так что кажется, будто они стараются наблюдать, собирать факты не для того, чтобы познать истину положительную, но только чтобы доказать истину своих, наперед принятых мнений. Этот род произвольного заблуждения, кажется, врожден человеку, и едва ли есть из тысячи один, который не имел бы этого недостатка. Сверх того, видеть вещи в истинном их свете и передать другим впечатления, на нас ими произведенные, не так легко, как с первого взгляда может показаться. Наконец состояние вещей, обстоятельства, отношения со временем меняются. Всякая вещь имеет две стороны; стоит только, чтобы один повествователь ярче осветил выгодную, а другой набросил гуще тень на противную, и один и тот же народ явится вам то великодушно презирающим опасность и защищающим с геройством свою родину, то упивающимся кровью извергом, не знающим высшего наслаждения, как страдания своей жертвы, то преуспевающим на пути истины и наслаждающимся всеми благодеяниями рождающейся гражданственности, то стонущим под господством лжеапостолов и, вместе с оригинальностью, теряющим все добродетели природного состояния. Сличение многих противоположных показаний как между собой, так и с обстоятельствами, под влиянием которых были они записаны, необходимо, чтобы обосновать мысли и получить понятие, сколько-нибудь справедливое, о странах и народах отдаленных. Вот что побудило меня, после всего, что было написано о стране, состоящей под ведением Российско-Американской компании, изложить здесь то, что мне удалось самому видеть или почерпнуть из достоверных источников.[318]

Вид залива Ситка

Мореход, в первый раз усматривающий северо-западный берег Америки, поражается живописной его дикостью. Высокие островерхие горы, от вершины до подошвы покрытые девственными лесами, круто спускаются в море. При входе в обширный Ситкинский залив по левую руку гора Эджкомб, погасший вулкан[319] (2800 футов над водой), разнообразит картину; вправо и впереди цепь островов плотно облегает материковый берег. Все тихо и дико; ничто не предвещает ему приближения к устроенному порту. Показавшиеся между островами катера и байдарки, навстречу ему спешащие, первые о том ему напоминают. Миновав лабиринт островов, он видит совершенно другую картину: перед ним русский флаг, гордо развевающийся на крепости, расположенной на высоком утесе; палисады с башнями окружают большой дом начальника, магазины, казармы; вправо храм Божий; далее вдоль берега ряд домов и огороды; влево верфь и большое селение американцев; в гавани и на рейде несколько судов, разоруженных и вооруженных, и между ними нередко иностранные; все вместе являет картину порядка, живости и благосостояния, приятно контрастирующую с угрюмостью окружающей природы.

Поселение Российско-Американской компании в Ситке

Рисунок Лангсдорфа

Многие путешественники и историки[320] описывают в подробности, как сначала суда частных людей, потом частных компаний, а наконец, и привилегированной нынешней компании, преследуя бобров от острова до острова, от бухты до бухты и везде их истребляя, достигли, наконец, до материкового американского берега, что побудило правителя Баранова основать постоянное заведение, крепость Архангельскую, в Ситкинском заливе; как это первое заведение было истреблено американцами; как, наконец, с помощью корабля «Нева» Баранов их смирил, отнял их укрепление и на том самом месте основал крепость Ново-Архангельскую, по сей день существующую.

А. А. Баранов

Литография. Начало XIX в.

Она лежит на острове Баранова или Ситке, принадлежащем к архипелагу короля Георга III, так именованному Ванкувером, в конце залива, им же названного заливом Норфольк. Остров этот от материка Америка отделяется Хуцновским проливом [пролив Чатам] и несколькими другими островами. Баранов, избирая под новое свое поселение место, взятое у американцев, поступил с обычной своей прозорливостью: он знал, что ему трудно будет найти место более удобное, чем избранное природными жителями. Кекур[321] давал средство укрепиться неприступным для туземцев образом; с высоты его мог он обозревать крепость, оттуда пускал ночью сигналы часовым и, не выходя из своего дома, мог наблюдать за общим порядком. Преемники его не пускают сами сигналов, но не оставляют сего места, которое открывает им обширный вид на все поселение, на рейд и на море, через острова, образующие гавань. Густой лес, примыкавший прежде к самим домам, служил колошам неприступной засадой, из которой первое время нередко нападали они на жителей. Тщетно силился Баранов истребить его огнем; земля и воздух сообщают здесь такую сырость растениям, что обгоревшие сучья на следующий год еще лучшей зеленью покрывались. В течение лет лес этот в ближайшей окрестности селения вырубился, оставив памятниками своего существования огромные пни, сплошь покрывающие землю и представляющие странную и характерную картину.

Селение состоит теперь из двух частей: крепости и предместья. В первой заключается двухэтажный дом главного правителя, стоящий на самой вершине кекура, около 80 футов над водой, образующий с окружающими его башнями и батареей, вооруженными 32 орудиями, как бы цитадель места; остальное обнесено только палисадом без пушек. Тут расположены казармы для служителей, алеутские кажимы,[322] дома для чиновников, больница, бани, магазины, лавки и адмиралтейство с мастерскими. Сюда же примыкает длинный, на сваях, мол, служащий для приставания и выгрузки судов. Вне крепости к востоку находится церковь и до 25 домов, большей частью принадлежащих частным людям, состоящим в службе компании, и огороды.

Все в крепости находящееся строение есть собственность компании и содержится хорошо, хотя и не без труда, ибо великолепный сосновый и еловый лес, на это употребляемый, как по качеству своему, так и от климата весьма недолговечен.

В одной из башен, составляющих крепостную стену, расположен арсенал, снабженный огнестрельным и холодным оружием на тысячу человек с лишком, содержимый в большом порядке.

Больница, вместе с аптекой, находится в особом доме. В ней 8 кроватей для тяжело больных, снабженных в изобилии бельем и всеми потребностями и содержимых в большой чистоте. Страждущие легкими припадками приходят сами по утрам для получения лекарств. Компания печется о снабжении больницы ежегодно хорошими медикаментами. Находящиеся в больнице получают свежую пищу и чай за счет компании. При главном враче находятся четыре ученика из креолов, обучающихся врачебному искусству, что, вероятно, даст компании средство устроить со временем лечебницы и в других главных местах ее колоний, где их теперь нет.

Вид российско-американского селения Ново-Архангельской крепости

Адмиралтейство имеет несколько эллингов и все нужные для постройки и починки судов мастерские. Построенные здесь суда служат недолго, от качества ли леса или оттого, что он до употребления не высушивается. На шпангоуты употребляют кипарис, называемый здесь душмянкой; на бимсы и палубы – ель; на обшивку, а иногда и на палубы – лиственницу. Правители предпочитали иногда покупать приходящие из Соединенных Штатов суда, это лучшие из всех компанейских судов. Но Главное правление находило обмен этот убыточным и положило кораблестроение на местах усилить. В 1829 году отстроен в Ситке корабль в 400 тонн. Малые одномачтовые суда для сношений с отделами, конечно, всегда будут строиться здесь. Гребные суда здешней постройки особенно хороши. В Калифорнии сделан был опыт постройки судов, но дуб тамошний оказался столь слабым, что два построенные там судна не более трех лет выслужили. Некоторые суда построены в Охотске из лиственничного весьма прочного леса. Лишне упоминать, что все эти суда обшиты медью. Нигде предосторожность эта не нужна столько, как здесь, из-за множества древоточащих червей в море. Суда, лежащие в гавани на якорях несколько месяцев сряду, подымаются часто совсем без штоков.

Ново-Архангельский порт

Литография XIX в.

К Ново-Архангельскому порту принадлежит около 15 судов от 60 до 350 тонн, составляющие вместе до 2000 тонн водоизмещения; служат для сношений с Охотском, Калифорнией и другими местами, откуда колонии получают свое продовольствие, а также с другими отделами.

Управляемые офицерами императорского флота, суда содержатся весьма чисто, некоторые даже щеголевато и в воинской дисциплине, что делает равную честь как командирам, так и компании, доставляющей им к тому средства.

Ново-Архангельское адмиралтейство, кроме прямого своего назначения, приносит компании и иную пользу: кузнецы, в свободное от судовых работ время, куют сошники и другие земледельческие орудия, а литейщики льют колокола для Калифорнии, продающиеся там с большой выгодой; медники приготовляют всю медную посуду, нужную для употребления на судах и по колониям, для продажи в Калифорнии и для меновой торговли с туземцами Северной Америки, так что ее нисколько из России не выписывается. Свечи, здесь употребляемые, все литья домашнего, из калифорнийского сала. При большей части мастерских есть ученики из креолов, которые частью заменили уже русских мастеровых.

Население Ново-Архангельска состоит из 800 человек русских, креолов и алеутов,[323] частью в службе компании состоящих, частью живущих тут по желанию. Но число это в разные времена весьма изменяется. Летом, по отправлении судов в море и партий на промыслы, остается иногда не более 180 служащих, считая и мальчиков, так что за вычетом должностных [лиц], часовых и пр. иногда нельзя набрать гребцов на баркас, как и было в наше время.

Если я сказал, что мы время наше в Ситке провели весьма приятным образом, то из этого не должно еще заключать, что вообще пребывание здесь могло служить идеалом раздольной жизни; напротив, по множеству неудобств и неприятностей оно должно считаться добровольным заточением, которое служащие компании на себя налагают.

Великое отдаление от Европы и редкое и затруднительное с ней сообщение составляют одну из главных неприятностей здешней жизни. Почта получается один раз в год, с судами, приходящими из Охотска в августе и сентябре и привозящими с собой письма, журналы и людей, вновь определившихся на службу. Это важное событие приводит все в движение на несколько недель. Другая важная эпоха (в апреле) есть отправление судов в Охотск, ответы на письма, выезд отслуживших сроки и пр. Прибытие прямо из Европы военного или компанейского судна – праздник, случающийся не всякий год. Однообразие остального времени облегчается только постоянными занятиями по службе, не оставляющими времени скучать. Библиотека, еще камергером Резановым завезенная и ежегодно пополняемая, есть также великое пособие. Дом главного правителя остается всеобщим прибежищем в свободные часы. По заведенному обычаю вce офицеры ежедневно у него собираются, а в праздничные дни все обедают; беседы эти, в которых между другими предметами говорят и о делах, рождают привычку и взаимную привязанность, в отдаленных местах столь необходимые. Управление нынешнего начальника составит и в этом отношении эпоху; первая образованная дама в лице супруги Врангеля освятила это пустынное место. Пример семейного устройства и счастья более всего может способствовать распространению порядка и благонравия.

На человека, приезжающего сюда с европейскими понятиями о приличии и нравственности, не может сделать приятного впечатления состояние нравов, которые он здесь находит. Я говорю о том, что есть, не утверждая, чтобы могло быть иначе в поселении, куда ежегодно прибывают холостые люди, с тем чтобы через несколько лет возвратиться, и где число мужчин к числу женщин относится как 4:1. Такая большая несоразмерность в числе мужчин производила прежде ужасные беспорядки и была одной из причин, почему позволено американцам поселиться под стенами самой крепости.

Ново-Архангельск

Из альбома Ф. П. Литке

Беспокойное соседство это разнообразит, может быть, но не украшает здешней жизни. Прежде никому из них не позволялось основывать тут постоянных жилищ. Весной, во время хода сельди, когда они запасают икру этой рыбы, съезжалось и прежде к крепости до тысячи человек и столько же на ближайшие островки; летом нередко от 500 до 600 человек; но весьма немногие изредка имели позволение ставить надолго хижины свои подле крепости, и у них отбиралось оружие. Главный правитель, М. И. Муравьев, рассчитав, что, имея под своими пушками жен и детей их и все имущество, гораздо легче будет содержать их в узде и узнавать все их замыслы, позволил им подле самой крепости основать большое селение. Предположение это совершенно оправдалось. Колоши сделались с тех пор гораздо обходительнее, и сверх того связи женщин их с русскими дают возможность узнавать все, что между ними происходит. И прежде уже неоднократно открывались замыслы колошей через женщин, и многие русские при неприязненных действиях были ими спасены.

Климат не вознаграждает за все эти неприятности, ибо в лучший год бывает не более одной трети ясной или только сносной погоды; в иной же год только 30 или 40 дней ясных насчитывают. Обыкновенное состояние атмосферы: сырость, мрачность, мелкий дождь. Зима вообще бывает тепла; в половине января случаются ясные дни, в которые термометр поднимается до +10 °C; иногда же опускается до -10 °C и даже до -16 °C. Снег иногда держится с ноября до февраля, но обыкновенно идет с дождем и с ним же сходит. Весна начинается рано: в феврале цветет малина, а в мае созревает, но случается также в марте стужа по утрам до -8 °C и в апреле до -4 °C. Вообще времена года менее между собой различаются, нежели в странах, пользующихся лучшим климатом, а весь год походит на осень, нежели на что другое.

Со всем тем замечено, что погода такая более неприятна, нежели вредна для здоровья людей.

Еще одно невыгодное обстоятельство, имеющее непосредственное влияние на удобства жизни, есть недостаточное и затруднительное продовольствие. В хлебе, попечением правителей, ныне недостатка не бывает, но, кроме него, главнейшим видом продовольствия является одна только рыба. Рыба во всех видах ежедневно является на всех столах и почти одна исключительно питает как чиновников, так и промышленников.

Мясную пищу сам начальник колоний весьма редко имеет. Невозможность содержать скот на подножном корме, недостаток сенокосных мест, сырой климат, от которого немалая часть скошенного сена пропадает, не позволяют содержать здесь больше 8 или 10 голов рогатого скота, из которых прокормление каждой стоит более 100 рублей в год, а иногда и вдвое, когда по недостатку сена нужно бывает употреблять для корма хлеб. По этой причине мясо можно бывает выдавать служителям только в большие праздники, не более полуфунта на человека.

Свиньи менее прихотливы, и на рыбной пище живут очень хорошо, и потому их многие содержат; но от этой пищи мясо их получает отвратительный рыбный вкус; чтобы иметь вкусную свинину, должно свиней кормить зерном, и тогда мясо их обходится не дешевле, чем говядина.

Содержание домашних птиц также стоит дорого; кроме того, разведению их есть еще и другое препятствие – множество и необыкновенная хищность ворон, похищающих не только цыплят, но и больших кур, как только они покажутся на воле. Ворон стреляют беспрестанно, но это ни числа их, ни смелости не уменьшает. Свиньям приносят они только частичный ущерб: гоняясь за ними, отклевывают им хвосты, отчего в Ново-Архангельске все свиньи бесхвостые. Но, разоряя хозяйства, приносят хищники эти и некоторую пользу: все выброшенное на улицу вмиг ими разносится и очищается, что и доставило им прозвание «новоархангельской полиции».

Зимой промышляется алеутами несколько горных баранов, доставляющих столу некоторое разнообразие.

Рыбу продолжают ловить почти весь год. В феврале и марте появляются у берегов сельди, которых ловят неводами в разных местах близ крепости. Промышленники не любят свежей рыбы,[324] и потому с самых первых уловов ее начинают солить и выдают уже соленой. Красная рыба начинает идти сперва в садки, устроенные при Озерском редуте; в июне наибольший ее ход; за красной рыбой следует горбуша, хайко и потом кижуч.[325] Покуда ход невелик, засола не начинают, а отправляют свежую рыбу в крепость для продовольствия. Солить рыбу начинают в июне и продолжают до сентября. Всего засаливается в редуте до 50 000 рыб, на что нужно более 1000 пудов соли.

В Ново-Архангельске

В июле начинают ловить близ крепости в неводе горбушу, хайко и кижуч, которыми довольствуется вся крепость, и сверх того засаливается до 30 бочек.

С ноября месяца отряжают 8 или 10 человек алеутов в море удить палтусов, платя по 10 рублей в месяц каждому. Улов продолжается до апреля и доставляет около 120 пудов в месяц. Эта рыба идет преимущественно на госпиталь, потом чиновникам и служителям.

Алеуты, по возвращении с промыслов в августе, отправляются по разным рекам для рыбной ловли; зимой же выезжают в проливы удить треску, палтуса, кунжу, налима и окуня и этим не только сами достаточно снабжаются, но иногда продают обывателям более половины улова. Иногда случались и такие недостатки, что должно было довольствовать самих алеутов хлебной провизией.

Кроме рыбы, море доставляет для пищи два рода раков и несколько раковин. Из последних лучшие, называемые здесь мамаями. Они величиной с большую устрицу и живут в белой раковине; жареные весьма вкусны, а вареные дают прекрасную похлебку. Байдарки хороши соленые. Многочисленнейшие из всех морские репки также употребляются в пищу, не вкусны, но питательны и, говорят, даже помогают против чахотки и каменной болезни.

Сивучи, изредка добываемые, не могут быть сочтены постоянной статьей продовольствия, хотя мясо их едят охотно. Если где выкинет кита, то алеутам праздник; они ничего лучше китового жира не знают.

Некоторым подспорьем в продовольствии являются доставляемые с островов Прибылова соленое и сушеное сивучье и котиковое мясо и жир; из Уналашки китовый жир; из Кадьяка юкола, ягоды и жир китовый. Последний одними алеутами употребляется в пищу.

Картофель разводится успешно, и им все в изобилии запасаются. Собственно на счет компании снимается до 150 бочонков, из которых большая часть употребляется на госпиталь и школу, а зимой им довольствуются и промышленники.

Собираемые весной крапива, петрушка, щавель и цикорий, брусника, шикша, клюква, морошка, вкусная, растущая на кустарнике ягода, известная здесь под названием бархатной, водянистая малина и очень невкусная рябина, смородина и черника составляют полный реестр находимых здесь съедобных растений.

Положение промышленников ныне несравненно лучше прежнего. Они живут в казармах чисто, одеты порядочно и едят хорошо.

Строгая военная дисциплина необходима здесь для содержания в узде как американцев, так и самих промышленников, между которыми не может не случиться людей беспокойных и злонравных; и на нее обращено должное внимание. Отдача приказаний, прием рапортов, караулы, обходы, пробитие зори, все подробности крепостной службы совершаются здесь установленным порядком и с некоторой торжественностью; флотские офицеры ходят всегда в форме. На случай нападения колош или пожара особенным расписанием назначен каждому свой пост; и по воскресеньям регулярно, а иногда и не в очередь, когда начальнику вздумается, бьют тревогу, все сбегаются в цитадель, делается смотр оружию, наблюдается, всякий ли знает свое место и пр.

Кроме общего обращения капиталов компании, начинающегося в Ново-Архангельске как главной ее фактории, это поселение производит само по себе немалозначащую торговлю (главной задачей которой является снабжение колоний продовольствием и всеми необходимыми статьями) с Калифорнией, с иностранными судами, с островами Сандвичевыми и с колошами, к чему присовокупить нужно еще внутреннюю торговлю.

Торговля с Калифорнией открыта камергером Резановым в первые годы существования Американской компании. Соседство хлебородной земли с колониями, хлеба не имеющими, естественно, должно было обратить внимание на Калифорнию. В управление Баранова эти связи не прерывались, невзирая на испанскую колониальную систему, которая распространялась и на эту провинцию; кроме закупки припасов, производились и бобровые промыслы, отчасти в доле с провинциальным правительством, наконец, основана фактория, не только без препятствий от испанцев, но даже с помощью соседних миссий.

Со времени определения промышленников на жалованье в обязанность компании вошло и обеспечение их хлебом. Каждый промышленник получает по пуду муки в месяц, сверх того может он покупать из магазинов компании муку, крупу и горох. На все это – на морскую провизию и на продовольствие чиновников – выходит в год в Ново-Архангельске и других местах более 10 000 пудов разного хлеба, которым компания снабжается почти исключительно из Калифорнии. Сначала торговля производилась без всякой системы. Мало-помалу был введен некоторый порядок, который с присоединением Калифорнии к Мексиканской республике установился постоянно. Теперь предъявляются по прибытии в порт судовые бумаги, коносаменты, декларации и пр.

Первые пошлины потребованы были в 1818 году; возрастая с тех пор постепенно, они дошли, наконец, до 25 % с цены проданных товаров и 6 % с цены купленных, сверх того платится якорных денег 2^1/2 пиастра с тонны.

Суда наши больше торгуют в Сан-Франциско и Монтеррее; ходят также в Санта-Крус, Сан-Диего, Сан-Педро и в Сан-Кентин. С 1817 года отправляются ежегодно по два и по три судна. Они оставляют Ситку осенью по окончании всех промыслов и возвращаются на следующую весну к их началу. В 1829 году, по причине всеобщего неурожая, в Калифорнии хлеба совсем не было; посланное туда судно «Байкал» прошло в Чили, где приобрело полный груз по сходным ценам.

Компания продает в Калифорнию: сукна и другие шерстяные товары, полотна всех родов, ситцы, миткали, китайки, железо и сталь и всякие вещи и инструменты из них, свинец, медную, стеклянную и фаянсовую посуду, тросы, чай, кофе, сахар, шляпы колошенской работы, разные мелочи галантерейные и иные, даже воск, свечи восковые и табак,[326] хотя Калифорния сама могла бы изобиловать этими предметами.

Взамен компания получает почти исключительно продовольственные припасы, именно: пшеницу, ячмень, горох, бобы, масло, сало говяжье, мясо сушеное и соленое; из южных миссий – соль, сырые кожи и мыло и всегда живых быков как для продовольствия экипажей судов, так и для соления мяса для Ситки, куда привозится его от 200 до 300 пудов.

Торговля происходит и на судне и на берегу; свозимые покупщиками с судна товары записываются на берегу, но иногда чиновники довольствуются объявлением о количестве проданных товаров.

Цены на покупаемые в Калифорнии товары в разные времена изменялись. В первые годы одни только наши суда могли открыто торговать в Калифорнии; торговля англичан и американцев ограничивалась несколькими смуглерами. Тогда все покупалось очень дешево. Во время переворота в Испании в 1821 году порты Америки открылись всем народам, и Калифорнию стали посещать многие купеческие и китобойные суда; с тех пор торговля сделалась гораздо менее выгодною.

Таксу калифорнийских товаров устанавливает губернатор, а в последнее время положено их отпускать за наличные деньги на 25 % дешевле. Средний годовой вывоз товаров с 1817 по 1829 год составил 9000 пиастров. Больших выгод от этой торговли компания не имеет, но оплачивается содержание судов для снабжения колоний.

Торговля с английскими и Соединенных Штатов корабельщиками, издавна заведенная, поддерживалась и тогда, когда новыми привилегиями компании торговля в наших колониях была запрещена иностранцам, ибо она часто была единственным источником снабжения колоний необходимыми товарами и даже продовольствием; в последнее же время правители не видели большого вреда от допуска к себе иностранных судов.

Если бы с начала заведения Ново-Архангельска запрещено было иностранцам торговать в областях, принадлежащих России, и компания имела средства настоять вполне на этом запрещении, то оно могло бы, конечно, быть для нее весьма полезно. Бобровые шкуры, которых по всем окрестностям было тогда еще большое изобилие, попали бы преимущественно к ней; но, что важнее, туземцы не снабжались бы американцами огнестрельным оружием, которое одно сделало для нас их соседство опасным, и скорее бы укротились. Первое военное судно для крейсирования в наших колониях отправлено было из Кронштадта в 1821 году; отправления эти продолжались 4 года сряду; но из посланных судов одно только, шлюп «Аполлон», действительно крейсировало в проливах, не будучи в состоянии поймать ни одного смуглера, хотя их тут было несколько десятков, ибо в таком лабиринте проливов можно бы успеть в том только с целым флотом мелких, весьма легко ходящих судов. Но подобная блокада была бы уже без цели. Иностранцы около 20 лет продолжали этот постыдный, рассчитанный на подрыв нашей компании торг, прежде нежели были приняты меры к его уничтожению; бобры перевелись, а все окрестные дикие племена снабдились огнестрельным оружием в такой степени, что от прежнего своего оружия совершенно отвыкли и без ружья не могли бы убить ни одного зверя, так что и справедливость требовала бы уже снабжать их этими, новыми для них, предметами. Компания, взявшись за это, лишила бы иностранцев единственного средства, которым они привлекают еще к себе туземцев, и, конечно, скоро отвадила бы их совершенно от этой торговли, потому что и теперь уже они находят в ней малые выгоды. При нас приходили в Ситку два трехмачтовых судна Соединенных Штатов, которые, проблуждав несколько месяцев по проливам почти без успеха, пришли сюда просить, чтобы взяли у них груз их, отдавая его за бесценок, не требуя непосредственной платы, соглашаясь прийти за ней на другой год и пр. Снабжая колошей огнестрельным оружием, без которого те уже обойтись не могут, компания без крейсеров скоро увидела бы всю торговлю в своих руках, не говоря уже о выгодном для нее влиянии на цены и новые связи с туземцами, которые возникли бы из этого. Это не значило бы «точить на себя нож», как некоторым может показаться; нож этот точится и без того и еще гораздо острее. Лучше же самому взяться за дело и располагать им, из неизбежного зла извлечь возможную для себя пользу и приобрести признательность туземцев, доставляя им необходимый товар.

Из сказанного следует, что приложение запретительной системы во всей строгости к нашим колониям было бы без цели; иностранцы принесли уже нашей торговле весь вред, какой только могли, и позволение, данное гражданам Соединенных Штатов конвенцией 17 апреля 1824 года, торговать и производить рыбную и звериную ловлю в наших водах, не могло сделать компании большого подрыва, поскольку в настоящем положении вещей самая большая часть торга сосредоточивается в самой компании.

С 1822 по 1824 год включительно, по новым привилегиям компании, торговля с иностранными судами в самом Ново-Архангельске не допускалась; нуждаясь же во многих товарах, правители вынуждены были покупать их с тех же судов в Калифорнии и на Сандвичевых островах. Обыкновенно приходят в Ситку по два, по три и по четыре судна в год, больше американских, которые нередко приплывают из своих портов, останавливаясь только в Вальпарайсо или ином пункте Южной Америки на несколько дней. Некоторые из них завели постоянные связи с колониями и приходят по заказу. В 1830 году нанят один английский корабль для доставления нужных товаров из Бразилии в Ситку. Случалось судам заходить сюда как будто ненарочно, так, например, шкипер одного английского судна, зашедший в залив, на вопрос: куда идет? – отвечал: в пролив Норфолк или куда-нибудь (Norfolk Sound or else where).

Главные товары, покупаемые с иностранных судов, суть: мука, сухари белые, водка, вино, солонина, чай, сахар, табак, одеяла и другие шерстяные товары, китайка,[327] китайская посуда и разные мелочи. Взамен их раньше шли почти исключительно шкуры котиков, речные бобры, иногда лес, несколько русских товаров и в дополнение баланса чистые деньги. Но с некоторого времени главные правители приняли чистейший и для компании выгоднейший способ платить траттами на главное правление в С. – Петербурге. С 1818 по 1830 год куплено товаров с иностранных судов на 386 000 пиастров, или на 2 миллиона рублей, за которые заплачено более 200 000 котиков, кроме других, менее значащих предметов. Некоторые корабельщики, продав весь груз, продавали и суда свои и отвозились на Сандвичевы острова компанейскими судами. Таким образом колонии приобрели несколько весьма хороших судов.

Тамеамеа – король сандвичан

Рисунок М. Тиханова

Баранов, в маститой старости сохранявший предприимчивость молодых лет, но уже менее счастливый в своих предприятиях, распространил виды свои на Сандвичевы острова и в 1816 году сделал через доктора Шеффера[328] покушение занять один из них – Атуай. Предприятие это было бы достойным предметом для шуточной поэмы. Следствием его было только прекращение поклонов и подарков, которые Баранов и Тамеамеа I [иначе – Камеамеа I] пересылали друг другу через американских шкиперов. Тамеамеа ожидал мести от русских за изгнание доктора, покуда капитан Головнин в 1818 году его не успокоил. После того туда ходили, хотя и изредка, компанейские корабли, а иногда были с ними сношения и через американцев. Произведения островов, которые можно получать оттуда: соль, тутуевые орехи [плоды тунгового дерева], дающие масло, ром, корень таро и веревки из кокосовых волокон, в случае недостатков и некоторые европейские статьи; за все это компания платит шкурами котиков и пиастрами.

Из судов под сандвичским флагом приходило в Ситку только одно, в 1828 году; привезло соль и нагрузилось строевым лесом.

Для торговли с колошами компанейские суда ходили прежде по проливам, но трудность такого плавания, опасность сношений с ними, более же всего малая выгода, приносимая торгом, вынудили остановить эти отправления и ограничиться торговлей на месте с соседними и заезжими колошами.

Предосторожности, которые надлежало принимать, торгуя с ними по проливам, не имеют, пожалуй, примера: передняя часть судна отгораживалась парусами в рост человека; за этой перегородкой собиралась вооруженная команда, ставилось несколько пушек, заряженных картечью, зажженные фитили; кругом судна до высоты марса обтягивалась абордажная сетка, имевшая в одном только месте отверстие для прохода одного человека. Перед началом торга командир судна призывал старшину, показывал ему все приготовления, объявлял условие, чтобы никогда более определенного числа колошей на судне не было, чтобы никто ближе 10 шагов к завесе не подходил и чтобы не считалось разрывом дружбы, если кто, в противном случае, будет застрелен. После этого могли в безопасности начинать торговлю; малейшее пренебрежение этими предосторожностями могло иметь самые пагубные следствия.

Ограниченное ценами, установленными главным правлением, колониальное начальство никогда не могло в этом торге выдержать состязания с судами Соединенных Штатов, и оттого вымен мехов от колошей, всегда незначительный, сделался, наконец, ничтожным.

Кроме соперничества американцев и низких цен, уплачиваемых за меха, этому торгу много препятствует то, что соседние колоши все нужные им товары получают и за другие предметы, добываемые гораздо легче бобров и медведей. По недостатку рыбы у них покупают иногда палтусов, жир китовый и нерпичий. Весной доставляют они древесную кору для покрытия сараев, кажимов и других строений, яйца чаек, ары и других, уток, гусей, тетерок, разное коренье и травы; летом – ягоды, зимой – горных баранов, раков, раковины; из своих изделий: шляпы, ковры, маски, трубки и другие мелочи и получают за то от русских и алеутов табак, котлы чугунные, топоры, пронизки, краску, фламандское полотно, миткаль, множество картофеля, даже муку и пр. Более же всего вредят этому торгу сношения, посредством которых к колошам переходит как от постоянных жителей, так и от временных посетителей колоний множество товаров, за которые должна бы приобретаться мягкая рухлядь, отчего цена на эти товары сильно падает. Колошенские одалиски не менее европейских танцовщиц умеют разорять своих обожателей, и примеры нередки, что промышленники совершенно проматываются на туалеты своих красавиц, невзирая на все усилия правителей прекратить эти беспорядки.

Мена с колошами происходит на узком пространстве между стеной крепости и ближайшей к ним бораборой, куда с обеих сторон сносятся товары. Кроме упомянутых выше товаров, компания доставляет им еще одеяла шерстяные, разные медные вещи, усы сивучьи для украшения шляп, горностаевые меха и прочее, а от них получает цукли, раковинки с островов Королевы Шарлотты, нужные компании для мены с северными американцами.

Внутреннюю торговлю Ново-Архангельска составляет снабжение его обитателей всем необходимым. Разумеется, что в этом, как и в других отношениях, компания имеет исключительное право. Такса на все продаваемые товары устанавливается главным правителем, с наложением на товары, купленные с иностранных судов, от 10 до 15 %, а на доставляемые из России – от 40 до 45 % сверх покупных на месте цен, что составляет цены довольно сносные, приняв во внимание отдаленность места и затруднительную доставку. Торговля бывает в год до 150 000 рублей, а когда в товарах изобилие и случатся военные суда, остающиеся долго, то и до 200 000 рублей.

Товары, нужные как для употребления колониального, так для торга калифорнийского и для промена туземцам, доставляются частью, как выше видно, иностранными кораблями, частью же на судах компанейских, а при случае и на военных, отправляемых прямо из России.

Для торговли Ново-Архангельска и компанейских кораблей со всеми народами ходят здесь всевозможные деньги, но преимущественно испанские пиастры и голландские червонцы. Сверх того для облегчения оборотов главное правление снабжает колонии марками в 10,5 и 1 рублей, 50 и 25 копеек, которых по всем колониям в обращении до 30 000 рублей.

Ближайшие причины, побудившие основателя Ново-Архангельска поселиться на американском берегу, были ослабевшие промыслы в более западных местах и открытие множества бобров по всем окрестным проливам. Но причины эти были не единственные. Заселить и тем закрепить для России всю северо-западную Америку и устранить все прочие народы от торговли с туземцами было постоянной целью Баранова, согласной с целями правительства, которое уже в 1796 году прислало 20 семей из Сибири для постройки верфи у мыса Св. Ильи, которые, однако, по большему удобству положения, поселены были в Якутатском заливе. Хотя хлебопашество и скотоводство, бывшие также целью этого заселения, не удались, но поселение существовало до истребления его колошами в 1805 году и служило складочным местом для промыслов, покуда не построена была Ново-Архангельская крепость. После этого Нутка была предметом внимания и желаний Баранова, и если бы время и способы его были соразмерны патриотическому его стремлению и предприимчивости, то он скоро соединил бы цепью факторий Ситку с Россом. Тем менее могла его воображению представиться возможность когда-либо покинуть свое создание; хотя бобры перевелись еще при нем, так что промыслами и меной приобреталось их не более 100 в год, вместо 2000, добывавшихся вначале одними промыслами. Преемники его не могли смотреть на это с отвлеченной точки зрения. Сравнивая дороговизну содержания Ново-Архангельска, неприятность жизни в нем и другие его невыгоды с прямыми выгодами, приносимыми им, они нашли, что между теми и другими нет соответствия, откуда, естественно, родилась мысль перенести все заведение и резиденцию главного правителя в другое, более удобное место. Сначала хотели избрать для этого Кенайскую губу; потом, по-старому, остров Кадьяк, согласно с мнением капитана Головнина, что Павловская гавань от природы назначена быть главной пристанью в этих морях; наконец, об этом замолчали, к утешению тех, которые не могли убедиться в необходимости этого перемещения. Я должен причислить себя к числу этих неубежденных и считаю нелишним сказать, на чем основываю свое мнение, поскольку намерение это, отложенное, но не откинутое, может возродиться. Компания, конечно, лучше должна знать, что для нее выгодно, а что нет; но о предметах общего интереса позволено каждому, даже и не посвященному во все таинства расчетов, сказать свое мнение, которое именно по этой причине может иметь свою цену, так как будет беспристрастно и не односторонне.

Одна из главных причин, на которых основывали необходимость упразднения Ново-Архангельска и к которой все другие более или менее относятся, есть неприязненное расположение соседних жителей. Разорение первой крепости, многие убийства, произведенные колошами после этого, возмездия со стороны русских, конечно, долго не изгладятся из памяти обеих сторон. Колоши долго еще ревнивым глазом будут смотреть на утверждающуюся оседлость русских, русские – долго остерегаться их, как опасных соседей, но из этого отнюдь не следует, чтобы вражда была вечной или непримиримой. При первом заселении Алеутских островов и Кадьяка была точно такая же неприязнь между природными жителями и колонистами, наконец, исчезнувшая. Колоши уже и теперь совсем не те, что были 10 и 15 лет тому назад. Тогда невооруженному [человеку] из-под пушек крепости было опасно удаляться; убийства без всякого повода были обыкновенны; теперь о них совсем не слышно, обитатели Ново-Архангельска без всякой опасности поодиночке ходят по всем окрестностям, ездят на теплые воды и пр. Прежде малейшая ссора редко не кончалась кровопролитием; они и теперь при всяком недоразумении хватаются за ружья и бросаются в лодки, но переговоры, в которых женщины обыкновенно играют деятельную роль, всегда кончают дело полюбовно. Незадолго до нашего прибытия один колош, не откликавшийся ночью часовому, был застрелен; в другой раз полоумный промышленник проломил камнем голову американцу: ни то, ни другое не имело никаких последствий. По последним известиям, два невольника, которых колоши осудили принести в жертву при каком-то торжестве, спаслись бегством в крепость. Начальник принял их под свое покровительство и не выдал старшинам, которые этим не оскорбились. Такую перемену в расположении колошей надо главным образом приписать кроткому и снисходительному обращению с ними и всегдашней осторожности против них, за чем начальники строго наблюдают. Соседство колошей не только не вредит, но приносит пользу поселению, поддерживая дух порядка и дисциплины в столь разнородной и частью из неугомонных стихий составленной массе, какой является население Ново-Архангельска. Колоши более и более привыкают к новым нуждам, которым научились от русских и из которых многие сделались для них необходимостью: табак, картофель, даже хлеб весьма им нравятся. Тойоны[329] щеголяют в мундирах последнего покроя и непременно хотят видеть на своих женах хотя кусок чего-нибудь русского. Без ружей и снарядов они почти не могут теперь обойтись, как и без шерстяных одеял; главнейший, а скоро, может быть, и единственный для них источник этих предметов – это сношение с русскими, соседство которых, таким образом, скоро обратится для них в необходимость.

Тойон с острова Ситха

Связи русских с колошенками и новое от них поколение – также повод, ежедневно усиливающийся, к сближению обеих сторон.

Доказательством готовности колошей к такому сближению может служить то, что в прошлом году начальник расположенного под крепостью селения принял христианство, и это не только не в силу каких-либо убеждений с нашей стороны, но, напротив того, вопреки представлений главного правителя, старавшегося ему объяснить всю трудность обязанностей христианина. Я не хочу утверждать, чтобы скрытые расчеты не имели влияния на намерения Наушкета[330] и что он через крещение стал прямо истинным христианином, но, и не будучи апостолом, он может своим примером подействовать сильно не только на родичей своих, но и на отдаленные племена, которые теперь сознаются, что русские не могут желать им зла, если допускают их поклоняться своему Богу.

Все это заставляет надеяться, что по естественному ходу вещей, с помощью благоразумных мер правителей, американские племена скоро перестанут нам быть неприязненными и соседство их не будет опасно основанному между ними поселению. Тогда будет менее важно и другое невыгодное обстоятельство, на котором основывают необходимость оставить это место: невозможность укрепить его против нападения военных судов в случае разрыва с какой-нибудь мореходной державой.

Ново-Архангельск по положению своему, конечно, не может быть укреплен так, чтобы противостоять нападению сильного фрегата, если не будет иметь для своей защиты военного судна; но какое же другое место можно здесь укрепить так сильно средствами компании? Я думаю, что никакое. Павловская гавань на острове Кадьяк, положение которой капитан Головнин изображает неприступным, столь же мало, как и Ситка, может устоять против регулярного нападения одного или нескольких фрегатов; но против внезапного нападения корсара и Ново-Архангельск безопасен. Безопасность вообще всяких колоний в военное время должна быть основана на морской силе, без которой они ни с какими крепостями устоять не могут. Компания, имея на службе своей многих офицеров императорского флота и хороших матросов, может и собственными средствами вооружить два или три судна, которых достаточно, чтобы обезопасить население от покушений приватиров.

Гавань Св. Павла на острове Кадьяк

Рисунок Ю. Ф. Лисянского

Недостаток места для устройства надежного порохового магазина, поскольку крепость построена на голом камне, причисляется также к невыгодам положения Ново-Архангельска. Прежде порох хранился под домом, а нынче на особом судне в гавани. Но землянка в одной из батарей, устроенная наподобие корабельной крюйт-камеры, кажется, удовлетворила бы требованию. А если и этого еще не довольно, то чего стоило бы вырвать порохом в камне нужное пространство?

Невозможность развести порядочное скотоводство является большой местной невыгодой, но есть выгоды, ее заменяющие. Промысел горных баранов, продолжающийся с ноября до мая, доставляет всю зиму свежую мясную пищу чиновникам, доставляет и порядочную выгоду алеутам, им занимающимся. В свежей рыбе почти никогда не бывает недостатка. Картофель родится весьма хорошо. Работники, конечно, редко видят мясо, но много ли провинций в Европе, где бы простой народ сплошь им питался?

Вообще снабжение продовольствием Ново-Архангельска – дело довольно затруднительное и требующее постоянного внимания правителей; в случае неподвоза хлеба по каким-либо причинам из Калифорнии прокормление людей зависело бы от произвола колошей, к великому убытку компании и служащих, в то время как на Кадьяке можно бы довольно долгое время питаться свежей треской и юколой,[331] даже сараной[332] и ягодами. Но с должной предусмотрительностью этого случиться не может. Впрочем, от стечения многих несчастных обстоятельств случается голод и в населенных и просвещенных странах; Ново-Архангельск не может в этом отношении служить положительным исключением, хотя за 25 лет его существования этого еще ни разу не случалось.

Нравственная и физическая порча живущих в Ситке алеутов не может быть поставлена исключительно на счет этого заведения. В каком бы месте центральное правление ни расположилось, там соберутся и тунеядцы, чтобы зашибить копейку без больших трудов, а удалить их, если будет нужно, и из Ситки можно так же, как и из другого места.

Сырой климат, вредящий строениям и судам, – обстоятельство неприятное, но, избегая его, надлежало бы покинуть весь край вообще, ибо Кадьяк, Уналашка и все другие места на материке и по островам едва ли в этом отношении многим лучше Ситки. Впрочем, не замечено, чтобы климат здесь особенно вредил здоровью людей.

Наконец, излишне издержки компании из-за необходимости содержать в Ново-Архангельске достаточный гарнизон. Полагают, что она должна содержать на службе по крайней мере 100 лишних человек, единственно для того, чтобы обезопасить крепость от беспокойных соседей, и, следовательно, 50 000 рублей или более, чего стоит их содержание, обращаются ей в чистый убыток. С этим можно бы согласиться, если бы поселение представляло одни только убытки и никаких выгод; но пора нам взглянуть и на выгодную его сторону.

Лес вблизи Ново-Архангельска

Одних великолепных лесов, окружающих Ново-Архангельск, при недостатке их во всех других местах, было бы уже достаточно, чтобы основать здесь поселение; на починку судов, на рангоут, на снабжение их дровами требуется ежегодно великое количество леса. Из всех мест, занятых компанией не на американском берегу, один только Кадьяк и прилежащие к нему острова имеют несколько леса, но неизвестно, надолго ли его хватило бы, если бы туда перешел главный порт. В Ситке не знали раньше, куда деваться с лесом, лучшие мачтовые деревья стоило только рубить, чтобы они, так сказать, падали прямо на судно, теперь надо посылать за ними уже на значительное расстояние, но здесь запас так велик, что можно не опасаться недостатка его на столетия; на Кадьяке не так. Какое большое неудобство и какие [были бы] издержки, если бы главный порт снабжался привозным лесом! Теперь Ситка снабжает мало-помалу лесом другие места, его не имеющие.

Кроме обеспечения потребностей колонии, леса эти представляют обильный источник богатства, на который доселе не обращалось внимания, в торговле с Калифорнией, Мексикой, Сандвичевыми островами и даже Чили, которые все чрезвычайно бедны лесом и при развивающейся промышленности более и более будут в нем нуждаться. Одного судна, нагруженного брусьями и досками, для распиловки которых могла бы при Озерском редуте быть устроена мельница,[333] достаточно было бы для обеспечения колонии годовым продовольствием хлеба: все сверх этого было бы чистым барышом компании.

Мы говорили уже о связях с колошами и о заметном влиянии, которое это имеет на расположение их к русским. Ситкинское поселение поддерживает эти связи, от которых компания получает двоякую пользу: с каждым днем утверждается безопасность, которая со временем сделает, может быть, и издержки на содержание излишних людей ненужными, и вся меховая торговля привлекается исключительно в руки компании. Но оставьте Ситку, и колоши в самое короткое время обратятся в прежнее свое дикое и враждебное нам состояние; иностранцы опять появятся, распространятся и на те места, куда прежде не заходили,[334] промыслы и мены будут становиться год от года труднее, и, наконец, весь американский берег будет для компании потерян, и уже невозвратно, поскольку уже нет того множества бобров, которое покрывало раньше издержки.

В. М. Головнин

Но посмотрим, в чем состоят преимущества Павловской гавани на острове Кадьяк, куда было намерение перенести центральное управление колоний. По мнению капитана Головнина,[335] Павловская гавань должна быть первой пристанью и главным местом колоний по следующим причинам: 1) умеренность климата, добротность земли, изобилие пастбищ, обильные рыбные ловли, доброжелательность жителей, перешедшая в привязанность к русским, и срединное положение ее между компанейскими владениями;

2) безопасная и во всех отношениях удобная гавань;

3) возможность во всякое время года кораблям входить и выходить из нее; 4) выгодное местоположение самой гавани, позволяющее малыми средствами укрепить ее; и, наконец, 5) удобство сообщения с другими островами и селениями, зависящими от Российско-Американской компании, посредством байдар или гребных судов.

Относительно климата вот что находим мы в записках Хлебникова: «Климат Кадьяка мало чем разнится от ситкинского. Ясная погода бывает иногда продолжительнее и постояннее, чем в Ситке, но вообще господствующая есть сырая, равно вредная для строений… В летнее время бывает иногда более ясных дней, чем в Ситке, но случается и напротив. В лето 1826 года было столь много дурной погоды, что не могли заготовить для продовольствия пристойного числа юколы и сена». Свидетельство Хлебникова, многолетним наблюдением узнавшего тот край во всех подробностях, я считаю несомненным: оно опровергает преимущество Кадьяка перед Ситкой со стороны климата.

Изобилие в пастбищах и обильные рыбные ловли, обеспечивающие продовольствием Кадьяк, – неоспоримое преимущество, хоть и подверженное исключениям, как видно из вышеприведенной выписки. Мы упоминали об этом, исчисляя невыгоды положения Ситки.

Покорность жителей не всегда была одинакова. Вначале неприязнь их была едва ли не больше вражды колошей, они всяким случаем пользовались, чтобы вырезать русских, с нетерпением ожидая, когда справятся с последними. Подобным образом и вражда колошей не будет вечной, о перемене расположения их говорено выше.

Центральное положение. Владения компании простираются почти на 2000 итальянских миль от востока к западу, не считая Курильских островов. Ситка лежит на восточном конце этой линии, Кадьяк от нее – на трех– или четырехдневное плавание, я в этом большой разницы не вижу для таких мест, между которыми регулярные сообщения не часты.

Безопасная и во всех отношениях удобная гавань. Ново-Архангельская гавань точно так же безопасна, но превосходит ее в следующем: вход в Павловскую гавань узок и затруднителен, а в самой гавани с трудом могут поместиться 4 или 5 судов, между тем как в Ситкинской внутренней гавани, при трех безопасных входах, до 20 судов удобно поместятся, не считая внешней гавани или рейда, где целому флоту довольно места. В Павловской гавани наибольший прилив менее 11 футов, а в Ситке 17 футов, что дает несравненно большее удобство чинить самые большие суда.

Выгоды, указанные в третьем пункте, – общие для обеих гаваней.

О мнимом преимуществе неприступного местоположения сказано выше.

Сообщению отделов между собой посредством байдар Ново-Архангельск не мешает, но построенные для этого несколько мелких парусных судов избавляют колонии от необходимости прибегать к этому опасному и неверному средству сообщения, которое, думается, наконец, совсем выведется, исключая разве сообщение между самыми близкими местами.

Итак, лучшее продовольственное положение есть одно положительное преимущество Павловской гавани перед Ново-Архангельском. Предоставляю судить другим, достаточно ли его, чтобы покинуть процветающее поселение, приносящее столько различных выгод.

К Ново-Архангельской крепости принадлежит маленькое заведение, лежащее на южном берегу залива в 20 верстах от крепости, при истоке речки, вытекающей из озера, и называющееся по этой причине Озерским редутом. Оно устроено главным образом для промысла рыбы, которая во множестве входит в речку и попадается в запоры. На водопадах устроены две мукомольные мельницы и кожевня, на которой выделывается в год до 150 юфтенных и подошвенных кож, а ныне будет устроена еще и лесопильная мельница.

Верстах в 10 отсюда находятся горячие ключи, которые, по исследованию нашего врача, содержат в себе углекислую известь, соляную кислоту и серу. Вода, вытекающая из расселин утесов, через деревянные трубы проведена в два бассейна, один повыше другого, в которых пользующиеся водами купаются. Для удобства больных тут выстроен небольшой домик. Температура воды при истоке из камня 54°, а в бассейнах от 37 до 45°; воды эти найдены очень целительными против ревматизма.

Сначала наши колонии разделялись на многие, одно от другого не зависимые управления, впоследствии отдельные части одно за другим были подчинены центральному правлению, и теперь все поселения компании в Америке, на Алеутских и Курильских островах зависят от главного правителя, имеющего свое пребывание в Ново-Архангельске.

Все пространство земель, по колониальному управлению, разделяется на пять отделов: Кадьякский, Уналашкинский, Ахтинский, островов Прибылова и селения Росс. Поселения на Курильских островах, не составляя отдела, зависят непосредственно от Ново-Архангельской конторы.[336]

К первому отделу принадлежат, кроме самого острова Кадьяк, губы Кенайская и Чугацкая, ближайшая часть полуострова Аляска, остров Укамок и Александровская крепость на реке Нушагаке; ко второму – все острова Шумагинские, Саннах, Унимак и остальная часть Аляски; к третьему – острова Андреяновские, Крысьи, Ближние и Командорские; четвертый составляют самые острова Прибылова; наконец, пятый, кроме селения Росс, островки Фарельонес.

Каждый отдел имеет контору, правитель которой по старому обычаю называется передовщиком. Состоящие под его ведением поселения называются артелями и управляются байдарщиками. При них бывают иногда еще одиночки, имеющие одного только промышленника. Все распоряжения, все наряды делаются главным правителем через Ново-Архангельскую контору; об исполнении их частные конторы пекутся каждая по своему отделу.

Число природных жителей по переписи 1825 года по всей Алеутской гряде, вместе с островом Кадьяк, не превосходит 5000 человек, считая жен и детей; население, в сравнении с пространством земли, конечно, весьма малое. Нет сомнения, что при первом прибытии русских острова были более населены, чем теперь, хотя совсем не в такой степени, как изображают описания путешественников, руководимых пристрастием и неведением.

Первые пришельцы в этот край, желая хвастнуть важностью своих открытий, позволяли себе неимоверные преувеличения как о богатстве, так и о населенности его, не заботясь, что готовили тем источник горьких нареканий для своих последователей. Позднейшие посетители, обнаружив положение вещей не в том виде, воспользовались этим обстоятельством, чтобы на нем основать обвинения, внушенные им ненавистью и пристрастием. Нелепости Саура, ошибки Лангсдорфа, наравне с преувеличением Шелихова и других приняты были за чистую монету, и вывод был, что русские, волей или неволей, опустошили тот край. Но по ближайшем рассмотрении большая часть обвинений отпадает сама собой.

Г. И. Шелихов

Шелихов полагал на Кадьяке 50 000 человек жителей. Если это и точно было мнение Шелихова (в чем позволено усомниться, потому что подлинность изданного в свет описания его путешествия ничем не доказана), то, припомня, в какие ошибки впадали Форстер и другие ученые путешественники, делая подобные выкладки, не тому надо удивиться, что в вывод Шелихова мог вкрасться лишний нуль, но тому, как можно было прямо поверить такому выводу, особенно же видя, что он полагал до 4000 воинов на таком острове, где, как после увидели, едва до 400 поместиться могут.[337] Столь же увеличено им население Уналашки, где он полагал 3000 человек жителей. Подобным образом, прежде Шелихова, Толстых насчитал на Андреяновских островах до 5000 жителей, хотя ясак собрал только со ста человек. По этой причине также мы не можем знать настоящей убыли народонаселения Алеутских островов.

Первые достоверные переписи жителей сделаны были Барановым и, повторяемые с того времени неоднократно, дают справедливое понятие об убыли людей на Кадьяке и Лисьей гряде. Атхинский отдел присоединился уже после к общему управлению.

На Андреяновских островах адмирал Сарычев в 1791 году полагал до 500 душ обоего пола; теперь там 580.

Хотя население Алеутских островов вообще уменьшилось, но весьма значительная убыль замечена только между кадьякцами в первый из приведенных периодов. Убыль эта объясняется естественным образом, а не стрельбой по ним и тому подобными нелепостями. В этот промежуток времени случились все значительные столкновения с колошами, в которых потеряно алеутов несколько сот человек. В 1796, 1798, 1800 и 1805 годах, а особенно в последний, когда при возвращении с промыслов на Кадьяк погиб целый отряд байдарок, утонуло алеутов более 400 человек. В 1799 году до 150 человек отравились ядовитыми ракушками. От всех этих случаев погибло в рассматриваемый несчастный период более 1000 человек, остальные сделались жертвой повальной болезни, свирепствовавшей на Кадьяке и по окрестным островам в 1799 году.

Я хотел только доказать несправедливость утверждений, что земли, состоящие во владении Американской компании, опустошались и опустошаются единственно от дурного обращения с жителями промышленников, допускаемого послаблением начальников. Но нельзя спорить, что некоторое участие имели в том беспорядки и злоупотребления, здесь существовавшие в прошедшем столетии, а некоторое время и по учреждении нынешней привилегированной компании. Я отнюдь не намерен чернить память основателя и правителя ее колоний Баранова. Никто более меня не уважает доблестей этого необыкновенного человека, до сих пор достойно не оцененных, и которому недоставало только более видного поприща, чтобы стать наряду с примечательнейшими людьми своего времени. Гений, проницательность, твердость характера, бескорыстие[338] были отличительными чертами Баранова. Со средствами, совершенно ничтожными, с людьми, более способными разрушать, нежели основывать общества, вынужденный остерегаться столько же своих, сколько туземцев, возбуждаемых и подстрекаемых просвещенными, бороться на каждом шагу с препятствиями и недостатками, оставаясь по нескольку лет не только без пособий, но даже и без известий из России, – Баранов учредил и распространил в этом крае промыслы и торговлю в столь обширном размере и на столь прочном основании, что, хотя многие подробности требовали впоследствии улучшений и перемен, но существо операций остается и теперь, как было при нем. Только человек, соединявший в себе достоинства, – я даже сказал бы и недостатки, – Баранова, мог совершить это с таким успехом. Но меры, которые он для достижения этой цели должен был принимать, часто тяжело ложились на жителей, и это вред, неразлучный со всякой колонизацией; он вынужден был пользоваться услугами людей, не всегда достойных его доверия, потому что не имел выбора. В последние годы его управления старость и утомление от необыкновенных трудов ослабили его энергию, он сам это чувствовал и неоднократно просил себе смены,[339] и потому замещение его капитаном Гагемейстером в 1817 году было совершено согласно как с пользой колоний, так и с собственным его желанием.

С тех пор настало лучшее время для колоний. Множество полезных преобразований улучшили состояние как местных жителей, так и промышленников, во всем управлении введено больше порядка, больше системы. Перемена эта приятным образом поражает видевшего колонии в старое время и посещающего их ныне: все заведения, суда, люди, приняли иной вид. Она имела заметное влияние на общее течение дел компании, как доказывает выгодный курс ее акций, и, не менее того, на население колоний, которое теперь можно считать установившимся.

Последними привилегиями определены ясно отношения как креолов, так и природных жителей к компании и взаимные их обязанности.

Креолы, родившиеся от русских отцов и матерей-алеуток, число которых в 1830 году достигало 1000 человек обоего пола, являются настоящими гражданами колоний, теперь уже полезными и обещающими со временем решительное влияние на судьбу этого края. Они составляют особое сословие, приравненное к мещанскому, и освобождены от всех повинностей, покуда находятся в колониях. Каждый из них должен быть приписан к одной из двух контор: Кадьякской или Уналашкинской. В выборе занятий и образе жизни они совершенно независимы: они властны ездить на промыслы в свою пользу, без нарушения, однако, привилегий компании, то есть продавая свои товары ей по установленной таксе; могут заниматься землепашеством и разведением огородов, и тогда от компании получают на то вспомоществование, или же ремеслами и рукоделиями.

Креолы оправдывают замечание, сделанное о многосторонних способностях мулатов в колониях других народов; они составляют красивую, проворную и способную породу людей. Компания печется о воспитании их как по обязанности, так и видя в том свою выгоду. В Ново-Архангельске устроена школа для 30 мальчиков, в которой креолы получают первоначальное образование до 16-летнего возраста, потом до 20 лет распределяются по разным должностям и занятиям, смотря по способности каждого, на приличном содержании. Воспитанные, таким образом, за счет компании, креолы обязаны служить ей до 29 лет, с жалованьем от 100 до 350 рублей, соразмерно способности и прилежанию каждого. Потом они служат компании на особых условиях или совсем не служат. Из подготовленных таким образом креолов компания имеет уже нескольких мореходов, управляющих небольшими судами, бухгалтеров и приказчиков, весьма хорошо знающих свое дело, исправных мастеровых и отличных матросов. Несколько человек было отправлено в разные времена в Россию для обучения мореплаванию и искусствам, но иные недоучились, другие, хотя и выучились, но, отвыкнув от старого образа жизни, вывезли с собой такие привычки, которые делали их здесь ни к чему не способными.

Хваля хорошее, нельзя не упомянуть и о дурном. Невоздержание есть, к несчастью, слишком общий порок между креолами, который хотя находит некоторое извинение в обстоятельствах и положении людей и мест, но вреден и для многих гибелен.

Алеуты также освобождены правительством от ясака[340] и всяких повинностей, но обязаны зато служить компании для ловли морских зверей; для этого она может потребовать половинное число всех наличных островитян мужского пола не старше 50 и не моложе 18 лет. Женщин и детей моложе 18 лет компания может использовать на службе не иначе как с обоюдного согласия, за условленную плату. Островитяне, не находящиеся на службе компании, занимаются на обитаемых ими берегах не только рыбной ловлей, но и промыслом пушных зверей, и все добытое составляет их собственность, но продать пушной товар могут они не иначе, как компании, по установленной таксе.

Чтобы дать понятие о барщине этого рода, установленной в этом крае, обозрим вкратце промыслы, производимые компанией с помощью алеутов.

Бобровый промысел. Главная контора дает знать в отделы, сколько байдарок из каждого должны отправить на промысел. Управляющие отделами через байдарщиков извещают о том тайонов, которые съезжаются в декабре и январе в главное место в отделе, где делаются окончательные распоряжения. Составить партии – дело тайонов; они выбирают к тому охотников и преимущественно из таких семейств, в которых более одного мужчины. Назначенные алеуты получают от компании для исправления своих байдарок лахтаки, жилы, ус китовый, жир, камлен и пр., а при отправлении на промысел – по фунту табаку на человека, юколы и несколько ружей, пороху и пр. В марте и апреле бобровые партии пускаются в путь: из Кадьяка от 50 до 70 байдарок, кроме 30 или 40, перевозимых на парусном судне в Ситку, для промыслов на американском берегу; по Уналашкинскому отделу – до 135 байдарок; по Атхинскому – до 50. Каждая избирает из своей среды начальника. Кадьякская партия следует по берегу Кадьяка, через промежуточные острова на северный берег Аляски или вдоль южного до Кенайской губы. Уналашкинские партии отправляются из пяти разных мест: с Акуна к Четырехсопочным островам, на Юнаску и Амухту; с Умнака и с Уналашки – каждая по берегам своего острова; наконец, с острова Унга и с Аляски к острову Саннах и на некоторое расстояние в море. Атхинская партия промышляет по Андреяновской гряде.[341] В августе и сентябре партии возвращаются в главные пристани: в отделах сдают промыслы в конторы, тут же получают плату и возвращаются по своим жильям.

В прежнее время составлялась подобная же партия из обитателей Чугацкой губы, но когда не стало бобров близ их мест, то перестали их и посылать. Теперь они промышляют только земных зверей – выдр, лисиц, медведей, речных бобров – и продают их компании.

В Атхинском отделе алеуты весь свой промысел сдают сначала главному тайону, который его разделяет на всех, соображаясь с прилежанием или счастьем каждого. Кто добыл 5 или 6 бобров, должен уделить часть тому, кто не получил ничего или очень мало, который в другое время воздаст ему в свою очередь тем же, так что никто не остается с пустыми руками и все бывают довольны.

Промысел лисиц. По окончании бобрового промысла приступают к лисьему. Лисиц ловят иногда собаками, но большей частью кляпцами, для коих материалы, то есть зубцы железные и китовые жилы, рассылаются заблаговременно по артелям. Лес для них употребляется выкидной.[342] На опытного и проворного ловца дают по 25 кляпцев. Лисицами изобилуют все острова Лисьей гряды, более всего черно-бурыми и сиводушками; на Аляске бывают только красные, отличающиеся нежностью своей шерсти; самые дурные – кадьякские, где их и мало. На островах Атхинского отдела нет наземных зверей, даже мышей; на одном острове Атту водятся песцы. Лисий промысел начинается с октября и кончается в ноябре или декабре. Добытые звери сдаются начальникам артелей, которые за них расплачиваются.

Алеуты демонстрируют свои действия во время промыслов

Рисунок М. Тиханова

Еврашки[343] ловятся преимущественно на острове Укамок, где для промысла их живут несколько алеутских семейств. Ловят еврашек собаками, которые выслеживают зверя и указывают его норы; охотник разрывает землю и убивает зверя. Этот промысел начинается также с октября и продолжается месяца три; за это время искусный ловец добывает от 1000 до 1200 зверьков. Алеутки в то же время выделывают меха и шьют из них парки.[344] На Укамоке убивается в год до 25 000 еврашек.

Для птичьего промысла, как и для бобрового, тайон набирает вольных алеутов, которые в апреле съезжаются в главные места по отделам и, получив от компании огнестрельные и другие снаряды и припасы и на каждого охотника по фунту табаку, отправляются на промысел – с Кадьяка на Аляску, с Уналашки на Шумагинские острова – и возвращаются в августе и сентябре. Шкуры птиц сдаются в компанию, которая раздает их женщинам для выделки и шитья парок. На парки употребляются топорки, ары и ипатки; другие птицы – только в пищу. На парку идет от 30 до 50 шкур. Промышленник, доставивший 12 парок, получает сверх платы две парки себе. Мясо убитых птиц, кроме употребляемых в пищу на месте, алеуты в продолжение промысла сушат на зиму.

Моржей промышляют в конце июля из Унгинской артели на песчаных банках по северную сторону Аляски, где моржи ложатся в великом множестве. Обойдя их со стороны моря, промышленники бросаются на них с криком и гонят все лежбище на середину банки, где нападают на него с копьями и колют в те места, где тоньше кожа. Одна из главнейших предосторожностей в том, чтобы ни один зверь не ушел в море, ибо за одним бросятся все, и тогда трудно избежать клыков раздраженного зверя или не быть им задавленным, или увлеченным в море. Этот опасный промысел продолжается около десяти дней. Алеуты, готовясь к нему, прощаются друг с другом.

У убитых моржей вырубают только клыки. В счастливые годы получают до 2500 клыков, на что приходится положить от 3000 до 4000 моржей, потому что они в побоище сваливаются такими грудами, что, по уверению охотников, не более как из одной трети добываются клыки. В обыкновенные годы промысел бывает гораздо менее. Добытая кость переносится через перешеек на южную сторону, а оттуда свозится в артель.

Алеут на промысле

Рисунок М. Тиханова

Сивучей промышляют для компании на берегу Аляски в июне месяце и выделывают из них лахтаки для байдарок, а кишки и горла – для камлей, но большее число этих вещей доставляется вместе со шкурами морских котиков с островов Прибылова, о которых будем говорить ниже.

Промысел китов производится с июня по август. Не следует воображать, что это то опасное предприятие, которое у нас понимается обыкновенно под названием китового промысла. Дороговизна снаряжения китобойных судов, а главное, недостаток знающих это дело людей не позволяют компании за него взяться, хотя, вероятно, оно оказалось бы и выгодным, потому что между здешними китами есть много кашалотов (плавунов, как их здесь называют), дающих спермацет. Алеуты бьют китов с байдарок стрелами, на которых каждый имеет свое клеймо. Раненый кит обыкновенно через несколько дней издыхает и ветром и течением выбрасывается на ближайший берег. Больше всего выкидывает их на берега Уналашки и Акуна и на юго-западный берег Кадьяка.

Иногда случается алеутам взять кита и с бою, бросая в него стрелки с пузырями на веревках из китовых жил. Убивший кита, что узнается по клейму на стрелке, получает половину его и сверх того 30 рублей за большого и 15 рублей за малого.

Из краткого изложения производимых компанией промыслов видно, что из снаряжаемых на это дело алеутов ни один не служит ей по вынуждению, а все за плату, при установлении которой обращено равное внимание на интересы обеих сторон. Кроме этих, снаряжаемых, весьма многие служат в компании по найму. За всякую особую работу, как сбор ягод, кореньев, ловлю рыбы, нерп, как мужчины, так и женщины получают установленную плату.

Из алеутов, составляющих помянутую выше ситкинскую бобровую партию, около 150 человек остаются по охоте зимовать в Ново-Архангельске. Не знаю, имеет ли компания средства по окончании промыслов отправлять всех домой на Кадьяк, но житье праздных алеутов в Ново-Архангельске вредно сколько для них самих, столько и для компании. Здесь в весьма уменьшенном размере отражается действие больших городов на селения – привлекать к себе народ и портить его роскошью.

Остающиеся в Ситке алеуты март и апрель готовятся к промыслам, с мая по август промышляют бобров, в августе и сентябре запасают рыбу на зиму, а остальные затем пять месяцев, вместо того чтобы на родине заниматься промыслом земных зверей, проводят в совершенной праздности, со всеми ее последствиями. Привыкнув в общении с русскими к их пище, к чаю и особенно пристрастившись без меры к горячим напиткам, употребляют они все средства, хотя бы и непозволительные, к удовлетворению этих новых потребностей. По примеру супруга, променявшего спокойную и удобную птичью парку на фризовый или суконный сюртук или фрак, смешной даже в Европе, алеутка не хочет смотреть на еврашечью парку или китайчатую камлею,[345] в которых прежде щеголяла, а требует непременно ситцевое платье, шаль и т. п., которые приобретает средствами, нимало не двусмысленными. Следствием этого бывают болезни, слабое потомство, испорченное уже при самом рождении. Теряясь сами, алеуты пребыванием в Ситке затрудняют и компанию, ибо увеличивают расход товаров и припасов, которыми компания с таким трудом снабжается.

В первые годы поселения русских в этом крае промыслы были так изобильны, что одни могли с избытком доставлять нужное для оборотов количество мягкой рухляди. Плохое хозяйство скоро, однако, или совсем иссушило, или весьма оскуднило эти источники и вынудило компанию помышлять об открытии новых. Еще Баранов намеревался основать поселение на озере Иллямне[346] (или Шелихова), откуда он по временам получал меной значительное число речных бобров; но преемник его, исследовав подробнее берег к северу от Аляски, предпочел реку Нушагак, впадающую в Бристольский залив, в устье которой основан в 1820 году Александровский редут, назначенный служить средоточием и складочным местом меновой торговли с внутренними жителями Америки. Сюда съезжаются в байдарках, обычно в мае месяце, американцы соседних племен – аглегмюты, кускоханцы, киятенцы – и меняют речных бобров, выдр, лисиц красных и бобровую струю и в небольшом количестве мамонтову[347] и моржовую кость на бисер, коральки разных цветов, цукли,[348] табак; иногда берут также фламандское полотно, тик, красное сукно, байку, кожи, железные вещи и пр. Все эти племена не только живут в мире и дружбе с русскими, их соседями, но нередко прибегают к их посредничеству и суду в беспрестанных между собой распрях. Некоторые нанимаются даже на работы в Александровском редуте.

Не довольствуясь торговлей, которая вообще не была богата, колониальное правление ежегодно посылало суда для мены с жителями азиатского и американского берегов и с островитянами Берингова моря и недавно решило образовать новое поселение на острове Стюарт, лежащем в заливе Нортон, при устье большой реки Квикпах, и намерено основать еще факторию внутри суши близ этой же реки. Такое распространение торговли необходимо при слабеющих прямых промыслах для обеспечения оборотов компании; и немудрено, что она, подвигаясь с запада, встретится скоро с промышленниками английской меховой компании, подходящими с востока; и теперь уже у прибрежных жителей встречаются разные мелочи английского изделия, которые получают их через третьи руки от своих соседей.

Если промыслы в местах постоянно заселенных надолго ослабевали, то там, где зверь оставлен был некоторое время в покое, он размножался заметным образом. Курильские острова, доставлявшие сначала бобров первостепенной добротности, усердными промыслами были совершенно очищены и потому оставлены. Через несколько десятилетий вновь показались там бобры, и компания не замедлила воспользоваться этим, утратив в 1827 году поселение на острове Урупе, где в первый год было убито до 1000 этих зверей. Затем все Курильские острова были переданы в ведомство компании, учреждающей ныне селение на острове Симусир, которое будет главным в Курильском отделе. Должно надеяться, что для собственной ее пользы возродившийся промысел будет производиться хозяйственнее прежнего.

Некоторым подспорьем бобровым промыслам служили бобры калифорнийские, которых компания в разные времена добывала различными средствами. В управление Баранова производилось это с помощью иностранных (больше американских) корабельщиков, которым давалась для промыслов партия байдарок, с условием весь промысел делить пополам. Этим способом в течение 10 лет получено им до 6000 старых, с меньшими же более 7000 бобров, которых, следовательно, в это время убито до 15 000. Чтобы не делиться ни с кем выгодами промысла, он решил посылать свои суда, но уже поздно, число бобров тем временем уменьшилось, а испанцы проснулись и стали чинить промыслам всякие препятствия: захватывали в плен людей, не позволяли брать отрядам свежей воды и т. п. Эти препятствия послужили поводом к основанию на берегу Нового Альбиона селения Росс (1812), откуда неоднократно пытались производить промыслы, но с малым успехом. Наконец, удалось склонить калифорнийское правительство к разрешению промышлять бобров, с условием делить пополам как издержки на содержание алеутов и плату им, так и промыслы. На этом основании промыслы продолжают производиться, не принося, впрочем, больших выгод компании как по редкости зверя, так и по низкому качеству шерсти калифорнийского бобра.[349]

Надежда на прибыльные бобровые промыслы была главным поводом к основанию фактории в Калифорнии. Не видя от этого большой пользы, стали там строить суда, обходившиеся весьма дорого и по непрочности леса служившие весьма мало, почему эта убыточная операция и была оставлена; но чтобы люди не остались праздными, принялись за земледелие и скотоводство. Калифорния – одна из плодороднейших в мире земель; но, чтобы извлекать из этого пользу, не должно быть прикованным к одному пункту, довольно невыгодно лежащему без пристани на берегу моря;

особенно же должно иметь более рук. Селение Росс имеет до 90 десятин удобной земли, на которой высевается в год пшеницы до 90 четвертей, ячменя – до 15 четвертей, и снимается первого до 450, последнего – до 65 четвертей. В лучшие годы бывает урожай лучше, но средним числом не более как сам-пять или сам-шесть. Овощи родятся весьма хорошо. Скота рогатого от небольшого числа в течение 10 лет расплодилось до 500 голов; до 250 лошадей и до 600 овец; но, не имея пастбищ, не знают, что с ним делать. В Ситку доставляется солонины до 150 пудов, масла до 50 пудов и до 100 кож, выделанных на месте. В этом состоит покамест вся выгода от этого заведения.

Испанцы, не имея средств вытеснить силой пришельцев с земли, которую считают своей, прибегли к другому, медленному, но верному способу: они начали окружать Росс новыми миссиями, которые, стесняя поселение со всех сторон, отнимут у него возможность распространиться и заставят, наконец, покинуть заведение, которое, отвлекая силы колоний, в теперешнем его виде не может им никогда принести значительной пользы; да и при большем распространении может доставлять такие только товары, которые и без того торговлей безубыточно можно приобретать.

Компания доставляет добычу свою в Европу двумя путями: через Охотский порт и Сибирь и прямо морем в Россию. Меха, главным образом морских котиков, идут из Охотска на Кяхту, промениваются там на китайские товары, главная торговля которых происходит на Макарьевской ярмарке. Бобровые шкуры отправляются большей частью морем в С. – Петербург, откуда расходятся по всей России.

Соседние поселения нашим жителям Северной Америки, невзирая на давнишнее знакомство, до сих пор мало известны. Враждебное расположение, не допускавшее русских с ними смешиваться, – главная тому причина. С тех пор, как они поселились под крепостью, было более случаев с ними ознакомиться; но между служащими компании не нашлось до сих пор досужего человека, который решился бы свободные минуты свои посвятить хотя и интересному, но тяжкому труду исследовать нравы, предания, взаимные связи, в особенности же язык этого народа. Трудолюбивый Хлебников[350] обратил, однако же, и на это свое внимание, и следующие сведения о колошах заимствованы преимущественно из его записок.

Народы, населяющие северо-западный берег Америки от 40 до 60° [с. ш. ], по всей вероятности, поколения одного и того же племени. Одинаковая наружность, одинаковые обряды и образ жизни ведут к подобному заключению. Уродливые деревянные украшения в губах – неоспоримое доказательство единородства жителей островов Королевы Шарлотты и Берингова залива. С другой стороны, Скоулер нашел язык обитателей реки Колумбии таким же, как и жителей Нутки. Жители губы Тринидад (шир. 41°) имеют во всем большое сходство с более северными жителями, но очень отличаются от индейцев Нового Альбиона, обитающих южнее мыса Мендосино. Каждое из этих племен различается особым именем; но в наших колониях все они вместе разумеются под общим родовым названием колошей или колюжей.

Ситкинские колоши называют себя ситка-хан. Они признают родоначальником своим человека по имени Элькх, пользовавшегося покровительством ворона, начальной причины всех вещей. Замечательно, что у жителей берегов Кенайской губы и у кадьякцев, явно принадлежащих к эскимосскому племени, эта птица также играет важную роль в религии. По преданиям первых, ворон создал вселенную; последние верят, что он принес свет с неба.[351] Что было прежде ворона и кто дал ворону такую власть, колоши не знают и отделываются обыкновенно в таком случае ответом: что этому так следовало быть.

Колоши (колюжи)

Литография XIX в.

В рассказах колошей о происхождении Элькха и о приключениях его до создания колошей содержится предание о всеобщем потопе, как у всех почти народов, и, что страннее, многие басни, имеющие сходство с греческими мифами. Первобытный житель земли, Китх-угин-си, имел от сестры своей многих детей, которых истреблял, для того чтобы племя людей не размножилось. Он имел власть над всеми жителями земли и наказывал их за преступления потопом, но не мог, однако, истребить всех, потому что люди спасались на лодках на вершины гор, где до сих пор видны остатки лодок и канатов, которыми они привязывались.

Сестра Китх-угин-си убежала от кровожадного брата своего и на морском берегу встретила молодого, статного мужчину, который, услышав причину бегства ее, дал ей проглотить раскаленный круглый камешек, обещая, что после того родится у нее сын, которого никто не будет в силах погубить. Следствием этого было рождение Элькха. Мать воспитывала его тщательно, каждое утро купала в воде морской и научила стрелять птиц. Элькх прежде всего настрелял множество колибри на платье своей матери. Потом убил большую белую птицу, шкуру с нее надел на себя и, любуясь крыльями, возымел сильное желание летать по-птичьему и поднялся на воздух, но, не умея еще управлять крыльями, залетел за облака и, изнемогая, с раскаянием сказал: «Лучше бы мне остаться с матерью!» – и с этим словом очутился у ее хижины. Возмужав, отпросился он у матери идти искать Китх-угин-си, чтобы наказать его за злодейства. Он отыскал жилище дяди, выждал, сидя на хижине, возвращения его домой, и, заперев его в ней, велел водам подыматься, чтобы потопить преступника, а сам поднялся на крыльях в воздух. Долго летал он, наконец, выбившись из сил, упал на камень, больно ушибся и долго лежал без чувств. От этого происходят все людские болезни. Очнувшись, слышит он голос, его зовущий, но никого не видит. Собрав последние силы, пошел он к морскому берегу и увидел играющих на море бобров; один из них говорит ему: «Садись на меня, я тебя довезу туда, куда тебя зовут». – «Но ты утопишь меня», – отвечал Элькх. – «Не бойся ничего, зажмурься и садись на меня». Элькх садится на бобра, едет долго, наконец, открывает глаза, видит берег и на нем множество людей. Между ними находит он мать свою и дядю, вероятно, уже примирившихся, и тут же знакомится с вороном, от которого получил власть быть родоначальником колошей.

Не точное ли это повторение мифов о Сатурне, пожирающем своих детей; о Девкалионе, производящем людей из камней, об Икаре, об Арионе, плывущем на дельфине? Никто, конечно, не подумает, что колоши заимствовали мифологию свою от греков, но сходство это доказывает, что бредни младенчествующего ума человеческого одинаковы и под светлым небом Эллады и в диких американских лесах.

Религия колошей есть отрасль шаманства, распространенного во всей северо-восточной Азии. Они верят злым духам, живущим в воде и насылающим на людей болезни посредством рыб и ракушек, употребляемых ими в пищу. Почестей никаких им не воздают. Обязанность шаманов заключается в предсказывании будущего и иногда лечении болезней.

Шаманы большей частью бывают наследственные, хотя всякий сам может им сделаться. Избирающий это ремесло подвергает себя искусу, несколько лет продолжающемуся и состоящему в строгом посте и целомудрии, и не иначе как по выдержании сего искуса принимается за колдовство – так нужно человеку сначала обмануть самого себя, чтобы удобнее обманывать других!

Колоши верят, что душа остается жить по смерти, не получая, однако, в ином мире воздаяния за добрые или наказания за злые дела. Души начальников не смешиваются и там с душами низших, но души убитых на гробе старшины невольников остаются вечными рабами души первого.

Идолослужения у них нет, но есть обряд, имеющий связь с их религиозными понятиями и отправляемый через некоторое время попеременно то в том, то в другом роде, при котором приносятся в жертву невольники. Ситкинский толмач называл этот обряд сибирским выражением «игрушка», но более ничего о нем не мог объяснить. Незадолго до прибытия нашего в Ситку была такая «игрушка» в роде тойона Наушкета, живущего возле крепости, на которую (игрушку) съезжались все окрестные роды, и один калга (невольник) был принесен в жертву. Обреченных на жертву давят, положа доску на шею. Доктор Мертенс, собиравший черепа народов, нами посещенных, отыскал по описанию место жертвоприношения в глуши леса и труп жертвы и с опасностью для собственной жизни снял с него череп.

Старшина колошей (колюжей)

Правление колошей, как и всех в младенчестве находящихся обществ, – патриархальное. Старший в роде – начальник, которого русские называют вывезенным из Сибири словом «тойон». Повиновение ему ограничивается одним его семейством. Кто имеет более родичей, кто богаче, имеет более невольников,[352] тот более и уважается, советам его внимают, но приказывать он никому не может, и ему служат только по доброй воле или за плату.

Племена колошей подразделяются на роды, несущие название от некоторых животных, как то: вороний, волчий, медвежий, орлиный и т. п. Основание, законы, сущность и цель этих разделений достаточно нам неизвестны. В одном и том же селении смешиваются между собой различные роды. Есть роды, пользующиеся перед другими некоторым предпочтением, так, например, волчий считается воинственнее всех других, получает воспитание более суровое, и каждый из этого рода хвалится многими ранами на теле, полученными в сражении или нанесенными нарочно. Этот род называется, собственно, кухонтан, или коквонтан, что, по переводу толмача ситкинского, значит «солдат», конечно, в смысле воина или рыцаря. Самые большие забияки бывают из кухонтанского ордена; кто не может похвалиться, что принадлежит к нему, хвастает по крайней мере, что много водился с кухонтанами, и в речах, до которых колоши большие охотники, это почетное сословие почти всегда упоминается.

Невольники колошей – пленные неприятели. В соседстве наших колоний редко бывают теперь войны, и потому тамошние колоши должны невольников своих покупать у живущих против архипелага Королевы Шарлотты и далее. Над жизнью своего невольника имеет каждый полную власть, и, кроме помянутого обряда, невольники умерщвляются иногда при празднествах, поминках, при смерти начальников и пр.; разумеется, что на это выбираются всегда ни к чему другому не годные и которых нельзя ни продать, ни подарить. Напротив того, при подобных случаях иногда невольникам дается свобода.

Ссоры колошей бывают, как и у всех народов, внутренние и внешние. Мы называем первые драками, последние – войнами. У колошей между теми и другими нет того резкого различия, как у нас. Причиной их бывают обыкновенно женщины.

Когда колоши из двух разных родов подерутся и один с какой-нибудь стороны будет убит, то родственники его требуют за него плату и, в случае отказа, вызывают противную сторону на открытую борьбу, в которой огнестрельного оружия не употребляют и стараются наносить только несмертельные раны. Если обиженной стороне удастся одержать верх, то обидчики соглашаются на плату, которая устанавливается переговорами; в противном же случае первые, уступая необходимости, на время смиряются, но в ожидании только случая отомстить кровью за кровь, хотя бы то было через несколько лет.

Месть за обиду является обыкновенно причиной и внешних браней колошей, хотя иногда примешиваются к этому тщеславие и корысть. Если колошу случится быть убитым инородными и в другом селении, то эти наверное ожидают мести и готовятся к ней. Обиженные скрывают тщательно свои планы и намерения, покуда не будут в состоянии исполнить их с успехом, и по этой причине ни к каким совещаниям и переговорам не допускают женщин, которые, будучи связаны родством с иными селениями, не преминули бы предупредить родных своих о грозящей им опасности. Приготовясь совершенно, они пускаются в поход на своих лодках и стараются пристать к неприятельскому селению на рассвете. Перед нападением облекаются в деревянные латы, закрывающие грудь и спину и плотно переплетенные китовыми жилами, лица закрывают масками, на которых вырезаны личины зверей в уродливом виде, а голову – толстыми деревянными шапками с такими же изображениями, и все связывается вместе ремнями. Напав врасплох, умерщвляют они без пощады всех мужчин, которые не успеют спастись, а женщин и детей уводят в неволю. После этого роли меняются, и теперь очередь другой, побежденной стороны искать и выжидать случая отомстить первой убийством равного числа неприятелей; и кто не доживет до того сам, оставляет в наследство детям обязанность мести, это – кровавая месть бедуинов и наших горцев.

Но иногда удается кончить распрю переговорами; обидчики платят за убитых, что постановится условиями, и мир водворяется снова, в обеспечение которого даются с обеих сторон заложники. Это делается с особенным, странным обрядом. Обе стороны выходят на равнину, мужчины и женщины. Мужчины должны схватить аманата[353] – избираемого всегда из именитых людей, наиболее уважаемых по связям родства, – делают вид, будто хотят начать бой, машут копьями и кинжалами и, наконец, с воплем вторгаются в средину противной стороны, схватывают избранного заложника, скрывающегося в толпе, и с радостным криком выносят его на руках на свою сторону, оказывают ему всякие услуги, не позволяют ходить, а всегда носят на руках и пр. С другой стороны делается то же самое. Торжество мира заключается пирушкой. Наконец, заложники отвозятся на жилье новых друзей и, пробыв там год или более, возвращаются восвояси, и новые пиры утверждают союз.

Нравы колошей мало отличаются от нравов других народов, подобно им, живущих в дикой независимости. Они люты против своих неприятелей, а неприятель их – всякий чужеземец. Они подозрительны, хитры. Кровавая месть за обиды не только не считается преступлением, но является священной обязанностью каждого. Жажду приобретения разделяют они не с одними дикими народами и для удовлетворения ее, когда нет других средств, считают дозволенным не только скрытый, но и явный грабеж. Качества эти, конечно, не похвальны, но они неразлучны с состоянием народа, не знающего ни гражданственности, ни религии, основанной на любви, и не делают еще их недостойными носить образ человеческий, как утверждает один из новейших путешественников, иначе должно бы снять человеческий образ с большей половины людей, населяющих землю. Колоши имеют и добрые качества. Привязанность родителей к детям примерна и простирается до того, что отцы не берут на себя купать детей в морской воде (что для приучения детей к холоду делается у них всякий день, зиму и лето), не чувствуя себя в силах выдержать крика их, а поручают это дело дядям и другим родственникам, менее отцов нежным, которые непослушных и не перестающих кричать секут розгами.[354] С другой стороны, дети во всех возрастах оказывают родителям повиновение и уважение, особенно престарелым и бессильным, о которых пекутся с большим вниманием. Нищих между ними нет: безродные, сироты, хворые, не имеющие сил заработать себе пропитание, без всяких законов для бедных, обеспечиваются зажиточными, которые не допускают их нуждаться в необходимом. С невольниками обращаются почти как с домочадцами. Не на высшей ли нравственной ступени стоит подобный народ в сравнении с теми, которые больных оставляют погибать голодной смертью, убивают престарелых отцов, новорожденных детей душат, чтобы избавиться от излишних забот, и прочее?

Все воспитание колоша с самого рождения направлено к тому, чтобы укрепить его тело против всяких страданий. С накинутым на одно плечо шерстяным одеялом он не замечает, кажется, ни ветра, ни дождя, ни холода; если же озябнет, то раздевается донага и садится на несколько минут в воду. Случалось встречать колошей зимой, в лесу, спящих около огня и не подозревающих, что один бок их чуть не жарится, между тем как другой покрыт инеем. В битве они смелы, презирают смерть, не показывая, однако, того равнодушия к жизни, как камчадалы, алеуты и жители Кадьяка, которые прежде при всяком маловажном поводе или даже просто от скуки готовы были повеситься или утопиться. Самоубийство между ними неизвестно, нет примера, чтобы даже невольник лишил себя жизни.

Колоши

Акварель начала XIX в.

Колоши характера флегматичного и в домашнем быту ленивы. Между тем как жены их отправляют все домашние работы, приготовляют рыбу, носят дрова, воду, кору древесную и пр. Колош, если для добывания пищи не обязан идти на охоту или рыбную ловлю, предпочитает лежать весь день в своем шалаше или на песке на берегу моря или сидеть на корточках, сложа руки и завернувшись в одеяло. Невысокий каменный утес, подходящий в одном месте к рубежу крепости со стороны колошенского селения, примечателен тем, что на нем во всякое время видно несколько подобных зевак. Случается видеть одну и ту же фигуру, по нескольку часов сряду сидящую в описанном положении почти неподвижно, зевающую на прохожих.

Для еды положенных часов они не имеют – всякий ест, когда вздумает, обыкновенно же три раза в день: рано поутру, в полдень и вечером.

Отличительная черта характера колошей – тщеславие. Показать колошу презрение – значит сделать его своим врагом; напротив, некоторое внимание, маленькие угождения его самолюбию – вернейшие средства снискать его дружбу. Сотня ружей не могла бы порадовать их столько, как подаренные тойонам русские мундиры. Они в них важничают самым комичным образом;[355] в торжественных случаях, однако, облекаются в национальное свое одеяние из выделанных оленьих кож (ровдуг), которое и красивее и к лицу их более идет, нежели куцые наши мундиры. В таком наряде они явились, например, на праздник, который я им дал на «Сенявине» перед отправлением нашим в море. Тойоны с их женами были приглашены в каюту, остальные угощались наверху, что с помощью толмача предварительно уже было устроено так, чтобы не оскорбить ничьего самолюбия. Грог и каша из сарацинского пшена[356] с патокой составляли обыкновенное угощение. Двум или трем главным даны были тарелки в предположении, что другие довольны будут расположиться вместе около миски; но последние едва не обиделись, и ни один не принимался за лакомство, выше которого они не знают, покуда не были розданы всем полные приборы. После этого мы беседовали об обоюдной пользе сохранять взаимную дружбу и т. п. Жены их одарены были пронизками, ленточками, зеркальцами, так же с соблюдением строгого этикета. Шумная и дикая пляска заключила праздник, и все отправились домой очень довольные, а на следующий день тойоны прислали ко мне депутацию с благодарностью за такое угощение, какого они еще не видывали.

Угождая таким образом ребяческой их суетности, соблюдая между тем со своей стороны осторожность и дисциплину, мы во все наше пребывание в Ситке оставались с колошами друзьями, ходили между ними поодиночке безо всякой опасности и не имели ни одной неприятности. Однажды только была украдена одна вещь с берега, которая в тот же день с помощью тойонов и нескольких папуш табаку была возвращена.

Колоши пристрастны к торговле и расчетливы и между тем с ребяческой жадностью бросаются на редкую для них вещь и платят за нее все, что потребуют; когда же она надоест, бросают или отдают за бесценок. Они имеют много европейского платья, которое, однако, редко носят, являясь всегда в плаще или накидке из шерстяного одеяла, зимой же – из звериных шкур. Место ходячей монеты заступают у них ровдуги: за невольника платится 15 и 20 ровдуг; за бобра 5 и 6, за хорошую лодку 10 и 15.

Многие из них страстные игроки в палочки – игру, распространенную по всему северо-западному берегу Америки, даже до Нового Альбиона, и многими описанную; они проигрывают в нее иногда все свое платье, меха, ружья, невольников и даже бывали примеры, что проигрывали жен.

Колоши судят основательно о вещах, не выходящих из круга их понятий, они показывают немало расположения сблизиться с нашими обычаями и понятиями. Если до сих пор успехи их в этом невелики, то надо припомнить, давно ли мы с ними в дружеских сношениях; вражда, столько лет продолжавшаяся, не могла расположить их к нашим обычаям. Разведение картофеля и других огородных овощей, весьма уже распространившееся между племенами, обитающими южнее, начинает распространяться и здесь. Многие колоши начинают понимать и говорить по-русски. Один молодой колош, приятной наружности, умный и свободно объяснявшийся по-русски, усердно просился со мной в Россию, но я должен был отказать ему, опасаясь, чтобы нетерпение и непостоянство, свойственные колошам, не заставили его соскучиться и раскаяться в своем намерении, ибо путешествие наше должно было продолжиться еще более двух лет. Я сожалел об этом, будучи уверен, что подобные путешественники, способствуя образованию своих соотечественников, скорее всего положили бы постоянное и прочное основание к их сближению с русскими.

Тойоны ближайших проливов приглашают теперь русских поселиться в их местах, и главный правитель полагает, что, не доверяя им вполне, можно, однако, при теперешнем расположении колошей занять многие пункты в проливах. Умный, благонравный и осторожный священник, такой, например, какого мы встретили в Уналашке в лице Иоанна Веньяминова, мог бы здесь сделать много добра.

Колоши роста среднего и ниже; сложены довольно хорошо, выражение их правильных лиц важно, мрачно и даже сурово, но не неприятно; глубоко сидящие глаза полны огня. Черные, грубые волосы отращиваются длинно и, сбитые сзади, составляют иногда назатыльник, по которому дождь стекает, как с капюшона. Весьма удачные портреты Постельса дадут о физиономии их лучшее понятие, нежели всякое описание. Женщины их гораздо менее мужчин красивы, но были бы совсем неплохи, если бы не обезображивали себя неоднократно описанными уже деревянными вставками в губы – самый нелепый обычай из всех, к которым деспотическая мода когда-либо вынуждала людей. Но и этот обычай становится менее прежнего обыкновенным, и ныне колошенка и без двухвершковой колодки не теряет надежды понравиться и составить хорошую партию.

Молодые люди начинают здесь думать о женитьбе не ранее того, как уже в состоянии отправлять обычные работы и владеть оружием.[357] Невеста избирается почти всегда из другого рода, не было примера, чтобы кто-нибудь женился на ближней родственнице или даже племяннице, но две родные сестры могут быть женами одного мужа. Получив согласие своих родителей, искатель засылает сватов в семейство избранной с предложением и для установления условий, и ежели невеста и отец ее согласны, то идет сам с подарками к родителям и ближним родственникам невесты и получает ее из их рук. Через некоторое время после свадьбы приезжает к ним с женой для получения отдарков, которые должны быть богаче первых и состоят из звериных шкур, европейских вещей, оружия и часто из невольников, так что здесь, как и у нас, невеста часто ценится по приданому. Свадебные условия не ограничиваются описанными, но часто заключают в себе и другие; так, например, одна невеста требовала от известного уже нам тойона Наушкета, чтобы он отослал первую свою жену, на что тот не соглашался, и партия не состоялась.

Свадьба играется без посредства шаманов и без всяких жертвоприношений.

Именитые и богатые колоши имеют до пяти жен, а иногда и более. Этим средством они стараются распространить свои связи и богатство и, следовательно, силу и знаменитость. Жены не допускаются ни к каким политическим совещаниям; все планы, все распоряжения этого рода тщательно от них скрываются; напротив того, все относящееся до хозяйства, празднеств, торговли и т. п. есть уже собственно их дело, в котором мужья следуют их воле. Ревность между женами-соперницами бывает часто причиной брани и драк, которые доходят иногда до ножей и кинжалов. Неверность жены, если обличится, наказывается обыкновенно на месте преступления смертью, которая постигает и обольстителя. Родственники последнего не мстят за это, как за другое убийство, но довольствуются подарками от оскорбленного мужа. Если обольститель был родственник, то он не всегда убивается, но вынужден бывает взять к себе обольщенную жену и содержать прилично, если только муж в пылу гнева, забыв родство, не убьет обоих, что также случается. Есть снисходительные мужья, которые смотрят сквозь пальцы, если старшая жена возьмет в дом молодого человека для помощи в работах; он обыкновенно считается принадлежащим к семейству.

По смерти дяди племянник берет к себе старшую его жену; никакое неравенство лет не избавляет его от исполнения этого неизбежного долга.

После рождения младенца мать целый месяц лежит, не выходя из хижины. По прошествии этого времени моет себя и ребенка, облекается в новое платье и на торжестве, на которое сзываются родственники и пируют, новорожденному дается имя, обыкновенно в память какого-нибудь родственника матери. Колошенки имеют нередко шесть, даже восемь, но никогда более десяти детей. Ребенок остается у груди обыкновенно до тех пор, пока начнет ходить и у него вырастут зубы. Между тем его приучают заранее к рыбной пище, кладя в рот истертую и размоченную юколу. Когда же станет говорить, то купают его всякое утро в холодной речной или морской воде, что, как выше упомянуто, совершается одним из ближайших родственников.

Некоторые искусства доведены между колошами до значительной степени совершенства. Главнейшее из них – постройка лодок, или, как здесь называют, батов (выражение сибирское), из которых самые большие вмещают от 40 до 60 человек. Они долбятся из одного дерева, но имеют кверху наделки, приводятся в движение гребками с обеих сторон и столь легки на ходу, что никакое гребное судно с ними сравниться не может. Всякому большому бату дается название, например: солнце, луна, звезды, земля, остров, шаман, кит, бобр, орел, ворон и пр., и соответствующие имени фигуры вырезаются на носу и на корме. Последняя работа исполняется особыми художниками, между которыми есть большие искусники. За лодочную фигурку платится иногда по невольнику. Сверх того они вырезают маски военные и простые для игрищ, курительные трубки из дерева или аспида. Из меди или рога делают кольца на сгиб руки, роговые ложки и деревянную посуду, украшаемую раковинами и костями. Ныне научились даже чинить ружья. Их обоюдоострые кинжалы, украшаемые блестящими раковинками, чистотой отделки приводят в удивление.

Женщины весьма искусно плетут из козьего пуха ковры,[358] из кореньев корзины разноцветные, рабочие корзиночки с карманами и шляпы наподобие европейских, которые легки, прочны и с выгодой сбываются в Калифорнии.

Заготовка пищи начинается у колошей в феврале, с началом хода сельди. Саму рыбу они впрок не запасают, потому что она скоро портится и горкнет, но заготовляют ее икру. В то время, когда сельдь мечет икру, колоши опускают с камнем на дно, близ берега, связки древесной хвои, которые в короткое время облепляются икрой. Высушив ее на солнце, околачивают со связок и сберегают. Из морской рыбы, ход которой начинается в июле, запасают преимущественно горбушу; отделив от кости мясо, вялят на воздухе или коптят. Ее стараются заготовить на весь год, до новой рыбы. Палтус ловится круглый год и служит подспорьем сухого корма. Кроме рыбы, запасают шикшу,[359] которую едят, смешав с сельдевой икрой. Заготовляются также разного рода питательные коренья; едят, когда случится добыть, мясо нерп, дельфинов, сивучей, китов, а жир китовый пьют ковшами: это лакомство занимает у них место шампанского за нашими обедами. Из четвероногих едят оленей и баранов, но не медведей; птиц всех родов, исключая ворона, как известно, обожаемого ими.

Ситкинские колоши никогда не питались человеческим мясом, не так, как нуткинские их единоплеменники, подозреваемые в людоедстве. Но мы слышали о народе, живущем в горах, к северу, отличном от них как языком, так и образом жизни, у которого будто бы существует этот возмутительный обычай. Колоши называют этот народ конлан; он прежде употреблял луки и стрелы с каменными остриями, но теперь получает от соседних колошей ружья и порох в обмен за лисьи и собольи шкуры и самородную медь. Говорят, что конланы через горы имеют сношение с обитателями реки Медной и Чугацкой губы.

Танец колошей в Ситхе

Рисунок Лангсдорфа

Колоши, большие охотники пировать, – это значит неумеренно объедаться и после плясать. В предлогах к тому недостатка не бывает: новые союзы, новые знакомства, мир и война, всякое замечательное событие, поминки по покойным родственникам и друзьям, – все бывает поводом к этим так называемым «игрушкам». «Игрушки» бывают двух родов: домашние, случающиеся ежегодно по нескольку раз, между ближайшими только соседями, и общественные, на которые сзываются знакомые и именитые особы из отдаленнейших мест.

Первые бывают осенью, когда запасается пища на зиму. Тойон, старший в роде, угощает у себя соседей несколько дней, в продолжение которых едят и пляшут беспрерывно, чередуясь между собой; наконец, хозяин одаривает гостей звериными шкурами, ровдугами, одеялами и пр. и вместе со всей компанией переходит к другому, потом к третьему и так далее, причем с большой тонкостью умеет соразмерять количество и качество подарков, чтобы перевес ни в чью пользу не был слишком велик.

Общественные «игрушки» даются уже не семействами, но целыми коленами; на них приглашенные из дальних мест живут более месяца. В селении, где дается «игрушка», каждая юрта отмечается резным болваном, изображающим какого-либо зверя, птиц или иной какой-нибудь предмет, и во все продолжение праздника юрта называется уже не по хозяину, но по вывеске на ней. Отбесившись под знаком орла, идут под знак ворона, медведя, солнца, луны и так далее. Приезжие гости одариваются везде соразмерно достоинству каждого и с более или менее верной надеждой получить от него со временем равный подарок.

На этих-то, кажется, общественных «игрушках» приносятся иногда в жертву невольники, как упомянуто было выше.

Дикая пляска колошей, пачканье для нее лиц, погремушки, бубны и прочее неоднократно описывались прежними путешественниками, и к сказанному ими прибавить нечего.

Образ воспитания детей у колошей, о котором мы говорили выше, делает их крепкого сложения; выдержавший его впоследствии редко уже болеет. Глазные болезни от дыма в юртах, головные и желудочные от неумеренной пищи – обыкновеннейшие между ними, но болезни важные редко не кончаются смертью. Около 1770 года, по расчетам стариков, этот берег был опустошен оспой, оставившей в каждой семье не более одного или двух человек. Колоши думали тогда, что болезнь наслал на них ворон в наказание за войны, которые они тогда беспрестанно вели между собой. Болезни лечатся старухами посредством разных трав и кореньев; но колоши к этому способу лечения не имеют большой веры. Немногие из шаманов занимаются также лечением болезней и поэтому уважаются; но обыкновенное их дело в случае болезни ворожбой предсказать, выздоровеет ли больной, и определить причину болезни: не от порчи ли, заговора или отравы она произошла? И виновник, на которого укажут, бывает родственниками больного жестоко избит и часто даже убит. Можно вообразить, какое это сильное средство в руках хитрого обманщика к удовлетворению ненависти или корысти!

Семейство колошей (колюжей) с острова Ситхи

Рисунок М. Тиханова

Тело умершего сжигается. Но сначала кладется в гроб и в сопровождении всех родственников и знакомых относится на определенное для этого обряда место.[360] Громкий плач и крик выражают печаль остающихся; родственники обрезают себе волосы и чернят лицо сажей. Этот траур они продолжают носить целый год. На похоронах знатных тойонов прежде убивались невольники, но колоши уверяют, что обычай этот теперь совсем вывелся.

Глава шестая

Плавание от Ситки до Уналашки. – Пребывание на этом острове, замечания о нем. – Плавание мимо островов Прибылова, Св. Матвея и Беринга в Камчатку. – Пребывание в Петропавловской гавани.

По выходе из Ситкинского залива направили мы путь к острову Уналашка, куда необходимо было зайти для взятия байдарки с двумя алеутами.[361] Пользуясь этим, главный правитель отправил с нами на Уналашку некоторое количество пшеницы.

Переход был весьма неудачен. Сначала тихие ветры с противной зыбью, а потом весьма свежие западные продолжались две недели и заставили нас зайти в широту 48^1/2°. Здесь имели мы несколько дней благоприятный ветер, потом опять штили, наконец 7 августа настал SO ветер, сопровождаемый, как обыкновенно, мрачной и сырой погодой. Я правил на остров Акун так, чтобы иметь возможность пересечь Алеутскую гряду тем проливом, которым, смотря по ветру и обстоятельствам, будет выгоднее. Все здешние суда ходят обыкновенно Унимакским проливом, безопаснейшим из всех прочих; но, дорожа каждой минутой времени, решился я избрать Уналгинский, узкий и усеянный опасностями, но лежащий вплотную к берегу Уналашки и тем значительно сокращавший нам путь. Вечером 8 числа, находясь от северной оконечности Уналашки милях в 20 к востоку, легли мы в дрейф, с тем чтобы на рассвете спуститься в пролив. Но в полночь все переменилось: ветер сделался от OSO весьма крепкий, сопровождаемый дождем, густым туманом и столь стремительным падением барометра, что надлежало, наверное, ожидать бури, которая поставила бы нас в неприятное положение, потому что с плохими качествами нашего судна не было бы возможности миновать ни Уналашки, с одной стороны, ни – с другой – цепи весьма опасных островов, кончающейся островом Тигалды. Утро застало нас в положении неотрадном: крепкий ветер прямо в угол, образуемый островами, густой туман с дождем и стремительно падающий барометр. Необходимо было на что-нибудь решаться; идти в таких обстоятельствах, не имея притом уже несколько дней надежных обсерваций, в опасный пролив было предприятие почти отчаянное. Но если бы, держась в море, были мы застигнуты штормом и принесены к берегу ночью, тогда гибель наша была бы неизбежна. Итак, избирая из двух зол меньшее, я решился спуститься. Окруженные непроницаемым мраком, неслись мы быстро к берегу, близость которого возвещало нам множество морских и даже береговых птиц. Офицеры и матросы были все на своих местах, готовые в одно мгновение действовать, как потребуют обстоятельства. Вскоре после полудня проглянул на одну минуту сквозь туман маленький островок Яичный, лежащий в самом устье пролива на N, милях в полутора. Осмотрясь таким образом, могли мы уже кое-как, ощупью попасть в пролив. Вскоре обозначились сквозь туман со всех сторон буруны; глубина оказалась 27 сажен, грунт – ил, и мы поспешили бросить якорь, совершив благополучно предприятие, всю опасность которого одни только мореходы могут постигнуть.

За шесть лет, протекших с того времени, часто рассуждал я об этом дне и всякий раз вновь себя упрекал за опасность, которой подвергал мне вверенные судно и экипаж. Крайности сходятся во всех обстоятельствах жизни человеческой. Неуместная осторожность вводит нас часто в безрассудную решительность; напротив того, бывает иногда нужна великая смелость, чтобы решиться быть осторожным. Опасаясь быть брошенным на берег ожидаемой бурей, думал я отклонить опасность таким предприятием, которое в девяти случаях из десяти должно быть неудачно и, следовательно, гибельно; а между тем бури не было: стремительное падение барометра было только следствием юго-восточного ветра и наносимой им на берега большой сырости.

Вскоре по отдаче нами якоря туман стало местами разносить, и мы хорошо осмотрели острова Спиркин, Уналгу и два острых утеса, прославившиеся чудесным избавлением Кука. Мы были довольны своим положением в ожидании лучшего времени, между тем как новые хлопоты готовы были уже на нас обрушиться. Вечером, при наступлении отлива, жестоким нижним течением сдернуло якорь на глубину 70 сажен, и судно понесло на остров Уналгу. С трудом могли мы спасти якорь и поздно уже ночью, найдя под уналашкинским берегом глубину 37 сажен, остановились.

На рассвете 10 августа видели мы себя против губы Бобровой. Мы спешили воспользоваться свежим восточным ветром и снялись с якоря в то самое время, когда в Уналгинском проливе поднимался сулой, обыкновенно сопровождающий здесь отлив, идущий от NW. Сулой достиг нас, когда мы наполняли паруса, и хотя судно взяло 5^1/2 узлов ходУ, но по пеленгам мы подавались назад по 1/2 и по 1 миле в час, так что противное нам течение было по крайней мере 6^1/2 узлов. Часа три бились мы таким образом против жестокого волнения, прежде нежели стали сколько-нибудь подаваться вперед. Около 8 часов увидели байдару, шедшую поперек Бобровой губы к W, и для призыва ее легли в дрейф и выпалили из двух пушек. Это была компанейская байдара из селения Седаны, что на острове Спиркин, шедшая в Капитанскую гавань. Переговоры с байдарой доставили нам случай узнать, что и течение и сулой всю силу имеют только по самой середине пролива, ибо, подавшись несколько в Бобровую губу, мы вошли почти в тихую воду, а удалясь из нее, попали опять в струю. По выходе из сулоя ветер, по-видимому, стихал, а по входе в струю свежел по-прежнему. Сулой и течение укротились около 9 часов, и мы пошли в путь довольно успешно; в 10 часов миновали губу Самгануду (известную по двукратному пребыванию в ней Кука), берега которой, покрытые прекрасной свежей зеленью, представляют весьма приятный вид, украшенный еще многими стремящимися с утесов водопадами. От самой Бразилии мы не видели картины, столь веселой. Ни пожженные палящим солнцем горы Чили, ни угрюмые, хотя и великолепные, ситкинские леса не представляют ничего подобного.

Со свежим восточным ветром скоро достигли мы восточного предместья Капитанской гавани, где, заштилев под высоким берегом, взяты были на буксир двумя 16-весельными байдарами, высланными из селения Иллюлюк, прибуксировавшими шлюп к острову Амахнаку, где шквал от S заставил нас положить якорь. Селение Иллюлюк приветствовало нас 7 пушечными выстрелами, а вскоре явился и его правитель, Петровский, по русскому обычаю с хлебом-солью от своей супруги и с приглашением посетить их дом.

Мы не предполагали много пользоваться гостеприимством Петровского: все дела наши были кончены на другой день, пшеница свезена, байдарка с алеутами доставлена на шлюп, астрономические и магнитные наблюдения произведены, и я намеревался немедленно оставить остров Уналашка. Но вместо того свежий северо-западный ветер, поднявший большое волнение с моря, заставил нас уйти далее в губу, где затем безветрия и противные ветры продержали нас целую неделю. Мы всякий почти день пытались выйти в море, и всегда без успеха; так что посещение Уналашки вместо одного дня, как мы надеялись, стоило нам десяти – великая потеря в нашем положении, когда уже с каждой минутой следовало ожидать наступления осени, но потеря, которой мы не имели никакой возможности отвратить. Не ранее 19 августа нам удалось выйти опять в море.

Порт Уналашка

Из атласа к кругосветному путешествию на бриге «Рюрик»

Правитель Петровский и священник Уналашкинского отдела отец Иоанн Веньяминов старались, по возможности, усладить нам скуку вынужденного пребывания на Уналашке.

Отец Иоанн воспитывался в Иркутской семинарии и, в цветущих еще летах прибыв сюда, предался со всем усердием молодости занятиям, не только соединенным с обязанностью пастыря, но и служащим к пользе естественных наук. Он в короткое время узнал алеутский язык настолько, что мог на него перевести катехизис,[362] и как этим, так и кротким и разумным обращением снискал доверенность островитян в такой степени, что в ежегодные посещения отдаленных мест Уналашкинского отдела всегда находит готовых обратиться к вере, между тем как прежние его духовные дети начинают делаться христианами не по одному имени. Свободное от пастырских обязанностей время посвящает он наблюдению природы, делая большей частью сам нужные для того инструменты. От его трудолюбия можем мы ожидать со временем основательных сведений об алеутских островах и их жителях.

Тип жилища в Уналашке

Селение Иллюлюк – главное место Уналашкинского отдела. В нем живут 12 человек русских и до 70 человек алеутов обоего пола; для помещения конторы, ее правителя, священника, школы, больницы и пр. выстроены шесть домов; остальные жилища – деревянные же юрты, осыпанные снаружи землей. Но в этих юртах, снабженных, впрочем, окнами и трубами, находили мы, к удивлению, чистоту, которая сделала бы честь многим домам и не на Уналашке.

Незадолго до нашего прибытия отстроена и освящена церковь из доставленного из Ситки елового леса.

Уналашка терпит совершенный недостаток в лесе, который по возможности заменяется выкидным, собираемым с большим трудом по берегам Акуна, Саннаха и Уналашки.

Между выкидываемыми иногда целыми деревьями встречаются кипарисные, камфорные и одно, издающее розовый запах. Замечено, что выкидной, следовательно, пропитанный до некоторой степени морской водой, лес, даже ситкинский, несравненно прочнее свежего, доставляемого из Ситки. По приказанию камергера Резанова, который между многими несбыточными проектами имел и весьма здравые, клонившиеся к истинной пользе этого края, посажен на одном островке близ Уналашки еловый лес, растущий хорошо. Полагают, что березовый или ольховый был бы полезнее хвойного. Жаль, что на разведение леса на самом острове Уналашка не было доселе обращено внимания. Ни земля, ни климат тому не препятствуют; и совершенный недостаток лесов объясняется истребившими их вулканическими явлениями, которым до сих пор подвержена вся цепь Алеутских островов.

Без недостатка в лесе остров Уналашка представлял бы множество удобств и приятного для жизни. Он изобилует прекрасными лугами, на которых домашний скот чувствует себя весьма хорошо и которые на зиму доставляют хорошее сено. Скотоводство заведено здесь издавна и могло бы теперь уже быть значительно, если бы, по несчастью, несколько лет назад одно судно, нуждавшееся в провизии, не употребило (как нам говорили) из 15 голов 13 для себя; от оставленной для приплоду пары развелось к нашему времени до 30 голов. В селении устроен для них хороший скотный двор. Козы, доставленные сюда командиром помянутого судна из благодарности, нападая на тучную траву, растущую на юртах, грозят им разорением. Полезно было бы завести здесь овец и в особенности лошадей, которые весьма облегчили бы работу жителям, теряющим много времени в поиске по горам и в переноске в гавань ольховника и другого мелкого кустарника, употребляемого на дрова.

Жители Уналашки на байдарках

Состояние жителей Уналашки и вообще Лисьей гряды, как описывают его прежние путешественники,[363] во многом теперь изменилось. Они во многих отношениях обрусели, подражают русским в образе жизни, одеянии. Они все христиане, но только со времени о. Иоанна стали получать некоторое понятие об истинном значении этого слова, хотя, впрочем, усердны к исполнению обрядов веры, церковь посещают прилежно. О нелепости прежнего их лжеверия издавна натолковано им столько, что они неохотно говорят о прежнем. О. Иоанн с трудом узнает что-нибудь относительно старинных их обычаев, невзирая на все их к нему доверие. Многие стыдятся даже произносить прежнее свое имя. Они показывают большую склонность к образованию, и многие охотно посылают детей своих в учрежденную попечением о. Иоанна школу, где при нас было более 20 мальчиков. Школа первоначально была учреждена путем добровольной подписки, но теперь содержится на счет компании.

Лисьевские алеуты добры, сметливы и ловки; море – их настоящая стихия. Увидев алеута с кривыми ногами, согбенного вперед, переваливающегося, как утка, с боку на бок и потом с необыкновенной ловкостью и проворством управляющего на большом волнении однолючной байдаркой, похожей больше на лыжу, нежели на лодку, трудно поверить, чтобы это был один и тот же человек. Принимая обычаи наши, они много теряют прежнего своего удальства на байдарках. Опрокинуться в воду на одну сторону и вынырнуть с другой, сидя в байдарке, подгрести в сильный бурун к утесу, выскочить на него и оттолкнуть байдарку ногой, – были подвиги, которые прежде делались из одной славы, но на которые теперь никто не решится. Тем не менее они вполне заслуживают названия морских казаков, которое им очень удачно дал о. Иоанн.

Климат острова Уналашка, как и всех лежащих между Камчаткой и Америкой земель, сырой, но не холодный. В селении Иллюлюк средняя температура года +3^1/2°. Термометр летом редко поднимается выше +15 °C; зимой столь же редко опускается ниже -15 °C. Пасмурная погода и туманы господствуют от апреля до половины июля. С июля до исхода сентября – лучшее время года и больше всего ясных дней, которые большей частью случаются при ветрах от W до NO; а ветры от О через S до SW и летом и зимой сопровождаются дождем или мокрым снегом. В постоянную зиму снег выпадает в начале октября и лежит до мая, а в разлогах – до июня. Отступления от общего правила случаются здесь, как и везде.[364] На полуострове Аляска погода вообще постояннее и бывает больше ясных дней. Лето бывает обыкновенно тихое; с августа начинаются свежие ветры, преимущественно от SW, а зима становится по большей части при NW ветре.

В гавани разводятся теперь с успехом картофель, репа, капуста и другие овощи, но не в большом количестве за недостатком свободных рук.

* * *

Имея предписание обозреть остров Св. Матвея, направили мы к нему путь, оставив Уналашку, но так, чтобы коснуться и островов Прибылова, в долготе которых до сих пор было сомнение. В первый день штиль продержал нас близ берега. Киты, окружавшие шлюп во множестве во всех направлениях, были преследуемы огромными стаями птиц, которые вились над ними, чтобы чем-нибудь от них поживиться. Несколько стад сивучей[365] резвилось около судна, иногда совершенно выскакивая из воды и ревя, точно молодые коровы. Все они шли к северу.

20 августа прекраснейшее утро открыло нам все окружающие берега в великолепной панораме. К ONO в 65 милях виден был остров Унимак с огромными своими сопками. Одна из них, Шишалдинская, имеющая вид правильного конуса, на этом расстоянии казалась стоящей совсем отдельно. Из вершины ее исходил беловатый дым. Мы нашли высоту ее 1203 туаза (8083 английских фута). Макушинская сопка на острове Уналашка, имея ровную вершину и только на западном конце несколько ocтрых пиков, не представляет столь разительного вида, как сопки унимакские. Дым стремился из ровного, снегом покрытого места. Высота ее по нашему измерению 858 туазов (5491 фут), а высота снежной границы на ней – 550 туазов. Доктор Шамиссо полагает высоту этой точки только 300–400 туазов. Но остров Акутан, высоту которого мы нашли 522 туаза, был совершенно чист от снега.

Со свежим восточным ветром мы шли быстро вперед и на следующее утро увидели остров Св. Георгия, весьма однообразного вида. На совершенно ровной его поверхности видно одно только место, которое можно назвать холмом. Высота его над поверхностью моря немного более 1000 футов. Обойдя восточную оконечность, мы подошли к северному берегу острова и увидели на пригорке несколько шалашей с флагом Российско-Американской компании: это было ее поселение. В одной миле от него легли мы в дрейф, выпалив из пушки, хотя и сомневались, чтобы кто-нибудь был в состоянии к нам выехать, ибо ветер в это время дул уже весьма крепко, при большом волнении. Однако вскоре, к изумлению своему, увидели две байдарки, которые, ныряя между валов, подобно рыбам, быстро к нам приближались. На одной из них находился управляющий островом Резанцов, весьма древний уже старец и по-здешнему «старовояжный», исправляющий нынешнюю должность уже более 20 лет. Получив привезенные нами от главного правителя бумаги, Резанцов должен был оставить нас, не всходя на судно, что в такое волнение сделать было бы слишком опасно, и через полчаса прислал трех живых котиков для наших коллекций, за которые послали мы доброму старику из собственного запаса наиболее нужных ему вещей столько, сколько могло поместиться в две байдарки.

Нельзя не заметить при этом, что во всех поселениях Российско-Американской компании, которые мне случилось видеть, господствует примерная исправность во всех отношениях. Ничего не проглядеть, на все быть готовым – было правилом Баранова; дух этого необыкновенного человека витает, кажется, и теперь над им основанными заведениями.

Острова Св. Георгия, Св. Павла[366] с несколькими меньшими называются вообще островами Прибылова, по имени штурмана, открывшего их около 1786 года. Они переимели множество названий: вначале назывались Новыми, потом Лебедевскими; Шелихов назвал их Зубовыми, в честь одного благодетеля своего; некоторые именовали их Котовыми, другие Северными; в колониях называют их до сих пор «островки».

К открытию их подали повод ежегодные странствия морских котиков весной к северу, а осенью – обратно к югу и не иначе как через Унимакский пролив, в котором алеуты убивали их иногда множество. Штурман Прибылов на судне «Св. Георгий», принадлежавшем купцам Шелихову и Лебедеву-Ласточкину, отправился с Уналашки для отыскания приюта котиков на севере и открыл остров, названный по имени его судна, а потом промышленниками найдены и другие.

Остров Св. Павла – вулканический, судя по множеству находимой на нем лавы и пемзы; напротив, главные породы острова Св. Георгия – гранит и гнейс. Оба острова покрыты тундрой и совершенно безлесны; в некоторых местах растет мелкий тальник. Наученные нуждой, промышленники отыскали тут несколько родов съедобных кореньев, которые они по-своему называют: желтый корень, кутогорный корень, корень чигильник, сарана, макарша и пр. Репа и картофель разводятся в небольшом количестве.

Положение островов заставляет ожидать климата сурового и неприятного. Так называемая весна начинается здесь в конце апреля или в мае, когда появляется кое-где зелень. Летом стоят густые туманы, ясных дней весьма мало, а показывается солнце только изредка. В октябре выпадает снег, а в декабре северными ветрами приносятся льды, которые иногда, если господствующие ветры случатся от севера, остаются до мая и доставляют обитателям удовольствие посещений [их] белыми медведями.

После этого неудивительным покажется, что при открытии «островков» единственными обителями их, и то только летом, были бобры и котики, последние особенно в великом множестве. Шелихов, тотчас по отыскании их, отправил туда промышленников, а впоследствии были посланы алеуты с Уналашки. Теперь живет на Павле русских 11 человек и алеутов с женами и детьми 150; на Георгии – русских 6, алеутов 75. Алеуты меняются, смотря по желанию, через три и четыре года, а некоторые остаются и долее. Полезнее было бы переселить сюда однажды навсегда несколько семей, ибо, привыкнув здесь к изобильной мясной пище, алеуты, по возвращении в Уналашку, от гнилой китовины, которая всегда остается первейшим для них лакомством, занемогают и часто смертельно.

Кроме двух или трех домов на острове Св. Павла, выстроенных из леса, доставленного из Ситки, на обоих островах для жительства служат дощатые юрты, покрытые дерном. Для отопления их, для сушки звериных шкур и пр. собирается с большим трудом по берегам выкидной лес, для чего нужно иногда спускать людей с утесов на ремнях.

Занятия жителей состоят в промысле котиков, сивучей, песцов, птиц, выделке шкур и собирании выкидного леса. За исключением последней работы, продолжающейся круглый год, все другие, начавшись в мае, кончаются в ноябре. Остальные затем полгода проводятся в совершенной праздности, вредной сколько для здоровья, столько и для нравственности. Прилежнейшие из алеутов занимаются вырезанием из кости разных безделиц, точением шашек и пр. Многие играют хорошо в шахматы.

Множество бобров, сивучей, котиков, особенно последних, найденное при открытии островов, превосходит воображение. В то время все эти животные были так смирны, что промысел их не требовал иного труда, как идти с дубиной вдоль берега и бить на выбор любого. Это было до того легко, по рассказам, что промышленники имели обыкновение играть в шахматы по бобру за партию, но с тем, чтобы проигравший бил на берегу или на отмели именно того бобра, который выигравшим будет назначен. Промышленники утомлялись легкой добычей. Зато Прибылов в первые два года добыл более 2000 бобров, 40 000 котиков и 6000 голубых песцов, не считая того, что досталось на долю других.

Но приволье это продолжалось недолго, благодаря безрассудному истреблению животных. Я говорю безрассудному потому, что их истребляли не только более, чем по естественному порядку могло возрождаться, но даже более, чем сами истребители могли использовать. В Уналашке, куда все промыслы свозились, скопилось к 1803 году да 800 000 котиковых шкур, которых в свое время не успевали доставлять в Охотск и которые, будучи приготовлены на скорую руку и недостаточно просушены, большей частью испортились, так что сочтено было нужным как по этой причине, так и для поддержания в Кяхте цен, слишком упавших от несоразмерного скопления товара, сжечь и бросить в воду более 700 000 шкур! Не есть ли это 700 000 непростительных убийств?

По вернейшим подсчетам, вывезено с «островков» со времени открытия их по 1828 год, то есть за 42 года, более 3 миллионов котиковых шкур! Непонятно, как при таком истреблении род этих животных не совсем еще уничтожен.

Но уменьшение промыслов шло быстрыми шагами: бобров скоро не стало ни одного, а котиков становилось год от году менее; поэтому, когда «островки» с Уналашкинским отделом были присоединены к общему управлению колоний, первое попечение Баранова было остановить на них промыслы на два года. Впоследствии постановлено было, какую часть стад или лежбищ не трогать. Но, невзирая на это, количество добываемого зверя продолжало уменьшаться. В 1811 году вывезено с «островков» 80 000 шкур; в 1816 году – 53 000, в 1821 году – 50 000, а в 1827 году – 30 000 (из коих с Павла – от 20 000 до 25 000, с Георгия – от 5000 до 8000). Ясно, что этот источник промыслов грозит совершенно иссякнуть. Изложение порядка, в каком производится котиковый промысел, объяснит причину его оскудения.

Промышленники разделяют котиков на пять разрядов: 1) секач, старый самец старше 4 лет; 2) полусекач, от 3 до 4 лет; 3) холостяк, двухгодовой; 4) осенний кот, или же серый и 5) матка, или взрослая самка.

Котики приходят с юга к островам в половине апреля и, как утверждают старожилы, ложатся всегда на тех же местах, которые занимали прежде. Самцы появляются первые; за ними в половине мая самки. По приближении их самец громким ревом сзывает к себе своих маток, которые и располагаются около него, между тем как секач занимает какое-нибудь возвышение, с которого мог бы обозревать все свое семейство и не допускать к нему других самцов. Бойкий секач имеет от двухсот до трехсот маток; слабые и старые – по одной и по две. Холостяки, будучи слабее секачей, боятся их и располагаются всегда дальше, окруженные небольшим числом маток.

Самка не сходит с берега, покуда не освободится от бремени, с которым пришла. Обыкновенно носят они по одному котенку и весьма редко [по] два. В июне они начинают сообщаться снова. Ревность и злость самцов в это время превосходит всякое описание. Горе слабому, который с намерением или неумышленно подойдет к чужому семейству: хозяин бросается на него и вмиг убивает ластами. Если же оба равно сильны, то бой продолжается долго, куски мяса от обоих летят на воздух, и нередко один из двух остается на месте. Ревности же приписывают то, что секач во все это время не сходит в воду, ибо если бы он хоть раз оставил свое стадо, то матки разбрелись бы по другим табунам. Оставаясь почти два месяца без пищи, он, наконец, совершенно иссыхает или ослабевает.

Молодые котики сосут матку до самой осени и в это время другой пищи не знают. До июня месяца ползают они только по камням, не спускаясь на воду; в июне начинают плескаться в море между камнями. Когда котенок подрастет, матка относит его в зубах от берега, бросает в воду и плавает вокруг, покуда он барахтается и силится выползти на берег; когда выйдет, то матка снова тащит его в воду, и так до тех пор, пока он не выучится плавать. Месяца через два становятся они уже сами мастерами. Ночь проводят на берегу, поутру сходят в море и плавают до полдня, выходят отдыхать; потом опять часа на четыре идут в море. В конце сентября или в октябре они уже совсем вырастают, и тогда начинаются отгоны.

Промышленники, расположившись цепью вдоль берега и отрезав лежбище от моря, гонят сначала всех без различия в гору. Придя на равнину, отделяют секачей, холостяков и маток, которых провожают обратно к морю; молодых же, назначенных на убой, гонят далее к селению, на расстояние 2 или 3 верст, не быстро и давая часто отдыхать, ибо без этой предосторожности они иногда умирают от изнеможения, особенно в тихое и теплое время. Пригнав к селению, бьют их палками (дрегалки). На острове Св. Павла отгоняют сразу по 3000 и 4000 котиков, а на Георгии от 500 до 2000.

Убивать хладнокровно наповал несколько тысяч беззащитных животных – это нечто возмутительное. Промышленники, закоснелые в такого рода убийствах, признаются, что часто не подымается у них рука, чтобы нанести удар невинному созданию, которое с поднятыми вверх ластами жалобным воплем, иногда совершенно похожим на голос плачущего ребенка, как будто просит пощады.

Предосторожность отделять взрослых котиков от убиваемых необходима для поддержания породы; но достаточно ли для этого одной такой предосторожности? Если будут истребляться все молодые, то откуда взяться, наконец, холостякам и секачам? Опытные промышленники замечают, что котики живут от 15 до 20 лет; значит, при этом способе в 20 лет не должно остаться ни одного котика. Не удивительно ли, что в первые 20 лет, когда ни о каких предосторожностях не помышляли, эти животные не совсем истреблены? Теперь положено, как сказано выше, несколько табунов (лежбищ) попеременно не трогать; но, кажется, что и этого еще недостаточно, потому что количество котиков все еще продолжает уменьшаться.

Шкуры убитых котиков растягивают на деревянные пяла или рамы попарно, шерстью вместе, и кладут в сушильни, нагреваемые каменками. При чистке и просушке требуется большое внимание, чтобы не испортить шкур, порезав мездру или пересушив их и т. п. Готовые шкуры упаковывают в тюки, по 50 вместе, за которыми на следующий год приходит судно из Ситки, отвозит их в Охотск, откуда они отсылаются в Кяхту.

Нужное количество котикового мяса сушится на зиму и несколько засаливается для Ново-Архангельска. Остальное положено сжигать, чтобы не заражало воздуха.

Взрослые, сбереженные от убоя котики уходят в море; нетревоженные же лежбища остаются весь ноябрь месяц, покуда стужа не заставит их искать мест более теплых.

До сих пор достоверно неизвестно, где они проводят зиму. Животные той же породы встречаются во многих местах Великого океана, начиная от Южной Шотландии до Калифорнии; но шкуры их, по замечанию Хлебникова, сильно отличаются от северных. Они меньше и шерсть имеют короче и чернее; у северных шерсть пушистая, серая, с серебристым отливом. Эта разница, с одной стороны, с другой – большое расстояние, которого земноводным невозможно было бы переплыть без привала (к берегам Америки они никогда не пристают), и слишком большое различие в климате не позволяют думать, чтобы котики Берингова моря были те же, какие встречаются близ берегов Калифорнии и по разным островам в тропической части Великого океана, и следует полагать, что между широтами 40 и 45°, около меридиана Уналашки, есть не открытые доселе островки или камни, где они зимуют.[367] Польза компании требовала бы употребить все средства к отысканию зимовья котиков; ибо, если бы оно по случаю попалось какому-нибудь английскому или англо-американскому судну, то котиковому промыслу положен бы был конец.

Все сказанное об образе жизни и о промысле котиков, исключая количество, относится также и к сивучам: они также приходят с юга в апреле и мае, ложатся табунами от 200 до 300 маток на одного секача, мечут детенышей и, дав им подрасти, отходят к югу, но не так далеко, как котики. Будучи менее их нежны, многие из них зимуют на южных Алеутских и на Ближних островах. Когда секачи обходят всех маток своего стада, то уже все ложатся без разбора, но до того бывают они столь же ревнивы и сердиты, как котики. От сивучьих холостяков и самок котика происходят иногда ублюдки, имеющие сложение тела и ласты сивучьи, а шерсть, как у котика.

В желудках сивучей находят иногда круглые камни, которые, по уверению промышленников, глотаются сивучами вместо балласта, чтоб быть устойчивее. Алеуты считают эти камни талисманом и, найдя, тщательно хранят.

Промысел сивучей производится в июле и августе, тем же порядком, что и котиковый. Пригнав к селению, молодых бьют палками, а больших из ружей. Холостяки иногда, сопротивляясь, бросаются на людей. На острове Св. Георгия убивают до тысячи зверей, на Павле – от 300 до 400, не считая молодых сивучат, убиваемых в пищу ежедневно. Промышленники наблюдают тщательно, чтобы на месте, где лежат сивучи, никаких следов убиения не оставалось, так как замечено, что в таком случае никогда сивучи на том месте опять ложиться не будут.

Сивучьи шкуры сначала складывают в груды, на месяц, чтобы опрела шерсть, которую после соскабливают, и кожи растягивают по земле на колья для просушки и потом отправляют вместе с другими в Ситку под именем лахтаков. Горла и кишки этих животных также употребляются в пользу: те и другие выделывают на камлеи. Жир вытапливается и употребляется на месте для освещения, а в случае нужды и вместо дров, по недостатку которых жгут кости сивучьи, поливая их жиром.

Некоторое количество мяса сушат на зиму и солят для отправления в Ситку. Нужно время, чтобы привыкнуть к этой пище и находить ее приятной, но мясо молодых сивучат хвалят, как нежное и вкусное. Ласты дают хороший студень.

Это два главных промысла на островах Прибылова. Кроме того, ловят на них песцов – на Георгии от 1000 до 1200 голубых и от 200 до 300 белых, на Павле обоих родов до 300. Кроме кляпцов, употребляют для ловли их и еще один замысловатый способ: на длинном и тонком китовом усе нарезывается винт, который запускается в нору песца, ввинчивается ему в шерсть, и на нем зверек вытаскивается.

С апреля месяца прилетают к островкам перелетные птицы, общие всему тому краю; промыслом их в пищу и для парок занимаются май и июнь месяцы. Птиц ловят больше сетками разного рода и силками; добывают их на Георгии до 2000, на Павле – до 7000. Яйца собирают по утесам, спускаясь сверху на ремнях; промысел весьма опасный, ибо когда ремень, на котором человек висит над бездной, перетрется об острые камни, что иногда бывает, то человек пропал.

На островки заходят изредка моржи, которых, из-за одних клыков, бьют из ружей или колют копьями.

От острова Св. Георгия хотелось мне перейти к острову Св. Павла; но крепкий северо-восточный совершенно противный ветер не допустил этого. В следующие затем три дня имели мы много бурного и ненастного времени; а 25 августа могли, наконец, подойти к оконечности острова Св. Матвея, которую Кук весьма справедливо назвал Отвесной, и начать опись острова.

Подробности этой работы не могут быть занимательны для читателя, и потому довольно будет сказать, что она продолжалась целую неделю, в продолжение которой обозрели мы остров подробно со всех сторон и определили его весьма надежно астрономически.

* * *

Остров Св. Матвея назван так лейтенантом русского флота Синдтом, открывшим его в 1766 году на пути от берегов Камчатки к Берингову проливу. Географическое положение его оставалось не определенным до времен Кука, который проходил мимо в 1778 году и, не зная об открытии Синдта, назвал его островом Гора. С того времени многие из наших мореплавателей видели остров и даже приставали к нему, но никто не занялся обстоятельной его описью, исполнение которой пало на нас.

Остров Св. Матвея имеет в длину 28 миль по направлению WNW и SOtO. Южная его оконечность, мыс Отвесный, лежит в широте 60°18′, долготе 172°4′ W от Гринвича. Остров состоит из холмов умеренной высоты, разделенных низменностями, придающими ему издали вид нескольких отдельных островов. Эти низменности окружают открытые заливы, в которых гребные суда в тихое время могут приставать, но гаваней на всем острове нет ни одной. От мыса Отвесный на WSW в 16^1/2 милях лежит островок, названный Куком островом Шпицов или Башен. Мы обошли его вокруг довольно близко, чтобы с удивлением рассмотреть его странное образование. Два почти отвесных бока соединяются на высоте с лишком 900 футов в гребень, столь острый, что, по-видимому, одна только птица могла бы на нем удержаться. Весь гребень уставлен множеством остроконечных камней, которые целыми рядами продолжаются также от обеих оконечностей острова. Берега его кажутся совершенно неприступными.

Если гидрографическое описание острова Св. Матвея совершено нами было с успехом, то в познании естественных его произведений имели мы менее удачи: натуралисты наши не могли нигде пристать к нему по причине сильного прибоя у берегов. Некоторое сведение об этих предметах имеем мы от живших там промышленников.

В 1809 году по приказанию Баранова с Уналашки на остров Св. Матвея было отправлено 20 человек русских, чтобы узнать, какой промысел можно на нем иметь. От непредусмотрительности байдарщика, не принявшего никаких мер к сохранению людей зимой, вся артель занемогла цингой, и больше половины их стали ее жертвой, остальные перевезены обратно на Уналашку в 1810 году; после того на нем не возобновляли уже поселений.

Эти промышленники находили на острове слюдяной сланец,[368] железную охру, серный колчедан, камни кремнистых пород и много по всему острову разбросанных огарков – так называют промышленники камни, носящие на себе следы вулканического огня.

Леса на острове совсем нет, но в некоторых местах растет мелкий тальник. Выкидного леса по берегам много. Остров покрыт тундрой. Найдено несколько родов питательных кореньев, как то: кутагорный, весьма горького вкуса; в большом изобилии весьма вкусная макарша; корень, ботва которого походит на морковную, сладкий и вкусный; и на низменных тундристых местах под мохом корень, подобный картофелю, также на вкус приятный.

Белые и голубые песцы водятся на острове в изобилии. Владычество над островом разделяют с ними белые медведи, которых, проходя мимо, видели мы целые стада. По берегам, в наиболее неприступных местах, ложится много моржей.

Ары, урилы, ипатки, топорки, чайки здесь, как и по всем островам этого моря, гнездятся во множестве по утесам. Кроме них, водятся вороны и несколько родов мелких птичек, появляющихся летом.

Треска ловится у берегов в изобилии все лето, а с августа появляется палтус.

* * *

Осень того края уже настала, когда мы отплыли от острова Св. Матвея; нельзя было и думать о плавании в Берингов пролив; да и южнейших берегов не было надежды описывать с успехом, поскольку для этого нужно больше тихих дней, нежели осенью можно ожидать. Не видя, однако, признаков того, что стоявшая дотоле хорошая погода скоро испортится и так как расстояние до ближайшего берега Азии было незначительно, то, чтобы сколько возможно проложить себе дорогу к работам будущего года, я решился идти к мысу Св. Фаддея и, следуя от него к югу, определять положение примечательнейших пунктов берега.

Не прошли мы еще половины этого расстояния, как восточный ветер стал очень крепчать со всеми признаками наступающего дурного времени, что и побудило меня взять курс прямо к Камчатке.

Этим путем проходили мы близко от того места, где лейтенант Синдт видел берег, названный им островом Преображения. Многие отвергают существование этого острова, после Синдта никем не виденного, полагая, что он принял за землю туман, как часто случается в тех странах; но в журнале его в два разные дня так определенно означены пеленги виденной земли, что нельзя предположить, чтобы это был только оптический обман. Этот остров, если существует, должен лежать около широты 58^1/2° и долготы 177^1/2°W от Гринвича. Я имел намерение поискать его около этого места, но мы проходили его (2 сентября) в такую сильную бурю от востока и с таким густым туманом, что более должны были опасаться, нежели желать открытия неизвестного острова, которое при таких обстоятельствах легко могло бы навсегда остаться скрытым от света. С некоторым беспокойством рассматривали мы окружавшие нас стаи птиц, не найдется ли между ними береговых, в другое время столь приятных вестниц, однако видели только таких, которые отлегают от земли на большое расстояние.

Крепкие ветры и ненастье сопровождали нас до 7 сентября. В это время прояснилось, и мы увидели на юго-западе Командорские острова. Нам нужно было подойти к острову Беринга, чтобы узнать точно место селения Российско-Американской компании, где, по условию с главным правителем колоний, должен я был в следующем году оставить взятых с острова Уналашка алеутов. 8 сентября подошли мы к северо-восточной оконечности этого острова. Прекрасное утро несколько оживляло унылость картины, представляемой этой пустынной землей. От обнаженных отвесных к морю утесов простираются внутрь пологие, покрытые тундрой холмы; в некоторых местах берег пересечен оврагами и разлогами. Немного далее к западу открылась обширная губа, в которой мы ожидали найти помянутое поселение и потому, следуя вдоль берега, не сводили с него труб; и действительно, незадолго до полудня увидели на пригорке несколько человек, из которых один махал белым платком. Близ того места по довольно широкому разлогу протекала небольшая речка, на берегу которой видно было несколько землянок и много вытащенного из воды лесу. К этому месту стали мы лавировать под всеми парусами, паля из пушек, и в 3 часа увидели, наконец, идущее к нам под парусом судно: это были три байдарки, связанные вместе; на средней утвержден был вместо мачты кол, поддерживавший два шерстяных одеяла, заменявших парус. На этом странном судне приехал к нам промышленник Сенков. От него узнали мы, что искомое нами главное компанейское селение лежит на западной стороне острова. В той же открытой губе, где мы находились, постоянного жительства нет, а предположено только устроить зимовье для промысла песцов. Сенков хотел мне дать человека для указания гавани, в чем я, однако, не нуждался, не имея намерения на этот раз тут останавливаться, а желая только узнать ее положение.

Снабдив земляка за труд всякого рода съестным, мы его отпустили. Он по-прежнему влез в среднюю из байдарок, растянулся в ней во всю длину, был закупорен севшим в люк алеутом, а мы наполнили парус и продолжали путь к западу.

Камчадалы

Рисунок В. Т. Тилезиуса

Алеуты, привозившие Сенкова, были ближневские, то есть с острова Атту; наши лисьевские тотчас вступили с ними в разговор и объявили, что они «слышут по-нашему, но говорят плохо». Ближневские алеуты имеют особенный язык, а учатся лисьевскому от андреяновских, которые с лисьевскими говорят на одном языке. В чертах этих алеутов заметно было также различие с нашими. Байдарки их отличаются от лисьевских, будучи с носу гораздо полнее, но, невзирая на то, менее надежны. Возможно, сами алеуты плохие ездоки, если не могли выехать к нам иначе, как сплотив три байдарки, хотя море было и тихо. Это крепко не понравилось нашим алеутам.

Вулкан Авача вблизи Петропавловска

На острове Беринга живет до 110 человек русских, креолов и алеутов, занимающихся промыслом котиков и песцов. Промыслы производятся здесь в то же время и тем же порядком, как и в других местах. На острове Медный постоянного поселения нет, а для промысла ездят туда на байдарах с Берингова.

Как и везде, уменьшились и здесь промыслы в значительной степени. В последние годы добывалось на обоих островах не более 5000 котиков, почему положено было несколько лет совсем их не трогать.

От острова Беринга легли мы к мысу Шипунский, который увидели 11 сентября, а в следующий день со свежим SO ветром плыли к Авачинской губе, с некоторым беспокойством ожидая, что предвещает нам с необычайной стремительностью падавший барометр. Берега скрывались в тумане; одна Вилючинская сопка несколько раз в продолжение утра являлась и опять исчезала, подобно призраку: лучи солнца, отражаясь от снежной вершины, рисовали в тумане коническую ее форму, по сторонам являлись иногда фигуры радужных цветов.

Вид Петропавловской гавани

Рисунок В. Т. Тилезиуса

Подойдя к берегу миль на 10, рассмотрели мы все его пункты и спустились к Маячному мысу. Между тем ветер перешел к N и заставил нас лавировать к устью губы Авачинской, где мы в сумерки положили якорь.

Едва только совершенно смерклось, засветились огни на мысе Маячный и на другом, внутри губы, так что мы и ночью могли бы весьма спокойно в нее войти, если бы позволил ветер. Плавая с самого отправления из Европы в таких местах, где мореплаватель в собственной только осторожности находит свою безопасность, приятно было встретить учреждение, доказывающее заботу о его успокоении. Мы, однако, не имели случая им воспользоваться, ибо всю ночь должны были пролежать на якоре. Поутру 13 числа снялись, стали лавировать и не ранее, как сделав 22 поворота, могли войти в Петропавловскую гавань.

Мы пробыли здесь до половины октября. Выгрузка и сдача вещей, привезенных для Петропавловского и Охотского портов, и изготовление судна к зимней кампании взяли более трех недель времени.

Когда мы уже были совсем готовы, получили известие, что охотский транспорт «Александр», на котором была русская почта, разбился вблизи Большерецка и что почта будет доставлена сюда через несколько дней сухим путем. Мы уже более года находились без всяких известий о России; зная, что почта так близко, слишком жестоко было бы уйти и остаться еще почти на столько же в беспокойном ее ожидании; и я решился пожертвовать несколькими днями, чтобы дождаться почты, к радости и утешению всех моих спутников. 17 октября нетерпеливое ожидание каждого из нас окончилось. Успокоенные, утешенные и ободренные к перенесению новых трудов, ожидали мы только благоприятного ветра и 19 октября оставили, наконец, покрытые уже снегом берега Камчатки.

Глава седьмая

Плавание от Камчатки до острова Юалан. – Пребывание на этом острове. – Замечания о нем.

Для зимних занятий наших постановлено мне было в план, как читатель припомнит, исследование Каролинских островов. Не имея до сих пор ни одной тропической станции в маятниковых наблюдениях, положил я остановиться, во-первых, у острова Юалан, самого восточного в этом архипелаге, сделавшегося недавно известным благодаря французскому капитану Дюперре, где безопасная гавань представляла удобства для производства наблюдений. К этому острову направили мы наш путь, предполагая, однако, коснуться мест, в которых означались на картах острова, будто бы в последние времена открытые или отысканные.

Свежий северо-восточный ветер скоро вынес нас из холодной туманной атмосферы, облекавшей страну, нами покинутую. Случайно могли мы сравнить климат этих мест с соответствующими им по широте местами в Атлантическом океане, ибо за год до этого в те же самые числа находились на тех же параллелях, следуя, как и ныне, с благоприятным ветром к югу. Тогда на широте 50° термометр показывал +8 °C, теперь только +3–4 °C, в широте 45° там 11 °C, здесь 6–5 °C, в обоих случаях разности 4–5 °C.

29 октября в широте 37,2° ветер нам изменил, отклонясь к югу и обратясь на другой день в жестокую бурю, продолжавшуюся несколько часов. После этого стояли несколько дней тихие противные ветры.

Я имел уже случай упоминать о длинном списке сделанных в Великом океане американскими мореходами открытий, которых никто после них не мог найти. Между открытиями находится и остров Колунас, в широте 28,9° и долготе 128° W. Находясь близ этого пункта 6 ноября, употребили мы целый день на отыскание его, но без успеха. Убедившись на основании исследований и по другим соображениям (которые подробно изложены в морском отделении нашего путешествия, но здесь были бы не у места), что остров этот не новое открытие, но, по всей вероятности, взят со старых испанских карт, на которых обозначался под названием Лас-Колюннас, продолжали мы наш путь к югу. 8 ноября в широте 27,7° после штиля, более суток продолжавшегося, получили северо-восточный пассат, дувший сначала весьма крепко, но после смягчившийся и обеспечивший нам успешное и спокойное плавание.

В этот же день поймали рыбу-луну, конечно, безобразнейшее из созданий, что, однако, не мешало матросам нашим находить ее весьма вкусной и есть с удовольствием, покуда она не испортилась, напротив того, алеуты никак не хотели за нее приняться – разительное доказательство, что разборчивость в еде основана на предрассудках и привычках. Один народ гнушается животными, не отвергающими жвачки, другой – не имеющими раздвоенных копыт. Алеуты, не менее камчадалов заслуживающие эпитета всеядных, данного им Шгеллером, обыкновенная пища которых китовый жир, часто прокисший, которые, почуя запах китовины за несколько верст, сбегаются туда, как на роскошный пир, – алеуты гнушаются луной. И почему? Потому что она без хвоста. Мы над ними смеялись, а они, может быть, над нами за то, что предпочитаем уродливое бесхвостое животное величественному киту с раздвоенным хвостом. Между матросами нашими было несколько татар, которые обыкновенно питались одними сухарями, когда у нас в братском котле варилась свинина, и другие над ними издевались, а они, в свою очередь, подтрунили бы над теми, если бы им где-нибудь попался молодой жеребенок.

10 ноября пересекли мы Северный тропик и в тот же день искали остров Декстер, а 15 ноября остров Св. Варфоломея, принадлежащие к числу таких же открытий, как и остров Колюннас, и с таким же успехом. Во все это время не имели мы ни малейших признаков близости земли, море было весьма пусто, только изредка показывались парящие фаэтоны и большие петрели, отлетающие, как известно, на большое от берега расстояние.

17 ноября подошли мы к коралловой группе Броуна, открытой в 1794 году английским мореходом Батлером, долготу которой мне хотелось проверить. В этот и следующий день осмотрели мы на весьма близком расстоянии северную и западную стороны этой группы, состоящей из 30 островков, соединенных сплошным коралловым рифом, заключающим в себе лагуну. Группа имеет круглую форму окружностью в 75 миль. Островки покрыты густой зеленью, среди которой не видно, однако, ни кокосовых, ни хлебных деревьев, – следовательно, необитаемы. Впоследствии будем мы иметь много случаев говорить об островах этого образования – одном из величайших чудес природы, которые увидевшего их в первый раз наполняют неизъяснимым благоговейным чувством.

Продолжая отсюда путь к югу, увидели мы, наконец, 23 ноября поутру остров Юалан, к западу на расстоянии около 45 миль, но не прежде вечера смогли приблизиться к нему на расстояние 8 или 10 миль, высота острова, невзирая на малые его размеры, нарушала правильность пассата; весь день дул он тихо, а ночью ветер вертелся кругом всего компаса при беспрерывном дожде с отдаленной грозой. В следующий день штилевали мы под северным берегом острова в расстоянии 3 или 4 миль. На берегу видно было несколько домов и во многих местах дым, но к удивлению нашему, все утро не показывалась ни одна лодка; наконец около полудня увидели одну, с восточной стороны острова. В ней было четыре человека, из которых двое пожилых сидели посредине, на некоторого рода платформе, и не гребли. Они пристали к шлюпу, произнося беспрестанно протяжным голосом «уэ!», и по первому приглашению один из старших, а потом один за другим и остальные без обиняков взошли на судно. Начались предлинные рассказы, из которых мы очень ясно поняли только то, что они приглашали нас на берег, где можно спать, где много кокосов и женщин, изъясняя последнее весьма недвусмысленным образом! Гости наши весьма невынужденно сели в кружок на палубу, разговаривали, смеялись, часто вытягивая свое «уэ!». По невынужденному обращению их было видно, что судно наше уже не первое, ими посещенное. Более всего удивление их возбуждал цвет нашего тела; они часто сравнивали его со своим и показывали, что их тело чернее от солнца. Они, может быть, долго бы у нас пробеседовали, если бы лодка их не оторвалась. Это прекратило беседу, и они отправились, по-видимому, довольные новым знакомством. Мы видели, как они встретились с другой лодкой, ехавшей к нам с той же стороны. На этой, кроме двух гребцов, был один только пожилой человек, который, пристав к борту, с большой горячностью, скоро, много и громко говорил, повторяя часто слово «юрос» (означающее, как мы после узнали, начальник), показывая на остров и на уехавшую лодку. Немногие промежутки его патетической речи наполнялись забавным «уэ!». Променяв с полдюжины кокосовых орехов на несколько пуговиц, оставил он нас, не переставая говорить и не внимая приглашениям нашим взойти на судно. Вслед за ним приехала третья лодка с двумя людьми, которые, получив бусы и пуговицы за орехи, через несколько минут отправились домой.

Этим окончились первые наши сношения с юаланцами, которыми мы были бы довольнее, если бы они посетили нас не с пустыми руками. С дюжину кокосов и несколько аршин сахарного тростника было все, что мы получили с трех лодок.

Ночь была тихая и дождливая. Поутру (24 ноября) увидели, что течение отнесло нас миль на 12 от берега; на таком расстоянии безветрие заставило нас пробыть весь день, и потому гостей мы не ожидали, однако в 4-м часу приехали к нам три лодки. На одной из них был молодой человек, на которого все указывали, говоря: «юрос». Посетители взошли на судно, не показывая никакого беспокойства, кроме молодого юроса, называвшегося Нена, который или держался за меня, или требовал, чтобы я был возле него. Подарки принимали они с обыкновенным «уэ!», не обнаруживая, однако, безмерной радости, часто замечаемой в дикарях. В свите Нены был один молодой человек Оа, отличавшийся необыкновенной смышленостью; он с первой минуты стал применяться к нашим обычаям, не хотел сидеть иначе как на стуле, плевать иначе как в песочницу, и даже, кашлянув раз на палубе, хотел для того бежать вниз и т. п. Невынужденная, однако нисколько не шумная, веселость этих людей была чрезвычайно привлекательна, доверие, с которым они мешались между нами, доказывало чистоту их намерений. Новые предметы, естественно, привлекали их внимание, они показывали необыкновенное в диких здравомыслие. Каждой вещи старались узнать употребление; фортепиано им понравилось, но не вызвало никаких кривляний. Напротив того, Оа тотчас подвинул стул и стал аккомпанировать игравшему; потом поднял сукно и старался узнать, как инструмент сделан. Кузница, где в то время производилась работа, вызвала несколько длинных «уэ!». Оа тотчас понял, что делают нож, и спросил: не для него ли? Все вели себя с удивительной пристойностью, не было ни просьб, ни докучливости и (на этот раз) ни малейшего следа почти между всеми племенами Южного моря общего порока – воровства. Словом, они весьма выгодно отличались от всех народов этой части света, из описаний нам известных, даже от радакцев. Нена отличался перед всеми большей пристойностью и некоторой важностью обращения, но также и особенной трусостью. Он иначе не ходил по судну, как держась за меня; провести его мимо кузницы стоило мне немалого труда, внезапный звон колокольчика привел его в содрогание, однако после он им забавлялся. Он пожелал узнать, что за вещь зрительная труба, и я, поставя ее на фокус, хотел ему показать в нее его жилище. Однако одно приготовление его перепугало, он едва решился в нее взглянуть и просил, чтобы я ее скорей положил в сторону, кажется, что он зрительную трубу принял за ружье или за что-нибудь подобное.

Хотя новые знакомцы наши были столь же худо снабжены, как и первые, но, невзирая на это, произвели на нас самое приятное и для них выгодное впечатление.

В ночь отнесло нас от берега еще дальше прежнего. В следующий день (25 ноября) поднялись с разных сторон ветерки, пользуясь которыми приближались мы довольно быстро к западной стороне острова, где находится гавань Ла Кокиль, в которой я намеревался остановиться. После полудня приятели наши стали к нам выезжать один за другим, и, наконец, собралось у нас 6 или 7 лодок. Заметив, что мы правим на западную сторону острова, они показывали на восточную и, твердя: «Лелла, Лелла», старались склонить нас, чтобы мы шли туда, и, кажется, считали нас пустыми людьми за то, что мы их не слушаем. Мы с самого начала могли заметить, что приятели наши плохие навигаторы: довольно неловкие лодки их управлялись еще неловче. Сегодня они у борта перепутались, и одну лодку изломало совершенно; впрочем, это ни на минуту не нарушило общего веселья. Мы легли в дрейф, изломанную лодку подняли и стали чинить, и хозяева ее тотчас, и, кажется, охотно, помирились с мыслью у нас ночевать. Один из них был юрос Касе, самый первый из наших знакомых, другой молодой юрос Ся, отличавшийся особенно приятной наружностью. Ночевать у нас, может быть, для диковинки, понравилось многим, и приятель мой Нена объявил, что он хочет вместе с Оа остаться у меня, но чтобы я и его лодку поднял на судно. Это было невозможно, и Нена тотчас согласился отпустить ее домой. Узнав, что Нена остается, никто не был намерен нас оставить, и нам довольно много труда стоило, толкуя: «мютюль, лелла, оак» и пр., отделаться от толпы. В это время объявил претензию один юрос, о котором я до той минуты ничего не знал и который, по замечанию всех, был самый важный. Лодка его была больше всех, и команда многочисленнее; в нем узнал я того, который в первый день так много у борта разглагольствовал. Он говорил, что если Нена остается, то и он хочет, – я был и непрочь, но не успел оглянуться, как он уехал и, кажется, не в духе.

Сегодняшние посетители еще более утвердили доброе наше о них мнение. Спокойствие и доверие, с какой десять человек согласились, отпустя лодки, остаться ночевать на судне под парусами, едва ли имеет пример. Они вели себя очень хорошо. Нена и Оа расположились у меня в каюте, прочие наверху. Моих забавлял я картинами в Атласе Крузенштерна, они узнавали многие вещи и называли их своими именами. Узорчатые нукагивцы обратили на себя особенное их внимание. Морай произнес длинное «уэ!», и они, показывая на идолов, говорили: «лелла, эол». Они рано стали дремать; однако, услыша звук тарелок за ужином и узнав причину его, забыли сон и присоединились к нам. Наш стол понравился им, кажется, меньше, нежели их кухня нам: мой приятель Нена, великий прихотник и лакомка, предвидя, может быть, что будет у меня ночевать, привез с собой кисель, сделанный из толченого кокоса, сока сахарного тростника и еще одной вещи, которой мы не могли понять. Это блюдо все мы нашли весьма вкусным.

26 ноября ветер установился от NO, и мы могли, наконец, подойти к западной стороне острова. Предвидя хлопотливые работы, предлагал я гостям нашим отправиться домой; однако все предпочли провожать нас в Юалан – слово, которое они беспрестанно твердили, показывая за видимую NW оконечность острова. Увидя около полудня отверстие в рифах, отправил я лейтенанта Завалишина для осмотра его и, убедясь, что это точно отыскиваемая нами гавань, пошел к ней под всеми парусами. Ветер, дувший прямо из гавани, заставил нас положить якорь в самом устье ее, на 35 саженях глубины, имея по обе стороны коралловые рифы в расстоянии около 70 сажен. Тотчас стали тянуться на завозах далее, но, не успев пройти узкости прежде ночи, решил я остаться тут на якоре, не предвидя в том большой опасности, потому что крепкого ветра можно было ожидать только с берега.

Гостей наших успел я спровадить ночевать на берег, потому что они нам в хлопотах были в тягость. Здесь завязали мы несколько новых знакомств. Примечательнейшие были: юрос Сипе, человек важный, судя по шуму, с каким возвестили нам приезд его, и еще два пожилые юроса – Каки и Эоа – из ближайшего селения Люаль, любезнейшие из всех до сих пор знакомых. Они привезли нам свежеиспеченных хлебных плодов столько, что всей команде досталось; прочих фруктов столько же. С первой минуты были мы, как старые знакомые: объятия следовали за объятиями, шутки за шутками.

Желая быть на дружеской ноге со всеми, позволил я сначала пускать на судно всех без разбора, отчего на палубах почти нельзя было пошевелиться. Это не только затрудняло нас в работах, но и дало повод к неприятному открытию, что не все островитяне так честны, как их начальники: вчера пропал со шканец термометр в футляре, а сегодня недоискались трех кофель-нагелей. Я решил употребить все средства, чтобы не только воротить потерянное, но и предупредить подобные случаи, в которых мы, может быть, самих себя должны упрекать. Им надлежало бы быть выше людей, чтобы не подпасть искушению присвоить себе одну или две из многих драгоценностей около них, как будто нарочно разбросанных, чтобы ввести их в искушение.

С наступлением ночи положение наше способно было возбудить самые мрачные мысли: непроницаемая темнота усугублялась еще густыми тучами, из которых по временам изливался сильный дождь; с обеих сторон грозно разбивавшееся о скалы море ревело час от часу сильнее; мелькавшие сквозь темноту буруны казались еще ближе, чем были; все вместе производило впечатление, которое было далеко от приятного и которое беспрестанно возобновляло мысль о близкой опасности. Для нас она и действительно была недалека. В самую полночь нашел с проливным дождем жестокий шквал от О, которым нас стащило и с верпов и с якоря и, поворотя боком к ветру, повлекло диагонально. К счастью, судно обратилось носом в ту сторону, с которой рифы недалеко простирались в море; если бы оно обратилось в другую, то мы через минуту были бы на камнях. Теперь же шлюп вынесло прямо в море, и потеря наша ограничилась двумя верпами, которые должно было отрубить.

На рассвете 27 ноября находились мы около одной мили от входа в гавань, в которую, пользуясь тихими переменными ветерками, вошли, наконец, благополучно около 11 часов.

Сипе и Нена встретили нас, сопровождаемые множеством лодок, нагруженных плодами. На этот раз вход на шлюп запрещен был всем, кроме старшин, дабы остальных избавить от искушения воровать. Многие, веселившиеся у нас в первые дни, грустно посматривали с лодок своих на шлюп, сравнивая теперешнее отлучение с прежним у нас раздольем. Лишь я покажусь, все кричат: «Юрос! Оака!» Мне и самому было их жаль, но я считал нужным показать всем, что я принимаю это дело не в шутку. Двух главных моих гостей, Сипе и Нену, старался я убедить в сделанном у нас похищении и объяснить им, что я решил настоять, чтобы нам украденные вещи возвратили и что ни один из них не получит от меня ничего, покуда их не отыщет. Они это поняли, приняли близко к сердцу и, поговорив что-то людям своим в лодках, оставили нас вместе со всей своей свитой.

На другой день (28 ноября) перетянулись мы далее внутрь гавани вплоть к островку Матаниялю, на котором имел обсерваторию капитан Дюперре и где я также намеревался расположить свой. Я провел весь день на этом островке, занимаясь наблюдениями, окруженный толпой островитян. Около палатки обведена была на песке черта, которую никто переступить не покусился. Они с вниманием следовали за каждым моим движением, по временам вытягивая свое «уэ!», очень много говорили и еще больше смеялись. Они меня часто отрывали от работы; видя эти добрые, спокойные, веселые лица, столь же далекие от робости, как и от дерзости, невозможно было ими не заняться. Увидя компас, закричали они в голос «Le sacre comments» и опять стали толковать об оаке (корабле), которая была здесь очень, очень давно и останавливалась в Лелле. Услыша выстрелы наших охотников, они опять закричали: «Le sacre comments». Это же восклицание употребил и прежде несколько раз Сипе, увидя предметы, его изумившие. Все это убедило нас, что они удержали эти слова со времени «Кокили». Но не странно ли, что из тысячи французских слов, ими слышанных, удержали они в памяти только эту бессмыслицу?[369] Несколько раз старались мы узнавать, не помнят ли они имен Дюперре, «Кокиль» и других, которые они чаще должны были слышать, но всегда тщетно. Они повторяли за нами, и весьма ясно, слова эти, по-видимому, совсем не понимая их значения.

Убедясь в добродушии и смирном нраве юаланцев, решил я выполнить намерение мое о производстве здесь опытов над отвесом и с этой целью расположился (29 числа) станом на островке Матанияле. Чтобы обеспечить себя от маленьких шалостей, обнесли мы стан наш с морской стороны оградой из камней, а с береговой – абордажной сеткой. Жители не только этому не препятствовали, но еще и сами очень усердно помогали нашей работе.

Одним из постояннейших посетителей наших на берегу был добрый наш сосед Каки, который регулярно каждое утро приносил нам печеных хлебных плодов и, кажется, не в ожидании оплаты. Однажды привез он с собой сына, мальчика лет четырех, который, сидя на спине его верхом, боялся меня, конечно, более, нежели у нас мальчик того же возраста боится трубочиста или арапа. Когда я к нему приблизился, то он, дрожа всем телом, визжал изо всей мочи. Странен или страшен бывает не черный и не белый цвет, но цвет, противоположный нашему. Это мне напомнило одно сатирическое сочинение, в котором какой-то черный царь сказал про одного европейского посла: «Правда, что он имеет сходство с человеком, но бел, как черт». Мы пугаем ребятишек трубочистами; эфиопы пугали бы своих мельниками или парикмахерами, если бы они у них были. Цвет тела английского путешественника Денгама был до такой степени противен женщинам одного города внутри Африки, что один взгляд на него причинял им припадки морской болезни.

Мы, со своей стороны, могли подумать, что дамы юаланские избегают нас, опасаясь таких же припадков. Совершенное отсутствие их нас изумляло. Они не только не показывались нам, но и в ближайших селениях нигде не встречались; так что можно было подумать, что все они усланы куда-нибудь внутрь острова, хотя это не согласовалось ни с доверием жителей к нам, ни с некоторыми пантомимами первых посетителей.

О Сипе и Нене не было никаких слухов с самого того дня, как мы имели серьезное объяснение о покражах. Мы догадывались, что они не решаются показаться, не отыскав украденного, и не ошиблись. 30 ноября поутру явился, наконец, друг мой Нена и объявил с радостью, что вслед за ним едут юросы Сипе и Сигири, которые везут «масса» (железо), с выставленными тремя пальцами, в которых мы узнали наши три кофель-нагеля. И действительно, через несколько минут приехали и последние с кофель-нагелями, завернутыми в банановые листья. Последовали длинные рассказы, как и где они найдены, из коих я, конечно, ничего не понял, но радость их была недвусмысленна. Сипе несколько раз принимался меня обнимать. В пылу комплиментов не забыл он, однако, о «телла» (топор); я помнил не хуже его свое обещание; подарки были готовы. Рассадив старшин по чинам в палатке, велел я внести с торжеством предназначенные им сокровища – на каждого по топору, рубашке с запонкой и зеркалу, чтобы они скорее могли иметь удовольствие видеть великолепное свое убранство. Они были в восхищении, и Сипе в восторге снял с себя и на меня надел ожерелье свое из сухой травы, которое, однако, так сильно терло опаленную солнцем мою шею, что я не мог продержать его на себе ни минуты. После нескольких слов объявили они желание ехать на шлюп, чтобы показать Сигире (который у нас еще не был) юроса Николая (портрет русского императора). Возвратясь оттуда, застали они нас за обедом, в котором не отказались принять участие. За столом Сипе вздумалось поменяться именами с Ратмановым – первый пример этого, общего в Южном море, обыкновения. Тотчас и другие того же захотели, и на мою долю пришелся приятель мой Нена. Он вышел из палатки и объявил толпе, что он отныне юрос Лицке, а что Нена сидит в палатке; народ изъявил свое одобрение длинным «уэ!».

С этого времени были мы в беспрестанных и самых дружеских сношениях с жителями, и так как мы никого не отпускали с пустыми руками, то ежедневно имели посещения старшин из Леллы. Я назову главнейших, больше для того, чтобы дать понятие об их именах: Канка, отец Нены, веселый и любезный старик, в котором мы узнали старшину, упоминаемого Лессоном; Сигуарка, Сеоа, Сеза; Нена, или Лицке, как его называли, являлся часто и предлагал быть проводником для других, нередко объясняя то, чего и сам не понимал. Посетители снабжали нас в изобилии хлебными плодами, сахарным тростником и, умереннее, кокосами и бананами.

2 декабря имели мы два первых дамских визита: жена Каки в сопровождении всех почти женщин из Люаля; они, пробалагуря у нас более часа, щедро одаренные, побрели через воду домой; хохот их и болтовня долго еще были слышны.

Другое посещение, трех или четырех молоденьких и пригожих девушек из более отдаленных мест, имело цель гораздо менее чистую. Сопровождавшие их родственники, или, может быть, господа, нимало не двусмысленными знаками объясняли цель своего прибытия. Мы не изведали опытом, точно ли это было их намерение или только хитрость, чтобы выманить у нас несколько подарков, но, если мы не ошибались, лица посетительниц выражали неудовольствие о неудачном покушении. К чести их должно, однако, прибавить, что они все время вели себя очень скромно.

Пользуясь первой свободной минутой, ездил я 4 числа на байдарке в селение Люаль. Чтобы достигнуть его, нужно проехать сквозь опушку мангровых и других растений, окружающих берег сажен на 100 или более. Странно и интересно проезжать в лодке сквозь весьма густую рощу деревьев, растущих на тысячесводной аркаде, вздымающейся из воды бесчисленным множеством отростков, которые сплетением своим образуют непроницаемую стену. Селение Люаль лежит на весьма крутом берегу в густой роще хлебных, банановых и пандановых деревьев. Дома, или лучше сказать шалаши, его составляющие, разбросаны без всякого порядка. Мы нашли их совершенно пустыми. Ни одна душа не вышла нам навстречу, и если бы не два или три простолюдина, нам уже известные, которые, лежа небрежно на рогожах в большом шатре, приглашали нас сесть, то можно бы счесть селение вовсе покинутым. Это обстоятельство, и прежде уже замеченное, мы не знали, как объяснить. Доверие и приязнь к нам жителей, ласковое наше с ними обращение и подарки, которыми мы их осыпали, никак не позволяют предположить, чтобы они из ревности или боязни прятали от нас свои семейства. Невероятно также, чтобы они, уезжая куда-нибудь на время, увозили всех с собой.

Прогулка наша была непродолжительна, потому что в одном шаге от селения начинались овраги, плетни и непроходимая чаща. Мы готовились уже ехать обратно, как прибыл юрос Сигира. Он был на пути к нам. Его приезд оживил сцену; сейчас же принесли плодов, и началась стряпня. Мы тут в первый раз видели приготовление сека, которое Сигира начал тем, что отломил все ветви с листьями и принес их в дар божеству, поставя на особо устроенное место в углу, с весьма торжественным и таинственным видом.[370]

Сигира проводил нас до стана, с небольшим запасом фруктов, обещав на другой день привезти более.

На следующее утро обнаружилась первая новость, что ночью с одной из шлюпок украден дрек. На это первое наглое воровство не мог я уже смотреть сквозь пальцы, и потому, когда Сигира приехал с обещанным, то ему было сказано, что мы ни с кем из них не хотим иметь никакого дела, покуда не отыщется дрек. Оставя лодку с фруктами у нас, отправился он немедленно в Люаль для поисков, однако через час, не являясь сам, прислал за своей лодкой, из чего мы заподозрили, что он не совсем чист в этом деле. Не желая начинать ссор, не велел я лодки его задерживать. Вечером посетили нас юросы Нена и Сеза, первый с подарком от Канки. Я обоим жаловался на покражу, не дал ни одному топора, как они ни просили, но обещал, если отыщут дрек.

Поутру Сеза явился опять, но ничего не хотел знать о дреке, следовательно, не получил топора; зеркало в золотой рамке, по-видимому, совершенно его утешило, он забавлялся, пуская зайчиков по глазам своих подданных; потом заставлял их плясать; словом, был веселее, чем когда-нибудь; все это была хитрость, чтобы отвлечь наше внимание. Занятые астрономическими наблюдениями, были мы внезапно встревожены криком «караул!»; вмиг все было в ружье. Я тотчас велел захватить Сезу, однако он со всеми подданными был уже в полном отступлении по берегу к N, что и показало его зачинщиком шума. Я опасался драки, но успокоился, узнав, что все дело в похищении топора. Плотник наш, чтобы стуком своим не мешать нашим наблюдениям, вышел работать из стана. Один из диких, которого за минуту до того видели перешептывающимся с Сезой, подкрался к нему сзади, ударом в голову сбил с ног и, выхватив топор, пустился бежать через отмель в лес. Более привычный к такой прогулке вор от нас ушел, и потому нам осталось только захватить до полдюжины лодок, бывших близ нас, из которых две принадлежали Сезе, а прочие нашим приятелям люальским. Одного из них, Легиака, отправили мы парламентером к Сезе с приглашением к нам прийти, но без успеха, и вся толпа его скрылась за мысом к северу. Мы приняли меры на случай, если бы миролюбивые наши хозяева вздумали ополчиться, – удвоили караул на берегу и поставили в подходящем месте фальконет. Лодки вытащены были на берег, и я приказал на глазах наших пленных сделать все приготовления к сожжению их, потом отпустил их с объяснением, что если украденное не будет возвращено, то все эти лодки и еще многие другие непременно будут сожжены.

Под вечер приехал к нам Каки, возвращавшийся из Леллы, с женой и детьми и в сопровождении парламентера нашего, старика Легиака. Через него знал он уже обо всем – о захваченных лодках и пленных, о намерении нашем возвратить свое во что бы то ни стало и, невзирая на то, с великодушием и доверием, необыкновенными в диком, вышел прямо к нам, презирая страшный визг ребят, которые всеми силами старались его удерживать и с отчаяния рвали на себе волосы. Разумеется, столь благородная черта не осталась с нашей стороны без внимания; он и все его семейство были осыпаны подарками. Каки весьма опорочивал поступок Сезы, по приказанию которого были похищены и топор и дрек, находящиеся теперь в селении Тепат, принадлежавшем этому старшине.

Между тем жена его, которая до того оставалась в лодке, изъявила желание видеть мою ставку и, конечно, была принята с должной честью. Множество новых вещей беспрестанно извлекали у нее то «уэ!», то «lе sacre comments». Старик хохотал от восхищения, видя внимание наше к его жене и ребенку. Конечно, никогда хозяин и гость не были более рады друг другу, как при этом случае.

Отправя семейство домой, Каки остался у меня ночевать к большому моему удовольствию, ибо беседа его, невзирая на недостаточные средства изъяснения, была для меня всегда интересна. Поутру жаловался он только, что часовые окликами своими часто его пугали.

Я помышлял о средствах, как бы, не доходя до крайностей, настоять на своем и возвратить украденное. Надежнее всего было, конечно, задержать кого-нибудь из главных юросов, и вечером 7 декабря представился к тому случай: к нам приехал юрос Сеоа. По приближении его Каки, находившийся в это время у меня в гостях со всем своим семейством, выпроводил женщин за ограду нашего стана, а сам сел перед палаткой на землю; это знак уважения. Я принял Сеоа холодно, не взял его подарков, старался с помощью Каки объяснить причину этого и, наконец, объявил ему, что он должен остаться у нас, отправя лодку свою в Тепат к Сезе, и потребовать топор и дрек. Он с радостью согласился остаться у нас ночевать, воображая, что мы только намереваемся его угостить; когда же понял, в чем дело, то встревожился. Отправление лодки хотел он все отложить до завтра, наконец, по решительному настоянию моему, отправил ее, но приказание его было дано так, что она вместо Тепата поехала в Люаль. В сумерки объявил я ему, что он должен ехать спать на шлюп; это сильно его смутило; великого труда стоило его к тому склонить; он был перед страшной дилеммой: видя невозможность не послушаться и не зная, что его ожидает на судне. Впрочем, он скоро успокоился и развеселился, только не соглашался отпустить Каки, который, таким образом, должен был разделить его арест.

На следующий день не было никаких слухов ни о пропажах, ни о ком из дальних; но ближние соседи с обыкновенным доверием и спокойствием нас посещали. Сеоа был спущен на берег, но, невзирая ни на какие просьбы, не получал свободы. В отчаянии покусился он бежать, но был пойман и тогда пришел в совершенное уныние. Сжалясь над ним, решил я его отпустить, но прежде в присутствии его и многочисленной толпы приказал торжественно изрубить одну из сезиных лодок, объяснив им, что если завтра не будут возвращены похищенные вещи, то и с другими так же поступлено будет. Я весьма неохотно решился на эту меру, но считал ее необходимой, чтобы показать им, что они, обижая нас, сами более теряют, и удержать их от дальнейших шалостей. Опыт всех прежних путешественников доказывает, что ласковое и снисходительное обращение с дикими, соединенное с твердостью и настойчивостью, а когда нужно, то и обнаружение силы есть единственное средство сохранить с ними постоянный мир и согласие. Народ, для которого в тесных пределах небольшого островка заключается мир и который только что узнал о существовании породы людей, от него отличной, никак не может иметь тех же понятий о справедливости и собственности, какие имеем мы. Поэтому наказывать его по-нашему за то, что по нашим понятиям есть преступление, конечно, было бы несправедливо и жестоко. Но, с другой стороны, послабление вначале поощряет их, как детей избалованных, к новым дерзостям, которых часто нельзя иначе удержать, как кровопролитием. Я тем более старался избежать этой крайности, что островитяне и в самой распре показали себя добрейшим народом. Невзирая на неприязненные наши меры против виновника ссоры и на угрозы принять еще сильнейшие, соседи наши, не участвовавшие в воровстве, оставались около нас с веселыми лицами, а почтенный Каки с философским спокойствием, которое и не дикому сделало бы честь. Многие шутили насчет кратковременного своего плена, а один (Легиак) так полюбил матроса, который дюжей рукой, схватя его в воде за пояс, повлек к баркасу, что при всяком посещении приносил ему по испеченному хлебному плоду в подарок.

Мера, нами принятая, не осталась без успеха. На другой же день по истреблении лодки Каки, по обыкновению беседовавший у меня в палатке, был потребован домой от имени Сипе и через полчаса воротился в сопровождении всего своего семейства, неся с торжеством дрек наш, который будто бы был найден этим старшиной. Топор обещано возвратить скоро. Удовольствовавшись этим, приказал я освободить все лодки и объявить мир и дружбу восстановленными, к общей радости собравшихся около нас островитян, выраженной длинными «уэ!».

Натуралисты, которые в последние дни, по причине ссоры с жителями, несколько приостановили свои прогулки, воспользовались этим, чтобы посетить Леллу – общую резиденцию главных старшин, которые приняли их самым дружеским образом и поручили мне сказать, что они с нетерпением ожидают меня. Я мог помышлять об этом не прежде, как кончив все свои работы на берегу. Работы эти продолжались до 13 декабря, когда я опять перебрался на шлюп, а следующий день назначен был для поездки в Леллу.

Партия наша состояла, кроме меня, из Мертенса, Постельса, Ратманова, Крузенштерна, трех матросов и алеута с байдаркой. Нам предстояли два пути в Леллу: один – через остров, разлогом между горами Бюаш и Крозер, который является самым низким местом и единственным, которым можно переходить с одной стороны острова на другую; другой – по берегу, вокруг северной оконечности. Желая осмотреть эту часть острова, избрал я последний путь, намереваясь возвратиться первым. Кроме Каки, следовавшего в своей лодке, нагруженной нашими вещами, сопровождала нас толпа знакомцев, которые с радостью брались нести наши инструменты и оружие. Между всеми отличался старик Легиак, который, благодаря особенной услужливости своей и всегдашней веселости, сделался общим любимцем. В настоящую прогулку он не отставал от меня и нес либо ружье мое, либо инструменты, которые не могли быть отданы на сохранение в лучшие руки.

Неприятнейшая часть пути предстояла нам в самом начале. Мы должны были идти по колено в воде вдоль опушки ризофор и соннераций, простирающейся от гавани к северу мили на полторы. Впрочем, такие водяные прогулки здесь, при 23°, не имеют того неудобства, какое имели бы у нас, и мы к ним, наконец, до такой степени привыкли, что, встретя лужу на пути, конечно, ни один из нас не сделал бы десяти шагов лишних, чтобы обойти ее. Потом путь лежал песчаным или коралловым берегом до самой губы, в которой лежит остров Лелла. Жители везде ласково нас встречали, предлагая кокосовые орехи для освежения.

У берегов губы Леллы, к которой мы подошли уже в сумерки, ждала нас лодка юроса Сипе, предупрежденного о нашем прибытии, на которой мы все переехали на остров Леллу. Весь берег, где нам надлежало приставать, покрыт был народом, высыпавшим смотреть на нас; большая часть были женщины и ребята. Первые манили нас к себе и знаками требовали украшений, но не было ни шуму, ни докучливости. Приятель мой Нена встретил нас по пояс в воде, объявил, что Сипе нас ожидает, и проводил к нему. Последний сидел в обеденной палате и приветствовал, как обыкновенно, указанием места, где сесть.

Не прошло минуты, как явилось послание от юроса Тогожи, главного на всем острове, с приветствием и несколькими кокосами. Мы при этом только случае узнали о существовании сей важной особы, о которой никто из старых наших знакомых не упоминал. Я отвечал, что в столь позднюю пору не могу его беспокоить, но завтра буду благодарить лично.

Усталость заставляла нас думать прежде всего об отдыхе. Заметя это, Сипе, как обязательный хозяин, поспешил указать нам квартиру нашу – отдельный дом на весьма чистом дворике, который мы поспешили занять. Поперек дверей положенная байдарка образовала заставу для незваных гостей. Жаркое собственной охоты, суп английского приготовления, хозяйские плоды и рюмка вина подкрепили наши силы, и мы предались весьма спокойному сну, невзирая на очень немягкое ложе и ужасную возню крыс всю ночь.

Одной из первых встреч наших в Лелле была огромная черная свинья, оставленная здесь французским корветом «Кокиль», которую мы с того времени более не видали. Ее увели, вероятно, чтобы нас избавить от искушения. Видя, что мы от них требуем только съестного и никогда не имеем его достаточно, могли они легко опасаться, что претензию нашу мы распространим и на свинью. Животное это находилось во владении Сипе, имело особое жилище на одном дворе с нами и жило в большой холе. Его кормят бананами, от чего оно чрезвычайно разжирело. Кажется, что кошо (как ее тут называют) не исполнила надежд, которые подавала; ибо, кроме нее, не видали мы на всем острове ни одного поросенка. К счастью, у нас на шлюпе оставалась еще чушка, которая считалась супоросой и которую я поэтому решил оставить здесь.

Мы встали с зарей. Первое, что нас заняло, был обряд в обеденной палате у Сипе, относившийся, без сомнения, к их религиозным обрядам. Я опишу его подробно ниже, когда буду говорить об этом предмете.

Покуда приготовляли байдарку, на которой я намеревался описывать гавань, сделал я в сопровождении Сипе визит первенствующему юросу. Пройдя через весьма грязный переулок, вошли мы в дом, по-видимому, ничем не отличавшийся от других. В обеденной палате никого еще не было. Немного спустя вошел в боковые двери седой старец, по наружности лет около семидесяти, который, не обращая на нас никакого внимания, сел. После нескольких минут молчания Сипе тихим голосом проговорил: «юрос Тогожа», тогда только догадался я, что знаменитая особа уже перед нами, и потому, встав, приветствовал его по-нашему. Старик смотрел на меня глазами, ничего не выражавшими, и только говорил: «Меа?» (что?). Матрос, меня сопровождавший, внес подарки, состоявшие из топора, ножей, ножниц, буравов, напарьев, стругов, гвоздей и в заключение белой рубашки и красной шапочки; все это было разложено перед ним, а фуражку я надел ему на голову. У него разбежались глаза, и он, указывая то на то, то на другое, только повторял: «Меа инге?» (что такое?). Чтобы объяснить ему употребление каждой вещи, в лежащем возле бревне проверчены были дыры буравом и напарьем, топором сделано несколько зарубок, которые стругом были сейчас сглажены, и пр. Многие из присутствовавших очень хорошо все понимали и выражали удивление свое длинным «уэ!». Старик только твердил: «Меа инге?» Фуражка, по-видимому, его беспокоила, но он скоро нашел ей лучшее употребление, сложив в нее все мелкие инструменты и завернув все в рубашку. Заметив гвоздь, также для опыта в бревно вколоченный, он попробовал было вытащить его пальцами и очень удивился, что гвоздь даже и не шевелится. Это, кажется, была первая вещь, которую он понял. Скрывшись на несколько минут, он возвратился с отдарком, состоявшим из рогожек и тканей, – я охотнее принял бы вместо них столько же пучков бананов и кокосов. Мне намекнули, что меня ждет супруга хозяина, – я обернулся и увидел старуху, которая, с улицы заглядывая в боковую дверь, показывала на свою шею. Ножницы, перстень и несколько ниток бус ее удовлетворили и доставили мне отдарок, подобный прежнему.

Между тем началось приготовление сека, которое отличалось от прочих тем только, что все время один человек держал вверх кубок хозяина (скорлупу кокосового ореха), который отдал стряпунам, только когда пришло время выдавливать сок. Между тем Тогожа расшевелился, посадил меня подле себя на рогожку и с большим вниманием рассматривал меня и все, что было на мне и со мной. Цвет моего тела более всего изумлял его. Любопытство его простиралось далее, чем я мог его удовлетворить. Тогожа задавал мне множество вопросов, на которые я, разумеется, мог ему отвечать только его же словами, над чем он от всего сердца смеялся. Все присутствующие были с ним чрезвычайно почтительны, говорили весьма тихим голосом и не смотря ему в глаза.

В продолжение разговора Тогожа упомянул о кошо, у нас находившейся, о которой он слышал. Я сказал, что уступлю ее ему, если в возврат получу достаточно кокосов, хлебных и других плодов. Насколько мы поняли, Тогожа изъявил на то свое согласие.

Возвратясь домой, отправился я на байдарке на южную сторону губы, но не отъехал и 200 сажен, как байдарка лопнула и мы с трудом догребли назад к берегу. Кожаные суда эти в жарких странах, где и вода и воздух постоянно имеют температуру выше 20 °C, весьма непрочны и потому не представляют тех удобств, как там, где изобретены.

В ожидании исправления ее пошли мы в сопровождении Нены, как обыкновенно, окруженные толпой жителей по острову, имеющему в окружности не более 2 миль, и исходили его вдоль и поперек. Все берега его, за исключением немногих мест, где деревья или утесы выдаются в море, обнесены стеной, сложенной из камней вышиной футов в пять, защищающей дома и плантации от волнения. Такими же стенами обнесены и земли, разным юросам принадлежащие. Эти стены имеют в вышину сажени по три. Нас изумляла огромность камней в этих стенах: некоторые имели фута по четыре во всех измерениях, следовательно, содержали не менее 60 кубических футов вещества и весу не менее 150 пудов. Нам непонятно было, какими средствами могли жители поднимать такие громады на высоту от 5 до 6 футов? Многие необитаемые островки по отмелям обнесены такими же стенами. Особенно замечательны каналы, пересекающие в разных направлениях середину острова. Каналы эти были вначале, конечно, только обыкновенные между манграми протоки; но жители укрепили берега их каменными стенами и сделали их таким образом настоящими каналами глубиной в 3–4 фута, которые очень способствуют сообщениям! Эти каналы только с южной стороны сообщаются с морем. Чтобы пройти на другую сторону острова, должны мы были брести вдоль них почти по пояс в воде. При этом напитанные маслом проводники наши имели большое преимущество перед нами: они выходили из воды и были сухи, а мы долго еще должны были влачить целую массу напитанных водой тряпок, называемых одеждой.

Проводники наши неоднократно изумляли нас похожей на инстинкт сметливостью, с какой они на грязи или на песке узнавали следы торосов; нам случалось по таким следам с помощью их действительно находить тех, кого искали.

Пополуденные часы были посвящены измерению оснований и углов в разных частях губы.

Утехой моей в свободные от работ минуты было заниматься с детьми, с утра до вечера осаждавшими каменную стену, к которой прилегал наш дом и через которую они не дерзали переступить. Веселость и благонравие их были восхитительны. Две или три девочки от 13 до 15 лет считались бы красавицами и у нас. Большие черные глаза, полные огня; зубы, как перлы, черты лица преприятные; к несчастью, прелестные личики эти большей частью покрыты грязью. Плутовки эти очень искусно умели выманивать у нас вещи, им нравившиеся, зато учили нас петь свои песни и восхищались нашей понятливостью.[371] К хозяйской дочери, девочке лет около шести и, кстати сказать, большой кокетке и болтушке, собирались иногда подруги в одном из домиков подле нашего. Беседы их довольно однообразны, но бусы и серьги иногда их расшевеливали; они пели, а под их песни мальчики плясали, так как женщинам плясать не позволено. Между прочим, есть у них игра, несколько похожая на нашу: в ладоши, только гораздо сложнее. Они садятся друг против друга и бьют ладонями то в свои колена, то о ладони сидящей напротив или даже соседней пары. Дело состоит в том, чтобы при множестве разных оборотов руками не сбиться с порядка. Это в такт сопровождается весьма однозвучной песнью.

На следующий день намеревались мы возвратиться домой; но описные работы заняли нас до самого вечера и вынудили возвращение отложить до следующего утра. Нам нетрудно было в этом утешиться, и если бы не необходимость спешить, то мы рады были бы пробыть и гораздо дольше между этим добродушным и любезным народом.

Пользуясь тихой лунной ночью, пошел я прогуляться вдоль морского берега. В несколько минут отрекомендовались мне в провожатые до полдюжины молоденьких девушек, которые уловками тонкого кокетства не отстали бы от опытнейших красавиц Лондона и Парижа, но пристыдили бы их своей пристойностью. Они старались победить меня, превосходя друг друга веселостью, смеялись, пели песни, в которых повторялось мое имя, и пр. Толпа мальчиков с шумом и смехом нас сопровождала, и, верно, на столичных гуляньях не видно было никогда компании, более шумной. Гостеприимство жителей не дремало и в этот поздний час; многие приятели, мимо жилищ которых нам случилось проходить, выходили с кокосами и бананами и приглашали к себе отдохнуть. Вдруг смех и говор умолкли, и все, от мала до велика, как будто тронутые волшебным прутиком, сели в кружок на землю. Я стоял между ними, не зная, что думать об этом странном явлении, пока не увидел магической причины, – юроса Сигира, стоявшего у ворот своего дома. Покуда я с ним говорил, царствовало в толпе, за минуту столь шумной, глубокое молчание. Несколько повес только, подкрадываясь вдоль стенки, смеялись исподтишка с разными обезьяньими увертками.

С раннего утра 17 декабря стали мы собираться в обратный путь. С вечера условились мы с Неной и Сипе, чтобы каждый из них сопровождал нас на своей лодке, которые нам были нужны для наших вещей. Казалось, что обе стороны друг друга понимали, и множество пауа (пудинг, о котором я уже упоминал), готовившееся ночью, считали мы доказательством, что хозяин наш собирается в дорогу. Но когда дело дошло до того, чтобы ехать, то мы с изумлением увидели, что ни один из приятелей наших не думает об исполнении своего обещания. Нены совсем не было, а Сипе нашли мы прилежно трудящимся над очищением золы из того дома, где мы жили, от нас же полученной железной лопатой, и нимало о нас не помышляющим. После многих настояний приказал он дать нам лодку пустую и сам скрылся. Мы, таким образом, вынуждены были, вместо большой свиты и большого запаса, отправиться домой с пустыми руками и в сопровождении одного только неизменного Каки.

Мы терялись в предположениях, чему приписать то, что мы называли изменой наших друзей, и неохотнее всего останавливались на мысли, что, может статься, обогащенные нами сверх надежды, более они не считали нужным о нас заботиться.[372]

Это расстроило наш план идти обратно через остров и заставило нас воспользоваться прежним путем, но на этот раз избежали мы неприятной ходьбы по коралловому берегу, простирающемуся от Леллы к северу, проехав каналом, идущим от губы Леллы почти до самой северной оконечности. Канал этот извивается между романтическими боскетами ризофор и соннераций, и, если бы мутная соленая вода могла хоть на минуту обратиться в прозрачный источник, ничто не могло бы быть прелестнее этого места. Юросы селений, мимо которых мы проезжали, по обыкновению встречали нас с приношениями; а один из них, Каки (уже третий), из селения Петак, последовал за нами. Перетащив лодки через перешеек около 100 сажен шириной на северную сторону, продолжали мы путь вдоль берега и к обеду прибыли на шлюп.

Оба Каки с нами обедали. Петакский, отличавшийся особенной живостью и веселостью, ел и пил все с большим аппетитом. Старый Каки повел его по шлюпу и все ему объяснял и рассказывал, пока тезка его пришел в такое восхищение, что стал бранить без милосердия дома всех юросов в Лелле, начиная с дома Тогожи, говоря, что в них, к чему ни прислонишься, замараешься, здесь же все так чисто, так гладко.

Весь следующий день оставались мы в ожидании наших приятелей из Леллы, не будучи в состоянии помириться с мыслью, что они нас забыли. Наконец под вечер, видя, что никого нет, отправил я Легиака нарочным в Леллу объявить юросам, что мы через день отправляемся в море и что, если Тогожа хочет получить от нас свинью, а прочие – еще подарки, то чтобы не теряли времени.

19 декабря сняли лагерь наш с острова Матанияль и приготовили окончательно шлюп к походу.

Я ездил в Люаль на тук-тук сека, о котором мне с вечера еще Каки что-то очень много говорил: это было прощальное нам угощение. Обряд отличался от обыкновенного только большим количеством хлебных и других плодов. За этим все обитатели Люаля подносили мне прощальные подарки, состоявшие из рогожек, тканей, топоров и колец, которых накопился, наконец, целый воз. Все шло очень чинно и торжественно; один следовал за другим и говорил ту же фразу, в которой я понимал только слово «юрос». Каки представлял мне по очереди всех приносителей и называл, кому именно следует дать топор. В заключение вся компания с подарками и с оставшимися от праздника плодами проводила меня на шлюп.

Жена Каки изъявила желание видеть наше «оаку», чему я тем более был рад, что до сих пор ни одна юаланка не оказала нам этой чести, и старался убедить ее в этом намерении обещанием богатых подарков. Но, приехав на остров Матанияль, она раздумала; она не хотела ехать далее, уверяя, что, будучи беременна, не в силах взлезть на судно. Ни наши убеждения, ни убеждения самого супруга – истинные или притворные – не могли склонить ее. Мы подозревали, что приезд Нены был причиной такого непостоянства, ибо женщины обязаны оказывать юросам еще большее уважение, чем мужчины.

Старшина этот явился один и с пустыми руками и огорчил нас известием, что Сипе к нам быть не намерен; да и сам он оказывал большое нетерпение нас оставить и поминутно твердил о топоре, ему обещанном. Я приглашал его ночевать у меня, но он непременно хотел ехать на берег; но лишь только я на то согласился, как он переменил намерение и объявил, что остается у меня вместе с Каки – как будто хотел только убедиться, не намерен ли я его задержать. В следующий день (20 декабря) оба оставили нас, щедро одаренные и с обещанием прислать нам много плодов. Мы, однако, не дождались их лодок и только сделали последние наблюдения для хронометров, снялись с якоря и вышли из гавани – гораздо скорее и легче, чем входили в нее.

Нуждаясь, для связи описей наших, в осмотре восточной стороны острова, перешли мы туда на другой день и против острова Леллы, в самом близком расстоянии, легли в дрейф, в несомненной надежде скоро увидеть у себя кого-нибудь из наших приятелей. Но тщетно, мы видели их спокойно расхаживающими по берегу, по-видимому, нимало нас не замечая, и вынуждены были, чтобы не прерывать работы, продолжать наш путь.

Поутру 22 декабря, подойдя снова к порту Ла-Кокиль, отправил я Ратманова и Мертенса в Люаль к доброму нашему другу Каки, с тем чтобы вручить ему, для доставки главному их старшине, обещанное животное, которого я, сказать откровенно, не отправлял до сих пор в надежде получить от Тогожи соразмерный отдарок. Они возвратились около полудня. Не только Каки с семейством, но и все селение Люаль сбежалось к ним навстречу, изъявляя нелицемерную радость видеть их еще раз. Каки очень понятно объяснял, как ему по отбытии шлюпа было скучно; не было «оаки», не было домов на острове и пр. В уверениях этого доброго, почтенного человека не было, конечно, ни малейшего притворства. Я уверен, что он по нас будет скучать так же, как мы всегда с любовью и удовольствием будем о нем вспоминать. Во все время нашего знакомства не имели мы ни одного случая быть им недовольными; дружеские и самые искренние отношения не были прерваны ни на одну минуту; ни одного дня не проходило, чтобы он нам не доставлял хлебных и других плодов, и от него одного получили мы их, конечно, не меньше, чем от всех других вместе, зато и он отдарен нами несравненно более всех главных юросов. И теперь прислал он нам бананов и кокосов столько, сколько мог собрать наскоро. При прощании спрашивали все: не за женами ли своими едем и воротимся ли с ними через два дня?

Взяв на свое попечение присланную нами свинью, Каки с обычной основательностью расспросил, чем ее кормить и как с ней обращаться. Невзирая на знакомство с кошо, все старались держаться от нее в почтительном расстоянии. Желательно, чтобы надежда нас не обманула и полезное сие животное здесь размножилось. Тогда скажем, что мы не одними безделицами заплатили этому беспримерно доброму и любезному народу за его гостеприимство.

Теперь можем мы с неменьшим удовольствием сказать перед светом, что наше трехнедельное пребывание на Юалане не только не стоило ни одной капли человеческой крови, но что мы добрых островитян могли оставить с прежними неполными сведениями о действии огнестрельных орудий наших, которые они почитают назначенными только для убивания птиц. Что такое пуля, они не знают; если и «Кокиль» была столь же счастлива, как мы, то нежный слух их еще не был поражен грозным звуком пушечного выстрела. После двух посещений европейских кораблей! Не знаю, найдется ли подобный пример в летописях самых ранних путешествий в Южное море.

Убрав шлюпку, наполнили мы паруса и покинули, наконец, интересный этот остров, оставивший нам самые приятные воспоминания.

Общие замечания об острове Юалане

Остров Юалан[373] имеет в окружности 24 мили. Середина его лежит, по нашим наблюдениям, в широте 5°19′ N и долготе 196°54′ W от Гринвича. Разлог между двумя горными массивами, простираясь поперек всего острова от запада к востоку, разделяет его на две неравные половины, из которых южная слишком вдвое больше северной. На последней возвышается гора Бюаш (1854 фута над водой) с круглой вершиной и постепенно во все стороны снижающимися боками. Южная половина отличается горой Крозер (1867 футов), протягивающейся гребнем от NW к SO; северная сторона горы крута, а вершина иззубрена. Вообще эта часть острова имеет много пиков, то отдельно стоящих, то купами, наподобие ослиных ушей. Один особенно приметный пик с правильной конической вершиной, обращенный к гавани Ла-Кокиль, назвали мы памятником Мертенса.

Северная половина острова окружена сплошным коралловым рифом, который, разрываясь против разлога, образует с обеих сторон острова по гавани: с западной – ту, в которой стояло наше судно, а с восточной – называемую островитянами Нинмолшон, а капитаном Дюперре по имени лежащего в ней островка – Леле.[374] Южную половину острова окружает гряда низменных коралловых островов, соединенных между собой рифами и образующих с берегом острова мелководную лагуну, по которой можно объехать вокруг всей этой части. Гряда эта перемежается около южной оконечности острова и оставляет место небольшой гавани, названной французами Порт Лоттен, который мы не осматривали.

Берег, защищенный рифом от ударов волн, окружен опушкой мангровых и других в воде растущих деревьев, образующих стену весьма густой и свежей зелени, которая необычайностью своей сначала нравится, но впоследствии однообразностью утомляет зрение. Опушка эта, отходящая от берега на большее или меньшее расстояние, не только делает невозможным определение настоящей его окраины, но беспрестанно изменяет вид острова, выигрывая со стороны моря то, что она теряет с береговой, путем осушения болота, служащего ей основанием и покрывающегося после растениями, более полезными.

Весь остров от моря до самых вершин гор, за исключением только острейших пиков горы Крозер, покрыт густейшим и, из-за множества вьющихся растений, почти непроходимым лесом. Вблизи жилищ лес этот состоит из хлебных, кокосовых, банановых и других плодоносных деревьев. Перешеек между обеими гаванями – единственное место, по которому можно переходить с одной стороны острова на другую. Расстояние тут не более 2^1/2 миль, но дорога, из-за многих топей, неприятная, особенно после дождя.

На каждом шагу встречаются текущие с гор ручьи прекраснейшей воды. Изобилие их, сила и богатство растений и погода, испытанная нами в такое время года, которое в тропиках обыкновенно бывает сухим, свидетельствуют о необычайно сыром климате этой земли. Во все наше пребывание здесь не проходило ни одного дня без дождя, продолжавшегося нередко беспрерывно по нескольку дней. Мы промокали насквозь в наших палатках, и очень большого труда стоило нам сохранить инструменты от ржавчины и повреждения. Термометр стоял все время между +24 °C и +20 °C. Вместе с тем не могли мы заметить, чтобы климат этот был вреден для здоровья. Местные жители казались нам здоровой и крепкой породой людей, это может быть объяснено привычкой, но наши люди, не имея такой привычки и обязанные сверх того оставаться по нескольку часов по пояс в воде, все это весьма хорошо перенесли. При отправлении не имели мы ни одного больного, да и впоследствии имели их не более.

Селения, как вообще на островах замечается, расположены здесь чаще всего вдоль берегов, но с моря их мало видно, потому что они заслонены или грядой коралловых островков, или густой опушкой мангровых. Все селения обнесены каменными стенами, описанными выше, назначением которых является, конечно, отделение собственности; каждое имеет особенное название, распространяющееся и на округ, к нему принадлежащий.

Население Юалана можно считать до 800 душ обоего пола, кроме детей, которых было весьма много.

Старшины их, юросы, разделяются на два класса: главные, которым принадлежат все земли и которые все вместе живут на острове Лелле, и второстепенные, живущие по селениям. Мы не могли в точности исследовать степень зависимости и взаимных отношений этих двух классов. Каждый главный юрос имеет под собой несколько второстепенных. Последние оказывают такое же уважение первым, какое им простолюдины. Кажется, они весьма мало имеют собственности, независимой от главных старшин. Нередко вещи, им подаренные, оказывались через минуту в руках последних, и однажды приятель наш Каки жаловался на Сипе, своего начальника, что он любит все отнимать. Вместе с тем они гораздо богаче простого народа.

Последний не имеет совершенно никакой собственности. Он может пользоваться сахарным тростником, сколько нужно для его пропитания, иногда пользуется хлебными плодами, но кокосов не касается. Народ в этом случае весьма верен юросам. Во время прогулок наших мы часто просили кокосов, которыми были отягчены деревья, но всегда получали в ответ: юрос Сипе, юрос Сеза; и никто не решался сорвать ни одного, хотя весьма легко могли бы всю беду сложить на нас. Лодки, нагруженные плодами, проезжали ежедневно мимо нас из соседних деревень в Леллу, часто приставали у нашего стана, но мы никогда не могли получить у них ничего. От этого мена наша во все время была весьма не изобильна. Все, что мы имели, доставляли нам юросы, и наиболее второстепенные.

Между главными юросами подчиненности мы не заметили. Одно исключение из этого – юрос Тогожа, перед которым и простолюдины и юросы равно унижались. Мы не могли понять, на чем основывалось оказываемое ему уважение. Если бы он признавался за главного старшину над всеми старшинами, что на других островах европейцы называют царем, то, конечно, имел бы сколько-нибудь более других власти, чем-нибудь от них отличался бы и по крайней мере был не беднее других. Ничего этого мы не заметили. Никто не заботился о Тогоже за глаза, и мы о существовании его узнали только случайно. Имущества у него на острове менее почти, чем у всех других; дом его заслонен другими, от которых ничем не отличается и к которому должно пробираться через прегрязный переулок. Одно отличие его дома состояло в низеньких воротах из тростника на улицу; в другие же дома вход просто через отверстие в стене. Не знаю, случайное ли это различие или имеющее отношение к его сану.

Нам не представилось случая узнать, как велика власть юросов над подданными. На чем она основана? И какие имеют средства первые для содержания в повиновении последних? Нам казалось, что все делается само собой. Как в семье все слушают старшего, так здесь все повиновались юросам, без всякого видимого вынуждения или неудовольствия. Ни разу не видал я, чтобы простолюдин в чем-нибудь ослушался юроса; но так же мало, чтобы последний каким-нибудь образом давал ему чувствовать тягость своей власти, чтобы требовал от него невозможного, сердился, бранил его, а всего менее, чтобы бил. Вообще я во все время, независимо от положения или возраста людей, не слышал ни одного с гневом сказанного слова, ни одной занесенной для удара руки. Когда нужно бывало поудалить толпу, одного знака рукой для этого достаточно, одно «сшт!» юроса – и все его гребцы, стремглав, бегут в лодку. Поистине, когда я припоминал, как бесчеловечно поступают на других островах Южного моря старшины с народом, какими полновесными палочными ударами очищают они обыкновенно сквозь толпу гостям дорогу, и сравнивал такое обращение с обычаями здешними, то часто готов был усомниться, между дикими ли я нахожусь. По всему этому казалось, что основанием общественного их здания является добрый и тихий нрав народа. Власть юросов – чисто моральная, повиновение подданных произвольное, и как первым не приходит мысль угнетать последних более, чем было при предках, так последние не мечтают о том, чтобы распространить свои права на кокосовые орехи. Где нет угнетения, там нет сопротивления, где нет сопротивления, не нужно силы, не нужно законов.

Замечательно, что главные юросы живут не во владениях своих, рассеянных по острову Юалан, но все вместе на острове Лелле, и большая их часть – в селении Иате, принадлежащем юросу Сипе. Лелле – как бы столица Юалана. Вероятно, это – мера политическая, служащая к упрочению мира на острове,[375] ибо властолюбивые мысли не могут родиться там, где старшины, находясь всегда вместе, беспрестанно друг за другом наблюдают. На всех высоких островах Каролинского архипелага, по известиям Шамиссо, идет беспрерывная война между разными селениями, юаланцы же не знают, что такое оружие. К той же причине, может статься, должно отнести странное расположение селений на острове, из которых принадлежащие тому же владельцу лежат не вместе, а рассеянно, так что более двух имений того же помещика нигде вместе нет.

Весь народ почитает себя разделенным на три колена: Пенме, Тон и Лишенге; к первому принадлежит большая часть главных юросов: Сипе, Сигира, Алик-Нена, Канка, Симуарка, Селик, Сеза и Нена; Тогожа и Сеоа принадлежат ко второму. Ситель-Насюэнзяп, упоминаемый в их молитвах, причисляется к роду Пенме. Второстепенные юросы и простолюдины принадлежат непременно к тому же роду, к которому и их главный юрос. Это намекает на патриархальное правление, находимое между многими скитающимися племенами. Из рода Лишенге встречали мы только второстепенных юросов и простых людей и ни одного главного старшины.

Наружные знаки уважения весьма просты. Встретив старшего, садятся; проходят мимо его дома согнувшись; говорят с ним тихим голосом и не смотря ему в лицо. Стоять в обществе почитается у них, кажется, таким же невежеством, как у нас лежать. Проявляя дружбу или любовь, обнимают они приятеля, трут носом и нюхают сильно руку.[376]

Юросы ничем по наружности от других не отличаются. Почище прилаженные волосы, поновее пояс, почище тело, свежий цветок в ушах или листок в чубе и большая развязность – единственные предметы, по которым можно различить юроса; и если бы они предусмотрительно при первой встрече, показывая на себя, не говорили «юрос», то мы часто смешивали бы их с простолюдинами. Но лодки главных юросов имеют отличие, состоящее в четырехугольной пирамиде, наподобие крыши китайской беседки, сплетенной из кокосовых веревок и унизанной сплошь маленькими ракушками, которая ставится на площадку, образуемую коромыслами. Под этой пирамидой хранятся обыкновенно плоды, которые они берут с собой.

Цвет тела обоих полов каштановый, у женщин светлее, чем у мужчин. Рост последних не выше среднего. Сипе, из высоких, имел 5 футов 7^1/2 дюймов английских (2 аршина, 6,5 вершка); сложены стройно, но не атлетически; по большей части худощавы. Хотя юросы столько же празднолюбивы здесь, как и в других местах, но так как пища их почти исключительно растительная, то и не достигают они такой непомерной дородности, как старшины на других островах Великого океана, а особенно на Сандвичевых. Один только старец Тогожа имел большое брюхо. Вообще мужчины довольно сильны. Сипе, по-видимому, не из силачей, однажды в шутку поднял на руки и вертел, как ребенка, из стороны в сторону одного из наших спутников, в котором потом оказалось весу с лишком 5 пудов. На лицах их написаны доброта и спокойствие; но вообще черты совершенно незначащие; глаза без всякого выражения, что естественно: лицо приобретает выразительность только в игре страстей, а у них этого, кажется, нет. У молодых людей глаза веселые, а некоторые мальчики могли бы служить идеалом невынужденной веселости.

Женщины вообще непригожи; недостаток румянца – по нашим понятиям необходимая принадлежность красоты, – ненатуральный лоск тела от кокосового масла, отвислые груди делают их дурными. Но из молодых девушек были некоторые, которых большие, полные огня глаза, белые, ровные, как жемчуг, зубы и округлость членов, но более всего выражение доброты и любезности делали прелестными, а невынужденная веселость без наглости и пристойность без застенчивости – необыкновенно привлекательными.

К великой досаде, нашли мы их весьма неопрятными; пороком этим они невыгодно отличаются от других островитян этого моря, телесная чистота которых обыкновенно превосходит нравственную. Эти пригожие лица большей частью покрыты были грязью не менее ситкинских красавиц наших. Это довольно трудно согласовать с чистотой, которую они соблюдают в своих домах. Я думаю, мы показались Сипе большими циниками с нашими куликами и голубями. Увидя однажды перья и прочее, не идущее на сковороду, в углу дворика, на котором мы жили, обнаружил он довольно ясно свое неудовольствие, и мы с тех пор строго соблюдали чистоту.

Гибкость членов их превосходит всякое вероятие. Они сидят подогнув ноги, так что нижняя часть ноги, от колена до ступни, лежит параллельно лядвеям. Когда упирают рукой о землю, то сгиб руки, противоположный локтю, изгибается наружу, образуя вместо входящего выходящий угол.

Постельс не хотел рисовать их в таком положении, опасаясь, что знатоки примут это за грубую ошибку с его стороны.

Невзирая на постоянную жизнь на воздухе, юаланцы чрезвычайно зябки. Только пойдет дождь, они уже дрожат от холода и стараются куда-нибудь укрыться. В одну из моих поездок в Леллу шквал с дождем застал нас на рифе в совершенно открытом месте. Большая часть провожатых моих тотчас разбежалась, а из оставшихся некоторые спрятались за меня и за Мертенса; один же, которому некуда было деваться, взял два плоские камня и держал их в виде ширмы против лица, чтобы хоть какую-нибудь часть тела защитить от дождя.

Мужчины ходят совершенно нагие, за исключением узкого пояса с мешочком, надеваемого наподобие суспензория и удовлетворяющего всем требованиям приличия. Как пояс, так и ткань из волокон бананового дерева, на него употребляемая, называются тол.

Женщины носят кусок такой же ткани по поясу, шириной вершков шесть. Эта полуюбка обвязывается так слабо, что женщины по большей части должны ходить согнувшись, чтобы необходимая вещь эта держалась на сгибе крестца. Но что такое положение делает еще страннее, это – рогожка, служащая им подушкой для сидения, которая серединой прикрепляется сзади к поясу, а во время ходьбы, болтаясь обоими концами, бьет по ногам. Нельзя вообразить фигуры смешнее. Впрочем, этот подвижной стул носят они только дома, чтобы, переходя с места на место, не иметь всякий раз надобности о нем заботиться. Мужчины собирают волосы на затылок и завязывают их точно так, как у нас конские хвосты в сырую погоду. Бороду некоторые оставляют в природном состоянии, другие выщипывают. Они охотно позволяли себя брить нашему цирюльнику. Длинных и густых бород мы почти совсем не видали. Они носят весьма мало украшений, обыкновеннейшее – это цветок или листик, воткнутый в пронятую мочку уха или в чуб; когда же его нет, то нижний конец уха загибается и продевается сквозь мочку. В верхнем конце уха делается также маленькая дырочка, в которую вставляется какое-то благовонное зернышко. У некоторых видел я в этом месте длинную соломинку с крестом на конце, который, поворачиваясь по ветру, вертится с великой скоростью. Некоторые носят на шее ожерелье из цветов; другие – бусы из кокосовой скорлупы и ракушек или продолговатые куски черепахи и т. п. Что касается последних, то мне кажется, что они иногда служат не столько украшением, сколько знаком отличия рода. Часто упоминаемый Каки носил всегда на шее продолговатый кусок черепахи дюйма 4 длиной и около 1^1/2 шириной, а в прощальное угощение, о котором я говорил, все жители Люаля имели то же на шее. У других я никогда этого не видал.

Туалет дам также не очень сложен. Волосы свои оставляют они иногда в природном состоянии, а иногда завязывают в пучок, но не на затылке, как мужчины, а на стороне, и притом не стягивают их так туго. Уши их всегда набиты благовонными цветами и травами, отчего мочки растягиваются, наконец, дюймов до двух в поперечнике и, когда украшение вынимается, то, отвиснув, придают неприятный вид. Одно из доказательств благорасположения дамы, – когда она поднесет цветок из своего уха. Хрящ в носу также пронимают, но я весьма редко видел какое-нибудь в нем украшение; однако иголки наши всегда вкладывались в нос; получив кусочек бумажки, они тотчас свертывали его в трубочку и засовывали в нос. Но самая замечательная часть их убранства – это ожерелье, служащее доказательством, что мода не в одной Европе любит идти наперекор здравому рассудку. Это ожерелье, или, справедливее сказать, хомут, имеет около 9 дюймов в окружности и состоит из бесчисленного множества кокосовых веревочек, завязанных наглухо. Галстук этот никогда не снимается. Можно вообразить, сколько тут в течение лет у особ столь чистоплотных должно, наконец, скопиться всякой всячины… Шеи женщин привыкают к этому украшению, как ноги мужчин к ходьбе по острым кораллам. Мы заметили, что величина его соразмерна возрасту особы: дети носили только по нескольку ниток; вероятно, через положенное время число этих ниток увеличивается. На ногах, повыше сгиба, носят они по одной такой веревочке.

К туалету дам можно также причислить рогожку, заменяющую зонтик, которой закрывают они себе голову и спину, когда идет дождь или сильно печет солнце.

И мужчины и женщины натираются кокосовым маслом – обыкновение, общее на островах Великого океана. Юросы употребляют масло, заранее выжатое, для которого они весьма интересовались нашей посудой; у простолюдинов видел я толченый орех, завернутый в тряпочку, которой они и натираются. Запах этого притирания не плох, но весьма силен и столь прочен, что гребенка, которой Нена провел себя раза два по голове, несколько месяцев удерживала этот запах, сколько ее ни мыли. То же было и с парусиновыми койками матросов, на которых часто сидели островитяне.

И мужчины и женщины испещряют себя узорами без большой симметрии и очень некрасиво. Вдоль рук и ног проведены прямые длинные черты; перпендикулярно к ним коротенькие и т. п. Одна постоянная фигура, которую почти все имели, такова:

Эта фигура должна изображать птицу. Она помещается на руке выше других узоров; по одной, по две и по три и не поровну на обеих руках. Некоторые думали, что число их имеет отношение к важности сана; я, однако, этого не заметил. Мы не имели случая видеть, как эти узоры наносятся; насколько мы могли понять из рассказов, верхняя кожица соскабливается раковиной, и обнаженная таким образом плева натирается соком растений.

Дома их приспособлены к климату как нельзя лучше. Четыре высоких столба связываются вверху попарно под острым углом и в большей или меньшей высоте от земли, смотря по величине дома. На них накладывается стропило, которое составляется из трех жердей, соединенных таким образом, что концы его подняты около 10 футов над серединой, отчего крыша получает вид огромного седла. Это придает юаланским домам особый характер. К столбам и стропилу прикрепляются поперечные и продольные жерди, вокруг которых переплетается крыша из пандановых листьев, не достигающая земли фута на четыре. Пустое пространство это заставляется щитами, сплетенными из тростника или расщепленного бамбука. Для выхода дыма особого отверстия нет; он выходит в дверь или теряется в верхней части крыши. Из-за высоты домов воздух в них никогда не спирается и всегда бывает чистый и прохладный.

Таково строение всех домов вообще, которые отличаются только величиной и некоторым различием во внутреннем расположении, смотря по их назначению. Большая часть домов сажен двух в квадрате и такой же высоты; но большие обеденные палаты, которых в каждом селении по одной, имеют сажен по восьми в квадрате и от 30 до 40 футов вышины. У последних передняя стена совсем не забрана, на правой стороне есть еще боковая дверь, в левом углу полка, на которую ставится жезл, посвященный Ситель-Насюэнзяпу, тритоновы рога, ему принадлежащие, листья сека, приносимые ему в жертву, и пр., а в землю врыты один или два плоских камня с ямкой посредине, для разбивания корней этого растения. В спальных домах бывает по две двери на передней стороне – одна вышиной фута два, а другая – во всю вышину стены. У небогатых людей, живущих только в одном доме, рогожками отгораживается пространство, служащее спальней. Пол обыкновенно устлан рогожками.

Жилища главных юросов состоят из нескольких домов.

Следующее подробное описание обиталища юроса Сипе даст понятие и о всех прочих.

Стены сложены из больших камней, которыми обнесены все жилища юросов. Довольно странная вещь, что Иат, где живет большая часть юросов, есть владение Сипе. Дом каждого юроса обнесен такой стеной. По приходе с улицы (кстати сказать, весьма грязной), встречается, во-первых, дом, который соединяет в себе назначения наших гостиных, столовых и пр. и который, в отличие от других, я называю обеденной палатой.[377] Тут хозяин проводит большую часть дня, сидя обыкновенно по левую сторону от входа в дом; тут пекутся хлебные плоды, готовят и пьют сека, тут принимает он гостей, сажая почетных возле себя, а прочих в кружок; менее значительные или занятые каким-нибудь делом, мешающим принять участие в общем разговоре, удаляются в другой конец. Тут с утра до ночи бывает стечение народа, которое при нас было обыкновенно так велико, что большая часть должна была помещаться вне дома. Стена из щитов из расщепленного бамбука отделяет внутренние покои юроса, куда никто не имеет входа, кроме него и непосредственно к его дому принадлежащих, к которым причислялись и мы. Войдя в двери, находишь по обе стороны такие же стены из щитов, за которыми по два отдельных дома; один – для пребывания днем старшей супруги Сипе; в другом обитает вторая султанша; в третьем видели мы всегда множество детей не самого Сипе, но каким-то образом принадлежавших егo семейству; тут ночевал и его сын, грудной ребенок от любимой жены, под надзором старой няньки; назначения четвертого дома я не знаю. Миновав коридор, входишь во дворик, на котором три дома: два почти одинаковой величины с другими, третий – гораздо меньше их. В одном из этих домов Сипе ужинал и проводил ночь; в другом отведена была нам квартира, которой мы владели по желанию, перетаскивая туда и нашу байдарку; в третьем (меньшем) ночевала жена его с 4-летней дочерью, тут же собирались к маленькой Сипе подруги и занимались разными играми.

Все пространство за щитами устлано весьма чистыми рогожами из бамбука, кроме пространства, где несколько кокосовых, банановых и хлебных деревьев, образуя маленький домашний садик, приятно разнообразили интересную семейную картину. Все пространство в длину – шагов 70, в ширину – около 30-ти.

Описание домов стоило нам не много времени, описание того, что в них находится, займет нас не дольше, потому что они почти совершенно пусты. У народа, ведущего жизнь столь простую и однообразную, домашняя утварь может быть скоро перечтена.

Посреди каждого дома свисает с потолка большой мелкий ящик, служащий для сохранения от крыс провизии и пр. В двух или трех других местах вешаются маленькие ящики или просто жерди с крючками, на которые прицепляются всякие мелочи: употребляемая для питья кокосовая скорлупа, иногда весьма чисто оплетенная; запасные толы, мелкие рыболовные орудия и пр.; мелочи, от нас полученные, вешались тут же. Корыто из хлебного дерева фута 3 длиной и около 2^1/2 шириной, сделанное в виде лодочки, в котором приносится вода при приготовлении сека, – необходимая мебель каждого дома; оно также служит стулом. Несколько меньших корытец для разных надобностей и станочки для ткания толов дополняют ведомость их домашней утвари.

Толы делаются из волокон бананового дерева. Нитки, приготовления которых мне не случилось видеть, красятся в черный, белый, желтый и красный цвета. Для составления основы есть маленький станочек, на котором вокруг четырех палочек обводится нитка, так чтобы последовательно одна нитка переходила через другую, как в наших станках. Когда основа достигла желаемой ширины, завязывается она на концах и снимается со станка. Когда тол должен быть одного цвета, то дело это скоро кончается, но когда – с узорами, то каждый ряд основы составляется из такого числа отдельных ниток, вместе связанных, сколько перемен цветов. Можно вообразить, какого труда и внимания требует это дело, чтобы все отдельные нитки составили по ширине основы одну правильную черту, и как томительна должна быть эта работа. Тканье подобно нашему. В оба конца основы продеваются палочки; один конец укрепляется за что-нибудь, другой – за пояс работницы, таким образом основа растягивается. Челнок, совершенно подобный нашему ткацкому, с утком, пробрасывается то на одну, то на другую сторону. Замечательно, что даже узел, которым они связывают нитки, совершенно такой же, какой употребляют наши ткачи.

В домах второстепенных юросов в углу, где ставится жезл Ситель-Насюэнзяпа, хранятся большие топоры, которые, по-видимому, почитаются достоянием общественным. Они делаются из больших раковин, обтачиваются коралловыми камнями в виде полуцилиндра, заостряются и веревками прикрепляются к деревянной рукоятке. Часть, приделываемая к рукоятке, делается совершенно круглой, чтобы, поворачивая топор, можно было давать ему выгоднейшее положение при рубке дерева. Самый большой топор, виденный мной, был дюймов двадцать длиной и около четырех толщиной. Топоры эти бывают всякой величины; но самые малые вытеснены отчасти железными топориками, в которые они стараются обращать всякий обрубок железа, им попадающийся. Каменных топоров мне не случалось видеть, хотя они и бывают в употреблении, потому что базальт и другие твердые камни, из которых можно топоры делать, называются «телла».

Обыкновенный нож заменяется острой раковиной, которую носят в поясе или на нижней губе, что придает им странный вид.

Мы не нашли у них никакого музыкального инструмента, даже простого барабана. Вообще они, кажется, не имеют больших музыкальных способностей. Фортепиано и флейту слушали они со вниманием; но ни один из этих инструментов не производил на них, по-видимому, большого впечатления.

К домашней утвари можно причислить и их лодки, о сохранении которых они до такой степени пекутся, что некоторые держат их в домах.

Большие лодки юросов имеют от 25 до 30 футов длины и не более 1^1/2 футов ширины. Они выдалбливаются всегда из одного дерева (хлебного). Оттого ли, что нет толстых деревьев или их берегут, но все лодки их строятся с наделками по бортам шириной около фута, а по концам около 2 футов. Наделки эти привязываются веревками; в дырочки вставляются белые раковинки; паз ничем не замазывается, и потому при малейшем волнении или когда лодка загружена, вода течет в нее ручьями, и ее нужно беспрестанно отливать. Часто видели мы, как островитяне старались остановить течь, замазывая дыры хлебным плодом (подобно тому, как алеуты наши затыкают дыры в байдарках мясом). На легоньких коромыслах укреплен тонкий, параллельный лодке брусок для ее поддержания. В такой лодке бывает по 8 и по 10 человек гребцов. Они отделываются и сглаживаются очень чисто и мажутся краской, составленной из красной глины, которой они умеют дать отменный лоск. Обыкновенные лодки во всем подобны этим парадным, но не так чисто отделаны и меньше; есть не более 6 футов длины и 1 фута ширины. Гребут веслами, которые везде одинаковы, а на мелких местах толкают шестами или теми же веслами, повернутыми лопастью вверх. Лодки эти хорошо рассчитаны для своего назначения: они легки и мало сидят в воде, следовательно, могут через мелководные протоки подходить к селениям, а где нужно, их без труда можно перетаскивать. Ограниченное мореходство юаланцев не требует от них иных качеств. Они никогда не выезжают за риф, не имеют ни случая, ни надобности ходить под парусами и потому совсем их не знают, – это, я думаю, единственный случай во всей Полинезии. Чтобы выманить их за риф, нужен какой-нибудь необыкновенный случай, как, например, появление судна; и тогда они довольно неловки, путаются между собой, словом, самые плохие моряки. Большую часть из них у нас на шлюпе укачивало при почти неприметном колебании судна. Юросы чрезвычайно дорожат своими большими лодками. Сипе, при всей своей доброте и гостеприимстве, прятался от нас, чтобы не дать своей лодки.

Те, которые высочайшее блаженство полагают в безмятежном безделье, far niente, не должны бы желать ничего более, как сделаться юаланским юросом. Они проводят жизнь в совершенной праздности. Встают с восходом солнца – они спали бы долее, если бы человеку не был положен предел на все, – часа два проходит в натирании тела кокосовым маслом. Между тем в обеденной палате разводится огонь, и все готовится к печению хлебных плодов. Часу в девятом собираются пить сека. Обряды, при этом соблюдаемые, опишу я так, как мы наблюдали их в торжественных случаях.

Хозяин берет растение, как оно вынуто из земли, и, сев против почетного гостя, говорит ему что-то, как бы прося разрешения. Получив его, отламывает корни, а все прочее ставит в угол на полку в дар Ситель-Насюэнзяпу. Это, впрочем, не всегда соблюдалось. Между тем стряпун или стряпуны[378] подпоясываются банановыми листьями, развязывают волосы и потом снова их завязывают, но уже не на затылке, а на темени. Они начинают работу свою тем, что вымывают камни, на которых сека колотится; потом бьют согласно в ладоши 26 или 30 раз; потом берут камни, служащие пестами, и ими ударяют несколько раз о большие камни; число ударов, кажется, не определено; мы насчитывали от 10 до 17. За этим принимаются уже за корни, которые разбивают, покуда они составят одну волокнистую массу. Тогда бьют камнем о камень некоторое время очень часто, и затем начинается выдавливание. Подлив несколько воды в разбитую массу, мнут ее руками о камень, чтобы она пустила сок; делают из нее ком, который руками с большим усилием выжимают в приготовленные кокосовые скорлупы. Выжав раз, подливают опять воды, опять мнут и опять выжимают и так продолжают, пока наполнится нужное число сосудов. Между тем хлебные плоды уже испеклись и сняты с камней и вместе с катаком, кокосами и пр. на подносах, сплетенных из кокосовых ветвей, положены перед гостем, от которого опять будто ожидается разрешение. Гость разламывает один хлеб, и это служит знаком, что всякий может приниматься за еду. Тогда кравчий подносит гостю чашу с сека. Они не оскорблялись, когда мы большей частью отказывались от этого нектара. Пьющий подносит чашу ко рту, наклонясь, шепчет молитву (о которой будем говорить ниже) и, сдув пену, набирает полный рот сека, – некоторые все глотают, другие, все подержав во рту, выплевывают, но большая часть, проглотив половину, остальное выплевывает; в заключение следует сильное кряканье и кривлянье, причины которых я не понимаю, потому что, отведав несколько раз этого напитка, я нашел его совершенно безвкусным и нимало не жгущим. За сека следует закуска. У Тогожи перед каждым на особом подносе было положено по кокосу и хлебному плоду. Этим праздник кончается, гость идет домой, и все, что от еды осталось, уносится за ним.[379] Таким образом мы часто снабжались юросами.

Точно так, но за исключением той части обряда, которая относится к гостю, юросы всякое утро пьют сека, и это составляет их завтрак. Мне случалось видеть, что то же повторялось и вечером, но это, кажется, исключение, и настоящее тук-тук-сека бывает только по утрам.

Кроме сека, употребляют они подобным же образом иногда корень другого растения, называемого кауа, для чего имеют особые камни, колотушки и даже особые корыта для воды. Однако при нас кауа ни разу не толкли.

Кроме утреннего сека, которое совершенно соответствует утреннему питью кавы на Таити и на других островах, не мог я заметить, чтобы они имели положенные часы для еды; они едят, когда им вздумается, довольно часто, но понемногу и, кажется, даже ночью; по крайней мере, Нена, когда ночевал у меня, всегда заботился, чтобы с вечера ему была поставлена тарелка с хлебными плодами и прочим, с чем он в продолжение ночи обыкновенно управлялся. Пьют весьма мало. Растительная пища делает это, конечно, ненужным.

Рыба и раки – единственная животная пища, употребляемая ими. Они не имеют съедобных четвероногих животных; но леса их изобилуют голубями и курами, а берега куликами, которых они, однако, не едят. Главную их пищу составляют хлебные плоды, кокосы, корень катак, таро, бананы, сахарный тростник и пр., которые они едят частью сырыми или просто спеченными, частью же в разных смесях. Поваренное искусство их сложнее, нежели можно было бы подумать: словоохотливый Сипе описывал приготовление множества блюд, подвязав по образцу стряпунов чуб на темя и показывая знаками, как что делается. Мы из всех этих блюд познакомились с одним – пауа, и я уже упоминал, как оно нам понравилось. Хлебный плод, долго не сохраняющийся, запасают они впрок, квася в земле, и называют его тогда гуро.

Печение хлебных плодов, катака и пр. совершается в земле точно так, как на других островах. Огонь добывается трением дощечки из мягкого дерева по направлению слоев палочкой из жесткого; в одном конце борозды, образовавшейся от этого, накапливаются по мере трения стружки; трение производится сначала тихо, потом постепенно скорее и скорее, а когда дерево уже разгорячится, то весьма скоро, от чего, наконец, стружки воспламеняются. Вся операция продолжается не более минуты. Для этого нужна особенная привычка; мы пробовали часто, но ни разу не сумели добыть огня таким образом.

Я не видал, чтобы жены юросов ели вместе с мужьями; кажется, что здесь они подлежат подобным же запрещениям, как и на многих других островах, если и не в отношении качества пищи, как там, потому, что им выбирать не из чего. Они не имеют также права входить в обеденную палату. Жена Тогожи могла только украдкой заглянуть в боковые двери, чтобы получить подарок. Впрочем, они едят не только в этом доме; я видел Сипе, ужинающего в домике возле нас.

Пища простого народа, конечно, еще однообразнее. Невкусный род бананов, называемый калаш, прежесткий и неприятный пандан, сахарный тростник, немного хлебного плода и из рыбного промысла то, что не нужно юросам, достается им. Лучшие роды бананов, катак, кокосы вероятно, также многие рыбы – исключительная собственность юросов.[380] Это делает народ малоразборчивым, и он с удовольствием ел все наши кушанья. Когда мы обедали на берегу, то обыкновенно перед дверьми палатки собиралась толпа, сколько из любопытства, столько же, чтобы чем-нибудь поживиться. Юросы гораздо разборчивее; однако солонина наша всем нравилась, – она, разумеется, шла под названием «кошо». Чилийское сладковатое вино скоро полюбили, но водку с отвращением выплевывали.

Мы не имели случая узнать, как они употребляют апельсины.

Долг беспристрастного историка заставляет меня теперь упомянуть об обычае, который я охотно обошел бы молчанием и который я считал существующим только между готтентотами, с тех пор как миссионеры воспретили его (как я не сомневаюсь) таитянской королеве[381] – я говорю о гнусной фтириофагии, которую доктор Мертенс, по справедливости, считал первым шагом к человекоядству. Здесь не принадлежит она, как было на Таити, к исключительным правам какого-нибудь класса. Все друг друга равно объедают, не опасаясь недостатка. Мы так часто показывали им отвращение наше, что при нас они несколько удерживались удовлетворять извращенный аппетит свой, но иногда шутили над нами, делая вид, будто бросают на нас некое животное. В посещение у Тогожи Сипе вздумал повторить эту шутку, но я вскочил с сердцем и сказал, что если он еще раз это сделает, то я сейчас уеду домой. Ему нетрудно было меня успокоить, между тем как Тогожа, по обыкновению своему ничего не понимавший, только повторял: «Меа инге?» Наконец Сипе объяснил ему и всему собранию, в чем дело, и рассказом возбудил такое же удивление нашим странностям и предрассудкам, как драгоман, объяснивший Али Паше египетскому о европейских ученых обществах и о кофе с молоком. Недоставало только из толпы восклицания: «Ах, они неверные!»

Поесть, поспать, посидеть в кружке и побалагурить – вот в чем проходит жизнь юроса. Умственные его силы в такой же всегдашней праздности, как и физические; он не боится недостатка и не имеет неприятелей, он не знает ни страха, ни надежды; страсти его дремлют, от этого, конечно, – кроткий, тихий нрав, но и ограниченность умственных способностей юросов; они все почти бестолковы; с последним из народа объяснялись мы лучше, и даже с их женами, потому что они хоть что-нибудь делают.

Сидеть сложа руки считается неприличным между юаланскими дамами, не менее как и между нашими, но, не имея разнообразных занятий наших, ограничиваются они тканьем тола и няньченьем своих детей. Невзирая, однако, на это, держат они и нянюшек. Жена Сипе ночевала всегда с шестилетней своей дочерью, а грудной сын под присмотром старой няньки спал в особом доме. По окончании утреннего туалета первое дело ee было требовать к себе сына, которого она с нежностью обнимала.

Простой народ везде имеет больше работы, чем знать; но там, где нужды человека весьма ограничены и природа все почти дает добровольно, не может и раб быть отягчен работой. Доставление материалов для починки и постройки лодок и домов; сама починка и постройка составляют барщину, на которой люди используются только временно; постоянные же занятия – это присмотр за господскими плантациями, собирание плодов[382] и доставка их в столицу и рыбная ловля.

Последняя – почти исключительно занятие женщин; по крайней мере мы весьма мало видели мужчин, ею занимающихся. Они имеют большие невода из кокосовых веревок, с поплавками, весьма похожие на наши; кошели фута четыре в длину и два в ширину, растянутые палкой, которыми они поддевают в воде рыбу. Больших рыб колют легкими деревянными копьями, на этот же случай имеют маленькое орудие, состоящее из трех рыбьих зубов, воткнутых в короткую рукоятку. Удочек они не имеют, потому что за рыбой никогда не ездят в море, но весь промысел производят по внутреннюю сторону рифа. По отмелям во многих местах сложены у них из камней заколы или переборы, в которые рыба при полной воде входит, а в малую остается запертой и легко достается в добычу.

Черепах, которых в гавань заходит довольно много, они также ловят, но каким образом, я не имел случая увидеть; не знаю также, едят ли их; имею, однако, повод в этом сомневаться. Нам не удалось поймать ни одной черепахи; несколько было заострожено, но кончалось всегда тем, что, уйдя под камни, они обрывали лини или вырывали остроги. Несколько раз запутывались они в бакштаги нашего футштока, бились иногда долго, рвали веревки, ломали все, но ни разу не имели мы счастья или ловкости поймать хоть одну.

Мужчины всех классов весьма любят собираться в кружок и разговаривать. Пристойность собраний их поистине достойна подражания. Мы, конечно, не понимали содержания их разговоров; невозможно, однако же, чтобы все всегда были одного мнения; невзирая на это, не заметили мы никогда ни неудовольствия, ни спора, ни крупного слова. Говорить тихим голосом есть общий обычай, и я часто замечал, что громкие наши речи не слишком им нравились; и вообще я думаю, что, невзирая на ненарушимую дружескую связь, оставили мы по себе славу народа беспокойного, который не умеет говорить тихо и которому не сидится на месте. Последнего не могли мы делать долго по двум причинам: из-за занятий наших и потому, что сиденье по их обычаю для нас очень беспокойно. Особенно любят они собираться таким образом в сумерки. В это время и мы иногда к ним присоединялись, и веселье бывало общее, хотя гости большей частью друг друга не понимали.

Кроме огня на очаге, не употребляют они другого средства для освещения своих домов; да и не имеют в том надобности, потому что около 8 часов всех клонит ко сну, и позже этого времени мало видно людей не спящих. Они не имеют также обыкновения вставать по ночам, чтобы беситься, как на некоторых островах Полинезии.

Мы не нашли у них никаких публичных увеселений и можем, кажется, заключить из этого, что таковые не в обыкновении, ибо невероятно, чтобы юросам никогда не пришла мысль нас ими повеселить. Впрочем, по просьбе нашей они всегда охотно плясали. Пляску их, как и вообще пляску, столько же трудно описать, как и изобразить кистью. Несколько человек становятся в линию один за другим, тихо переступают на одном месте с одной ноги на другую и делают разные движения руками, которые, невзирая на разнообразие и видимый недостаток системы, производятся всеми с такой удивительной точностью, что, смотря сзади такой колонны, кажется, будто это автоматы, движимые одной машиной. Все движения притом плавны и при стройном сложении тела, здесь общем, имеют действительно много грации. Из этого исключить следует вынужденные движения головой. Все происходит в такт песне, которая поется тихим, вынужденным голосом, голосом человека, имеющего в сильной степени одышку, – довольно неприятным. Пляски эти подчинены особым правилам; не только женщины не имеют права принимать в них участия, но, кажется, и мужчины только с разбором могут плясать. При плясках надевают они на руки, пониже локтя, кольца, выточенные из раковин, называемые «моэк».

Мы не заметили между ними азартных игр. Они изобретаются людьми для того, чтобы убить время или для присвоения себе чужой собственности. О последнем добрые юаланцы не помышляют, а в первом успевают очень хорошо и без игр. Не нашли мы также никаких гимнастических упражнений: ни борьбы, ни метания в цель и т. п. Все этого рода занятия имеют большее или меньшее отношение к войне или звериной охоте, – а они не знают ни того, ни другого; все ведут к тому, чтобы в противной стороне видеть врага, – а главная черта характера юаланцев – видеть во всяком другом брата.

Они не имеют совершенно никакого оружия, даже палки, против человека назначенной, и потому не могут, кажется, иметь и отдаленного понятия о войне; есть ли этому другой пример на земле? Тритоновы рога, звук которых на всех островах Великого океана служит знаком войны, есть и на Юалане; но они сложены на святилище Насюэнзяпа и служат только при обрядах религиозных, как увидим ниже.

Все доселе сказанное уже свидетельствует об удивительной доброте нрава сего народа, которому едва ли можно найти подобный в свете. Они не знают сильных душевных движений, но уязвляют себя рыбьими костями для изъявления печали, которая в следующую минуту забывается, но мрачное лицо и потупленные глаза обнаруживают состояние души. В радости не доходят они до исступления, но обнаруживают ее объятиями и непритворным смехом. Встречая незнакомого, не употребляют они ни пальмовых ветвей и никаких других знаков мира, потому что не знают иного состояния, кроме мира. Детской доверчивостью и неизменной, невынужденной веселостью рекомендуют они себя с выгоднейшей стороны в самую первую минуту; дальнейшее знакомство открывает в них кротость, ровный, постоянный нрав, услужливость и даже честность. Дневной грабеж, предпринятый Сезой, не может свидетельствовать против этого, потому что негодяи есть во всех землях и между юросами; но к чести народа должно сказать, что все, без исключения, осуждали его поступок, даже дети, которые обыкновенно переговаривают то, что слышат от старших. В одной из бесед у дочери Сипе, о которых я упоминал, кто-то назвал имя Сезы; я сказал: «Сеза колюк», – и все малолетнее собрание в один голос закричало: «Сеза колюк» с таким жестом и с таким выражением лица, которые доказывали, что это было от сердца. Сеза сам ни разу не показывался во всю нашу бытность в Лелле, конечно не от страха, потому что мы, сам-восемь, в их столице ничего не могли ему сделать. Воры в Таити и на других островах не показывали такой застенчивости. Во время прогулок наших, часто окруженные толпой, не только не имели мы надобности беспокоиться о том, чтобы из рук что-нибудь не было вырвано, но поручали им носить наши ружья и инструменты, о сохранении которых заботились они более, чем мы сами. Мы ездили на их лодках и никогда ничего не теряли. Естествоиспытатели наши в разъездах своих всегда сопровождались островитянами, которые оказывали им всякую помощь, лазили на деревья, несли их ноши и пр. Дружба их была бескорыстна. Они часто просили у нас то, что им было нужно; но это совсем не в возврат того, что они нам привозили. Мы часто пытались сообщить им какое-нибудь понятие о меновой торговле, потому что для нас немножко накладно было быть с ними на отдарках; но тщетно, много ли, мало ли было привезено, юрос или ничего не требовал или просил топор, а обыкновенно довольствовался тем, что ему было дано.

О гостеприимстве лишнее было бы после этого и упоминать: оно встречается у бедуинов и готтентотов, как же не быть ему здесь? Хозяин не бежит гостю навстречу, не обнимает его, думая про себя: «Нечистый бы тебя побрал!», но с ласковым, покойным лицом показывает ему возле себя место; готовится сека, пекутся хлебные плоды, пируют тихо. Но тут гостеприимство и останавливается, не распространяясь, как у многих других народов, даже на жену хозяина; с гостем прощаются также без восторгов, и все, что осталось от пира, уносится за ним.

Но больше всего обнаруживается их кроткий, уживчивый нрав в ceмейном быту. Поэты не выдумали бы здесь беса брачного, но, конечно, и бредней о Дорисе и Дафне. Супруги относятся друг к другу дружелюбно и, по-видимому, на равной ноге. Каки часто советовался со своей женой, подобно тому как у нас в дружных семействах; получая подарки, не забывали они никогда жен, которые, с своей стороны, никогда не упускали спрашивать «а где мое?», когда те возвращались с подарками. К детям как отец, так и мать нежны, но без гримас. У Тогожи, не имеющего своих детей, занимает их место сын Нены лет восьми, прекрасный, живой мальчик; старик не мог утерпеть, чтобы каждую минуту не трепать его то за щеку, то за ухо; и тот принимал это с видом, доказывавшим, что он понимает и ценит всю нежность старика. Дети их вообще благонравны; окруженные ребятами, не слышали мы никогда писка и визга их; в толпах мальчиков не заметили мы ни разу ни ссоры, ни драки, что, однако, не препятствует им быть живыми, даже до бешенства. Молоденькие девушки чрезвычайно милы, ласковы и нимало не застенчивы, но большие попрошайки.

Беспримерная кротость нрава не исключает в них большой веселости. Кажется, они не знают, что значит скука; всегда рады случаю посмеяться, хотя бы это было и на собственный свой счет, и, кажется, охотнее смеялись над собой, нежели над другими. Шутки принимали весьма охотно и никогда на них не сердились. Они проявляют веселость или одобрение точно так же, как жители других островов этого моря, то есть, ударяя правой ладонью в сгиб левой руки, прижатой к телу, что производит весьма сильный, глухой звук. Они надрывались от смеха, когда мы в шутку в платьях своих пробовали делать то же, и, разумеется, без успеха. Напротив того, они не могли хлопнуть громко ладонями.

Многоженство терпимо. Все главные юросы имеют по нескольку жен: у Сипе две, у Нены три и пр. Напротив того, второстепенные юросы, нам известные, все имели только по одной жене. Из двух жен Сипе одну он явно предпочитал, но я не заметил, чтобы другая была в какой-нибудь от нее зависимости.

Многоженство, хотя и не всеобщее, и меньшее число женщин против мужчин причина того, что холостяков здесь весьма много; а это должно повлечь за собой некоторые обыкновения, не совсем согласные с чистой нравственностью, которые мы сначала, может быть несправедливо, полагали одним из следов пребывания здесь первых европейцев. Юаланки не могут похвалиться той целомудренностью, какой, по рассказам, отличаются женщины на Радаке. Я не имел случая испытать строгости правил замужних, но, кажется, что и между ними не все Пенелопы и что они даже не стремятся быть ими. Пример тому жена Каки, которая находила удовольствие обвинять в беременности своей одного из наших спутников (который, однако, никак в том не признавался); и сам Каки очень любил над этим шутить, представляя часто, как жена его будет плакать о своем возлюбленном.

Вследствие незнания языка юаланцев, невзирая на многие их толкования, остались мы с весьма туманными сведениями об их религии. Божество их называется Ситель-Насюэнзяп. Он был человек из рода Пенме (или, может быть, род этот ведется от него); он имел двух жен: Кажуа Син Ляга и Кажуа Син Ненфу и детей: Рин, Ауриери, Наитуолен и Сеупин. Кажется, что Ситель-Насюэнзяпа считают они и родоначальником и божеством своим.

Ситель-Насюэнзяп не имеет ни храмов, ни мораев, ни кумиров. В каждом доме устроено в углу особое место, где жезл от 4 до 5 футов длиной, с одного конца заостренный, а с другого имеющий выемку, изображает общественные пенаты. Он довольствуется самой умеренной жертвой, состоящей из ветвей и листьев растения сека. Тут же лежащие тритоновы рога, как принадлежность его, заставляют думать, что он был воин, ибо звук этого рога служит знаком войны по всем островам Южного моря. Со смертью его, как видно, храм Янусов заперся навсегда, и орудие это служит только при обрядах, к религии относящихся, один из которых описан ниже. Через речку, у которой лежит селение Люаль, протянута была ниточка, с обеих сторон закрепленная за деревья и унизанная красными цветочками: это было также одно из невинных приношений Ситель-Насюэнзяпу.

Питье сека – несомненно, часть их религиозных установок, отчего и самое растение содержится в таком уважении, что им даже неприятно было, когда мы до него дотрагивались на корню. Это растение как бы посвящено Насюэнзяпу, и следующая молитва, которую они при этом всегда с благоговением повторяют, вероятно, формула приношения. Они говорят:

* «Мэ» говорится очень протяжно и нараспев, «Ненфу» произносится в нос.

Вся эта молитва, за исключением первых трех слов, настоящего смысла которых я не знаю, состоит из собственных имен с присовокуплением названия растения сека. Между ними встречаются имена жен и трех сыновей Ситель-Насюэнзяпа и напоследок имя нынешнего юроса Тогожи. Каждое из этих лиц считают они принадлежащим к одному из трех колен, на которые разделяется народ, как означено в скобках против имен их.

Церемония, о которой упомянуто выше, происходила в обеденной палатке у Сипе и состояла в следующем. Человек, бывший главным действующим лицом, сидел, сложа ноги под собой, на опрокинутом сосуде, в котором приносят воду, когда пьют сека. На шее имел он ожерелье из ветви молодого кокосового дерева, в руках держал жезл, изображающий Ситель-Насюэнзяпа, который он беспрестанно прижимал к коленям. Глаза его были мутны, он поминутно вертел головой и то свистал каким-то странным образом, то имел отрыжку, а иногда крякал и отплевывался, как обыкновенно делают при питье сека. Он произносил прерывистые и невнятные слова, между которыми иногда слышно было «юрос Лицке» (так меня вообще называли). Вообще, кажется, что это было подражание состоянию человека, упившегося секой, и я думал одно время, что он и действительно был в этом состоянии. Перед ним лежал рог из большой раковины. Между тем на очагах нагревались камни, и все приготовлялось к печению хлебных плодов, однако в тишине и молчании, какие приличны при торжественном случае. Когда кривлянье это продолжалось довольно долго, Сипе поднял рог и поднес его почтительно жрецу, который, потрубя немного, возвратил его и вскоре потом вскочил и выбежал из дома боковыми дверями, ступив мимоходом ногой в горящий очаг. Нам сказали, что он побежал к Тогоже повторить ту же штуку. Он бежал по улице, вертя жезлом во все стороны, и все, что было на его пути, разбегалось сломя голову. Через полчаса или около того он возвратился, держа жезл, как ружье, «на руку», наклонившись, как будто украдкой вошел боковыми дверями в дом и, поставив жезл на место, сел между нами совершенно здоровый и как ни в чем не бывало.

Что именно эта церемония означала, мы не могли понять, невзирая на длинные рассказы Сипе и других. Может быть, представление человека в сильном страдании, какое происходит от неумеренного употребления секи, установлено с нравственной целью удержать других от этого порока; и это тем правдоподобнее, что мы во все время не видали ни одного человека, упившегося секой. Впоследствии жрец этот, один из постоянных посетителей нашего стана, принадлежавший к роду Лишенге и называвший себя Сияликом Ситель-Насюэнзяпа, много рассказывал мне о каких-то лодках, прибывших с моря, но и это толкование, подобно многим другим, было нам непонятно.

Кажется, что они имеют некоторые темные представления о состоянии человека после смерти. На покойников надевают они все лучшие украшения, обертывают тело в ткани, складывают руки вместе к паху и зарывают в землю. Я видел свежую могилу в селении Уэгате. Она находилась подле самого дома родственника покойника и отличалась двумя цельными банановыми деревьями, вдоль нее положенными. При рассказах об этом они часто указывали на небо.

Язык юаланцев звучен, мягок и нежен. Они говорят весьма приятно и без шумной торопливости, замечаемой обыкновенно в разговорах диких. Изменениями голоса, выражением глаз и телодвижениями стараются они придать выразительность речи. На всех языках женщины говорят приятнее мужчин, и здесь также. У меня долго звучало в ушах «шал-шал» (как? плясать?), которое говорили молоденькие девушки, когда я их просил, чтобы они поплясали. Надо припомнить, что женщинам на Юалане пляска запрещена.

* * *

Остров Юалан может служить весьма хорошим пристанищем, и именно для китобойных судов, промышляющих близ этих мест, и для кораблей, плывущих в Китай восточным путем. Покойная гавань, хороший климат, добрый народ, изобилие пресной воды и плодов, которые не менее мясной пищи способствуют подкреплению людей после продолжительного плавания, дают ему это преимущество.

Изобильного морского запаса здесь ожидать нельзя, но во временном продовольствии недостатка нет.

Дикие голуби и куры доставляют и вкусное жаркое и сочную и питательную похлебку. Четыре или пять человек стрелков снабжали нас ими в таком изобилии, что мы могли ежедневно варить на всю команду свежую кашицу. Кулики дают хорошее жаркое. Рыба и черепахи, если найти средство ловить их, служили бы весьма хорошим подспорьем; но мы в этом не имели никакой удачи, а от жителей много получить нельзя. Из плодов можно иметь сколько угодно низких родов бананов и сахарного тростника; хлебный плод можно всегда иметь от юросов; наши люди скоро к нему привыкли и предпочитали его хлебу. Кокосов и лучших бананов нельзя иметь много. Первых получали мы так мало, что не более двух раз в неделю могли давать всем людям по одному. К морским запасам можно прибавить только сахарный тростник и апельсины. Последние при нас были незрелы, и потому мы не знаем, на какое их количество можно надеяться. Бананы незрелые держатся с неделю и дозревают. Есть еще род огурца – плод, растущий на дереве, круглый, с весьма толстой и твердой кожей, который, будучи посолен или в уксусе, дает прекрасный пикль; но мы не в таком количестве его нашли, чтобы запасти на команду.

Может быть, со временем Юалан будет снабжать мореходов свиньями. Похвальное намерение капитана Дюперре осталось втуне. Желательно, чтобы наш опыт имел лучший успех.

Пресная вода, которую мы брали из ручейка, текущего через селение Люаль, содержит некоторое количество соляной кислоты, но это не мешает ей быть вкусной и здоровой и хорошо сохраняться. Дров хороших нет; огромные соннерации могут доставить какое угодно количество, но сырых и едва ли способных высохнуть.

* * *

Но пора мне проститься с Юаланом и добрыми, любезными его обитателями. От души желаю, чтобы они нас так же полюбили, как мы их, чтобы посещение наше оставило у них такие же приятные воспоминания, как у нас пребывание между ними; чтобы все, нами для них сделанное, существенно улучшило их состояние, но больше всего, чтобы они никогда не имели причины сожалеть, что белые люди нашли дорогу к их уединенной землице.

Сделанное мной описание острова Юалан почерпнуто без всякого прибавления, но только с исключением лишних подробностей, из журнала моего, веденного на месте, без всякого согласования с повествованиями путешественников, посетивших прежде нас этот остров,[383] нарочно для того, чтобы заключения мои остались совершенно независимыми от суждений других. Теперь остается мне указать на некоторые различия между теми и другими.

Я не буду говорить о неважных различиях, неизбежных при описании народа, с которым можно толковать только по пальцам, и достаточно объясняемых недостоверностью всех, собранных таким способом сведений; но обращу внимание на такие противоречия, которые дают совсем иные понятия о состоянии и нравах описываемого народа. С другой стороны, укажу я и на те места, в которых догадки одного подтверждаются замечаниями другого.

Одно из главных между нами противоречий состоит в толковании слов: Тон, Пенме и Лишенге, которые я считаю названиями родов или колен, на которые народ разделяется, а Лессон – названиями сословий или каст, прибавляя к этим трем еще несколько других подразделений, которых мы не заметили.

Я должен признаться, что мое толкование не совсем удовлетворительно. Если бы это точно были колена, в том смысле, как мы обыкновенно понимаем, то отчего бы из колена Лишенге не было ни одного главного юроса, хотя второстепенных было несколько?

Но с толкованием Лессона я также не могу согласиться. Мы не заметили ни столь строгого различия разных классов между собой, ни столь резкого различия в наружном виде старшин и простого народа, как говорит Лессон. Мы видели, что большая часть главнейших и богатейших юросов были Пенме. Из рода Тон, который Лессон почитает равнозначащим царю, было двое: Тогожа и Сеоа. Последний ничем не отличался от юросов Пенме. Ситель-Насюэнзяп, ими боготворимый, был Пенме. В молитве, в которой он играет первую роль, именуются особы всех трех наименований, чего, кажется, не могло бы быть, если бы они означали касты.

В удрученном летами юросе, о котором упоминает Лессон, не называя его имени, нельзя не узнать нашего Тогожу. Лессон говорит решительно: «L’lle de Oualan est régié par un chef supréme qui porte le titre d’Urosse toll ou tône… Les autres commandent les divers districts de l’lle ou entourent le roi dans Léle [ «Остров Юалан управляется верховным начальником, который носит титул Юроса толл или тон… Другие управляют различными областями острова или окружают короля в Лелле»]. В другом месте: «S’était la demeure du roi de l’lle» [ «Это было жилище короля острова»]. Выше говорено подробно, почему мы в Тогоже никак не могли признать царя всего острова.

Молитва или формула, произносимая при питье секи, оправдывает догадку Лессона, что старшины после смерти пользуются некоторого рода поклонением, но общего пантеона юросов нам не случилось видеть.

Лессон ошибся, говоря, что напиток сека приготовляется из листьев или ветвей этого растения;[384] оно приготовляется так же, как и на всех островах Полинезии, из корней. Мы несколько раз видели, как в своем месте упомянуто, что старшины, отломив коренья, ветви с листьями приносили в дар Ситель-Насюэнзяпу. Корни эти толкутся не в деревянном сосуде, а на особых камнях, врытых в землю.

Лессон сильно нападает на нравственность юросов. Хотя и мы не всегда могли их похвалить: один из них явно участвовал в похищениях, у нас сделанных, и мы под конец возымели некоторые сомнения в благодарности их; со всем тем я должен заступиться за них против нападок нашего предшественника. Вот как честит их Лессон: «Des dispositions aussi bienveillantes et aussi aimables ne se retrouvaient point chez les urosses; soit par mélange d’orgueil, de vanit’ ou de l’avarice, soit qu’ils pensassent que nos présents leurs étaient dus, ils se montraient avides, insatiables et sans noblesse, ni générosité dans le caractére» [ «Такие благосклонные и такие любезные намерения совсем не встречались у юросов; то ли из-за смеси гордости, тщеславия или скупости, то ли они думали, что наши подарки им полагались, но они представлялись жадными, ненасытными и без благородства и великодушия в характере»].

А в другом месте: «Ceux de Oualan (les chefs) nous parurent envieux jaloux de leurs prerogatives et sans la moindre noblesse dans le caractére» [юаланцы (начальники) нам показались завистливыми, ревнивыми к своим прерогативам и без малейшего благородства в характере]. Он рассказывает, что один из них простер наглость до того, что покусился похитить руль от ялика на глазах французских матросов и приказал раздеть одного из офицеров, оставшегося в Лелле. Мы готовы узнать в этом молодце известного уже читателям моим юроса Сезу, дурных качеств которого, однако, другие не разделяют. Мы их вообще нашли добродушными и гостеприимными, хотя, может быть, и не в такой степени, как низшие классы. Таково по крайней мере впечатление, произведенное ими на всех моих спутников, из которых ни один, конечно, не разделит мнения Лессона.

С другой стороны, мы не нашли, чтобы они были просвещеннее или образованнее других. Напротив того, мы с гораздо большей пользой беседовали со второстепенными юросами и большую часть сведений наших заимствовали от них; первые же отличались какой-то ленью и вялостью ума и тела, делавшими их совершенно бестолковыми.

Лессон почитает Юалан вредным для здоровья; нам он не показался таким, несмотря на великую сырость, судя по состоянию здоровья людей. В продолжительное пребывание, особенно в дождливое, или, лучше сказать, в жаркое время года, – потому что дождливое продолжается здесь, кажется, круглый год, – здоровье людей, не привыкших быть беспрестанно в воде и в сырости под вертикальными лучами солнца, может, наконец, пострадать; но несколько дней, нужных на освежение экипажа, кажется, никогда не могут повредить. На природных жителях не заметили мы следов злокачественности климата; они показались нам здоровой и крепкой породой людей. Я не могу согласиться также с тем, что большая часть жителей страдала известной в Южном море накожной болезнью; напротив, нам показалось, что едва ли и десятая доля этой болезнью заражена.

Между изображениями разных орудий, приложенными в статье в «Journal des Voyages», имеется одно под названием Saque, в котором мы узнаем жезл Насюэнзяпа, так часто нами упоминаемый, но который Лессон считает просто рыболовным орудием. Весьма легко может быть, что они ту же или подобную вещь употребляют и для рыбной ловли, хотя мне этого и не случалось видеть, но нет никакого сомнения, что маленькому жезлу, который ставится на особом возвышенном месте в обеденных палатах, окруженному ветвями растения сека, оказывается уважение, каким обыкновенные рыболовные орудия никогда не пользуются.

Мы не заметили никакого различия в языке, каким говорят разные классы жителей; мы находили, что все без исключения говорят одним и тем же языком; и слова, заимствованные от одних, всегда служили нам и для объяснений с другими. Случалось часто и с нами, что на один и тот же вопрос один отвечает так, другой иначе; но это не от различия языка, а от весьма известной трудности сделать вопрос свой понятным дикому, а иногда и оттого, что одна и та же вещь имеет и у них по нескольку названий.

С мнением Лессона о монгольском происхождении юаланцев я не могу согласиться; но так как замечание это относится к жителям всего Каролинского архипелага, то и буду я говорить об этом тогда, когда мы больше с этим народом познакомимся. Что касается собственно обитателей Юалана, то, хотя они и принадлежат к одному племени с жителями всего Каролинского архипелага, но есть действительно следы, что они были в какой-нибудь связи с японцами и заимствовали у них некоторые обряды древнейшей в Японии веры Син-то.[385]

«Вера сия основана на почитании духов невидимых, называемых Син или Ками, в честь коих воздвигаются храмы, мя; жезлы из дерева финоки [туя], к коим привязываются лоскутки бумаги, служат символом божества и ставятся посреди здания; эти символы, называемые го-фей, встречаются во всех домах, где их держат в маленьких мя. Возле сих божниц ставят горшки с цветами и зелеными ветвями сакари и часто миртовыми и сосновыми. Тут ставят также две лампы, чашку чаю и несколько сосудов, наполненных напитком саке, колокол (сутсу), барабан (тайко) и другие музыкальные инструменты, и ко всему этому присоединяется зеркало (кагами) как эмблема чистоты душевной… Даири, почитаемые потомками божества, носят название Тен-си (сын неба). При посвящении каждого Даири берется мера его роста жезлом из бамбука, который сохраняется в храме и по смерти Даири уважается как Ками или дух». Эти деревянные жезлы, окружаемые зелеными ветвями и музыкальными орудиями, очень напоминают нам жезлы Ситель-Насюэнзяпа с листьями сека и тритоновыми рогами. Если прибавим к этому, что Тен-си или Си-тен юаланцы скорей всего выговорили бы, как Си-тель, сходство между саке и сека и совершенно японскую гармонию некоторых имен, упоминаемых в их молитве, как, например, Кажуа Син Ляга, Кажуа Син Ненфу, то невольно придем к догадке, что когда-то японское судно было занесено на берега Юалана и находившиеся на нем познакомили островитян со своими преданиями и обрядами, которые, естественно, со временем должны были весьма измениться.

Глава восьмая

Плавание от острова Юалана Каролинским архипелагом. – Открытие островов Сенявина. – Пребывание на островах Мортлока.

До исследования Каролинского архипелага хотелось мне определить положение магнитного экватора на меридиане острова Юалан, и потому, оставя его, легли мы к югу и почти в самый полдень следующего дня (23 декабря) пересекли магнитный экватор в широте 4°7′ и долготе 197°3′. Отсюда продолжали идти еще к югу, пока нашли наклонение стрелки 1^1/4° южнее, и тогда обратились опять к северу. 29 числа искали тщетно два островка, показанные на картах Арроусмита в широте 5°12′ и долготе 199°5′, а 1 января 1828 года со столь же малым успехом – острова Мусграва, означенные на карте Крузенштерна в широте 6°12′ и долготе 200°45′. Отсюда решил я идти к северу до широты 7^1/2°, чтобы искать на этой параллели остров Св. Августина, долготу которого адмирал Крузенштерн и капитан Фресинет означали весьма различно.

Со времени вступления в Каролинский архипелаг принял я за непременное правило по ночам держаться на одном месте под малыми парусами, чтобы в темноте не пройти [мимо] какой-нибудь неизвестной земли или не наткнуться на нее. Таким образом терялось в каждые сутки 10 или 11 часов времени, но потеря эта, конечно весьма значительная, вознаграждалась безопасностью плавания и точнейшим обозрением проплываемого пространства моря. Один только раз позволил я себе отступить от этого правила, именно в ночь с 1 на 2 января, когда мы находились в таком месте, где пересечение путей капитанов Томпсона, Ибаргоициа, Дюперре и некоторых других не оставляло, кажется, места и самому незначительному острову. Всю ночь продолжали мы идти спокойно под малыми парусами и на рассвете увидели перед собой высокую землю. Мы едва верили глазам своим: столь несбыточным казалось нам такое интересное открытие в этом месте, сильнейшее доказательство тому (если бы такое могло еще быть нужно), что открытие неизвестных земель – дело слепого случая и что те, кто спорят о чести первого открытия, спорят о пустяках. Но от случайного открытия следует отличать отыскание, основанное на расчетах и соображениях, в этом смысле Колумб отыскал, а не открыл Америку; Кук отыскал острова Маркиза Мендозы, Новые Гебриды и множество других, но важнейшее из открытий его – острова Сандвича. Во всяком случае довольно странно, что один из больших и самый высокий из всех Каролинских островов был одним из последних открытий. Капитан Дюперре искал его на 50 миль севернее, по словам жителей острова Угай, говоривших ему об острове Пулупа, лежащем от них на WNW. Без упомянутого сомнения в долготе острова Св. Августина, которое нам хотелось разрешить, может статься, и мы на него не наткнулись бы.

Если бы ветер ночью был свежее или мы при наступлении ее находились севернее, то при внезапной встрече этой могли бы подвергнуться великой опасности. Теперь же ничто не препятствовало нам радоваться такому приятному открытию, невзирая на его случайность. Около 9 часов были мы уже вплотную у кораллового рифа, облегающего высокую землю на расстоянии около 1/2 мили, и легли в дрейф, чтобы лучше осмотреться. Густые кокосовые рощи и дым во многих местах свидетельствовали о населенности острова. Вскоре стали показываться из-за северной оконечности одна за другой лодки под парусами, которых, наконец, набралось около нас до сорока, различных величин; большие содержали по 14 человек, меньшие по два. Они издали начинали уже петь изо всех сил, плясать, делать разные движения головой и руками и пр. К борту приставали охотно, на судно же взойти насилу мог я упросить только одного, приманив его ножом. Дикие, с выражением недоверия лица, большие, налитые кровью глаза, возня и неугомонность островитян этих произвели весьма неприятное впечатление на нас, не забывших еще кроткого, пристойного обращения друзей наших на Юалане, от которых они столько же отличались языком, как и наружным видом. Пробыв в шумной толпе этой до полудня, наполнили мы паруса и легли вдоль южного берега острова к западу. Мало-помалу все лодки от нас отстали. Один только островитянин, задержавшийся на борту судна, не хотел нас оставить, невзирая на усилия наши объяснить ему, что мы от его лодки удаляемся. Причина такой непостижимой для нас нежности скоро объяснилась: выждав, когда я с беспечностью, к которой приучили нас добрые юаланцы, подошел к нему близко, уцепился он за секстан, которым я готовился делать наблюдения, и с зверским остервенением силился его у меня вырвать. Дерзость его была так неожиданна, что стоявшие возле матросы не вдруг спохватились мне помочь, и я, только изрезав руки о края инструмента, мог спасти его от дикаря, который, видя неудачу, нырнул в воду, как тюлень, и поплыл к своим лодкам. Это был тот самый, которого мы одарили щедро за посещение.

Следуя изгибам рифа, увидели мы около 3 часов походившее на гавань отверстие, для осмотра которого отправлен был на шлюпке лейтенант Завалишин в сопровождении доктора Мертенса, между тем как мы на шлюпе лавировали короткими галсами, не сводя с них глаз. Здесь окружило нас опять множество лодок с такими же, как и прежде, плясками, шумом и криком. На одной из них заметили мы женщину. Во многих лодках лежали связки стрел и мешки с камнями. Заметив, что это не избежало нашего внимания и что мы об этом говорим, стали они тщательно закрывать и стрелы и камни рогожами – предосторожность, показавшая нам, что и с нашей стороны она будет не лишней.

Лейтенант Завалишин возвратился, не получив возможности осмотреть подробно и промерить всю лагуну, до такой степени был он стеснен лодками островитян, которые, не делая ему никаких обид, шумели и кричали все вместе, бросали в шлюпку кокосовые орехи, разные изделия и знаками приглашали на берег.

К заходу солнца все нас оставили.

Пролавировав ночь, поднялись мы довольно много на ветер, поутру 3 января спустились опять вдоль рифа, держась к нему вплотную. Несколько человек, стоявших на рифе, лаяли по-собачьи, когда мы проходили мимо, из чего можно было заключить, что это животное им известно. Догадка впоследствии подтвердилась. Заметив в одном месте отверстие, послали мы шлюпку для осмотра его.

Покуда мы в ожидании шлюпки лежали в дрейфе, собралось к нам много лодок, с которых мы выменяли несколько кокосовых орехов, хлебных плодов, бананов, рыбу, петуха и, что странно, несколько кокосовых скорлуп и раковин, наполненных весьма хорошей водой, которую они, впрочем, вероятно, не для нас, а для себя брали. После многого шума трое старшин, которых и здесь называли юросами, согласились на наши приглашения взойти на судно. От изумления и боязни не могли они несколько минут пошевелиться: мало-помалу ободрились и решились даже сойти в каюту, где мы их одарили щедро и старались всячески занять. Они не имели и тени той любезности, что наши юаланские приятели. Лица их, впрочем не безобразные, делались неприятными от написанного на них беспокойства и подозрительности. Большие глаза бегали из стороны в сторону. Получив от нас в подарок какую-нибудь вещь, ни за что уже не выпускали из рук, когда мы хотели показать им употребление ее. Они, и это естественно, высоко ценили железо и железные вещи и более всего топоры. Многие из них пробовали силу свою над железными секторами, кофель-нагелями и даже вант-путенсами, имея, вероятно, в виду ими поживиться. Из гостей наших любезнее всех был юрос Лапалап, старик, по-видимому, лет семидесяти, без зубов, который спокойной веселостью выгодно от других отличался. Он имел след большой раны на ноге, что делало вероятным, что и на этом, как и на других высоких островах этого архипелага, бывают междоусобные брани.[386] Когда мы наполнили паруса, они все вышли наверх и некоторое время держались на борту судна, потом один за другим бросились в воду и поплыли к своим лодкам.

В осмотренном отверстии не нашлось якорного места, другое против SW оконечности острова, которое лейтенант Завалишин накануне осмотрел только отчасти, обещало больше, и потому мы против него остановились, и тот же офицер был отправлен для завершения своего обследования, с приказанием поднять на шлюпке флаг, если встретится какая-нибудь опасность от жителей. Все бывшие в виду лодки последовали за нашей шлюпкой в губу. Через некоторое время увидели мы на ней условленный знак, сейчас же привели шлюп еще ближе к берегу и выпалили из пушки. Вскоре лейтенант Завалишин пристал к судну и сообщил мне о своей поездке следующее:

«Около 11 часов отправился я на гичке для отыскания якорного места в углублении между рифами, против SW оконечности острова. Я нашел его состоящим из двух бухт, соединенных проходом не более 50 сажен шириной. Во внешней глубины от 20 до 25 сажен, во внутренней от 16 до 23 сажен, а в проходе между ними 14 сажен. По узкости прохода, по положению его NO и SW прямо против господствующего ветра и по тесноте бухты место это для якорной стоянки неудобно.

Когда я оставил шлюп, не было около меня ни одной лодки; во внешней бухте догнали меня все те, которые были у судна, а во внутренней – присоединилось к ним такое же число с берега, так что я насчитывал, наконец, около себя до 40 лодок, в которых по меньшей мере 200 человек островитян. Они, как и вчера, плясали, шумели, предлагали нам свежие плоды и хотя, стесняя нас, препятствовали работе, но не обнаруживали сначала никакого враждебного намерения, и мы, не входя с ними в сношения, продолжали нашу работу.

Дерзость и докучливость их возрастали с каждой минутой, они, наконец, нарочно заезжали вперед шлюпки, хватались за нее руками и даже покушались несколько раз снять с руля железный румпель. Один из островитян вынул было связку со стрелами, конечно, не с добрым намерением, потому что на других лодках все что-то очень громко закричали, как казалось, с негодованием, и он их тотчас опять спрятал. Когда мы пошли обратно из бухты, то они стали теснить нас еще больше, кричать еще громче, так что мы, наконец, с усилием только пробираясь между их лодками, могли подвигаться вперед. Тот же самый дикий, о подвиге которого упомянуто выше, находясь теперь вплотную за кормой нашей шлюпки, выхватил дротик и занес его на меня. К счастью, я в это время оглянулся и успел, увидев опасность, выстрелить поверх головы его из пистолета, которого не выпускал из рук. Выстрел произвел желанное действие: они все замолкли, присели в лодки и оставались в таком положении несколько минут; мы же, пользуясь их смятением, вышли на свободу, подняв в то же время флаг для извещения шлюпа о нашем затруднении. Опомнясь от страха, погнались они за нами, трубя в раковины, но уже поздно. Мы их опередили настолько, что через полчаса прибыли благополучно на шлюп».

Из преследовавших гичку нашу лодок одна только подошла довольно близко к шлюпу, потом все до одной скрылись по разным частям острова; но звуки тритонова рога, знак войны на всех островах этого моря, долго еще были слышны в разных направлениях.

Мы продолжали путь наш к западу и вскоре потом, следуя направлению берега, к северу, оставив влево группу низменных островов. Некоторые островки на рифе были совершенно вровень с водой, и растущие на них деревья казались выходящими прямо из воды. В 5-м часу увидели к NW еще группу низменных островов.

Ночь мы лавировали против весьма свежего порывистого ветра по западную сторону острова и на рассвете (4 января) увидели себя выше оконечности, от которой простирался в ту же сторону риф еще миль на пять. Мы должны были сделать еще несколько галсов, чтобы подойти к N его краю, и потом спустились вдоль W его края, держась от него в полуверсте или менее. По приближении к острову встретили мы на наружных камнях, лежащих на рифе, много народу, вооруженного длинными копьями, но лодок было весьма мало. Против NW оконечности острова, отличающейся высоким и совершенно отвесным, по-видимому, базальтовым, утесом, встретили мы большое отверстие в рифе и за ним пространство воды, обещавшее хорошую гавань. Я решил попытаться еще раз, не удастся ли найти удобное пристанище; лодок около нас почти совсем не было, и я надеялся, что отряд наш успеет кончить свое дело без помехи жителей, которые спокойно смотрели на нас с рифов. Для большей безопасности дана была лейтенанту Завалишину другая шлюпка, вооруженная фальконетом, под управлением мичмана Ратманова; но обоим строго наказано ни под каким видом не употреблять огнестрельного оружия против жителей, иначе как в крайнем случае и для собственной защиты. Наши шлюпки продолжали сначала спокойно свой путь. Они нашли проход шириной 2^1/2 кабельтова, глубиной от 20 до 28 сажен, а за ним по всем приметам обширный и безопасный порт. Но едва только миновали они узкость, как островитяне, наблюдавшие до того движения их в безмолвии, с криком спустили на воду свои лодки, спрятанные за камнями, в один миг окружили и стеснили их со всех сторон и повторили сцены прошедшего дня, но только с большей еще дерзостью и докучливостью. Они даже закидывали веревки на руль и уключины, как будто для того, чтобы овладеть шлюпками. Холостые выстрелы не производили теперь действия; за каждым следовали крик и еще большая дерзость. Лейтенант Завалишин дал условленный сигнал, мы сделали несколько холостых выстрелов из пушек, которые также не весьма подействовали на том расстоянии, в каком мы находились; и шлюпкам нашим еще труднее прежнего было выбраться на свободу и достигнуть шлюпа.

Может быть, неугомонные островитяне и не имели враждебного против нас намерения, потому что во время самой свалки одна лодка держалась у борта судна и два или три человека находились на шлюпе, по-видимому, не заботясь о том, что там происходило; может быть, любопытство, нетерпение видеть необыкновенные для них предметы или даже забота о собственной безопасности были причиной их неотвязчивости; но тем не менее поступки их были таковы, что мы не могли даже отыскать якорного места. Чтобы держать их от себя на почтительном расстоянии, оставалось одно средство – дать им почувствовать силу нашего огнестрельного оружия; но средство это считал я слишком жестоким и готов был лучше отказаться от удовольствия ступить на открытую нами землю, нежели купить это удовольствие ценой крови не только жителей ее, но, по всей вероятности, и своих людей. И потому, не упорствуя далее в поисках якорного места в этой бухте, которая, в ознаменование неудачи нашей и негостеприимного нрава хозяев, названа портом Дурного Приема, продолжали мы опись западного берега острова.

Сплошной риф продолжался до западной оконечности острова, за которой показался разрыв, отмеченный двумя маленькими островками. Мы и сюда посылали шлюпку, уже довольно поздно вечером, но якорного места и тут не нашлось.

После весьма беспокойной ночи из-за крепкого ветра с проливным дождем, в течение которой мы, лавируя, старались только удержать свое место, подошли мы поутру (5 числа) опять к западной оконечности острова и от нее продолжали обозрение к SW оконечности, где опись большого острова была окончена, за исключением небольшого промежутка в NO части, который мы видели только издали.

Отсюда легли мы к западу для обозрения островов, виденных в этом направлении. Следуя вдоль рифа, их окружающего, как обыкновенно в самом близком расстоянии, были мы внезапно застигнуты штилем. Высокий остров, прервавший течение пассатного ветра, не мог так же внезапно удержать огромную зыбь, стремившуюся в направлении его, и нас потащило прямо на риф, от которого мы были не далее 3 кабельтовых. В одну минуту спущенные гребные суда взяли шлюп на буксир. Часа три оставались мы в таком крайне неприятном положении, то с помощью легоньких полосок ветра удаляясь от рифа, то опять к нему приближаясь, пока в 4-м часу поднявшийся опять пассат нас не освободил. Мы продолжали наш путь и к ночи осмотрели южную сторону группы. Она состоит из 12 коралловых островов разной величины, покрытых густой зеленью. Нигде не заметили мы признаков обитания, но кажется, что временами острова эти посещаются, ибо в одном месте видна была груда камней, сложенных на большом черном утесе.

На другой день (6 января), определив границы рифа, простирающегося от этой группы к NW, перешли мы к другой, далее к северу лежащей и состоящей из 5 островов, кроме нескольких меньших. И эта группа казалась нам сначала необитаемой, но на самом северном островке увидели мы шесть человек, спускающих через буруны на воду свою лодку, в которой они пустились вслед за нами. Зайдя под ветер группы, легли мы в ожидании их в дрейф. Они подъезжали к нам с обыкновенными песнями и плясками и махая пучком красной материи, на что [мы] им отвечали красным платком. Подъехав к корме шлюпа, выменивали они разные безделицы и несколько плодов, но приглашений наших пристать к борту или не понимали, или не хотели понять. Чтобы лучше с ними объясниться, подъехал я к ним на шлюпке, но беседа эта не более прежних была удовлетворительна, потому что, не останавливая внимания своего ни на минуту на одном предмете, говорили они все вместе, громко и скоро, не заботясь о том, что их не понимают. Нам удалось узнать названия островов ближайшей группы; но название большого острова, о котором мы, естественно, с самого начала хлопотали, осталось и теперь еще под сомнением. Наибольшую вероятность имело слово Пыйнипет, или Пайнипет, которое они часто произносили; но мы еще не были убеждены, что это точно было название острова.

Из сегодняшних посетителей один имел в сильной степени выраженную слоновую болезнь, а другой – известную накожную болезнь.

Продолжая наш путь вдоль южной стороны группы, видели мы несколько кокосовых рощ и в разных местах человек десять островитян, но лодок не было.

Здесь кончено было обозрение открытых нами островов; оно осталось бы несовершенным, если бы мы не узнали определенно названия высокой земли, употребляемого природными жителями; и потому я решился подойти к ней еще раз, чтобы попытаться найти толкового человека, который бы разрешил наше сомнение.

Продержавшись ночь между двумя низменными группами, подошли мы поутру (7 числа) к западной стороне большого острова. Вскоре выехали к нам 4 лодки, которые, после пенья, пляски и маханья красным пучком, пристали к судну. Это были простолюдины, ничего не имевшие с собой, кроме небольшого количества воды в листьях клешинца, и, может быть, именно по этой причине они были скромнее и толковее других. Благодаря им убедились мы, что имя большого острова действительно Пыйнипет. Мы узнали также, что южная из низменных групп называется Андема, а северная – Пагенема, но последнее с меньшей достоверностью. Они называли нам также имена мелких островов, но недостаточно толково, чтобы поместить их на карте. Вот эти названия: Аир, Ап, Курубурай, Паити, Пингулап, Унеап, Аме; они, кажется, лежат около Пыйнипета; Меайра, Авада, Мо, Уарагалама, вероятно, составляющие группу Андема. Северную группу составляют острова Капеноар, Та, Кательма, Тагаик. Говорили еще об острове Кантенемо, но мы не могли понять, где он лежит. Все острова вместе названы островами Сенявина, в честь достопочтенного мужа, именем которого украшено было наше судно.

Расставшись с островитянами, легли мы к северу и простились с нашим открытием, весьма сожалея, что не могли подробнее узнать места, обещающего больше всех других островов этого архипелага пособий для мореплавания. Если бы я мог посвятить исследованию его несколько недель, то решился бы, может статься, прибегнуть к последнему средству внушить жителям уважение к нам – дать им острастку, под влиянием которой ласковое обращение привело бы, наконец, и к сближению с ними; но на это нужно время, а мы его имели очень мало; и в немногие дни, которые мы могли бы тут остаться, успели бы только перепугать и раздражить островитян, а не сдружиться с ними и, стало быть, не имели возможности узнать подробно ни землю, ни жителей ее и только приготовили бы еще худший прием последующим мореплавателям, которым теперь, по крайней мере, подготовили мы путь, желая лучшего успеха. Как ни приятно было пребывание наше на Юалане, но я сожалел теперь о времени, там проведенном, которое полезнее было употребить на исследование достопримечательной земли этой, особенно отличающейся характером населяющего ее народа.

* * *

Острова Сенявина лежат между 6°43′ и 7°6′ северной широты и 201^1/2° и 202° западной долготы от Гринвича. В главном из них, Пыйнипете,[387] узнаем мы, несомненно, Фалупет отца Кантовы; Пулупа, о коем говорили капитану Дюперре жители островов Угай и Фанопе, упоминаемый в рассказе Каду.[388] Под последним названием, или, вернее, Фаунупей, известен он на всех самых западных Каролинских островах, как мы впоследствии узнали. Он имеет до 50 миль в окружности. Высочайший пункт его, гора Монте-Санто, названная так в память победы, одержанной адмиралом Сенявиным над турками, возвышается над водой на 458 туазов (2930 английских футов). Довольно ровная вершина его не позволяет думать сначала, что он почти на 1 000 футов выше Юалана. NW часть имеет совершенно плоское место, от которого земля круто снижается к NW оконечности острова (мыс Завалишина), отличающейся совершенно почти отвесным, по-видимому, базальтовым, утесом около 1000 футов высоты. С других сторон от вершины к берегу земля склоняется постепенно. На южной стороне есть весьма заметный базальтовый столб, представляющий от О и W совершенное подобие маяка или крепостной башенки.

Лес у побережья острова Кузайэ

Насколько можно судить по наружности, основная порода острова, как и других высоких островов сего моря, – базальт. Подобно им, он окружен коралловым рифом, по которому разбросаны коралловые же острова разной величины; но в порте Дурного Приема и несколько далее к востоку есть под берегом и высокие острова. Весь остров покрыт зеленью, но, кажется, не столь густой, как остров Юалан; на подветренной, то есть на южной и западной, стороне мангровые и другие в воде растущие деревья составляют непроницаемую опушку.

Женщины с Каролинских островов

Жилищ, скрытых по большей части лесом, видно по берегу весьма мало; но дым, подымавшийся во многих местах, и обширные кокосовые рощи свидетельствуют о хорошей населенности острова, особенно в северной части; юго-западная кажется наименее населенной. К нам выезжало в разное время до 500 взрослых мужчин, и, судя по тому, все население острова, с женами и детьми, может простираться до 2000 душ. На группе Пагенема мы видели людей, но постоянно ли или временно только тут живущих, не могу решить. Во всяком случае число их весьма ограничено.

Немногие дома, которые случилось видеть, были совершенно отличны от юаланских, не имея таких, как те, возвышений по концам крыши, но более походили на шалаши, как у жителей низменных Каролинских островов.

Пыйнипетцы разительным образом отличаются как от юаланцев, так и от каролинцев, впоследствии нами виденных. Наружностью походят они гораздо более на народы папуасского племени. Лица широкие и плоские, нос широкий и сплющенный, губы толстые; волосы у некоторых курчавые, большие, на выкате глаза, выражающие зверство и недоверчивость. Веселость их выражается буйством и неистовством. Всегдашний сардонический смех с бегающими в то же время по сторонам глазами не придает им приятность. Я не видал ни одного спокойно-веселого лица. Что возьмут рукой, то с каким-то судорожным движением и, кажется, с твердым намерением не разжать руки, покуда есть возможность.

Цвет тела их представляет переход от каштанового к оливковому. Роста выше среднего, статны, кажется, сильны, всякое движение их показывает решительность и ловкость.

Лодка пыйнипетцев

Одежда их состоит в коротком, пестром переднике из травы или расщепленной и высушенной коры бананового дерева, который, привязываясь к поясу, висит до половины лядвеи,[389] подобно тому, как у обитателей Радака. На плечи накидывают кусок ткани из коры тутового дерева;[390] иногда посредине его есть прореха, через которую он надевается на голову, совершенно подобно южно-американскому пончо и плащам, употребляемым на западных островах этого архипелага. Пояс, подобный известному маро островов Полинезии и отличающийся от юаланского толла тем, что не имеет мешочка, кроится из ткани, выделываемой из банановых волокон. Волосы, не завязанные и не завитые, остаются всклокоченными в беспорядке. На голову повязывается, подобно повязкам наших девушек, кусок ткани из той же коры длиной аршин или полтора и шириной около двух вершков, служащий им пращей. Знакомство с нами начинали они часто тем, что снимали с головы убор этот и нам дарили. Украшения, носимые на шее и в ушах, мало отличаются от употребляемых на других островах. В узорах на теле замечается гораздо более разнообразия, замысловатости и вкуса, чем у юаланцев. То же можно сказать и об узорах на их тканях, которые в самом деле весьма красивы.

Лодки их бывают разных величин. Большие вмещают до 14 человек. Они выдолблены из одного дерева и не имеют наделок по бортам, отчего вода в них беспрестанно плещет, и они всякую минуту должны ее отливать. Ходят вперед обоими концами одинаково. Коромысло имеют, как и все лодки этого моря, но они отличаются от всех мне известных тем, что носят паруса без мачт. Рогожный парус имеет вид прямоугольного треугольника. Большая сторона ВС и гипотенуза BD привязаны к шестам, связанным в В, но так, что имеют свободное движение; сторона CD свободна. Чтобы поставить парус, угол А прикрепляется к тому концу лодки, которым хотят идти вперед, угол С подымается кверху посредством длинного шеста, к нему прикрепленного; угол D держится также жердью. Парус убирается в один миг, навернутый трубкой на шесты. Чтобы повернуть на другой галс, парус также свертывается, и конец А переносится на другой конец лодки. Это делается весьма скоро. Вообще в управлении лодками показывают они весьма много ловкости и проворства. По способу постановки паруса нельзя ход его сделать большим, и от этого, вероятно, лодки пыйнипетцев не имеют той быстроты в ходу, как лодки жителей низменных островов.

По всему видно, что они кораблей до нас не видывали или, по крайней мере, в сношениях с ними не были, и одно из лучших тому доказательств то, что они никогда не привозили с собой плодов. Мы не нашли у них ни одного куска железа, польза которого, однако, им известна. Вант-путенсы[391] и рулевые цепи их прельщали, и они не раз пробовали на них свою силу.

Мы имели уже случай говорить о плясках и пении, или, лучше сказать, неистовом крике, с какими они всегда подъезжали к судну. И то и другое относится, кажется, к обрядам дружеской встречи, как и махание куском красной ткани или древесной коры. Последняя заменяет зеленую ветвь, употребляемую на других островах этого моря. Пляска их не имеет никакой грации или правильности. Некоторые надевают для этого на пальцы куски кокосовых листьев, так что они составляют как будто продолжение пальцев вершка на три или на четыре и при скором движении производят треск.

Другие, подняв весло кверху, вертят его с необычайной скоростью.

Беспокойный нрав пыйнипетцев, невозможность на минуту удержать внимания их на одном предмете, лишили нас средств сделать значительное собрание слов их, но те, которые мы успели узнать, доказывают, что язык их имеет сходство с юаланским и еще более с языком западных каролинцев. Говорят они всегда скоро, громко, связно, без изменений голоса и всегда как будто в раздражении. Выговор груб, неприятен для слуха и для нас весьма труден.

Удивительно было бы, если бы при беспокойном нраве этого народа война осталась им неизвестной. Следы ран, которые мы видели на многих, и употребление тритонова рога доказывают, что они воюют, но, вероятно, только между собой, ибо не имеют соседей, которые могли бы с ними меряться. Мы нашли у них только два рода оружия: пращу и копье. Последнее – тонкая жердочка, около 5 футов длиной, на которую насажена рыбья кость. Оно не может, кажется, наносить слишком тяжелых ран. Вероятно, что то же орудие употребляют они и для укола рыбы.

Все виденное нами не оставило в нас сомнения, что пыйнипетцы принадлежат к породе людей, отличной от тех, которые населяют все прочие острова этого архипелага, но мы недостаточно их узнали, чтобы сделать какое-нибудь заключение или догадку о настоящем их отечестве. Они показались нам похожими на папуасов. Ближайшая земля, населенная этим племенем, Новая Ирландия, лежит отсюда не далее 700 итальянских миль – расстояние гораздо меньше того, на какое обитатели низменных Каролинских островов простирают обыкновенные свои поездки.

О произведениях острова Пыйнипета мы также ничего сказать не можем; но, вероятно, они немного отличаются от произведений острова Юалан. Климат, кажется, столь же сырой, как там, судя по большому количеству дождей в краткое наше пребывание у этого острова.

Мы нашли здесь животное, существование которого в Каролинском архипелаге отвергалось, – собаку. Может быть, и она вместе с жителями – пришелец из других стран. Та, которую мы приобрели, была породы, совершенно отличной от всех европейских; она была величиной с таксу и на нее более походила, чем на других. Широкий лоб, острые уши, длинный и большей частью опущенный хвост придавали ей такой же характер дикости и недоверчивости, каким отличались хозяева ее. Шерсть на ней была короткая, жесткая, белая с черными пятнами. Мы получили ее щенком, по-видимому, не более 3 недель от роду; но и тогда была она так дика, что несколько дней не выходила из-под пушечного станка и беспрестанно ворчала. Впоследствии она к нам привыкла, но хитрой злости своей не оставляла и ко всякому чужому старалась подкрасться сзади и укусить за ноги. Она почти никогда не лаяла, но иногда выла. В Порте Лойда ее раз свезли на берег, и она сейчас же кинулась бежать в лес и человеку, который ее старался поймать, искусала руки. По прибытии нашем в Кронштадт она также воспользовалась первым случаем, чтобы убежать, и пропала.

* * *

Мы правили к северу, чтобы прийти на параллель острова Св. Августина, поиски которого прерваны были открытием и описью островов Сенявина. В следующий день (8 января), достигнув широты 7°18′, легли мы к W и искали его в этом направлении, но без успеха, до долготы 203°. Не допуская, чтобы он мог лежать еще западнее, обратились мы отсюда опять к югу, но впоследствии, определив долготу островов Лос-Валиентес, на которой основана долгота Св. Августина, нашли в ней погрешность, позволяющую думать, что мы нашли бы его, если бы продолжили путь свой еще несколько далее к западу.[392]

Остров Пыйнипет виден был до вечера 8 числа, когда скрылся в пасмурной дали, на расстоянии 40 миль с лишком.

Теперь намерение мое было осмотреть острова, открытые испанскими и английскими мореходами между 5^1/4° и 5^3/4° широты. Между параллелями 7° и 8° было, может статься, больше надежды сделать совершенно новые открытия; но я считал важнее и полезнее заняться подробным исследованием и описанием островов, хотя и давно открытых, но известных по одному только имени, и то еще не настоящему, чем терять время, гоняясь, быть может без всякого успеха, за новыми открытиями. Названия мест, природными жителями употребляемые, необходимы для прочного, систематического описания всякой страны, в особенности же столь обширного архипелага, как Каролинский. Истина эта столь очевидна, что одно только предубеждение может восставать против нее. Если бы мореходы, в разные времена видевшие большую часть Каролинских островов, брали на себя труд узнавать настоящие их названия, то география этого архипелага никогда бы не представила того хаоса, в котором мы блуждали до самого последнего времени. Сверх того, считал я необходимым решить окончательно вопрос о существовании в широте 6° острова Квироса. Наконец, удаление к югу давало мне возможность определить прямыми наблюдениями еще одну точку магнитного экватора.

До 11 января продолжали мы идти на SO, не встречая ничего замечательного, кроме восточного течения, стремившегося почти прямо против ветра. Остров Пыйнипет опять был виден ясно на NO и скрылся не прежде 10 января вечером в расстоянии 55 миль. В полдень 11 числа, находясь точно на параллели островов Лос-Валиентес[393] (широта 5°36′, долгота 201°40′), спустились мы к западу, но не прежде полудня следующего дня увидели их с салинга, а во втором часу были уже вплотную к ним.

Все коралловые острова так похожи один на другой и все представляют вид столь однообразный, что описание всякий раз того, как какая гряда открывалась, было бы только скучное и бесполезное повторение одного и того же. Через полчаса по возвещении берега с салинга означается на горизонте бледно-зеленоватая полоса, которая каждую минуту становится ярче, если ход хорош, полчаса спустя показываются буруны на большее или меньшее расстояние в обе стороны, через четверть часа вы видите весьма хорошо низменный белый берег и все, что на нем происходит: можете различить породы деревьев и прочее, а если пролежите еще четверть часа, то можете быть уже на берегу. Вот полная история появления всякой коралловой гряды, которую я впредь повторять уже не буду.

Мы прошли сначала вдоль рифа, образующего южную сторону группы, высматривая в нем отверстие, означенное на плане Томпсона, помещенном в Атласе капитана Фресинета, но тщетно: риф продолжался сплошной стеной до самого островка, образующего SW угол группы. Малейшее в нем разделение не могло бы от нас укрыться, потому что мы держались к нему весьма близко. К западному острову подошли мы уже в сумерки. Нам казалось, что мы различаем на берегу людей; тем с большим нетерпением ожидали мы рассвета (13 числа), с наступлением которого подошли вплотную к островам и увидели на берегу человек до тридцати жителей, которые знаками манили нас к себе, вынужденные этим ограничиться, ибо не имели ни одной лодки, – случай, едва ли бывалый по всем островам Южного моря. Хижинки их, по-видимому весьма бедные, стояли вместе в тени кокосовых пальм. Хотя сильные повсюду буруны мало подавали надежды выйти здесь на берег, однако Ратманов и Мертенс отправились на гичке с поручением стараться непременно войти в сношения с жителями, узнать название их земли и пр. Они воротились около полудня без успеха. Море так сильно везде разбивалось, что без явной опасности невозможно было рискнуть пристать. Жители, столпившись на берегу и частью даже в воде, криком и знаками звали их к себе, показывали кокосовые орехи, махали зелеными ветвями и пр. Люди наши, с своей стороны, показывали им ножи, ленты, старались даже к ним перебрасывать, но обе стороны должны были ограничиться этими изъяснениями, ибо не имели возможности соединиться.

Древние каменные постройки на Каролинских островах

Подняв шлюпку, перешли мы на западную сторону группы. Островитяне сопровождали нас, пока мы проходили вдоль берега, не переставая делать пригласительные знаки, которым мы не могли последовать, конечно, не менее их сожалея об этом.

Остаток этого дня и половину следующего употребили мы на обзор северной и западной сторон группы и, окончив это дело, легли к югу, чтобы, удалясь миль на тридцать от пути капитана Мусграва, идти опять к западу.

Хотя нам не удалось услышать названия этой группы островов от обитателей ее, но, по данным, собранным на островах, впоследствии посещенных, узнали мы, что она называется Нгарык. Она имеет вид треугольника, в объеме 22 итальянских мили. Мы насчитали в ней 8 островов, а не 7, как означено на плане Томпсона. Вообще план этот довольно верен, судя по поверхностной описи, на которой он мог быть основан. Мы нашли, что сплошной риф окружает всю группу, не оставляя ни малейшего прохода в лагуну. Любопытно было бы знать, ошибся ли Томпсон, означив с южной стороны отверстие, сквозь которое будто бы проводили лодки островитян, или отверстие это наполнилось в течение 35 лет зодческими работами зоофитов. На всех островах растет много кокосовых деревьев; южная сторона северного островка покрыта одним непрерывным лесом этих деревьев; вместе с тем, кроме островка, лежащего в западном углу группы, не видели мы нигде никаких следов обитаемости. Томпсон, напротив, видел людей только на восточном островке. Он видел также и лодки в лагуне; мы же, к изумлению нашему, ничего похожего на лодки не нашли. Это тем страннее, что мы различали на корнях много хлебных деревьев, из которых делаются их лодки; сверх того, по берегам и на рифе много огромного выкидного леса. Население этой группы, должно быть, весьма немногочисленное. Я полагаю, что 30 человек, которых мы видели вместе, составляют все население западного острова; я не думаю, чтобы на других были жители, ибо невероятно, чтобы появление столь необычайного для них предмета, как корабль, не заставило их показаться на берегу.

15 января в широте 5°25′, долготе 203°40′ видели мы необыкновенное множество птиц, летучих рыб и бонитов, из которых одну поймали. С утра 16 числа стали править на NW, чтобы войти на предполагаемую параллель острова Квироса.[394] В полдень прошли широту 6°, долготу 205° и в 2 часа спустились на запад. В эту сторону шли, не встречая ни малейших признаков земли, до полудня 18 числа, когда от широты 6°10′ и долготы 206°55′ легли на SO, чтобы выйти на ветер островов Мортлока, намереваясь возобновить поиски острова Квироса по описанию их. 19 января пасмурная и дождливая погода, вечером несколько морских птиц летало весьма близко к шлюпу и садилось на снасти; одну поймали руками. 20 числа – проливной дождь, а утро было так пасмурно, что мы несколько часов вынуждены были лежать в дрейфе, хотя уже находились на параллели островов Мортлока. Часу в одиннадцатом можно было продолжать путь, час спустя показались эти острова с салинга. С тихим северным ветром правили мы на северный остров, и еще далеко были от берега, как показалось несколько лодок, одна из которых шла на веслах, другие лавировали. Первая пристала прежде всех к шлюпу. В ней было четыре человека, которых никакими средствами невозможно было склонить взойти на судно. Кроме этого, не показывали они никакой боязни, спокойно меняли кокосовые орехи на разные мелочи и пр. Лицом сильно походили на юаланцев, были так же скромны и веселы. Когда лодки под парусами приблизились, они поспешно удалились и погребли к острову. В одной из этих лодок сидел человек в шляпе конической формы, имевший на плечах кусок ткани, подобно тому, как мы уже видели у острова Пыйнипет. Он не мог хорошо пристать к борту, потому что лодка с обеих сторон имела выстрелы; с одной – обыкновенные, а с другой – для большого ящика, в котором он сидел; поэтому некоторое время переговоры наши совершались за кормой шлюпа. Он объявил, что он – тамол, по имени Селен, я отрекомендовался тем же и дал ему нож, за который он отдарил тремя кокосами, но никак не хотел отдать веревки из кокосовых волокон, к которым они были привязаны, требуя еще ножей, и при этом показал огромный нож дюймов 10 длиной, с костяной рукояткой, совершенно подобный поварскому, объясняя, что он желал бы иметь подобный. Желая всеми средствами заманить его на судно, показал я ему топор, обещая подарить его, если он нас посетит. Это искушение было неодолимо, он тотчас пристал к борту и взошел на шканцы, не оглядываясь. Мы его старались всячески обласкать; топор и множество всякой всячины были тотчас ему даны, так что через минуту руки его были полны. Я предложил ему положить топор временно на палубу, и он тотчас его отдал. Этот знак доверия расположил нас в eго пользу. Он, не колеблясь, сошел за мной в каюту, где показал столь же малое удивление, как на палубе, словом, по всему казалось, что корабль и белые люди для него уже не новость. Сумерки сократили нашу беседу; он скоро изъявил желание ехать, и я его не удерживал. При прощании был он еще одарен, и заплатил нам за ласку новым знаком доверия; собираясь слезать, отдал он топор и целую горсть гвоздей и других безделиц матросу, стоявшему на русленях, чтобы передать на лодку. Мелкие сами по себе эти черты хорошо рисуют характер.

Это короткое сношение было для нас очень отрадно по совершенной противоположности этого народа с дикими пыйнипетцами, необузданный крик и визг которых до сей минуты еще отзывались в наших ушах.

На другой лодке был также тамол по имени Теле, который также просил топор, но никак не мог решиться взойти на судно, что было условием.

Мы узнали, что лежащая перед нами группа называется Лугунор (Лугуллос дона Л. Торреса). С марса виден был к югу остров, который они называли Сетоан.

На рассвете (21 января) увидели мы себя увлеченными течением довольно далеко к NO. Подойдя часу в десятом к северному острову группы, легли вдоль рифа, простирающегося от него к W. На горизонте видны были острова от NW до S. Несколько лодок преследовало нас, но мы не могли принять их, пока не обогнули западной оконечности группы. Первые посетители были два уже пожилых тамола: Ут и Лангепо. Они по первому приглашению сошли вниз и приняли участие в нашем обеде. Вскоре явился и третий, который требовал капитана (выговаривая «капитал»). За такой признак просвещения получил и он место за столом. Ко всему, чем их потчевали, говорили они «мамаль» (хорошо), но лица их показывали, что это было только из вежливости. Они вели себя, как люди, бывавшие уже на судах или, по крайней мере, о них слышавшие. Ничто их слишком не удивляло, хотя все рассматривалось со вниманием. Топоры, кажется, одни имели большую цену в их глазах, прочее они принимали с удовольствием, но ничего не просили, кроме «селле» и «сапесап». Гости наши рано собрались домой и при прощании были одеты в белые рубашки, которые, кажется, в первую минуту их еще более топоров обрадовали. Скоро явился на короткое время и первый знакомец – Селен, который также был облачен в рубашку; и мы их после до самого вечера видели расхаживающими между кокосовыми деревьями в своих саванах, подобно теням в Елисейских полях.

Между тем у борта производилась весьма живая торговля: кокосы, рыба шли на всякие безделицы, но преимущественно на железо. Натуралисты не успевали рисовать множества разнообразных и редкой красоты рыб, из которых крупные составили весьма хороший ужин на всю команду. Веселость и благонравие островитян живо напомнили нам добрых юаланцев. Знакомство с этим народом обещало так много наслаждений, что я решил остановиться здесь на несколько дней, если только найдется якорное место, это в то же время дало бы мне случай произвести астрономические и магнитные наблюдения. Отыскивая вход в лагуну, прошли мы вдоль южной стороны группы на самом близком расстоянии. Риф составлял между островами настоящую плотину, по которой весьма легко было бы переходить с одного на другой, за исключением небольшого пространства между первым и вторым островом с востока, где некоторые думали видеть проход. Сомнение это надлежало решить на другой день.

До дюжины лодок держалось около нас, находя, по-видимому, удовольствие наблюдать за всеми нашими движениями. По временам то с той, то с другой слышалось: «тамол мамаль», «мамаль Лугунор». Они очень хорошо шли под парусами: когда мы имели ходу от 5^1/2 до 6 узлов, они должны были часто отдавать шкоты и удерживать ход веслами, чтобы с нами держаться, хотя был полный ветер и не самый выгодный для них; которые же приводили к ветру, то, как стрела, удалялись.

Осмотрев южную сторону группы, легли мы в дрейф, чтобы связаться с лодкой, больше всех до сих пор виденных нами, которая долго за нами держалась; и хотя солнце уже село, однако три тамола – Оном, Каляль и Тукупас, не колеблясь, взошли к нам по шторм-трапу,[395] потому что огромные коромысла не позволяли лодке пристать к борту. Каляль отличался особенной веселостью и атлетическим сложением тела. Ножи, ножницы и тому подобное, по-видимому, совершенно их вознаградили за полсотню орехов и четыре курицы, ими привезенные, и они отправились весьма довольные, долго крича нам вслед: «мамаль» и пр.

За дождливой ночью следовало такое же утро (22 января). Мы спустились к тому месту, где виделось разделение в рифе, и в 9-м часу лейтенант Завалишин отправился для его осмотра. Часа через два возвратился он с весьма благоприятным известием как о проходе, так и о находящейся за ним гавани. Мы спешили воспользоваться тихим ветерком, который, как нарочно, перешел в SO четверть, и пробрались сквозь узкость в лагуну, а потом буксиром – к хорошему якорному месту под островом Лугунор. Целый флот лодок молчаливо нас сопровождал. Некоторые из усердия брали нас даже на буксир, но, разумеется, только путались самым смешным образом.

Селен в своей рубашке находился все это время у нас, а только что мы положили якорь, явились и другие, из которых приятнейшим для нас был тамол Эбунг, старик весьма простой наружности, но с умом и основательностью. Рассказав мне имена островов этой и соседних групп, стал он называть еще многие другие. Я сейчас же взял мел и, начертя на палубе окольные группы, просил его продолжать, и он начертил мне, с большим соображением, все известные ему острова Каролинского архипелага. Его карта заключала в себе большую часть имен, находящихся у отца Кантовы. Интересно было найти в восточной части архипелага острова Фаунупей и Арау, которые он описывал высокими. Первый, без сомнения, открытый нами – Пыйнипет; последний – может быть, Юалан. Буквы «р» и «л» здесь весьма часто смешивают; Алау мало отличается от Урала. Селен, увидя, чем мы занимаемся, позвал из лодки много странствовавшего тамола Телиаура, который по-своему начертил также весь архипелаг к северу до Гуахана и к западу до Пеллы; первый называют они Уон; трудно бы узнать в этом остров Гуахан, если бы он не прибавил к этому: Рота, Саипан, Марина, Спаньол и Ингрес (Ingles). Я спросил, что еще есть за Пеллы к западу. Он провел черту и показал жестами очень ясно, что там уже небо упирается в землю и нужно под него подлезать. Большие сведения в географии не мешали Телиауру быть плохим космографом. Мы счертили эти карты, как сокровище; но узнали впоследствии, что устные сведения их гораздо удовлетворительнее этих карт. Здесь нет старшины, который не составил бы такой карты, какие мы встречаем у Кантовы и Шамиссо; но все они, сходствуя в числе островов, отличаются во взаимном их положении и расстояниях. Это естественно. Для народа, познания которого основываются на памяти и преданиях, черты, проведенные на бумаге или на песке, не могут иметь того же значения, как для наших умов, порабощенных механическими пособиями. В их глазах черты эти только опора для памяти, для нас они – главное, и мы по ним поверяем свою память. Они не видят противоречия в том, что два острова находятся на расстоянии у одного на вершок, у другого – на два, потому что каждый подразумевает между ними одинаковую продолжительность плавания.

Об их географических познаниях распространимся мы, когда будем говорить о географии Каролинского архипелага вообще.

Между вещами, обратившими на себя их внимание, были дротики и другие изделия с Пыйнипета. Когда они узнали, откуда эти вещи, между гостями нашими произошло общее движение. «Фаунупей, Фаунупей», – переходило из уст в уста. Один из старшин, взяв несколько дротиков, пращей и прочее, показал их из окон каюты островитянам, собравшимся в лодках, рассказал, что мы сами были на Пыйнипете, и много других вещей, конечно, весьма удивительных, потому что в толпе раздавались часто громкие восклицания. После того обо всем, что их удивляло или им нравилось, спрашивали они, не с Пыйнипета ли оно. И так высоко их мнение об искусстве пыйнипетцев, что мебель красного дерева, изумлявшую их полировкой, считали они сделанной, конечно, на Пыйнипете. Воинственные или, лучше сказать, буйные пыйнипетцы играют среди тихого и незадорного народа такую же роль, как жители островов Фиджи в архипелаге островов Дружбы. Они говорят о них, как о каких-то исполинах силы и храбрости; и нам в глазах их придавало, по-видимому, немало цены то, что мы, побывав на Пыйнипете, снесли свои головы.

Когда стемнело, все разъехались, кроме Селена и Эбунга, которые расположились у меня ночевать; музыка произвела на них, кажется, большее впечатление, чем на друзей наших в Юалане. Эбунг не приходил в себя от удивления множеству чудес, им встречаемых, но сохранял вид человека рассудительного и беспрестанно сообщал замечания свои Селену. За все эти новости отплатили они и нам неожиданностью, и не весьма приятной, рассказав, что в архипелаге их на SO от Лугунора есть остров Пыгирап,[396] жители которого питаются человеческим мясом. Селен знаками, весьма выразительными, и с большим омерзением объяснил, как они разрубают человека, жарят, едят и пр. Я спрашивал то же и о многих других островах, но Селен обо всех решительно отвечал, что там этого нет. Если известие это справедливо, то Пыгирап, подобно Пыйнипету, должен быть населен иной от прочих каролинцев породой людей. Но, к утешению читателей, я должен поспешить сказать, что встреченный нами после на острове Гуахане Каролинский старшина Оралитау, также человек весьма толковый, оспаривал это известие, и потому обстоятельство это может еще остаться под сомнением.

На другой день, 23 января, окончив на берегу острова Лугунора астрономические и магнитные наблюдения, отдал я визит моим знакомцам, для чего должен был пройти через весь остров. Необыкновенно сильно первое впечатление, производимое возникающим, так сказать, из воды, садом кокосовых пальм, признанных идеалом стройной и величественной формы, и великолепных хлебных деревьев, благодетельных, как наши цереалии. Вы теряетесь от удивления, с какой мудростью природа умела снабдить человека в двух растениях не только пищей и питьем, но и всеми нужными материалами для домов, лодок, тканей, домашней утвари и прочего, и в них же доставить ему защиту от вертикальных лучей солнца и вместе прохладу и чистый воздух. Но вы скоро приходите в состояние той очарованной царевны, которая осуждена была всю жизнь прогуливаться по волшебному саду, – однообразие вас утомляет; куда ни обернетесь, все одно: нет камешка отличного, по которому можно бы заметить свою дорогу, нет ни права, ни лева; вершины пальм, плавно и как бы в такт колеблемые всегда с одной стороны дующим ветром, однозвучный шум моря, вечно разбивающегося о тот же берег, усыпляют вас, как колыбельная песня. Столь же однообразна и скучна должна быть и жизнь обитателей низменных островов. Обитатели стран околополюсных живут, конечно, веселее. Полугодовая ночь, сменяющая день, столь же продолжительный, забота о пропитании, по временам голодовка разнообразят, хотя и не всегда приятным образом, жизнь их; здесь нет и этого прибежища.

Жилища островитян находятся только в северо-восточной части острова и рассеяны без всякого порядка. Вообразив крышу русской крестьянской избы, поставленной на землю и покрытой вместо досок или соломы пандановыми листьями, будем иметь полное понятие о здешнем доме. Оба конца, обращенные от NO к SW, загорожены щитами из кокосовых ветвей и имеют двери. По сторонам шалаша сделаны в некоторых отделения, наподобие корабельных кают, в других – низкие будки, закрытые со всех сторон, кроме небольшой дыры в одном боку. Эти лазейки, как мы догадывались, были назначены для женщин. В разных местах – домашняя утварь, состоящая из рыболовных орудий, в некоторых – и лодки, посреди обыкновенно очаг, отличающийся только в том месте разводимым огнем, внутри и снаружи нечистота, – все вместе не выдержит и отдаленного сравнения с красивыми извне и чистыми внутри юаланскими домами. Мы недовольны были неопрятностью юаланцев, может быть, потому, что она составляла неприятную противоположность с их прочими добродетелями, но здешние жители в сравнении с ними настоящие циники. Не говоря уже об обитателях их, покрытых пленкой из кокосового масла и желтого имбиря, они не заботятся даже, исполняя на берегу естественные надобности, делать это так, чтобы полная вода всю нечистоту уносила, и не всегда даже уходят для того к берегу, что в Юалане сочлось бы мерзостью высшей степени. В этих бедных и грязных шалашиках ожидал нас, однако, всегда радушный прием, сразу появлялись кокосовые орехи, а вслед за тем и подарки не только от хозяина, но и от всех присутствующих. Совершенную противоположность с таким радушием составляла строгость, с какой они скрывали от нас своих женщин. Одному только из нас удалось видеть мельком, как они, заметив его, со всех ног убежали в лес; за исключением этого случая, ни один не видал женской фигуры. Многие были заперты в клетки, что в домах, другие в особые домики, как мы могли заключить по визгу детей. Все время сопровождал нас один островитянин, который следил, чтобы мы не приближались к этим местам; и он и все другие беспрестанно твердили: «фарак!», указывая дорогу, по которой идти. Что дикие прячут жен, – дело обыкновенное, но я никак не ожидал, чтобы ревность их могла доходить до такой степени. Покуда мы сидели, все были веселы, ласковы и добры; но лишь вставали, чтобы идти, как раздавалось со всех сторон несносное «фарак!» (ступай), которое нам, наконец, не шутя, надоело. Если бы мы были расположены к злоязычию, то могли бы заметить, что, видно, мужья здешние научены опытом, что целомудрие жен их только за оградой щитов и рогожек бывает в безопасности и что для мира домашнего выгоднее не подвергать его искушению.

К покойникам своим они так не ревновали. Они позволяли нам осматривать их гробницы, которые являются совершенным подобием их домов в малом размере, то есть из ветвей сплетенная крыша шагов пять длиной. Над некоторыми построены вторые крыши, во всем подобные первым. Под нижними положены обыкновенно кокосовые орехи. Это, вероятно, гробницы старшин, потому что есть особенное место, просто тычинками огороженное, где, по их словам, также погребены покойники.

В следующие два дня наблюдения и разные другие занятия удерживали меня на шлюпе или у обсерватории; промежутки между работами проводил я весьма приятно в беседе со старшинами, между тем как простолюдины весьма дружески балагурили с людьми нашими, учили их чистить кокосовые орехи и забавлялись их неловкостью. Постоянным моим гостем был тамол Песенг, весьма умный старик, сообщивший мне много любопытных сведений. Не довольствуясь этим, старался он и сам научиться, расспрашивал, откуда и как мы к ним пришли, твердил наши числа и пр. Вообще, лугунорцы показали много рассудительного любопытства, они тщательно осматривали все части судна, измеряли его длину, высоту мачт и пр.

Накануне отправления нашего обошел я остров Лугунор еще раз в сопровождении Песенга. В NO его части наткнулись мы среди густого леса на каменную стену фута два вышиной, образующую круг около 7 шагов в поперечнике с отверстием с одной стороны; все пространство внутри было устлано кокосовыми листьями. Стена эта называется сефеу, подстилка внутри ее – энен. Песенг объяснил мне, что это – место отдыха для уставших, и, растянувшись во всю длину, советовал мне сделать то же. Молодежь из нашей свиты тут же нарвала кокосовых орехов, и мы, отдохнув и освежась, должны были согласиться, что место это совершенно соответствует своему назначению. Кажется, что оно назначено исключительно для старшин, потому что никто из толпы не отваживался войти внутрь ограды, даже для того, чтобы подать нам орехи, и матросы, меня сопровождавшие, как полутамолы, должны были служить посредниками.

На кокосовые деревья лазят здесь точно так же, как на Юалане, перепутывая себе ноги старым пандановым листом. Этим способом влезают они, как по лестнице, на совершенно прямые пальмы (футов 80 вышиной). Мои матросы, решительнейшие из сынов Нептуна, признавались, что никак не могли за ними угнаться. Для очистки ореха втыкают острый кол в землю, о который ударяют его, чтобы разодрать внешнюю кору. И то и другое, впрочем, утонченность, которой на других островах Полинезии, например, на Сандвичевых, не знают; там островитяне влезают на самые высокие деревья без всего и очищают кору зубами.

До позднего вечера бродил я между жилищами островитян, встречая везде тот же ласковый прием. Хотя несносное «фарак, фарак», лишь подойдешь к месту заключения жен, и теперь нас преследовало, но, кажется, что строгость их заключения несколько уменьшилась. Под вечер встретил я у дверей одного дома старушку, которая не думала от меня спасаться, но на которую я, из отмщения, не обратил никакого внимания. Вслед за тем увидел двух молоденьких девушек, сделавших мне обыкновенное приветствие: «Тамол мамаль». Позднее время, к сожалению, не позволило мне продолжить беседу, сколько бы хотелось; я успел только подарить им, к большой их радости, несколько безделиц и увидеть, что они очень пригожи и как лицом, так и убранством почти не отличались от юаланских девушек. Только тол их был, кажется, вершка на два шире.

Когда я объявил старшинам о намерении моем идти на другой день в море, то они казались опечаленными. Песенг весьма понятно объяснил мне, что он, оставшись в Лугуноре, будет плакать, и когда мы уже будем в России, часто будет вспоминать: «Что-то делает капитан Лицке?» У нас назвали бы это просто пошлой учтивостью, но в устах так называемого дикого слова эти были выражением истинно доброго сердца. Объявление мое произвело общую суматоху на острове. Все торопились по возможности воспользоваться еще кратким нашим пребыванием. Все несли кур, петухов и у кого что было и просили гвоздей, ножей и пр. Я воротился с порядочным запасом всякой всячины. Из подобного же расчета пригласил я к себе ночевать Селена и Песенга, желая воспользоваться еще их беседой. Между прочими сведениями узнал я от них здешние названия многих главных звезд. Они большую часть ночи проболтали между собой, не только не заботясь о том, что не давали мне покоя, но еще будя меня всякий раз, как показывалась в люк новая примечательная звезда.

С рассветом 27 января стали готовиться мы к морю, потому что нас здесь ничто более не удерживало. Группа была описана подробно на гребных судах; хронометры поверены, и сделано множество лунных наблюдений. Я имел много прощальных посещений, одарил всех приятелей железными инструментами, не забыв и безделиц для жен их, и простился, приняв уверение, что они очень по мне плакать будут.

Около 11 часов вышли мы в море, потеряв при съемке с якоря верп (четвертый, меньше чем за год), который, вероятно, задел за камень, ибо все усилия людей могли только порвать кабельтов, не пошевеля верпа.

* * *

Между широтами 5°17′ и 5°37′ N и долготами 206°1′ и 206°23′ W лежат три низменные коралловые группы, в которых насчитывается до 90 островков разной величины. Острова эти в первый раз были замечены английским капитаном Мортлоком в 1795 году и под его именем означены в атласе адмирала Крузенштерна, а вследствие этого и у нас. Самая восточная из этих групп – Лугунор – представляет вид овала и имеет 18 миль в окружности. Остров Лугунор, в восточном углу этой группы, изгибается подковой и образует весьма хорошую гавань, названную гаванью Шамиссо в честь ученого путешественника, который первым доставил некоторые достоверные сведения об этом архипелаге. Ширина острова от полуверсты до 150 шагов. Середина его, около 7 футов над водой возвышающаяся, покрыта хлебными деревьями, а берега – наибольше кокосовыми и пандановыми, отягченные плодами вершины которых со стороны лагуны часто нависали над водой. Южная часть острова песчаная, но в северной много чернозема, на котором расположены плантации клещинцовых растений [аройник], требующих непременно сырого грунта, а в соседстве с ними и все жилища островитян. Плантации эти пересечены узкими каналами, служащими для снабжения водой всех частей, и кажутся в то же время межами между собственностями разных старшин. Окружающий их лес образует прелестную панораму, в которой все виды растений и в бесконечном разнообразии, не будучи заслонены ничем, представляются с самой выгодной точки зрения, чтобы дать понятие об общем характере растительности низменных островов.

Пресной воды на острове, естественно, нет,[397] кроме дождевой, скапливающейся в ямах и еще в необыкновенного рода хранилищах, в ямках, выдалбливаемых нарочно для этого на пнях кокосовых деревьев, имеющих наклонное положение. Воду в ямах находили мы всегда нечистой и с дурным запахом. Скудного запаса этого жителям достаточно, потому, во-первых, что они пьют весьма мало, и, во-вторых, потому, что необходимая для нас стихия эта заменяется превосходным напитком, который природа неутомимо готовит им в плодах кокосового дерева. Это настоящий ключ жизни, велением божиим источаемый одним ударом железа.

Лугунорцы не изменили выгодного мнения, какое мы имели о единоплеменниках Каду. Мы нашли их гостеприимными, добродушными, скромными, приятного обращения. Они не имели той детской к нам доверчивости, как добрые наши юаланцы, оттого, может быть, что опытнее их и знают от жителей групп, имеющих чаще их сношение с европейцами, что нам, просвещенным, не всегда и не во всем можно доверять. Однако это ни на минуту не расстраивало доброго между нами согласия. Они – народ торговый и умеющий соблюдать в этом свою выгоду. Правило их, торгуя, получить как можно больше, дав как можно меньше; но для достижения этого не прибегали они никогда к обману, а того меньше к воровству. Во все время не видали мы ни одного примера последнего порока. Но, называя их искусными торгашами, я не имею в виду, чтобы они были корыстолюбивы; они оказывали нам гостеприимство и услуги, по-видимому, из одного удовольствия угодить. Молодежь по первому знаку взлезала на деревья за кокосовыми орехами, носила за нами наши вещи, ничего за то не требуя и всегда довольствуясь тем, что было дано. Если некоторые из них, и даже степеннейшие, оказывались попрошайками, то это находит достаточное извинение в крайней их бедности и весьма естественном желании получить необходимые для них вещи, не имея средств за них заплатить.

Одно из доказательств добросердечия человека в том, что он легко привязывается к человеку, от которого ожидает взаимности, и лугунорцы вполне подходят под этот разряд людей. Каждый из нас имел одного исключительного приятеля. Моим был Селен, с которым я в доказательство дружбы должен был поменяться именем. Обычай этот столь же общий здесь, как и в других местах Полинезии. Заключая этого рода союз, берутся руку за руку и тянут с усилием в противные стороны, как бы затягивая узел дружбы. Непомерная их ревность лишила нас возможности видеть их в семейной жизни, но нам казалось, что они очень привязаны к своим женам и детям; и возможно, что и запирали их они, заботясь об их безопасности. Они часто просили у нас подарков для своих жен и детей и полученные от нас лакомства, как сахар, сухари и т. п., обыкновенно прятали в пояс, чтобы отнести им.

Мы не имели случая узнать подробно основания и пределы власти тамолов. Приятель мой Селен старался мне внушить, что он начальник всей группы и что Песенг, Телиаур и другие, хотя и тамолы, но его «пуик». Это слово, кажется, обозначает подчиненного, потому что у Намолука один тамол спрашивал об офицерах, не пуики ли они в отношении ко мне, как к тамолу. Однако никто не оказывал ему ни малейшего уважения, и, кажется, он был не богаче других. Одно отличие старшин в том, что они имеют по нескольку домов; особый для женщин, особый для больших лодок и т. п. Вообще не заметили мы здесь следов исключительного права на землю или произведения ее, как на Юалане. Нам казалось, что всякий имеет свое.

Рост лугунорцев вообще больше среднего. Сложение стройное и сильное. Цвет тела каштановый, лица плоские, нос вверху вдавленный и к концу вздернутый; губы толстые, зубы ровные и здоровые, глаза большие, черные, на выкате, иногда быстрые, но большей частью без выразительности. Бороды у некоторых довольно длинные, но редкие. Длинные и густые черные волосы, склонные к кудреватости, иногда собираются в пучок на затылке и обвязываются пращей; в этот чуб втыкается трезубчатый с рукояткой гребень, на котором развеваются два или три хвостовые пера парящего фаэтона; иногда волосы сбиваются и образуют огромную прическу, подобно как у жителей Новой Гвинеи. Пояс их, который и здесь называют тол, – это кусок ткани около 1/4 аршина шириной, проходящий сзади наперед между ног и отличающийся от юаланского тем, что не имеет мешочка. На плечи накидывается часто упоминаемый плащ, похожий на южноамериканское пончо или на ризу католических священников, который мы нашли уже на островах Сенявина. Это кусок ткани, выкрашенный обыкновенно в желтую краску, длиной 3, шириной 1^1/2 аршина, сшитый по длине из двух полотнищ и имеющий посредине отверстие для пропуска головы. На голове носят конические шляпы, весьма искусно сделанные из пандановых листьев, защищающие их совершенно и от солнца и от дождя. Эти зачатки одежды были причиной, что они с большой охотой брали рубашки и всегда носили; напротив, юаланцы никакой цены им не придавали.

Инструмент, которым насекаются узоры на теле, имеет вид топорика или, вернее, шляхты около 4 дюймов длиной, с иззубренным острием. Его наставляют на тело и ударяют по нему слегка палочкой, покуда он пробьет верхнюю кожицу, которую потом натирают или соком растений или углем. Ноги и грудь покрываются прямыми, продольными чертами, что первым придает вид полосатых чулок, на руках же бывает много рыбок около дюйма длиной. Замечательно, что фигуры эти носят названия разных островов. Песенг имел на левой ноге выше колена несколько рыб и крючков, которые означали Лугунор и соседние группы, потом каждая линия на ноге и на руке имела название какого-нибудь острова, начиная от Фаунупей и до Пеллы. Когда он перечел все острова, осталось несколько черточек лишних, которые он назвал Манина (Манила), Уон, Саипан, а когда и этого не довольно было, то, смеясь, стал называть Ингресс, Руссиа и пр. Может быть, это обыкновение введено, чтобы легче сохранять в памяти острова своего архипелага. Это род географических четок. Некоторые из нас заключили из этого, что островитяне имеют обыкновение насекать узоры на каждом острове, к которому случится пристать, и по последним называют и первые. Нас уверяли, что женщины испещряются с большим вкусом в местах, закрытых толом. На шее носят ожерелья из кокосовых ниток или из колечек, сделанных из кокосовой скорлупы, или из раковин; иногда кусочки черепахи. В растянутые мочки ушей вставляют цветы, а иногда кусочки дерева дюйма два в поперечнике, выкрашенные желтой и черной краской. Некоторые тамолы отличаются китайским щегольством отращивать ногти больших пальцев.

От природы смуглый цвет лица делается неприятнее от натирания порошком оранжевого цвета, добываемым из корня растения. Порошок этот употребляют они точно так, как колоши охру и сажу. Некоторые натирают им один лоб, другие все лицо или только брови и т. д. Тамолы красят одни только ладони. Но вообще около них так много этой краски, что после получасовой с ними беседы, конечно, и руки, и платье, и белье будут ей запачканы.

От народа, пачкающего свое тело, вместо того чтобы мыть его, нельзя ожидать опрятности. Волосы их населены животными. Я не могу сказать решительно, лакомятся ли они ими, но, судя по некоторым ухваткам, думаю, что, если они и не такие отчаянные фтириофаги, как юаланцы, лакомство это не совсем им чуждо.

Пищу доставляют им кокосовые и хлебные деревья, корень таро и рыба. Из кокосовых орехов делают они некоторый род крошонки. Из сока, извлекаемого из самого дерева, приготовляют напиток, весьма полезный в то время года, когда плодов вообще бывает мало. Из кокосов и таро делают род каши, весьма невкусный. Хлебных деревьев на островах много, но плоды были при нас, кажется, не в поре, потому что мы получили один только плод печеный, мелкий и с зернами. Плоды эти заготовляют также впрок, квася в ямах. Скиснув, превращаются они в зловонное тесто, называемое пуро или гуро. Мне не случалось видеть, чтобы они ели плоды пандана. Солонина наша им не нравилась, но голубей и кур они ели с удовольствием. Первые водятся на острове только дикие, но последних жители приучают к домам, хотя в пищу, кажется, их и не употребляют. Мы нашли у них также собак и кошек. Последние называются «като», из чего явно следует, что или они сами вывезли их с Марианских островов, или испанцы завезли их к ним. Собаку называют «колак», слово, похожее на «галаго», малайское название этого животного, из чего должно заключить, что оно вместе с человеком перешло туда из Азии, хотя виденная нами большая собака и казалась европейской породы.

Кроме пращи, чисто и со вкусом сплетенной из кокосовых волокон, не нашли мы между ними никакого оружия, – доказательство, что война не часто их посещает, если она им и не совсем неизвестна. Мы вовсе не видели каменных или из раковин сделанных топоров. Железо, путем торговли с другими островами получаемое, вытеснило это первоначальное орудие народов диких. Мы снабдили их на несколько лет железом, которое, кажется, начинало у них становиться редкостью; кроме одного большого ножа и нескольких топориков, не видали мы у них железа. Жители островов, не имеющих постоянного сношения с европейцами, едва ли выиграли, заменив камень железом, ибо, отвыкнув от первого и не всегда имея случай получить последнее, могут терпеть недостаток в необходимейших орудиях.

Всякие железные вещи брали они с жадностью, но охотнее всего топоры. Мы снабдили их и другими инструментами, показав употребление их, и, вероятно, они не обратят струга в топорик, как Тогожа. Огнивам и кремням, а также иголкам чрезвычайно радовались; много спрашивали точильных камней, которыми мы, к несчастью, не запаслись. Бусы и другие подобные безделицы почти никакой цены не имели в их глазах.

Станок, на котором изготовляются ткани из банановых и кокосовых волокон, почти во всем подобен юаланскому. Сами ткани уступают в тонкости и чистоте отделки юаланским и еще больше пыйнипетским. Они красятся обыкновенно в желтую, довольно непрочную краску.

Рыболовные орудия делают честь изобретательному их уму. Главнейшее из них устроено на основании наших мереж, чтобы впустить рыбу в запертное пространство и преградить ей выход. Это ящик, сплетенный из сухих прутиков и расщепленного бамбука, длиной от 2 до 3 футов, шириной от 1^1/2 до 2 футов. Дно ящика плоско, а верх образует к одному концу сферический свод вышиной от основания около двух футов. Противоположный конец имеет отверстие около полуфута ширины и 9 дюймов в вышину, от которого внутрь садка на фут или больше идет канал, через который рыба удобно может входить в садок, удерживается же не только затруднением найти выход, но и несколькими веревочками, протянутыми поперек внутреннего устья, которые ее пугают. Эти ящики опускаются на дно моря, на глубину от 10 до 15 сажен. Их отыскивают после, глядя с лодки в воду, подымают особого рода якорями за прикрепленную к верху петельку и обыкновенно находят более или менее наполненными рыбой.

Они имеют также сети в виде больших кошелей, род кружки из листьев с ручкой, которой захватывают маленькую рыбу. Ловят также удочками и колют копьями, но не имеют неводов.

Лодки, на которых островитяне проводят половину своей жизни и совершают плавания, о каких финикияне и думать не смели, нашли мы, хотя не в таком совершенстве, как ожидали по преувеличенным рассказам прежних путешественников, однако вполне соответствующими своему назначению. Большие лодки, постройка которых стоит им непомерных трудов,[398] берегут они, конечно, как драгоценность; мы весьма мало видели на воде лодок этого рода, большая часть сохраняется в особо устроенных шалашах. Вещь, играющая столь важную роль в существовании целого народа, должна быть описана обстоятельно.[399]

Одна осмотренная мной лодка, которая была еще не из самых больших, имела 26 футов длины, наибольшей ширины посредине 2^1/4 фута, глубины тут же 4 фута. Лодки длиннее 6 и 7 футов весьма обыкновенны, а некоторые имеют до 40 футов длины. Оба конца лодки одинаковы. Бока ее, почти плоские, сходятся клином к основанию; сам киль имеет около 10 дюймов ширины и снизу закруглен. Бока состоят из нескольких досок хлебного дерева, связанных кокосовыми веревками, пазы между ними, как и дырочки, в которые продеты веревки, замазаны очень надежно известкой, добываемой из пережженного мадрепорового камня. Прочность замазки этой удивительна. Невзирая на испытываемые лодками качку и толчки, они никогда не текут пазами. Мне не случалось видеть ни одной лодки с несимметричными боками, то есть чтобы один бок был плоский и вертикальный, а другой наклонный или выпуклый, о которых со времен Дампиера и Ансона во многих путешествиях упоминалось. Мне даже кажется, что какая-нибудь неправильность в построении лодки, весьма естественная при совершенном недостатке всех механических и математических пособий, послужила поводом к такому замечанию. На обоих концах лодки возвышаются наделки. Низ лодки покрывается черной краской, а верх желтой или красной.

Одна из важнейших частей этих судов – коромысло, составляемое следующим образом: на средине лодки, перпендикулярно длине ее, утверждены в расстоянии футов четырех одно от другого две поперечины а, а (фиг. 1) длиной 10 футов (кыйо; у Фресинета – гиа), соединяющиеся внешними концами с диагональными раскосинами в, в (масяныфенг, у Фпесинета – метаверам), внутренние концы которых прикреплены к борту лодки в расстоянии футов трех или четырех от обоих ее концов. Брус из хлебного дерева, обделанный в форму лодки, с, с (там) длиной 10 футов и 1 фут в квадрате присоединяется параллельно длине лодки к концу коромысла стойками или вилками d, d (эам), которым дается такая высота, чтобы когда лодка стоит прямо, то отвод или поплавок этот лежал на воде и не допускал ее опрокинуться на сторону. Фигура 5 изображает способ соединения поплавка с коромыслом. Трапециальная площадь, образуемая коромыслом, застилается жердочками и окрывается, для удобства ходьбы, рогожками. Часть этой площади, смежная с бортом лодки, фута 3 или более в ширину (i, i), делается дощатая и образует как бы палубу лодки, на которой большей частью держатся люди. Палуба эта не доходит до концов лодки футов по восемь с обеих сторон, тут оставляется свободное пространство для действия веслами. В каждом конце лодки по 3 и по 4 банки, служащие и бимсами (е, е). На борту, противоположном коромыслу, утверждается возвышенная площадка фута четыре в квадрате, несущая коробку или клетку K, в которой под выгнутой сводом крышкой сохраняются провизия и имущество, а в случае нужды может укрыться и часть экипажа. Подобная же коробка, но поменьше, а иногда и долбленый ящик, ставится посреди коромысла.

Для мачты кладутся на дно лодки почти под коромыслами два поперечных бруса. Мачта нижним концом упирается в задний брус, прислоняется к переднему коромыслу[400] и в этом наклонном положении укрепляется двумя вантами с каждой стороны (s) и еще одной, крепящейся у самого поплавка t. К носу и корме идут еще по две снасти, которые можно уподобить штагам и фордунам (и, и, и). Треугольный парус, сшитый из рогожек, плетенных из листьев пандана, привязывается к двум рейкам l, т, соединенным свободно в галсовом углу; он подымается фалом, прикрепленным на одной трети от верхнего конца рейки и проходящим в отверстие или вилочку вверху мачты; нижний конец рейки упирается в банку, нарочно сделанную в самом конце лодки (h, h) (фиг. 1), и поддерживает таким образом вместе с мачтой весьма тяжелый парус. Шкоты п, п от нижней рейки и брас от верхнего конца рейки в l служат для управления парусом; р, р иq, q – гитовы, которыми парус подбирается, когда идут на фордевинд или хотят его убавить.

Лодки ходят обоими концами вперед, именно так, что поплавок остается всегда на ветре. Для поворота на другой галс отдается, во-первых, шкот, чтобы остановить ход лодки, потом галсовый угол паруса снимается с банки h, в которую упирался, и несется под ветром мачты к такой же банке в другом конце лодки, в ту сторону, в которую наклоняется и мачта; движению этому, требующему осторожности, помогают штагами и фордунами и, и; опустя легонько угол паруса на банку h, натягивают шкот, и лодка пошла вперед другим галсом.

Когда не нужно особенной точности в управлении, то довольствуются одним шкотом, который довольно потравить или потянуть, чтобы заставить лодку спуститься или подняться к ветру, и этим средством умеют они держать лодку с удивительной точностью на одном румбе; но, приставая к судну или к берегу, правят обыкновенно с кормы веслом, реже – некоторого рода рулем, весьма несовершенным. Это доска, имеющая с одного края выемку r, r (фиг. 2), которой она вешается у борта на болтик fg (фиг. 1), а с другого – рогульку, служащую румпелем. Головка руля привязывается сверх того свободно веревкой к банке внутри лодки. Рулевой сидит на борту лодки, прислонясь к вертикальной наделке и имея одну ногу в лодке; другой ногой, висящей в воде, помогает руке, управляющей рулем за румпель. Орудие это употребляется чаще всего при ходе полным ветром. Оно кажется дурным подражанием рулям, замеченным островитянами на европейских кораблях; они видели возможность заменить весьма затруднительный способ управления лодкой веслом от руки; но, не имея ни железа, ни железных орудий, не нашли лучшего средства приспособить руль к лодке. Управление им весьма тягостно и не всегда производит ожидаемое действие на лодку, все люди чередуются на этом посту, на котором, кроме труда, подвергаются явной опасности скормить акулам ногу, висящую в воде.

Большая длина этих лодок в сравнении с шириной делает то, что они весьма хорошо держатся к ветру, дрейфуют мало и, стало быть, лавируют с удивительной выгодой. Полные ветры гораздо менее для них выгодны; особенно при большом волнении, когда коромысло претерпевает жестокие сотрясения, и нельзя не удивляться, как оно не раздерет швов, связывающих лодку; и при этом течи пазами почти никогда не бывает. Полных ветров каролинцы не любят и предпочитают сделать несколько сложных курсов, лишь бы иметь всегда ветер с боку.

Когда лодка опрокинется, находящихся в ней людей обыкновенно бывает достаточно для ее поднятия. Плавая вокруг, освобождают они, во-первых, мачту, свертывают парус и собирают все мелкие вещи, находившиеся в лодке. Потом часть людей становится на коромысло и, погружая его, поворачивает лодку до половины, другие вешаются на край площадки, что на другом борту, и скоро совсем выпрямляют лодку; наконец, отливают воду лейками.

Обычные лодки устроены подобным же образом, но они гораздо меньше. Большие из них имеют от 15 до 18 футов длины; меньшие – это челноки, едва одного или двух человек подымающие. Веревки, в снасти употребляемые, вьются, как и везде, из кокосовых волокон. Жители ими дорожат так, что под конец веревку сажен в десять длиной и толщиной дюйма два не уступали иначе как за топор. Хотя они и в половину не выдерживают против наших пеньковых, но все могут сделать подспорье такелажу, и потому не должно пропускать случая ими запасаться.

Мальчик с Каролинских островов

Жители Лугунора – самые восточные из мореходствующих каролинцев. О путешествиях их, обширной торговле и географических познаниях, которыми народ этот столь выгодно отличается от всех других народов Океании, будем мы говорить ниже, когда, посетив многие другие группы этого архипелага, короче познакомимся с интересными их обитателями. Плавания эти ведут их, естественно, к наблюдению светил, которыми они руководствуются вместо компаса. Они имеют названия для всех главнейших звезд, для разных времен дневного течения солнца, для каждого дня лунного месяца: горизонт разделяют они на 28 точек, различаемых по именам светил, которые близ этих точек восходят или заходят; это, конечно, самый натуральный и верный способ для того, кому не случается значительно менять широты и для кого, следовательно, амплитуды светил мало меняются; в этом положении находятся каролинцы того архипелага, который простирается главным образом по параллели.

Все это находим мы и у жителей Юалана. Сходство это, конечно не случайное, доказывает, что и домоседливые ныне юаланцы принадлежат к тому же странствующему племени, но, брошенные на островок, от всех других отдаленный и снабжающий их в изобилии всеми потребностями жизни, отвыкли от путешествий до того, что даже употребление парусов забыли. Вместе с тем стеснялся и круг их понятий; с лугунорцами объяснялись мы гораздо легче, чем с ними. Тихо-Браге лугунорский, Телиаур, отодвинул за острова Пеллы то место, где должно подлезать под небо, если хочешь идти дальше. Юаланцы, конечно, уже в 20 верстах от острова, если бы кого-нибудь по случаю отнесло на такое расстояние, развязали бы чубы свои, чтобы не повиснуть ими на рогах луны, подобно Авессалому.

Сличение языков дает новое доказательство одинакового происхождения обоих народов. В немногих собранных нами словах нашлось до двадцати выражений, относящихся к самым обыкновенным понятиям или вещам, или совершенно одинаковым, или, по крайней мере, весьма сходным. Половина основных чисел десятичной системы одинаковы. После этого труднее, может быть, объяснить встречаемые между обоими языками различия в некоторых числах, в названиях светил, эпох дня, солнца, луны, мужчины, женщины, почти всех частей тела и т. п.

Язык лугунорский гораздо труднее юаланского для выговора и далеко не так приятен для уха, да и они не так легко выговаривали наши слова. Обстоятельные люди говорят тихо и внятно, но молодежь, как и везде, бормочет.

Для морехода группа Лугунор представляет не больше помощи, чем все низменные острова: найдет ли он пресную воду – будет зависеть от изобилия или недостатка дождей; дров здесь нет; на хороший запас кососовых орехов надеяться можно, но хлебные плоды бывают только временно.

Глава девятая

Продолжение исследования Каролинского архипелага. – Плавание к островам Марианским. – Пребывание на острове Гуахан. – Возвращение в Каролинский архипелаг. – Пребывание в группе Улеай. – Мы покидаем окончательно Каролинские острова.

Еще не вышли мы из лагуны, как часовые на марсе возвестили, что в море видно трехмачтовое судно. После четырехмесячного пребывания между дикими племенами, где нам ничто не напоминало Европы, такая неожиданная встреча не могла не быть весьма приятной. Вскоре нас встретила шлюпка китобойного корабля «Партридж». В полдень мы с ним соединились. Пригласив капитана Фольджера к обеду, узнали мы от него, что он отправился из Англии в одно время с нами, заходил на острова Зеленого Мыса, Фолклендские, Галапагос и, оставив последние в мае прошлого года, до сего времени нигде не клал якоря; посетил для освежения острова Маркизские, Кингсмиль, Ротума, Соломоновы, Новую Британию, а теперь шел к северу. Число китобойных судов в Южном море размножилось в последние годы до такой степени, что они не находили уже достаточного промысла в тропической части этого моря, которой ограничивались прежде, и должны были простирать свои поиски даже до берегов Японии. В летние месяцы промышляют они под самым берегом Ниппона [Хонсю], заходя для отдыха на острова Марианские и Бонин-Сима, которые нам между прочим было предписано отыскать. Жители Японии торгуют с ними тайком от местных властей. Один из капитанов попытался было съехать на берег за съестными припасами, но был задержан и с трудом через два дня получил свободу. Капитан Фольджер с самой невыгодной стороны описывал дикий и враждебный характер жителей островов Кингсмиль и Бугенвиль. Они нападают на шлюпки китоловов в то время, как те гоняются за китами, и неоднократно перебивали и ранили людей, так что с ними должно быть всегда на военной ноге и в готовности защищаться.

Вечером посетили мы «Партридж», любопытствуя видеть устройство южноморского китоловного судна. Суда эти не встречают таких трудностей и опасностей как в самом промысле, так и со стороны климата и льдов, как северные китобои, а потому, вероятно, и не сочтено нужным подчинять их таким строгим узаконениям насчет внутренней дисциплины, как последние. Известно, с какой строгостью наблюдают за тем, чтобы всякое судно, отправляющееся на северный китовый промысел, было всем хорошо снабжено, имело надежного медика, положенное число старых и молодых матросов и т. д. Южно-морские китоловы почти никогда не имеют лекарей, и на «Партридже» его не было. Люди на них бывают также не отборные, и поэтому побеги с них случаются весьма часто, в особенности при неудачном промысле; ибо, служа из некоторой доли в промыслах, не могут ожидать они тогда за трудную службу вознаграждения. Острова Великого океана усеяны подобными беглыми, которые с каждым днем умножаются, к несчастью не только природных жителей, но нередко и мореходов, их посещающих. Вот почему капитаны китоловных судов так неохотно где-нибудь останавливаются. Мы видели, что «Партридж» уже почти 9 месяцев был под парусами, когда мы с ним встретились. Несколько времени спустя увидели мы его вторично на острове Гуахан, где капитан Фольджер сказывал, что, отправясь оттуда, он целый год не положит якоря.

Способ ловли у здешних китоловов тот же, что и у северных. На «Партридже» было семь вельботов, все на боканцах, во всегдашней готовности быть спущенными. Когда появится кит, отправляются за ним обыкновенно 4 лодки, и на них капитан и все его помощники. Корабль остается иногда в управлении 5 или 6 человек матросов. Они бьют преимущественно кашалотов, но если промысел вначале неудачен, то бьют все, что попадется, и даже не ограничиваются китами, но ловят котиков и других водоземных, где случится. Капитан Фольджер в год наловил 85 китов, давших ему 1000 бочек жиру, или около 1/3 доли полного груза, почему он вперед намеревался ловить все, что может. Чистый спермацет, находящийся в голове кашалота, вычерпывается просто, а жир вываривается в то же время на судне. Для этого устроена наверху кирпичная печь с двумя чугунными котлами, каждый ведер на двадцать. Печь стоит на сводах, имеющих сообщение с деревянным ящиком, окружающим всю печь, который во время работы, для безопасности от огня, наливается водой. Жир сливают из котлов сначала в холодильники, а потом в бочки, которые прежде уборки в трюм остаются несколько дней наверху, привязанные к бортам, потому что жир, покуда совсем не остынет, легко вытекает из бочек. Для сохранения дров жгут под котлами и то, что всплывает поверх жира, когда он варится.

Желая отправить с нами письма через Камчатку в Европу, капитан Фольджер с судном своим сопутствовал нам до вечера следующего дня, следуя всем движениям, какие мы при описи должны были делать. Мы в продолжение этого времени осмотрели восточную, южную и западную стороны большой группы, лежащей от Лугунора к SW и именуемой жителями Сотоан. Она имеет длину от NW к SO до 17 миль и до 12 миль ширины. Мы насчитали в ней до 60 островков. В двух местах заметили разрывы в рифе, которыми, конечно, можно проникнуть внутрь лагуны. Все островки покрыты лесом, но населены, кажется, гораздо менее Лугунора. К нам выезжали всего три или четыре маленькие лодки, с которыми мы не сообщались: или нам нельзя было остановиться, или они робели к нам приблизиться.

Ночь на 29 января лавировали мы, не убавляя парусов, чтобы выйти на ветер третьей, северной, группы Эталь. Поутру увидели к SO острова, которые считали принадлежащими к этой группе, подошли к ним и серьезно принялись их описывать, удивляясь, как скоро наши подарки распространились по всем группам, ибо и здесь видны были люди, расхаживающие в белых рубашках. Прибытие нашего приятеля Селена с грузом кокосовых орехов объяснило нам, что мы находимся против группы Лугунор, а сделанные вскоре потом наблюдения, – что причиной ошибки этой было довольно сильное течение к SO. Группа Эталь лежала от нас теперь под ветром, куда мы и спустились. До вечера осмотрели мы группу эту со всех сторон и сверх того северную сторону группы Сотоан. С первой выехало к нам до 10 лодок. Островитяне, вероятно о нас уже предупрежденные, тотчас взошли на судно, были веселы и благонравны и радость от сделанных им подарков изъявляли объятиями и повторением: «Мамаль тамол». Они расположены были остаться у нас, но я должен был сократить беседу, так как спешил в тот же день кончить опись островов Мортлока.

Исполнив это, удалились мы несколько в море под малыми парусами, а на рассвете 30 числа спустились к NW, в каком направлении ожидали, по сведениям, собранным в Лугуноре, встретить группу Намолук. Группа Эталь была еще видна с бомсалинга к SO, когда искомые острова и действительно открылись прямо в направлении нашего пути. Мы обошли со всех сторон эту маленькую группу, не более шести миль в окружности имеющую и состоящую из четырех островков, и под ветром легли в дрейф для принятия гостей, которые в нескольких лодках к нам уже ехали. В ожидании полудня имели мы часа два времени, чтобы с ними заняться. Они ничем не отличались от лугунорцев. Селен, Песенг были им знакомы, и они радовались о них слышать. Намолукцы были у нас, как дома. Все просились вниз, чтобы осмотреть судно, но никто без позволения никуда не ходил, а еще меньше – что-либо трогал. Мы и после лугунорцев не могли не найти их весьма любезными. Один весельчак, по имени Лугун, превосходил всех неутомимостью языка и тела. Он беспрестанно плясал. Пляска состояла в плавном приседании до полу и разных пантомимах руками, сопровождаемых движением средины тела, которая с удивительной скоростью двигалась во все стороны, между тем как конечности оставались совершенно неподвижными. Для этого потребны необходимая гибкость членов и великое напряжение мускулов живота; плясун наш по окончании пляски всегда жаловался на боль в животе и боках.

Многие, но не все, были испещрены узорами, и не все одинаково. Они, так же как и лугунорцы, различали узоры по островам. Один называл свои «Неме Мэк», другой «Пулуот Мэк» и пр.

После полуденных наблюдений намеревался я гостей своих отправить домой, но лодки их одна за другой разъехались и оставили у нас двоих, в том числе Лугуна, которые, по-видимому, весьма были этим довольны. Я объяснил им, что намереваюсь сейчас оставить их остров, тогда они стали звать свои лодки, которые, однако, никакого на них внимания не обращали. Мы спустились под всеми парусами на NW, чтобы около полудня быть на параллели северной оконечности группы. Гости наши решили, что мы уже отправляемся, однако остались спокойны и стали говорить между собой весьма серьезно о Луазапе и Пулуоте, вероятно надеясь с какого-нибудь из этих островов попасть восвояси. Они обедали за нашим столом с большим аппетитом и были веселы, но, выйдя наверх и увидев, что мы, повернув, лежим опять к Намолуку, пришли в такой восторг, который явно показал, что они не с большой охотой отправлялись в неожиданное путешествие. Лугун всячески дурачился, влез на бомсалинг и кричал оттуда, словом, был как сумасшедший. К нам скоро выехало навстречу несколько лодок, которые, однако, не решались пристать к борту – так легко поселить в диких подозрение! Но, наконец, приглашения их земляков, одетых в белые рубашки и вооруженных топорами, подействовали: они пристали к корме, и все сразу стало по-старому. После обоюдных подарков расстались мы с ними дружески и легли на север.

Группа Намолук лежит в 33 милях на NW от Лугунора. Идя от севера к островам Мортлока, миновали мы ее не более как в 12 милях, – доказательство тому, как легко пройти мимо таких островов, не заметив их.

Отсюда возвратились мы в широту 6°10′, чтобы продолжать поиски острова Квироса. Исследование наше доказало, что остров этот в широте 6°10′ между долготами 205° и 211° не существует. Определив, где его нет, оставалось еще решить, где он есть, ибо не было никакого сомнения, что Квирос около этих мест точно видел высокую землю. Вопрос этот решился для нас на следующий день, после осмотра высокого острова Хоголе, описанного капитаном Дюперре. Сходство положения этого острова с описанием, хотя и весьма неполным, земли, открытой испанским мореплавателем, убедило меня в тождестве этих двух земель, как объяснено подробно в географическом отделении путешествия.

Я правил на этот остров, чтобы узнать от жителей настоящее его название, которого капитан Дюперре не сообщает. По рассказам лугунорцев, полагал я, что это их Руг.

На рассвете 2 февраля увидели мы к северу высокую землю. В средине возвышалась острая гора, а вправо и влево лежали низменные островки. Подойдя ближе, увидели мы, что острова эти составляют часть преопасного рифа, удаленного от высокого острова на большое расстояние. Вскоре вышли к нам навстречу две лодки, во всем подобные лугунорским, но чище отделанные и выкрашенные красной краской с черными полосами. В парусах была та только разница, что эти имели род гитова, которым нижний реек ставился почти вертикально, и парус вверху несколько сжимался, когда они шли на фордевинд. Иначе треугольный их парус почти не стоит. Мы легли в дрейф, а они, убрав паруса, сажен сто на ветре от шлюпа долго мешкали и переговаривались, как бы советуясь, что делать. Наконец, подняли паруса и спустились к нам. Показывая разные железные вещи, склонили мы одну лодку взяться за выпущенную веревку, которая, однако, скоро опять была брошена. Они так робели, что, покуда одни гребли вперед, другие табанили назад, чтобы удерживать лодку. Одна посмелее других, наконец, решительно за нас закрепилась. Несколько брошенных им ножей и ножниц доставили нам в возврат немного рыбы и кокосовых орехов. Взойти на судно, по-видимому, ничто не могло бы их склонить, но вид топора по обыкновению победил страх. Старый «шамоль» (здесь решительно все так выговаривали это слово) Сеитип бросился в воду и взошел бодро по штормтрапу, хотя был колченог. Рубашка и топор достаточно его наградили за смелость. Он решился даже сойти вниз, поручив свои драгоценности на сохранение матросу; великое его всему удивление доказало, что он еще в первый раз ступил на судно; однако частое повторение «шамоль» «ами» было знаком, что они не забыли еще сношений с «Ла Кокиль». Сеитип скоро возвратился на свою лодку прежним путем, то есть вплавь. Начальник другой лодки, завидуя его благополучию, хотел присвоить себе рубашку и зеркало, и это вызвало бы, может быть, ссору, если бы я не объяснил другому, что он то же получит, если взойдет на судно, на что он тотчас решился. Шёп пробыл у нас еще меньше первого, спеша в лодку со своим сокровищем, покуда мы еще не раскаялись в излишней щедрости своей. Передав нам еще несколько рыб и кокосов, они нас оставили, взяв путь к острову.

Островитяне эти чертами лица несколько отличались от лугунорцев. У них губы не так толсты, нос прямее, волосы глаже. В одежде не было различия: такие же пончо, на голове пращи около чуба или по лбу. Тол был не у всех, но собиравшиеся к нам его повязывали. Язык их, кажется, не совсем тот. Они не понимали слов лугунорских, которые мы им говорили; да и мы их не разумели, частью, может быть, оттого, что они говорили очень скоро.

Но что было для меня важнее, я убедился в справедливости моей догадки, что остров этот действительно Руг или Туг. Названия Хоголе ни здесь, ни в других местах, где мы расспрашивали, никто не понимал.

Отсюда продолжали мы идти к северу, чтобы осмотреть остров, положенный на картах под названием Аноним, хотя он обитаем и должен был иметь какое-нибудь название. Мы увидели его 4 февраля. Это была маленькая группа, состоящая из трех или четырех островков, от которой к N видны были с мачт еще несколько островков. На берегу было много людей; из них одни делали нам разные знаки, другие между тем перетащили через риф две лодки и пустились вслед за нами; вскоре встретили нас еще 4 лодки. Мы правили так, чтобы обойти эту группу с запада как можно ближе, но когда уже хотели приводить к северу, увидели в направлении рифа ряд банок, отличавшихся зеленоватым цветом воды, которые сочтено было нужным промерить, прежде нежели пускаться в них.

Покуда шлюпка занята была этой работой, мы толковали с островитянами, которые сначала очень смело пристали к корме и двое по первому приглашению взошли на судно, однако казались беспокойными и недоверчивыми и неохотно удалялись от гакаборта,[401] как мы ни старались успокоить их, наделяя подарками, за которые получили от них несколько рыб. Нам нужно было повернуть, чтобы не слишком удалиться от шлюпки; бывшие в лодках, воображая, конечно, что мы увозим их земляков, подняли ужасный крик, и как я ни старался объяснить, что мы только хотим подойти к их острову ближе, однако они бросились в воду и уплыли к своим лодкам. После того держались они во все время под парусами в некотором отдалении. Я успел узнать от них, что больший из лежащих пред нами островов называется Писерарр (Пизарас у Шамиссо).

В следующее утро (5 февраля), пройдя промеренным каналом, нашли мы на расстоянии 12 миль ровную глубину от 20 до 23 сажен и имели тогда видимые прежде к северу островки (Уналик, Аматидё, Пилипаль и Оноун) на восток, а к NW еще два (Магыр и Магырарик), видимые только с салинга. Эти три группы соединялись между собой рифом, в некоторых местах омываемым бурунами, в других приметным только по зеленоватому цвету воды. Мы увидели себя в обширной лагуне, простиравшейся от севера к югу по крайней мере на 25 миль, по параллели же неизвестно насколько, у которой помянутые островки и рифы составляли восточный край.

И здесь мы были встречены несколькими лодками. Островитяне показали себя гораздо доверчивее вчерашних, несколько человек тотчас взошли на судно, и между ними один весьма солидный, пожилой шамоль Рекейль. Все требовали ножей, которые называли по-английски «найф», но более «лайф». Один Рекейль не был докучлив, да, правду сказать, и не имел надобности им быть, потому что и без того был осыпан подарками. Посетители эти явно показали себя близкими соседями Гуахана: над гвоздями смеялись, безделицы ставили в ничто и хотели одних только «лайф». За маленькую связку веревок требовали нож и издевались надо мной, когда я хотел его дать только за пять связок. Вообще были они веселы, любезны, охотно и с толком отвечали на географические наши вопросы и тем только были недовольны, что мы, спеша засветло выбраться из лагуны, не так долго с ними оставались, как они того желали. Одна лодка долго держалась за нами; мы забавлялись проворством, с каким они ей управляли, а они, как можно поверить, в накладе не остались. В 4 часа вышли мы на южную сторону лагуны. Пролавировав ночь, чтобы не потерять своего места, легли мы на рассвете 6 числа под всеми парусами к северу и в 9 часу пришли опять на глубину 23 сажен. Течение настолько увлекло нас к западу, что ни одного из виденных накануне островов теперь в виду не было. Мы продолжали идти до полудня все по той же глубине, встречая по временам небольшие банки, от которых без труда уклонялись. Остров Магыр тогда только стал означаться на горизонте к NO, и в то же время показался ряд отмелей, покрывавших весь горизонт от NO до SW. Пройдя некоторое расстояние параллельно им в этом направлении, увидели мы, что они простираются грядой к открывшемуся впереди острову (Оноун), который, по-видимому, составлял западный угол этой обширной лагуны. Опасаясь запутаться в подветренном углу ее так, что и выход отыскать будет трудно, привели мы к SO, чтобы этим путем выйти обратно на южную сторону, но скоро увидели и в этом направлении буруны, простиравшиеся с несколькими промежутками к тому же острову. Мы их скоро обогнули бы, если бы в самую критическую минуту не случилось повреждение в оснастке, замедлившее движения наши так, что вечер наступил прежде, нежели мы успели высвободиться из рифов и банок, и нам осталось только, отойдя на средину, стать на якорь. Если бы NO ветер стал крепче, как это иногда случается, то положение наше могло бы быть плохое; однако ночь прошла благополучно, только что судно имело трудную качку, а едва стало брезжить 7 февраля, как мы вступили под паруса и легли к NNW. Я не воображал, чтобы нам этим путем можно было выйти в море, по причине встреченных вчера банок, и потому весьма изумился, когда в половине 8-го часа не достали дна на 40 саженях. Поворотив к SO, пришли мы опять на 23 сажени и впереди увидели непрерывную гряду мелководий, простиравшуюся от SW к NO, конечно, ту самую, которую видели прежде. Определив таким образом с этой стороны границу большой банки, легли мы по внешнюю ее сторону к острову Оноун. В 4-м часу мы были вплотную к нему и скоро увидели на берегу многочисленную толпу островитян; большая часть сидела в кучке, смотря на нас; некоторые бродили взад и вперед, между ними женщины отличались передниками ярких цветов, висевшими ниже колен, другие трудились спускать на воду лодки, множество которых было вытащено на берег вдавшейся к востоку заводи, где не было большого прибоя. Вечернее солнце ударяло прямо на эту группу, которая в трубы, как в камер-обскуре, представляла прелестную картину.

Вскоре догнали нас 4 или 5 лодок, во всем подобных прежде нами виденным. Сначала только дикие крики приглашения; наконец один шамоль (Суккизём), отличавшийся несколько от других чертами лица, удивил нас вопросом: «Fragatta Ingles?» [корабль английский?]. Мы отвечали: «Fragatta Russiana» [корабль русский], и он повторил слова наши, как бы понимая их значение. Когда он взошел по шторм-трапу на судно, мы встретили его испанским приветствием: «Buenas dias» [добрый день]. Он отвечал: «Si Seniod» (Sennor) [да, господин], тотчас рассказал нам, что он с острова Сотоана (Сатуаля), приехал сюда торговать; что он бывал уже на Уале (Гуахане), и в доказательство просил cuchillas (ножей); на вопрос мой, знает ли он дона Луиса Торреса, вскричал он радостно: «Luis! Mariales! Si Sennor!» [Луис! Марианы! Да, господин!] Вслед за тем попросил come (есть). Ему подали пирожного, которое он с жадностью глотал, повторяя: «Pal (pan), come, Mariales» (Marianes). Суккизём имел много последователей, палуба наша некоторое время была полна посетителей, которые показали себя столь же любезными и добрыми, однако гораздо более просвещенными, чем прежние приятели: за каждую безделицу хотели иметь «лайф» или, по самой малой мере, железную удочку; на гвозди и смотреть не хотели. Все, не исключая и просвещенного Суккизёма, весьма расположены были просить и получать ножи, удочки и все возможное, не давая взамен совсем ничего. Все они были выпачканы известным желтым порошком; некоторые, входя к нам, подвязывали свой тол, но большая часть оставалась совсем без всего или только подпоясавшись толом. После захода солнца все разъехались.

Нам нужно было продержаться тут до следующего дня, чтобы определить широту острова. С рассветом (8 февраля) жители стали к нам опять выезжать, хотя течение отнесло нас миль на шесть от острова, и к 6 часам собралось около нас до 20 лодок, в которых было по меньшей мере до 100 человек народа. Они навезли нам столько рыбы, главным образом летучей, что ее хватило на всю команду. Кроме нее, много и других рыб, между которыми натуралисты нашли и новые, всего до 13 видов таких, каких не имели прежде. И в этом случае показали себя островитяне преискусными торгашами. Сначала требовали «лайф» за одну рыбу. Однако мы на этот раз также умерили свое великодушие и порядочно с ними торговались. Установилась следующая цена: за 5 рыб удочка, а если к ним связка веревок, то – нож. Мы не ложились в дрейф, но продолжали лавировать под всеми парусами, чтобы к полудню сколько-нибудь приблизиться к острову. Это, однако, не прерывало торговли. Островитяне, с удивительными проворством и ловкостью объезжая друг друга, поодиночке прицеплялись к корме и производили мену. Крик и шум были соразмерны нетерпению каждого опередить других. Искусство, с каким они управляли своими лодками, такого же удивления заслуживало, как и вообще проворство, ловкость и живость этого народа. Мы нашли его точно таким, каким должен быть первый в мире мореходствующий народ.

Около полудня мы легли в дрейф. Внезапно остановившийся ход шлюпа произвел сумятицу между лодками, следовавшими под парусами за нами: несколько мачт и рей было переломано, но кутерьма дошла до высшей степени, когда мы спустили шторм-трап: всякий хотел быть первым у нас. Кто бежит, перескакивая с лодки на лодку, кто бросается в море, чтобы опередить других вплавь; шум, крик, толкотня, треск лодок могли бы заставить подумать, что они берут нас на абордаж. Если бы дать волю, то, конечно, все судно заполнилось бы гостями; но я приглашал только одного весьма старого шамоля, от которого надеялся получить полезные сведения. Он был так слаб, что только с чужой помощью мог взойти по трапу. Покуда он висел внизу, я не шутя боялся, что его утопят другие, хотевшие непременно быть у нас и которых пришлось силой отрывать от трапа. В надежде моей я обманулся: почтенный старик был так робок и бестолков, что я после многих усилий мог только узнать, что его зовут Мелизе. Вслед за ним явился Суккизём, который был гораздо толковее и совсем не застенчив, он сел с нами за обед и, управясь с большим аппетитом с тарелкой гороху, отправился, получив топор и другие вещи. Между тем лодки одна за другой нас оставили, и мы пошли к югу.

Вся эта группа, как мы узнали при вторичном посещении Каролинского архипелага осенью этого года, называется природными жителями Намонуито. Как начало, как остов будущей многочисленной группы островов или одного обширного острова место это заслуживает особенного внимания. Оно изображает вид всех коралловых островов вначале. По причине ли позднейшего происхождения или, может быть, от большей обширности оно от прочих отстало и не образует еще целого, сомкнутого круга островов и рифов; но все данные к тому имеются. Дно будущей лагуны (которое Шамиссо называет плотиной) с равномерной глубиной около 23 сажен и рассеянными по нему мелководными банками существует. На наветренном краю этой плотины есть уже несколько островов, соединенных рифом, но, кажется, покуда еще не сплошным. На противоположном конце образовался также остров. С обоих концов простираются на небольшое расстояние по краю плотины рифы; остальное пространство занято подводными банками, которые теперь разделены большими еще промежутками. Если справедлива наиболее принятая гипотеза, что бесчисленные миллионы микроскопических животных работают над возвышением краев таких плотин, покуда они, достигнув поверхности, образуют непрерывную цепь островов и рифов, то группа Намонуито может послужить со временем – быть может, через тысячелетия – мерой успеха работ этих и будет в таком случае одной из обширнейших, имея до 45 миль длины от востока к западу. Она лежит между широтами 8°33′ и 9° и долготами 209°29′ и 210°13′.

По известиям Шамиссо, дон Луис Торрес нашел в широте 8°20′ и долготе 211° 24-саженную банку, по которой плавал три дня подряд. Поиски ее были теперь моей целью, и потому, достигнув означенной широты, спустились мы на запад. Мы преследовали эту параллель до долготы 212°, часто бросая лот и не доставая дна на 50 саженях и больше. Впоследствии узнали мы от жителей острова Оноун, что банка эта им известна под именем Манняйже. Мы тогда искали ее восточнее нынешнего, но со столь же малым успехом, из чего заключаю, что она лежит не западнее 210°. Отыскание и исследование этой банки было бы также весьма важно, поскольку и она может быть основанием рождающегося острова.

Продолжая плавание к западу, отыскали мы на другой день (10 февраля) островки Пыгелла и Фаиеу, также виденные доном Луисом Торресом и называемые им Пигуелао и Фальао. Первый из них был уже виден капитаном Дюперре. Оба они весьма малы, не более 150 сажен в длину, почти на уровне воды, окружены рифом, который у последнего образует бухту, и оба необитаемы. Остров Пыгелла покрыт густым кустарником, над которым возвышается до полусотни кокосовых пальм; на Фаиеу – высокий лес, в котором есть, кажется, и хлебные деревья, но кокосовых мы вовсе не заметили.

Дон Луис Торрес видел между этими двумя островами банку, называемую жителями Ораитилипу, подобную первой, но меньшую и имеющую только 12 сажен глубины. Мы с большим вниманием искали ее на переходе этом, но без успеха, и потому должно думать, что она лежит в стороне от линии, соединяющей оба эти острова.

Отсюда я направил путь прямо к Марианским островам. Я с сожалением прерывал на время исследование Каролинского архипелага, но мне необходимо было остановиться на Гуахане по двум причинам: во-первых, по недостатку в сухарях и некоторых других необходимых предметах, который надеялся пополнить частью с острова, частью с английских и американских судов, останавливающихся тут обыкновенно в это время года; и, во-вторых, для повторения опытов над отвесом в таком месте, где, по наблюдениям капитана Фресинета, оказывалась большая аномалия силы тяжести.

Не встречая ничего достойного примечания, лежали мы к N и 14 числа в сумерки увидели прямо впереди курса остров Гуахан в расстоянии 30 миль. Мы всю ночь несли все паруса и на рассвете были в 10 милях к W от южной оконечности острова. Тихие ветры с сильными противными течениями заставили нас три дня лавировать до губы Сан-Луисде-Апра. Надеясь на точность плана капитана Фресинета, решился я идти прямо через банку Калалан. Проходя ее, не имели ни разу менее 7 сажен. На дне можно было видеть очень ясно каждый камень.

Лоцманский флаг при пушке был поднят давно; войдя в губу, повторили мы сигнал; но не только не видели лоцмана, но если бы не шхуна, стоявшая на якоре во внутренней гавани под флагом, то могли бы подумать, что пришли в место, опустошенное чумой: ни в какой стороне не замечалось ни малейшего признака жизни; ни на одной из крепостей Сант-Яго и Санта-Крус флагов не было; мертвая тишина кругом, – какая противоположность с живой деятельностью на островах, которые недавно оставили! Сравнение это рождало тысячи мыслей… Мы не имели времени следить за ними, обязанные лавировать в узком месте. В 9 часов положили мы якорь перед входом во внутреннюю гавань.

Вслед за тем отправил я офицера проведать на шхуне, на крепости или на берегу, есть ли тут живой человек, можно ли найти лоцмана для входа во внутреннюю гавань, лошадь, чтобы съездить в Аганью, столицу Гуахана, и пр. Он воротился, не будучи в состоянии добиться никакого толку: в крепости Санта-Крус был один только старый мулат. На шхуне – несколько матросов, а в деревеньке в NO углу губы – полудикий народ. Я, между тем, нашел уже случай сообщиться с губернатором. Нас посетил один из множества беглецов с английских кораблей, ныне скитающихся по острову. От него узнал я, что губернатором теперь тот Мединилья, гостеприимство которого прославили Головнин, Коцебу, Шамиссо и Фресинет, и, следовательно, старый мой знакомый. Ничто не могло для меня быть приятнее, и я поспешил написать ему письмо, которым, извещая о прибытии, о цели нашего путешествия и прочее, просил позволения расположить на берегу обсерваторию, о снабжении шлюпа свежей провизией и прочее.

На следующее утро (18 февраля) рано явился сержант с письмом от губернатора, содержавшим учтивое предложение услуг и приглашение к себе в Аганью. В ответ просил я о присылке на другой день лошадей и мулов, чтобы я с офицерами мог засвидетельствовать ему мое почтение.

Введение шлюпа во внутреннюю гавань повлекло бы за собой много хлопот, и я решил оставить его на якорях на старом месте, ибо и тут в настоящее время года и с надежными якорными цепями опасности не предвиделось.

Осмотрев многие места залива, нашел я наиболее удобной для расположения обсерватории нашей ферму Суме, лежащую на берегу полуострова Ороте и принадлежащую второму губернатору Марианских островов майору Торресу. Между прочим заезжал я в крепость Санта-Крус, выстроенную на островке. Она имеет вид четырехугольника, шагов по 20 длины и ширины, и возвышена около 8 футов над водой. Мы нашли в ней гарнизона одного мулата и 4 пушки без станков; но если она и в полном вооружении, то хороший бриг заставит ее замолчать одним залпом. Всего же страннее то, что так как назначение ее защищать рейд, то амбразуры ее обращены только к N и W, со стороны же полуострова Ороте, откуда можно подойти к ней вброд даже в полную воду, оставлена она вовсе без защиты. Сегодня поднят на ней был на шесте флаг, однако не военный.

В следующее утро (19 числа) отправились мы довольно большой компанией к Дезембаркадеро де Пите (Desembarcadero de Pite) в NO части губы, где мулы нас уже ожидали. Дорога к Аганье очень приятна: большей частью идет по самому берегу, но в некоторых местах нужно объезжать скалы, выдавшиеся в море. Тогда едете аллеями в тени роскошных тропических деревьев, или через поля, засеянные сарацинским пшеном, или через деревни, из которых обширнейшая – город Аганья. В самом деле он почти ничем не отличается от деревень, кроме обширности, некоторой правильности, и еще тем, что не все дома в нем выстроены на столбах.

У дворца (palacio), который есть в каждом незначительном местечке в испанских колониях, встретил нас весь штат губернатора в мундирах, и сам он принял нас на крыльце. Принеся эту дань этикету, дон Хосе просил нас быть у него, как дома, приказав подать чакеты, которые каждый весьма охотно променял на тяжелый мундир. Дело, для которого я в основном приезжал в Аганью, было кончено несколькими словами: губернатор отвечал на все так, как от гостеприимного Пинеды можно было ожидать, и просил во всем положиться на него.

После завтрака, который только чайным прибором отличался от обеда, навестил я дона Луиса Торреса, почтенного и веселого старца, который не только позволил мне расположиться в его имении, но говорил, что мне не просить, а требовать должно всего мне нужного. Интересный журнал его о Каролинских островах, вся сущность которого содержится в известиях Шамиссо, был и для меня весьма полезен, объяснив некоторые сомнения в собственных наших описях. Дон Луис после того не посещал Каролинских островов, но остается по-прежнему другом и покровителем приплывающих на Гуахан каролинцев. От всех посещавших его в последние 10 лет старался он узнавать о Каду, но ни один из них не слыхивал о существовании человека с таким именем. Ниже увидим, что и наши розыски о нем были столь же тщетны.

После обеда забавлялись мы петушиным боем – зрелище, которое обыкновенно по воскресным дням бывает перед дворцом и до которого как испанцы здешние, так и природные жители страстные охотники. Многочисленная толпа составила кружок шагов десять в поперечнике. Полицейский чиновник с плетью в руках наблюдал, чтобы никто не переходил за назначенную черту. По составлении закладов назначенные к бой петухи вооружаются ножичками, дюйма два длиной, которые привязываются к правой ноге каждого. Перед началом драки заставляют попеременно одного петуха поклевать другого, чтобы раздразнить их, а потом спускают. Зрители проявляют живейшее участие в продолжение всего боя, ободряя то того, то другого единоборца: «Bravo blanco! Bravo colorado» [Браво, белый! Браво, цветной!] – раздается со всех сторон, покуда один из бойцов, раненый или просто струсивший, не обратится в бегство. Хозяин побежденного в запальчивости нередко тут же его убивает. С дворцового балкона держали и мы заклады и, как нарочно, всегда выигрывали; но так как вложенные и выигранные деньги оставались внизу, то это только увеличивало общее веселье. Шум и хохот продолжались, как вдруг вся толпа, как бы одним проводником электричества пораженная, остановилась, как вкопанная, обратясь лицом к церкви – колокол и за ним барабан у дворца возвестили вечернюю молитву. Хозяин наш, бывший до того очень веселым, недвижимый, с поникшей головой и сложа руки, вполголоса шептал свою молитву. Скоро учащенные удары колокола возвестили конец молитвы, и все пожелали друг другу спокойной ночи; за минуту до того шумная толпа тихими шагами разбрелась в разные стороны, а вслед за ней отправился и я в обратный путь, оставив большую часть нашего общества ночевать в Аганье.

Не теряя времени, я на другой же день (20 февраля) разбил свой лагерь в Суме и с тех пор по обыкновению до самого окончания наблюдений и опытов занимался исключительно ими, никого почти не видя. Работы эти продолжались до 4 марта. Они кончились бы несколькими днями раньше, если бы один из помощников моих, в излишней заботе спасти тетради оригинальных наблюдений от сырости, не сжег их, положив в фонарь с горящей свечой, с явной опасностью сжечь весь наш стан. Я доволен был тем, что неловкость эта, не повлекшая за собой худших последствий, могла быть поправлена работами двух или трех ночей.

Неудача эта была как бы предвестием другой, более важной. Я имел обыкновение по окончании работ моих ходить в сопровождении нескольких товарищей на охоту, более для рассеяния и отдыха, чем из пристрастия к ней. На этот раз такая прогулка обошлась мне дорого, ибо по оплошности, до сих пор для меня необъяснимой, я прострелил себе правую руку возле самого сгиба. Случай этот лишил меня на полтора месяца не только возможности, но даже способности наблюдать. Этот прозябательный период моей жизни будет возбуждать в душе моей всегда самые горестные воспоминания! Страдания физические исчезали в душевных, причиняемых мне вынужденным бездействием в такое время, когда скопившиеся работы требовали всей моей деятельности. Я согласился бы увеличить страдания мои вдесятеро, если бы это могло помочь успеху экспедиции и уничтожить многие пропуски в журналах, которые после должен я был пополнять по памяти.

Между тем шлюп приготовлялся к походу. Мы имели здесь весьма много работы. Такелаж и корпус судна после сильной жары требовали больших исправлений, чтобы быть готовыми к бурям, которые мы полагали встретить при выходе из тропиков, что, по расчетам, нужно случиться около самой перемены муссона; почти все блоки нужно было исправить; починить гребные суда, множество железных и медных вещей исправить или вновь сделать, нарубить дров, что здесь по причине жары, твердости и тяжести леса сопряжено с немалым затруднением; пересмотреть провизию, наконец налиться водой. Последнее положено было выполнить в лежащей отсюда к югу губе Уматаг, поскольку вода в гавани нехороша и добывание ее так затруднительно, что мы на двух шлюпках за целый день могли получать не более 10 бочек. В надежде нашей получить помощь с китоловных судов мы ошиблись, встретив здесь только два, в том числе знакомца нашего Фольджера, которые могли нам уделить весьма мало и незначительных только вещей. 5 марта все наши дела были кончены.

Я намеревался, по окончании работ моих в обсерватории, провести несколько дней в Аганье с гостеприимными нашими знакомцами и, может быть, собрать несколько любопытных сведений. Но теперь надлежало от всего этого отказаться. Я даже не был в состоянии сделать официального приема губернатору на шлюпе, а просил его приехать к нам запросто завтракать. Я полагал, что при этом случае будут мне доставлены счета на провизию, полученную нами; но дон Хосе объявил, что не только не может ничего за них взять, но еще, если мы нуждаемся в деньгах, то до одному слову отпустит нам какую угодно сумму за счет своего правительства, без всяких письменных хлопот. Мы не имели никаких способов заплатить великодушному губернатору за столь беспримерное гостеприимство и услужливость и должны были ограничиться, по примеру предшественников наших, изъявлением ему торжественно сердечной нашей благодарности.

Лес на острове Гуахан

После отъезда губернатора, которого мы проводили с приличным салютом, стали мы тотчас готовить шлюп к морю и в следующее утро (7 марта) перешли в губу Уматаг.

Старик-управитель (Alcalde Administrador), к которому мы имели открытый приказ от губернатора о доставке нам живности и плодов, не довольствуясь немедленным исполнением его, старался нас всячески угостить, доставляя такие вещи, которые в распоряжение губернатора не входили. Всех бывших на берегу угощал он у себя дома по возможности, – и это без всяких корыстных видов. Мы старались вознаградить этого доброго старика за его гостеприимство тем, в чем, по нашему мнению, имел он недостаток.

Маленькая губа Уматаг представляет вид несравненно живописнее и приятнее, нежели Калдера де Апра. Там – картина бесплодия во всех возможных видах: к югу масса мадрепор, покрытых бесплодными растениями, образует голые утесы полуострова Ороте; к востоку густая зелень бесплодных ризофор составляет опушку берега, возвышающегося постепенно до хребтов, безлесных и солнцем пожженных; к северу низменный коралловый остров Анапа длинной грядой бурунов сливается с морем, более его плодоносным; ни одна хижина не оживляет зрелища, а запустелые, без флагов крепости Сант-Яго и Санта-Крус усугубляют унылость его. Здесь, на пологом, к морю песчаном берегу, между кокосовыми и банановыми деревьями, показываются дома довольно большого селения Уматаг, которому придают разнообразие каменный губернаторский дом (непременно называемый palacio) и каменная церковь; на вершине отдельно стоящего утеса крепость Св. Ангела, по крайней мере поднимаемым на ней флагом, показывает исправность. Другие две крепости на высотах ограничивают картину к югу и северу. Изобильный источник прекраснейшей воды протекает через селение. Налившись водой, отправились мы 8 марта в море.

* * *

Если бы занятия мои сначала, а под конец болезнь и не лишили меня возможности собрать достоверные сведения о состоянии Марианских островов, то едва ли и тогда мог я много прибавить к подробному их описанию, составленному только за 10 лет до нас столь проницательным наблюдателем, как капитан Фресинет, который провел два месяца в доме самого губернатора.

Женщина с острова Гуахан

Рисунок М. Тиханова

С того времени на Марианских островах, конечно, не многое переменилось. Звание губернатора, состоящего в полной зависимости от генерал-капитана манильского, – по-прежнему только средство нажиться, доставляемое последним покровительствуемому им чиновнику. Средство это состоит в полной на все монополии. Губернатор – единственный негоциант на всем острове. Он имеет в Аганье магазин, в котором довольно недешево продаются европейские и китайские товары. Единственный способ губернатора сообщаться с северными островами – по-прежнему каролинцы (которых называют здесь carolinas) со своими лодками, из которых некоторое число всегда остается на Марианских островах. Для удержания их употребляются, может быть, и не всегда чистые средства, такие, к каким и везде прибегают капиталисты, чтобы закабалить работников. Я видел здесь тамола Оралитау с группы Элато, который очень желал отправиться со мной, но не мог, потому что человек 20 его команды были на острове Сеипане. Они перевозят с Роты, Тиниана и Сеипана на Гуахан предметы, которыми последний оттуда снабжается; главные суть живые свиньи, корень ям, gagao (арро-руть), ловят голотурий, которые составляют немалозначащую отрасль торговли губернатора. На этот предмет имеет он парусное судно, которое для сбора голотурий ходит на Каролинские острова. Часто каролинцы с пользой служат водолазами: так, например, когда разбило судно Филиппинской компании на 15-футовой банке при входе в гавань Сан-Луис, то изо всей бывшей на нем значительной суммы в пиастрах не спасено только 1800 пиастров, которые не были в мешках. Узнав этот добрый народ в домашнем его быту, не мог я без сожаления смотреть на них здесь. Они ходят, правда, не нагие, а в красных рубашках и соломенных шляпах; говорят «A Dios!» [до свидания] и «Si Sennor!» [да, господин], выучились кланяться, хотя и очень неловко; но со всем этим образованием они к свободным своим собратьям точно в таком же отношении, как попугай в клетке к тем прелестным стаям, которые восхищают путешественника в лесах. Они совершенно теряют свою национальность, нет и тени той невынужденной веселости, какая-то черта уныния в вынужденных улыбках; осмотрительность, столь же ненатуральная в диком и столь же пугающая, как сардонический смех лишившегося ума или женщины в истерике. Капитан Луис Торрес – неизменный их покровитель; при нем лицо их проясняется. Особенно удачный такт обращения его с ними и некоторое звание их языка вселяют в них полное к нему доверие, которому он никогда не изменял.

С тех пор как китоловные суда посещают Гуахан, губернатор имеет больше средств сообщаться с северной частью управления. Они иногда перевозят ему из некоторой доли то, что ему нужно. Так, в наше время капитан Фольджер перевез ему до 400 свиней и большое количество кокосов, кореньев и пр. Почти превосходит вероятие, что губернатор отдельного архипелага островов доведен до необходимости зависеть от столь неверной помощи. Но еще менее понятно то, что он обязан прибегать к ней и тогда, когда бывают на острове и свои суда. При нас отправлял он шхуну на острова Сеипан, которая через несколько дней воротилась, не будучи в состоянии туда добраться! Вот каковы ныне мореходы, соотечественники Магеллана!

Китобойные же суда познакомили обитателей Гуахана, как и многих других островов в Южном море, с новой, прежде неизвестной им бедой, это – европейские беглецы. На всяком судне можно приобрести что-нибудь только трудом и прилежанием; на китоловном судне нужна сверх того удача в промысле; при неудаче и труды и прилежание тщетны; поэтому матросы с этих судов весьма охотно дезертируют, особенно в Гуахане, где прекрасный климат, ограничивая нужды самой безделицей, дает им возможность вести жизнь праздную и беспутную. Бродяги эти, которых развелось здесь очень много, вмешавшись в семьи и имея над местными жителями преимущество – знание европейских языков и обычаев, прибрали в свои руки все почти дела. Это вдосталь убивает промышленность бедных, добрых и смирных марианцев.

Десять лет назад, в посещение шлюпа «Камчатка», при нынешнем же губернаторе, было здесь довольно много рогатого скота, теперь же весьма мало. Обеднение в этом и в некоторых других отношениях дон Хосе приписывал дурным распоряжениям преемника и предшественника своего. В нынешнем состоянии остров Гуахан, кроме временного освежения, не представляет большой помощи мореплавателям. Свежая мясная провизия редка и не дешева. Живых свиней можно получить только от губернатора, но и то не всегда. Обыватели имеют весьма мало и отдают их за только весьма дорогую цену. Дикие олени прежде были в изобилии, но в последние годы их так много стреляли, что и они стали редки. Кур можно получить довольно, но не дешево. Говядины вовсе нет в продаже. Губернатор при всем своем гостеприимстве однажды только мог прислать нам ее немного. Плоды и овощи в изобилии, но и те не так дешевы, как прежде были. Все без исключения обходится гораздо дороже, если покупать на чистые деньги, которые здесь почти не имеют цены, порох требуется больше всего, потом платье и белье. Все это здесь очень дорого.

Нам еще рано было идти к северу, и потому, оставив остров Гуахан, вернулись мы опять в Каролинский архипелаг, чтобы продолжать прерванное исследование его. Я правил так, чтобы начать с островов, названных Вильсоном островами Шведа (Swede’s Islands), оттого, что один матрос с корабля его, родом швед, на них остался. Мы плыли, не встречая ничего замечательного до 13 марта, когда миновали милях в семи описанный прежде остров Фаиеу (западный), и вечером того же дня увидели к западу острова Шведа. Приближаясь к ним на рассвете (14 числа), встречены мы были жителями в нескольких лодках, от которых узнали, что восточная из трех отдельных групп, ими образуемых, называется Намуррек (или Намуттек), западная – Элато, а южная – Намолиаур.

Островитяне эти показались нам стройнее восточных их соседей. В чертах лица большого различия незаметно. Насечки их правильнее, красивее и расположены с большой симметрией. Лодки же точно такие. Прежде всего и более всего требовали они есть. «Коми, коми» (come, исп.), кричали все, показывая на пустые желудки. Они ели все, что им давали, не только охотно, но почти с жадностью, даже источенные червями сухари наши. По всему было видно, что они терпят большой недостаток в пище.

Только что стало известно, что мы идем к Элато, как среди гостей наших нашлось человек десять охотников нас сопровождать. Я этому не воспротивился, хотя не намерен был там останавливаться, уверенный, что встретятся лодки, которые снимут от нас пассажиров.

Обсервовав широту на середине между группами Элато и Намуррек, лежащими почти на одной параллели, спустились мы на западную сторону первой группы. Эта сторона состоит из наружного рифа с несколькими островками, из которых один называется Фалипи. На карте Кантовы находится около сего места банка Фалипи (Banc de Falipi). Не сделалось ли в течение 100 лет островом то, что было прежде банкой? В группе Элато есть гавань; суда, посылаемые с Марианских островов за трепангом, всегда тут останавливаются, хотя мы и не могли рассмотреть входа в лагуну, который, по рассказам, находится на восточной стороне, вопреки закону, замеченному в коралловых группах, что отверстия в рифе находятся обыкновенно на подветренной стороне.

К удивлению, не были мы здесь встречены, как в других местах; одна только лодка видна была в море, и та, по-видимому, не имела большой охоты с нами сообщиться. Когда мы легли в дрейф, она лавировала около нас на почтительном расстоянии, не принимая пригласительных знаков наших; гости мои, осыпанные подарками и сухарями, довольные своим положением, мало о ней заботились. Опасаясь, чтобы они меня не задержали, решил я сделать их участниками своей заботы, сказав им, что сейчас должен идти в Улеай, следовательно, и они со мной, если лодка их не снимет. Это подействовало на них так же, как, с другой стороны, их усиленные просьбы – на лодку, которая, наконец, пристала к шлюпу. На ней был тамол группы, рослый и дородный человек, знавший несколько слов по-испански; я его поспешил одарить, чтобы уменьшить желание его у нас оставаться, ибо мне хотелось засветло кончить опись этих групп. Наконец, хотя и с трудом, спровадили всю ватагу, которая едва поместилась на лодке.

Окончив опись в сумерки, легли мы к северу для отыскания группы Фарройлап (или Фаттойлап), виденной Торресом. Следуя его указаниям и рассказам каролинцев, нашли мы 16 марта поутру маленькую эту группу, имеющую в окружности не более 4 миль и состоящую из трех островков с лагуной посредине. Обойдя кругом нее, легли мы на подветренной стороне в дрейф. Островитяне не замедлили к нам выехать. Из них один, наружностью нисколько от других не отличавшийся, удивил нас европейскими своими ухватками и еще больше, когда, взойдя на шлюп, заговорил весьма чисто по-испански. Это был старшина Алаберто,[402] проведший два года на Марианских островах, где выучился испанскому языку так, что, если мы не совершенно свободно с ним объяснялись, то вина была с нашей, а не с его стороны. Пристойность и вежливость обращения делали его весьма интересным. Он описывал нам родину свою беднейшим в мире местом, не имеющим совершенно ничего, кроме рыбы и кокосов для пищи, а когда нет дождей, то и для питья. Мы знали уже, как принять гостей, и прежде всех подарков предложили им завтрак из сухарей и гуаханских фруктов, которым они, конечно, не менее были рады, чем ножам и ножницам.

Гости пробыли у нас до вечера. Алаберто обедал у меня в каюте и не только не затруднялся есть по-нашему, но еще с удивительным участием и вниманием замечал, не нужна ли мне какая помощь и, действительно, помогал мне очень ловко. Я дорого бы дал, чтобы иметь такого человека с начала исследования Каролинских островов. Он и теперь мог бы нам быть полезен, и я предложил ему идти с нами в Улеай. Он отвечал, что жена его будет грустить. На предложение взять и ее с собой он пожал плечами и сказал, что лучше останется в Фарройлапе, как тут ни худо.

Я одарил его всем, что, по мнению моему, могло быть ему полезно: между прочим, бочонком для сохранения воды и карманным компасом, употребление которого он сейчас же понял и не выпускал из рук, как драгоценность.

По толкам с прежними посетителями полагал я найти близ Фарройлапа маленькую группу Олимирао, но здесь узнал, что она лежит ближе к Элато и, следовательно, теперь уже далеко на ветре. Как ни неприятно было лавировать назад с тяжелым нашим судном, но лучше было пожертвовать несколькими днями, нежели оставить с этой стороны неизвестное. Не прежде 20 марта увидели мы искомую группу, почти в том самом месте, как полагали по рассказам Алаберто. Она состоит из двух только маленьких островков и имеет не более 4 миль в окружности. Невзирая на то, что тихий ветер и зыбь не допустили нас к острову ближе 5 или 6 миль, под вечер выехала к нам небольшая лодка с тремя людьми. Один из них взошел наверх, попросил есть, но, невзирая на обыкновенный ласковый прием и подарки, был очень робок, никак не хотел сойти в каюту и скоро нас оставил.

Удаляясь к югу до широты 7°20′, легли мы на запад. В этой широте лежат Вильсоновы два острова, в которых мы теперь, по всем соображениям, не сомневались найти группу Ифалук, в чем и не ошиблись. Мы ее осматривали 22 марта. Она состоит не из двух, а из четырех островов, именно Ифалук, Моай, Элла и Фарарик, лежащих, как обыкновенно, в рифе, образующем лагуну до 5 миль в окружности. Группа эта населена относительно лучше других. Покуда мы в ожидании полуденных наблюдений лежали в дрейфе под ветром ее, нас окружало до 25 лодок, в которых круглым счетом было до 100 человек островитян, отличавшихся если не внешним видом, то по крайней мере шумливостью, от всех каролинцев, доселе нам известных. Все хотели на судно, так что их нужно было отгонять силой; все просили есть; все предлагали на продажу раковины, ткани и даже лодки и очень умели соблюдать во всем свою выгоду; наконец они обнаружили качество, к которому мы свидетельством Вильсона и некоторых китоловных шкиперов были уже приготовлены: один смельчак, выхватив из бортовой планки большой железный гвоздь (кофель-нагель), пустился с ним вплавь. В это время был на судне главный старшина группы; я объявил ему арест, покуда украденное не будет возвращено. Старик очень струсил; но все другие оставались спокойны, уверяя, что гвоздь сейчас будет возвращен; и действительно, один старшина отыскал его на лодках и доставил, разумеется, требуя за услугу свою топор.

Покуда это происходило и я подарками старался успокоить старика-тамола, другой повторил тот же подвиг и уплыл с кормы, но через несколько минут через посредство тех же старшин должен был явиться сам с покражей. Этому хотелось мне для примера другим дать несколько ударов линьком, однако бедняк был и без того в таком страхе, что я его отпустил, и он, нимало не мешкая, убрался в свою лодку, покуда мы еще не одумались.

Нам по обыкновению стоило немалого труда спровадить честью своих гостей. Оставив их, пошли мы на W к группе Улеа и Улеай (Тринадцать островов Вильсона), которую и увидели к вечеру. Несколько лодок уже плыли к нам навстречу, две или три, невзирая на темноту, догнали нас, когда мы лавировали под малыми парусами, что-то нам кричали, однако пристать к борту не хотели. Всю ночь видны были в разных местах огни, с помощью которых островитяне ловят рыбу.

Я намеревался остановиться на несколько дней в Улеае для астрономических и магнитных наблюдений и потому, спустившись поутру к SO части группы, послал лейтенанта Завалишина осмотреть между островами якорное место.

Лодок до семидесяти окружало нас, покуда мы лежали в дрейфе. Я до времени не велел никого пускать на судно, потому что народ этот очень мешает работам. Наконец один, показывая на себя, закричал: «Pilot!» He ожидая от этого человека большой пользы как от лоцмана, полагал я, что он, может статься, понимает несколько по-испански и тем может нам быть полезен, и потому пригласил его на судно. Однако, оказалось, что, кроме слова «pilot», он никакого другого испанского не знает. Вскоре указал он нам человека в рубашке с брыжами, державшего в руке какой-то пакет, говоря, что и тот тоже «pilot». Пустили и этого. Он подал нам весьма тщательно завернутые в старую английскую газету два презабавные письма: одно бывшему губернатору Марианских островов, другое – Торресу от проходивших здесь в прошлом году китоловных шкиперов. В одном из них вручитель, по имени Тапелигар, титуловался Second Governor [второй управитель]. Тапелигар, получивший эти письма для отправления при случае в Гуахан, держит их вместо рекомендательных. Слово «pilot» объяснилось тем, что здесь «pilot» (капитан) и тамол – синонимы. Итак, мы в воображаемых лоцманах нашли только старшин.

По возвращении лейтенанта Завалишина, нашедшего удобное якорное место, пошли мы в лагуну и, сделав несколько поворотов, около полудня положили якорь против северной оконечности острова Раур.

В тот же день съехал я на этот остров для поиска удобного для астрономических наблюдений места. Работа эта ложилась теперь исключительно на Семенова. Мы прошли на восточную сторону острова и кругом его северной оконечности. Нас сопровождала небольшая, весьма веселая толпа. Но «фарак, фарак!», когда проходили мимо места заключения женщин, надоедало нам, как и в Лугуноре. На наветренной стороне любовались мы, с какой ловкостью и смелостью молодежь вбегала в самые буруны и вытаскивала огромных морских ежей. Доктор Мертенс получил их таким образом множество, а в Гуахане подарил ему губернатор несколько игл этого животного, как редкость.

Мы не нашли здесь такого гостеприимства, как в Лугуноре. Там непременно каждый хозяин дома приглашал сесть и потчевал кокосами, здесь надо было их требовать, да еще и несколько раз. Казалось, что здесь не такое их изобилие, как там, хотя, впрочем, опушка леса состоит вся из кокосовых пальм. Улеайцы оказались такими же попрошайками, как и лугунорцы, особенно мальчики, которые, заметив, что доктор Мертенс собирает ракушки и т. п., приносили ему всякую дрянь, даром никак не хотели отдать, а не получив требуемого, тут же бросали на землю.

На западной стороне острова Раура есть 4 или 5 искусственных пристаней для лодок, чего мы ни на одном из других Каролинских островов не заметили. От берега на расстоянии сажен 15 положен ряд больших камней, а от конца его в обе стороны под углом около 60° еще по ряду, так что все имеет вид якоря. На других островах этой же группы таких пристаней нет, потому, вероятно, что волнение при западных ветрах наиболее бьет в остров Раур.

На следующий день (24 марта) все разделились по своим занятиям. Жители не только никому из нас не мешали, но еще помогали в чем могли. Не нравилась им только стрельба охотников. Сначала они при каждом, даже отдаленном, выстреле вздрагивали и вскрикивали и настоятельно просили не делать такого шума; однако скоро обстрелялись и сопровождали только каждый выстрел обыкновенным «уэ!».

25 марта для светлого праздника дана была всему экипажу свобода от работ. Весь день окружало нас на лодках множество островитян, которые, хотя и шумно, но весело и честно променивали нам рыбу, раковины, ткани, но весьма мало плодов, и то одни кокосы. Старшины привозили в подарок не целые лодки, как в Лугуноре, но ветки с полудюжиной орехов и требовали за то непременно ножей и топоров. Рыбы много и разных видов. Веревками, которых я готов был купить много, очень дорожили, но, странное дело, лодки, которые стоят им наибольшего труда и составляют все основание их богатства, отдавали относительно за бесценок: маленькую лодку купил я за один топор, а одну из самых больших и со всем вооружением – за три, из которых два, конечно, уйдут на постройку новой. Может быть, великое здесь изобилие лодок причина такой дешевизны. Почти перед каждым домом было несколько лодок, множество строящихся. Немалая их часть идет на Гуахан за железо.

Я съезжал на остров Улеай, собственно так называемый, старшина которого Тапелигар был одним из постоянных наших гостей. Я его нашел сидящим на своей лодке под шатром. Лодки на воде и на суше, кажется, постоянные их престолы. Мы редко встречали старшин иначе, как сидящими на лодках. У меня Тапелигар распоряжался совершенно как дома, но не показывал охоты у себя платить мне той же монетой; велев подать несколько кокосов, он не замедлил предложить мне идти обратно к моей шлюпке. И, кажется, не весьма был доволен, когда я, напротив, предложил ему сопроводить меня вокруг его острова.

27 марта терпели мы несносную жару. Пассата совсем не было: по временам находили тихие полоски от SO, иногда сопровождаемые дождем. Мы были по обыкновению окружены почти всем мужским населением группы, среди которого явились, наконец, и женщины: несколько лодок, ими наполненных, вертелись около шлюпа, производя больше шума, нежели все другие вместе. Они на судно не просились, ожидая, может быть, приглашений, сделать которое, однако, никому не пришло в голову; не знаю, потому ли, что они все без исключения были безобразны. Невероятно, чтобы между ними не было совсем пригожих; может быть, ревнивцы не позволяют этим отлучаться от домов.

Остров Кузайэ в Каролинском архипелаге

Под вечер посетил нас главный старшина всей группы, известный из записок Шамиссо, Роуа. Я поручил лейтенанту Завалишину, описывавшему западную часть группы, когда пристанет к его резиденции Улемарай, одарить и обласкать его. Большого труда стоило растолковать ему, от кого и какими судьбами все эти богатства на него сыплются, но когда понял, то непременно захотел сам быть у нас, забыв, что паралич лишил его действия рук и ног. Этого древнего, едва дышащего старика пригласил я было на судно, но он, попытавшись встать, едва не свернулся в воду и долго не мог оправиться; итак, конференция должна была произойти на его лодке. Я его одарил, как и супругу его, несколько моложе, чем только мог придумать. Тамолы на шлюпе толковали мне, чтобы я велел поднять его на стуле, однако мне показалось опасным подвергать старика такому труду, и мы расстались, воздав ему всякие почести на его земле.

К вечеру лейтенант Завалишин возвратился, окончив опись группы. Мы тотчас подняли баркас и привели судно в совершенную готовность с рассветом сняться с якоря.

* * *

Группа Улеай имеет до 15 миль в окружности; на прежних картах означалась она в 20–30 раз больше. Она состоит из 22 островов, имена которых довольно верно обозначены у Шамиссо и на карте капитана Фресинета. По нашим наблюдениям, южная оконечность острова Раура, восточного в группе, лежит в широте 7°20′ N и долготе 216°03′ W.

Томительное однообразие коралловых островов имеет по крайней мере ту выгоду, что избавляет путешественника от обязанности описывать отдельно вид каждой группы. Увидев одну – видел все. Как они открываются с моря, мы уже видели. Со стороны лагуны представляют они все кругообразную песчаную полосу, покрытую густым лесом и прерванную несколькими промежутками, ограниченными рамкой бурунов, не скрывающей от глаз дали, сливающейся с небом.

Но группа Улеай отличается в этом отношении от других. Она имеет фигуру весьма неправильную: два выходящие угла к северу и между ними глубокую впадину. Фигуры этой, по гипотезе образования коралловых островов, нельзя объяснить иначе, как предположив, что в этом месте в одно время, независимо одна от другой, стали образовываться две группы. Шестисаженный проход между островами Ангалигараилом и Фарайлесом означает, кажется, и разделение их. Оттуда к SO простирается риф, который через остров Мотогозе у соединяется с рифом, идущим от острова Раура, и заключает таким образом восточную группу, между тем как пятисаженные глубины и риф к О и NO от острова Фелалиса означают направление, в котором риф от последнего острова должен будет продолжаться, чтобы со временем примкнуть к острову Фарайлес и отделить западную группу.

Собственно остров Улеай выгодно отличается от других не только этой гряды, но и вообще от виденных нами доселе островов. Южная его сторона не имеет отмели, которая так затрудняет приставание к другим островам, но, склоняясь довольно крутой покатостью, представляет ровное, чистое, песчаное дно, на котором сквозь спокойную, прозрачную воду можно до глубины нескольких сажен видеть каждую песчинку. Средина острова – приятная пересекаемая во всевозможных направлениях дорожками роща с чистыми местами и площадками, где встречаются уединенные жилища. Коралловые острова вообще имеют вид подковы, через которую море только что не переливается: едва сделаешь несколько шагов от одного берега, встречаешь другой. Остров Улеай, напротив, занимает довольно большую площадь, на которой прекрасные хлебные деревья имели достаточно места для образования рощи.

Дома старшин здешних лучше и чище лугунорских. Стены их выведены из широких досок хлебного дерева, которое, принимая при отделке лоск и приятный красный цвет, придает домам вид опрятности, которого тщетно искать не только в селениях каролинцев, но и во всем Южном море: это совершенные игрушки. Кажется, на это употребляются только прилежащие корню части, которые на лодки не годятся; от этого все доски в стенах имеют вид большого квадрата; все эти штуки частенько связаны между собой веревками. В домашней утвари не нашли мы никакой разницы от лугунорской.

Гробницы старшин здесь точно такие же, как на Лугуноре, но некоторые гораздо больше; в одной видел я лодку, лежащую диагонально, вверх килем.

Обитатели этой группы как наружностью, так и характером мало отличаются от лугунорцев, хотя частые сношения с Гуаханом не могли не иметь влияния на последний. В обычаях есть также некоторое различие; так, например, старшина Аман, избравший себе другом Мертенса, оправдал сказанное Шамиссо о взаимных обязательствах друзей на этой группе островов. Желтой краской мужчины почти вовсе не пачкаются, тем более женщины.

Язык здесь не совсем тот, что на Лугуноре, частью от действительного различия в наречии и произношении, частью, может быть, от примеси слов чаморских и испанских, которые во многих случаях употребляют они преимущественно перед своими, как, например, «маулик» вместо «мамаль» – хорошо; «пигиллили» – дети, с испанского peguenini; «лиос» (Dios), кажется, говорится между ними для обозначения божества или неба в духовном смысле. Говоря об умерших, они всегда твердят: «лиос», показывая притом на небо. Настоящей разницы между испанским и чаморским языком они, кажется, не знают, по крайней мере, не все, оттого, что последний – это язык простого народа в Гуахане и все, даже чистые испанцы, на нем говорят.

Группа Улеай, о которой уже в раннейших известиях упоминалось, сделалась в последние времена известнее, благодаря счастливой встрече капитана Коцебу с уроженцем этой группы Каду. Я старался узнавать всеми средствами, помнят ли улеайцы своего соотечественника, показывал всем его портрет, приложенный к путешествию «Рюрика», и успел, наконец, многим сделать понятным все, что имел им сказать о Каду. Завалишин расспрашивал о нем на Улемарае, его родине, но все тщетно, никто не слыхивал о Каду, так что я думаю, уже не слыл ли он здесь под каким-нибудь другим именем, а это получил на Радаке и не догадался сказать об этом Шамиссо. Я не знаю, как иначе объяснить, что не более как в 15 лет могла совершенно истребиться память о человеке, которого многие должны бы знать. Впрочем, мы и прежде уже имели примеры, что закон un absent a tort [отсутствующий неправ] во всем пространстве и гораздо больше, чем у нас, имеет силу между ветренными островитянами Южного моря. О Тюпайе никто и не спрашивал, когда Кук вторично пришел в Таити, тогда как даже и в Новой Зеландии о нем заботились. Здесь нередко случается, что человек, отправившийся ловить рыбу или на другой остров, пропадает без вести. В числе таких был и Каду: его ждали не дождались, сочли пропащим и, как водится, забыли с прочими, не воображая, что благодаря страннейшей из случайностей суждено ему было сойтись с белыми людьми. Если бы Каду случайно возвратился на родину, то новый Одиссей не одним блужданием по морю уподобился бы герой Гомера – он не узнал бы отчизны, и отчизна его бы не узнала.

* * *

28 марта поутру вышли мы в море. Осмотрев еще со шлюпа южную сторону группы Улеай, легли мы к югу для отыскания группы Зурыпыг, о положении которой собрал я некоторые сведения в Улеае. Руководствуясь ими, нашли мы 3 апреля маленькую эту группу, состоящую только из двух островов. Проходя по северную ее сторону, видели мы на берегу людей, которые, к досаде нашей, не помышляли спускать лежавших на берегу лодок своих на воду; в лагуне также их не было видно, и таким образом мы остались в неизвестности о названиях островов, составляющих эту группу.

Теперь время уже было вовсе проститься с Каролинскими островами и спешить на север. На этом пути предполагал я употребить день или два на поиски острова Фейса, который, по сведениям, собранным в разных местах, полагал я лежащим около широты 9°10′ и долготы 217^1/2°, следовательно, на самом пути нашем. Но сильные течения от юга заставили нас пройти около полуградуса севернее, и мы, не отыскав острова Фейса, 3 апреля взяли окончательный курс N.[403]

Глава десятая

Плавание от Каролинского архипелага до островов Бонин-Сима. – Пребывание в Порту Лойда. – Плавание до Камчатки.

С тихими ветрами продолжали мы путь довольно успешно, не встречая ничего, достойного замечания. Небо сохраняло довольно долго вид тропический, погода была ясная, и температура уменьшалась немного, но 15 апреля в широте 26° вдруг все изменилось: время настало сырое, небо помрачилось, и термометр упал до 17°, что для нас было уже слишком свежо. 17 числа поутру показался на NO берег; продолжавшийся весь день мелкий дождь с самой густой пасмурностью, настоящий бус,[404] препятствовал нам осмотреть его тогда же, и мы оставались в недоумении, принадлежит ли он к островам Бонин или нет. На другой день было яснее, и виденная накануне земля оказалась островом Розарио, или Неудачи. Это – низменный, голый, каменный островок с обрубистыми берегами менее одной мили в поперечнике и со многими вокруг него кекурами. Последнее название дано ему в 1801 году английским кораблем «Наутилусом». Для мореплавателя, ищущего земли, чтобы освежиться или исправить свое судно, нет места, которое бы справедливее заслуживало такое название, как этот остров. Омываемые ужасными бурунами берега его угрожают гибелью, а бесплодные скалы – голодной смертью в случае спасения. Остров, должно быть, вулканический.

Продолжая путь к востоку со свежим южным ветром, находились мы в полдень на том самом месте, где на английских картах означены острова Бонин, не видя земли. К вечеру несколько стай птиц, летевших к О, заставили нас заблаговременно привести к ветру. На рассвете (19 апреля) горизонт очистился, и мы увидели 4 группы островов, покрывавшие горизонт от SW до NO. В этих группах не могли мы не узнать островов Бонин, хотя положение их нимало не соответствовало тому, как они означены на английских картах. С тихим от NO ветром взяли мы курс к ближайшей, второй от юга, группе и вскоре после полудня поравнялись с ее северной оконечностью, отличающейся большим утесом, весьма похожим на Бабушкин камень, что в устье Авачинской губы. Мы шли вдоль западной стороны, тщательно замечая, не окажется ли где признаков гавани. Горы, одетые роскошной и разнообразной зеленью, представляли вид столько же живописный, сколько и привлекательный. Между дикими и обнаженными утесами, вздымавшимися до 300 футов и больше над водой, вдавались во многих местах бухты, окруженные песчаными низменностями, от которых довольно стремительно возвышались горы, до самой вершины покрытые лесом, до 700 и 800 футов в высоту. Разных фантастических форм кекуры, которых больше всего было у южной оконечности, разнообразили картину. На вершине одной горы увидели мы дым, потом людей, стреляющих из ружей и махающих английским флагом. Хотя уже наступал вечер, но я решил сразу отправить шлюпку на берег, чтобы не оставить дольше без утешения несчастных, которых мы считали наверное спасшимися с какого-нибудь разбитого судна. Я приказал мичману Ратманову остаться с шлюпкой на ночь на берегу и возвратиться с рассветом. Его сопровождали Мертенс и Китлиц.

На следующее утро они возвратились и привезли с собой боцмана Виттрина и матроса Петерсена с английского китобойного судна «Вильям», потерпевшего тут кораблекрушение осенью 1826 года. От них узнал я, что английский капитан Бичи на шлюпе «Блоссом» опередил нас, описав в июне прошлого года острова эти и приняв их во владение Британского королевства. Мореходы не удивятся признанию, что нам прискорбно было быть опереженными в решении одной из немногих географических задач, сколько-нибудь важных, в наше время еще остававшихся. Повторять опись этого архипелага после столь искусного офицера, как капитан Бичи, было бы бесполезной тратой времени, и потому я решил немногие дни, которые мы могли еще уделить от плавания на север, употребить в пользу иным образом, то есть произведя в этом месте маятниковые и другие наблюдения и доставя натуралистам случай исследовать природу совершенно еще неизвестной в этом отношении земли.

Мы находились прямо против устья весьма хорошей гавани, план которой, оставленный здесь капитаном Бичи для судов, которым сюда случится зайти, Виттрин доставил мне. Руководствуясь им, стали мы туда лавировать и, после бесчисленного множества поворотов, положили якорь в вершине гавани, названной нашим предшественником Портом Лойда. В тот же день съехал я на берег в сопровождении двух боснийских анахоретов для подыскания удобного для моих работ места. Престранно было встречать в лесу на большом расстоянии от моря то обломок мачты, то стеньгу, то часть борта и на каждом шагу бочки – то пустые, то наполненные чистейшим спермацетом, которого «Вильям» имел уже полный груз, когда разбился. Судно это стояло на якоре в дурном месте, под южным берегом гавани. Можно подумать, что оно было под влиянием какой-то враждебной судьбы, ибо еще прежде катастрофы своей лишилось оно капитана, здесь же убитого срубленным деревом. Вскоре после того крепким ветром сдернут был «Вильям» с якорей и выброшен на камни в бухте, названной нами бухтой Кораблекрушения. Весь экипаж спасся на берег. Немного спустя пришло в Порт Лойда судно «Тимор», одного хозяина с «Вильямом», на котором все отправились в Восточную Индию, кроме Виттрина и Петерсена, согласившихся остаться для спасения чего можно с разбитого корабля до следующего года, когда капитан «Тимора» обещал опять за ними прийти. В этой надежде жили наши пустынники спокойно в домике, построенном из обломков судна, которое случившимся в глубокую осень ураганом раздробило на части и разбросало по всем берегам гавани. На «Блоссоме» они не отправились, частью ожидая прибытия своего судна, частью же потому, что службы на военных судах купеческие матросы несколько боятся. Однако после «Блоссома» никакое судно до нас не приходило, и они усердно просили избавить их из этого заточения, что я, конечно, с удовольствием исполнил.[405]

На следующий день ездили мы любоваться жилищем нового Робинзона. На берегу встретило нас потомство товарищей бедствия наших отшельников, – огромное стадо свиней, не кормленных целые сутки, окружило нас и всюду преследовало. Дом из обшивных кабельных досок, с крылечком, крытый парусиной, с надписью Charles Wittrien’s Premises [усадьба Чарлза Виттрина] был резиденцией хозяев. Стол, две койки, сундук, у которого крышка красного дерева была полой капитанского стола, ружье, Библия, том Британской энциклопедии, несколько китоловных орудий и две картинки составляли убранство этого единственного на Бонинских островах человеческого жилища. К нему примыкал хлев, крытый медью, в стороне кладовая, несколько далее вмазанные в печь два котла, служившие солеварней, у берега две лодки из дюймовых досок, обшитые медью, – везде смесь недостатка с роскошью, везде следы изобретательности, к которой приводит человека нужда. Протоптанные от дома в разных направлениях дорожки вели к нескольким беседкам и скамеечкам, устроенным в таких местах, откуда можно было лучше обозревать море и где отшельники просиживали по целым дням в ожидании, не покажется ли какое-нибудь судно, вестник их избавления. Скука и то непобедимое чувство тоски, которое овладевает человеком в отлучении от общества себе подобных, были единственными неприятелями, возмущавшими спокойствие их жизни, которая при тех возможностях, какие они нашли в богатой природе этой земли, в благословенном климате и с тем, что им удалось спасти с корабля, могла бы даже быть приятной. Свиньи, размножившиеся от двух огромных животных, спасшихся вместе с ними, не только обеспечивали их пропитанием, но служили им настоящими собеседниками, вопреки общепринятому мнению, будто животное это не способно привязываться к человеку. Петерсен приучил к себе одного поросенка, совершенно как постельную собачку; он с ним спал и даже иногда плясал. Свиньи ходили обыкновенно на воле, но на знакомый им свист сбегались со всех концов острова к дому.

Обсерваторию нашу расположили мы в SO части гавани, в бухте, названной по этой причине бухтой Маятника. Это самое приятное по всей губе место. Между песчаным берегом и горами не весьма широкая равнина, покрытая столетними деревьями, образует прекраснейшую рощу, пересекаемую небольшим ручейком, русло которого открывало мне горизонт к югу до высоты около 20°.

Кроме опытов и наблюдений, имели мы здесь и другую работу. Судно наше с самого начала похода имело небольшую течь, причины которой мы никогда не могли доискаться. За несколько дней до прибытия сюда течь стала усиливаться и достигла, наконец, 4 дюймов в час, так что мы каждую вахту должны были откачивать воду. По тщательнейшему осмотру внутри нашли место течи на левой стороне против бизань-мачты[406] около 4 футов ниже ватерлинии. Сплошной и весьма плотно заделанный набор не позволял видеть повреждения, но весьма слышно было журчание воды между ним и обшивкой. Для отыскания повреждения нужно было накренить судно на 5 или 6 пазов, для чего и ввели мы его в десятисаженную яму (так назвал капитан Бичи внутреннюю гавань). Причиной течи оказался промах[407] – ошибка, так часто случающаяся при постройке судов. Замечательно, что медная обшивка, это место покрывавшая, напором воды была вдавлена и, наконец, прорвана; вероятно, она сначала удерживала течь, которая усилилась, когда обшивка прорвалась.

1 мая все наши работы как в обсерватории, так и на судне были кончены, гавань описана подробно тригонометрическими средствами; следующий день прошел в окончательных приготовлениях к морю, а 3 числа мы оставили Порт Лойда, увозя с собой двух единственных обитателей этого места с их имуществом.[408]

* * *

Уже Кемпфер упоминал об известном японцам большом острове, лежащем в 300 милях от их земли, на котором растут деревья, свойственные жарким климатам, и водится множество рыб и раков 4 или 5 футов длиной (черепахи), но жителей нет, почему и назван он Буне-Сима, безлюдный остров. Более обстоятельное известие о земле этой найдено в описании граничащих с Японией земель, изданном в Иедо в 1785 году, извлечение из которого помещено знаменитым синологом Ремюза в Journal des Savants, Juillet 1817, с копией с японской карты этого архипелага. Сущность японского описания была следующая:

«Под 27° северной широты лежит группа островов, называемых Бонин-Сима, то есть Безлюдные острова, потому что при открытии найдены они необитаемыми. Число всех островов, составляющих сию группу, простирается до 89, из коих два больших, четыре средней величины, четыре малых, а остальные 76 – не что иное, как крутые голые и неудобо-обитаемые скалы. Климат страны сей теплый и земледелию благоприятный. На 10 больших островах есть между гор много весьма плодородных долин, орошаемых источниками и производящих всякого рода овощи и жито и множество трав и сахарного тростника. Рыбная ловля изобильна, и вероятно, что в горах нашлись бы металлы и камни драгоценные.

Настоящее название островов сих есть О-каса-вара-сима, по имени некоего О-каса-вара, открывшего их в старину и составившего карту. После него в 1675 году трое жителей Нанга-сака, отправясь на большой джонке от острова Фатзизио к SO, нашли ту же группу, составили ей карту и описание, которое и публиковали по возвращении в Японию. Наконец, послана туда колония преступников, осужденных в каторжную работу, которые соединились в несколько селений, построили храмы, занимаются земледелием и учредили торговые сношения с империей, от которых получаются значительные выгоды».

Как только описание это появилось в свет, Арроусмит, Пурди и другие издатели карт в Англии поспешили перенести острова Бонин-Сима с японской карты на свои со всеми погрешностями во взаимном положении и особенно в размерах, свойственными китайской и японской картографии; поэтому архипелаг этот занял у них весьма много места и ввел в сомнение географов, не веривших, чтобы на пространстве моря, уже много исследованном, могла укрыться группа, состоящая из 89 островов, частью больших. Следствием этого была, как часто бывает, противоположная крайность: сочли более верным не показывать их вовсе на картах. Читатель помнит, что на нас возложено было осмотром места решить, существуют они или нет, равно и то, что в решении этого вопроса мы были предупреждены английскими мореходами: они нашли острова близ того места, где на их картах означались острова Бонин. Сравнение положения их с японской картой ввело капитана Бичи в новое сомнение: он не узнавал в них островов, упоминаемых в японском сочинении, а полагал, что это те же, что острова Архиепископа (Islas del Arzobispo), находимые на старинных испанских картах. Таково было уже до капитана Бичи весьма правдоподобное мнение адмирала Крузенштерна, и Ремюза и Клапрота; нам кажется даже, что и острова Малабригос, на тех же картах показанные, принадлежат сюда же. Но нельзя и в японской карте и в описании, рассмотрев их ближе, не признать исследованных нами островов. Положение их, расстояние от известных пунктов японского берега, разделение на группы, гавань на западной стороне большого острова, контуром весьма сходная с Портом Лойда, почти не оставляют в этом сомнения. Мы, конечно, не находим теперь здесь ни жителей, ни храмов, ни плантаций, ни даже следов их. Острова эти сделались по-прежнему в полном смысле Бунин, или Мунин, как при первом их открытии, но должно заметить, что японский автор говорит о событии весьма отдаленном: поселенцы могли давно возвратиться в отечество, а карточные японские домики не таковы, чтобы могли долго устоять против разрушительной руки времени, хотя все части островов недостаточно еще исследованы, чтобы сказать утвердительно, что на них совсем нет никаких следов обитаемости. Не следует забывать также, что на острове Пиля были найдены обломки судна, скрепленного наподобие японских,[409] из чего можно заключить, что острова эти ими посещались.

Острова Бонин-Сима, как мы их продолжаем называть, лежат почти прямо по меридиану от широты 26°36′ до широты 27°45′ в долготе 217°35′. Они составляют 4 группы. Мы осмотрели три северные в твердой уверенности, основанной на словах наших пустынников, что южная описана шлюпом «Блоссом», но с сожалением узнали по возвращении в Европу, что и англичане осмотрели только те же группы. Порт Лойда находится во второй от юга группе, на западной стороне острова, названного ими островом Пиля. Гавань эта отыскана китобойными кораблями, которые, как мы выше видели, простирают с некоторого времени поиски свои до берегов Японии. В начале и в конце промысла заходили они сюда запасаться водой, дровами и черепахами. Немногие останавливались в гавани, но большая часть держалась перед входом ее, под парусами. Гавань эта представляет для мореплавания большие удобства: безопасное убежище во всякое время года, удобный вход и выход, хороший климат, изобилие хорошей воды и дров; в продолжение шести летних месяцев множество черепах, море, изобилующее превкусной рыбой и множеством раков, а с учреждения описанной нами временной фермы – и свиньи, которые в короткое время покроют весь остров; множество противоцинготных трав и кореньев и превосходная пальмовая капуста.

Лес на острове Бонин-Сима

В воде от дождей, текущей с гор, большую часть года, а может быть, и никогда недостатка нет; но если бы в засуху дождевая вода и перевелась, то можно рыть колодцы. Виттрин возле дома своего вырыл колодец сажени две глубиной, в котором всегда была вкусная и свежая вода. Черепахи с марта и до октября покрывают все бухты гавани, в позднюю осень уходят, но отдельные показываются иногда и зимой. Следует опасаться, чтобы свиньи не извели черепах: превосходным чутьем своим отыскивают они ямы, в которых последние кладут свои яйца, и пожирают их. В таком случае убыток, ими причиненный, едва ли будет равняться пользе от них. Но вероятнее, что инстинкт черепах заставит их переселиться на соседние острова, куда свиньи попасть не могут.

Другой неприятель черепахам – вороны, которых здесь великое множество; когда черепаха кладет яйца, они подкрадываются сзади и стараются ловить их. Вороны обижают даже свиней, унося часто малых поросят, а тем, которые им не под силу, откусывают хвосты. Замечательно действие инстинкта: узнав врага, свиньи перед опоросом обыкновенно уходят в густой лес и возвращаются к жилищу, когда поросята их уже подрастут.

Могучий рост деревьев, разнообразие и смешение растений тропических со свойственными умеренным странам свидетельствуют уже о плодородии земли и хорошем климате. Большая часть наших садовых и огородных растений, а может быть, и все развились здесь как нельзя лучше: пшеница, сарацинское пшено, маис; и для винограда лучшего климата и положения желать нельзя. Всякого рода домашние животные, так же как и пчелы, могли бы размножаться здесь очень скоро. Словом, с немногочисленным, но трудолюбивым населением маленькая группа эта в короткое время могла бы сделаться изобильнейшим во всех отношениях местом.

Заселение здесь для народа, имеющего торговлю с Японией, островами Лучу и Китаем, было бы весьма важно, и исполнение его не сопряжено ни с какими затруднениями. Китайцы, умирающие с голоду в своем отечестве, охотно согласились бы переселиться на землю, столь мало удаленную от их родины и имеющую подобный климат. 50 семей земледельческих в немногие годы изменили бы вид гор Бонинских, которые теперь привлекают диким своим великолепием, а тогда стали бы пленять картинами, подобными тем, которые восхищают мореплавателей у берегов Японии и Китая. Гавань с небольшими трудами и издержками можно бы сделать совершенно неприступной. Я удивлюсь, если англичане не оснуют поселения на этих островах, иначе принятие их во владение было бы совершенно бесцельно. Колония эта была бы для них важна не столько ради южноморских китоловов, сколько для китайской торговли – открытой и запрещенной.[410]

По словам Виттрина, зима здесь весьма умеренна. Осенью бывают жестокие ураганы, сопровождаемые иногда землетрясением и наводнением. В октябре господствуют бури от NO, а в апреле от SW; с мая начинается постоянная хорошая погода, особенно при западных ветрах, восточные же приносят пасмурность. Напротив, зимой северо-восточные ветры приносят хорошую погоду.

Оставив Порт Лойда, осмотрели мы две северные группы островов Бонин-Сима (названные капитаном Бичи по именам капитанов Кетера и Парри) и потом направили курс к Камчатке. Дней пять шли мы успешно со свежими и частью крепкими восточными ветрами и весьма дурной погодой. 8 мая в широте 33^1/2° и долготе 214^1/4° настал штиль, продолжавшийся с малыми перерывами целую неделю. 15 мая задул весьма свежий SO ветер, продолжавшийся трое суток с лишком и донесший нас за это время до широты 45^1/2° и долготы 202^1/2°. Мы очень чувствовали перемену широты: термометр опустился до +3 °C, мы готовы были надевать шубы. С 20 мая настали опять маловетрия или совершенные штили, томившие нас больше недели и тем более неприятные, чем ближе мы находились уже к порту. 23 мая поутру достали мы дно на 180 саженях и вскоре потом, по прояснении густого тумана, увидели берег Камчатки. Свежий южный ветер пронес нас скоро вдоль него. К вечеру совершенно прояснило, и весь камчатский берег открылся нам в великолепной панораме; все сопки от Второй до Коряцкой видны были ясно. Они изображены очень верно в Атласе адмирала Крузенштерна. Поутру 29 мая осмотрели мы устье Авачинской губы, а в первом часу пополудни положили якорь в Петропавловской гавани.

Обманувшись в надежде запастись сухарями на Марианских островах, имели мы их теперь, хозяйственно, не более как на три месяца. Для пополнения этого необходимого запаса, так, чтобы можно было дойти до Манилы, решил я купить здесь ржаной муки и оставить несколько человек для выпечки из нее сухарей в наше отсутствие. Разные распоряжения, приготовление бочек и прочее, так же как и изготовление карт и журналов за зимнюю кампанию, для отправления в Россию, и другие дела продержали нас на Камчатке дольше, нежели мне хотелось. Не раньше 14 июня могли мы выйти из гавани в Авачинскую губу.

Старший мой офицер, лейтенант Завалишин, должен был оставить здесь экспедицию. Не весьма крепкое его здоровье от больших трудов, им понесенных, расстроилось до такой степени, что медики признали невозможным, без явной для него опасности, сопровождать нас в суровый климат, где нам теперь предстояло действовать, и он счел лучшим воспользоваться отправлением в Охотск транспорта, чтобы возвратиться в Россию. Это была весьма чувствительная для меня потеря, ибо я лишался в Завалишине весьма хорошего помощника. Все касавшиеся описей работы лежали почти исключительно на нем, так же как и попечение о шлюпе в частые мои пребывания на берегу для опытов и наблюдений, и все эти обязанности им исполнялись с деятельностью и искусством.

Китлиц, рассчитывавший, что лето на Камчатке и поездки внутрь полуострова, для которых обещана ему была от областного начальства всевозможная помощь, гораздо больше могут принести пользы естественной истории, нежели плавание вместе с нами в страны пустые и бесплодные, решился также остаться здесь до нашего возвращения.

Глава одиннадцатая

Плавание вдоль берегов Камчатки, земли коряков и чукчей до Берингова пролива. – Пребывание за Карагинским островом, в губе Св. Лаврентия и заливе Св. Креста. – Возвращение на Камчатку. – Замечания о чукчах.

При всем нетерпении нашем выйти в море должны мы были потерять еще один день: выходя из Авачинской губы, стали мы на мель, лежащую против Раковой губы. Покуда снимались, западный ветер сильно окреп и не позволил нам в тот же день вторично сняться с якоря; но на следующий день (15 июня) вместе с рассветом были мы уже под парусами. Выйдя в море, взяли мы курс прямо к Шипунскому Носу со свежим западным ветром. Все сопки и приметнейшие пункты берега видны были хорошо и могли быть связаны надежно. Мы продолжали держаться близ берега, пока совершенно смерклось, а тогда легли поперек Кроноцкого залива, прямо к мысу Кроноцкому. Я не имел возможности заняться подробной описью всего Камчатского берега, которая взяла бы столько времени, что мы до дальнейших и еще менее известных мест совсем бы не дошли; намерение мое было только определять геогеографическое положение главнейших пунктов, между которыми подробная опись может быть включена после по частям с гораздо меньшими затруднениями.

Растительность внутренней части Камчатки

Поутру (16 числа) видели в одно время сопки Авачинскую, Коряцкую, Жупанову и Кроноцкую, первые две в 82, последнюю в 68 милях. Кроноцкая сопка похожа на Вилючинскую, имея вид правильного конуса, но, кажется, несколько отложе той. Левее ее видна гора с довольно плоской вершиной и возле нее маленькая остренькая горка, похоже те самые, которые потряслись при переходе горы Шевелючь – с прежнего на нынешнее место.[411] Вершина Кроноцкой сопки была в снегу, но на скатах лежал он только местами. Тщательное измерение показало высоту этого потухшего вулкана 11 066 английских футов, то есть немного более Этны. Мы ее видели от Шипунского мыса в сумерки и неясном горизонте в 95 милях, а на обратном пути в Камчатку в 120 милях очень ясно.

За Кроноцким мысом, который мы миновали вскоре после полудня 17 июня, стали показываться далеко к северу горы, между которыми нетрудно было распознать исполинскую Ключевскую (иначе Камчатскую) Сопку. Мы поспешили измерить ее высоту. В огромном расстоянии 104 итальянских миль поддерживала она еще угол в 50^1/4° (с высоты 15 футов). Измерение было надежно, но все же жаль, что нам впоследствии не удалось повторить его. Эти данные показывают высоту сопки 16 542 фута.[412] Итак, она на 800 с лишком футов выше Монблана, некогда почитаемого высочайшей горой в свете, и, за исключением вершин Гималайского хребта и одной или двух гор в Китае, превосходит вышиной все измеренные доселе горы Азии.[413] Фигура ее коническая, но вершина не острая, а немного усеченная. Несколько левее ее видна также весьма высокая, однако гораздо ниже ее гора с зубчатой, неправильной вершиной, которую камчадалы, кажется, называют Иглой. От этой горы простирается между S и W хребет снежных гор, понижающийся к югу.

В следующие два дня мы штилевали или с тихими ветрами медленно подвигались к Камчатскому носу и вдоль берега этого полуострова. Пасмурная погода не помешала нам открыть большие несообразности в картах этой части берега; 20 июня поутру прояснило. Мы находились против большого в горах разрыва, где весьма низкий берег, изогнувшись бухтой к NW, неприметной покатостью поднимался к S и W. За низменностью этой не видно было до самого горизонта ни одного холма, покуда из-за южной половины ближайших гор не вышла великолепная Ключевская Сопка со спутниками своими – упомянутой зубчатой горой слева и двумя плоскими справа. Все эти горы несравненно ниже ее, однако сплошь покрыты были снегом, которого и на ней лежало много, но полосами. Утренние лучи солнца, отражаясь от них, ярко рисовали их на небесной дали, невзирая на превеликое расстояние (Ключевская Сопка находилась от нас опять ровно в 104 милях). К несчастью, одно досадное облачко не оставляло вершины ее и лишило меня возможности повторить измерение ее высоты. Взамен того верные пеленги дали средство определить положение ее с точностью. Она и отсюда является конусом, несколько усеченным, ось которого относится к диаметру основания почти как 1^1/2:2. Низменный разлог между горами облегает крайнюю восточную сторону большого Нерпичьего озера, которого исток соединяется с устьем реки Камчатки и которое, по словам Крашенинникова, «через весь Камчатский нос переливается».[414]

К северу берег оканчивался высоким утесистым мысом, перед которым стояли 3 кекура, один высокий и два пониже. По этим признакам невозможно было не узнать в нем Столбового мыса, а в речке, устье которой лежит в 25 милях к W от мыса – Столбовской речки.[415] Определением всех этих пунктов берег на расстоянии последних 40 или 50 миль принял вид, совершенно согласный с тем, что повествует Крашенинников о своем Камчатском носе, как в гидрографических описаниях обстоятельно объяснено.

Отсюда легли мы к видимому на север мысу, который я считал Озерным. Мы поравнялись с ним на следующее утро, но здесь погода совершенно испортилась: берега закрылись туманом, и мы должны были лавировать короткими галсами до вечера 22 июня, когда несколько прояснело и к северу показался Карагинский остров.

Оставляя в прошлом году Камчатку, просил я помощника областного начальника, капитан-лейтенанта Кузмищева при объезде области зимой собрать у приморских жителей какие можно будет сведения о Камчатском береге. Между прочим, обитатели берегов реки Караги рассказывали ему, что на западном берегу Карагинского острова, против устья реки есть их гавань шириной в устье с версту, далее вверх шире и в которую киты подходят к самому берегу. Увериться в справедливости известия этого было для меня весьма важно, поскольку существование такой гавани в этом месте дало бы мне средство описать все прилежащие берега, даже в осеннее время. По этой причине решил я посвятить несколько дней на обозрение западного берега Карагинского острова, и если найдется гавань, то, не медля, идти к северу, с тем чтобы воротиться сюда позже, когда пребывание в больших широтах будет невозможно, да и здесь отыскивание гавани было бы затруднительно и опасно.

Поутру 25 июня увидели мы себя против SW оконечности Карагинского острова, которая издали кажется отдельным островком, оттого что соединяется с северной гористой только низменным перешейком, через который видны высокие горы на материковом берегу. К западу в весьма большом расстоянии видны были местами высокие горы, частью покрытые снегом, частью со странными столбчатыми и трубообразными вершинами. Вследствие большой отдаленности не могли мы определить ни одной из этих гор.

Тихие западные ветры с прекрасной погодой продолжались весь день. Мы лавировали к SW оконечности острова, от которой, как нам казалось, простиралась к W длинная кошка,[416] и так как известия карагинцев говорили о подобной кошке у гавани, то мы надеялись, что находимся уже близ искомого места. Уже стемнело, когда мы вошли в пролив между островом и материковым берегом, но так как ветер был тихий, глубина умеренная и ровная, то мы и продолжали идти к берегу острова и, придя на глубину 8^1/2 сажен (грунт – песок с илом), положили якорь.

Поутру увидели мы себя в бухте, окруженной низменным берегом, но еще не в гавани; для отыскания ее отправил я мичмана Ратманова на гребном судне вдоль берега к NO, а между тем сам с естествоиспытателями съехал на ближайший берег. Эту часть острова образует кошка, покрытая сухой тундрой, ольховым кустарником и довольно густой зеленью. Довольно глубокая и быстрая речка, но мелкая в устье, извивается вдоль этой тундры. Гуси, утки и кулики во множестве встречались на берегах ее, но, к удивлению, они были столь дики, что успех охотников наших был весьма невелик. Кекуры, замеченные у южной оконечности острова, обещали лучший успех; два алеута, отправленные туда поутру на байдарке, привезли к вечеру до 200 ар, набитых палками, и могли бы добыть втрое, если бы байдарка столько могла поднять.

Птичьи горы у северо-восточных берегов Сибири

по акварели Э. Пегуэль-Лёше

Мясо птиц этих хотя черно, но очень вкусно, как и их яйца; оно даже дает весьма хорошую похлебку. Охотники наши видели следы медведей, несколько красных лисиц и в одном месте выкинутого морем моржа; но нигде никаких следов человека.

День был знойный, черный песок, из которого состоит берег, был раскален, но на 1 фут ниже встречался уже плотный лед, свидетельствовавший о суровости климата и о том, насколько подобные погоды здесь редки; на северо-западных скатах холмов лежало также много снега.

Этот и следующий день занимался я разными наблюдениями и описью ближайшего берега. Тучи комаров необыкновенно затрудняли эти работы. При астрономических наблюдениях два человека должны были беспрестанно хлестать ветками по лицу и рукам, а магнитные наблюдения невозможно было производить иначе, как разводя в палатке огонь из хвороста и торфа, едкий дым которого выгонял не только комаров, но часто и самого наблюдателя: я припомнил страдания Гумбольдта на берегах Ориноко.

В оба эти дня воздух был насыщен парами, которые, особенно около полудня, странным образом искажали предметы и не весьма отдаленные. Шлюп в 2 или 3 милях то сжимался, то растягивался, а иногда почти совсем исчезал. Горы материка беспрестанно изменяли вид, так что часто нельзя было узнать той же горы.

Около полудня 26 июня мичман Ратманов возвратился, не найдя никакой гавани. В первый день проехал он 15 миль вдоль обрывистого берега, простиравшегося между NO и N без всяких бухт и пересекаемого только речками или ручейками, сбегавшими с гор водопадами, и остановился ночевать близ речки, изобиловавшей рыбой и птицами, на берегах которой видны были развалины юрт и балаганов. Медведи расхаживали по берегам стадами; несколько зверей было застрелено. На следующий день он проехал еще 5 миль до другой речки, где также видны были остатки нескольких жилищ, но со столь же малым успехом в главном деле, и потом возвратился.

Поездка эта доказала, что Карагинский остров имеет гораздо большее протяжение, нежели я, основываясь на прежних картах, ожидал, и что, следовательно, необходимо мне идти со шлюпом далее по проливу к северу. Снявшись на следующий день с рассветом, пошли мы сначала срединой пролива, а потом ближе к материковому берегу, чтобы привязать к описи некоторые пункты и с этой стороны. В 3-м часу пополудни находились мы против устья значительной реки, русло которой растворилось между высокими горами на NW. Холмы, по обеим сторонам реки возвышавшиеся, покрыты были лесом; самое же устье ограничивалось весьма низкими мысами. К S и SO от устья простирались на большое расстояние кошки, на которых видны были как будто для знаков поставленные шесты. Стремительно уменьшавшаяся глубина не позволила нам подойти к ним ближе чем на 6 или 7 миль; однако мы достаточно их рассмотрели, чтобы найти в них большое сходство с тем, что в часто упоминаемых известиях[417] сказано было об устье реки Караги; чтобы убедиться в том, что это точно она, следовало теперь искать кошки под берегом острова, к которому мы по этой причине и легли, и действительно скоро увидели весьма длинную кошку, простирающуюся от острова к W и SW. Тут следовало, наконец, быть искомой гавани, на которую, однако, нимало не походила открытая бухта, образуемая этой кошкой. Придя уже в сумерки в эту бухту, положили мы якорь на глубине 7 сажен (грунт – песок с илом).

С рассветом отряжены были Ратманов и Семенов для продолжения описей. Уже не оставалось сомнения, что мы находимся точно в том месте, о котором говорили карагинцы, и, следовательно, – надежды обрести здесь такую гавань, как ожидали; но теперь предстояло отыскать Малый Карагинский или Верхотурский остров, лежащий, по тем же известиям, только в пяти верстах к северу от Большого. Описатели возвратились поздно вечером: кошка протягивается на 7 миль к W и SW и образует в верхнем конце гавань 10 футов глубиной и, следовательно, годна только для малых судов. Мичман Ратманов нашел в полумиле от речки, которой кончилась первая его опись, другую, ей подобную, и между ними на высоком яру развалины многих юрт и балаганов, по которым нельзя было не узнать речек Уимновской и Игнилковской.[418] Дальше на кошке встречались только ручьи.

Весь день продолжался штиль при ясном небе, но густом, сухом тумане по горизонту, подобном дыму, то совсем закрывавшем предметы в 2 или 3 милях расстояния, то странно их искажавшем. Около судна во всех направлениях играли большие стада касаток и тюленей и морских птиц. Рыбаки наши имели весьма удачный улов в речке Игнилковской. При заграждении устья неводом в полную воду вся рыба, зашедшая в речку с приливом, оставалась в добычу. Оставив свежей рыбы на всю команду, могли мы еще несколько бочек посолить. Наибольше всего попадалась горбуша, а также гольцы, камбала, кунжа и вахня. Застрельщики воротились с пустыми руками, не встретив на берегу ничего, кроме медведей. Взамен того нашли мы здесь довольно много разных растений, годных в похлебку и салат.

Штили и туманы продержали нас на месте еще два дня. В это время гребные суда осмотрели берег Карагинского острова до дальнейшей к NO оконечности. Верхотурского острова не было видно с самых высоких мест, на которые можно было взойти.[419]

1 июля снялись мы рано поутру с якоря и со свежим ветром вышли в море опять около южной оконечности острова, названной мысом Крашенинникова. Тихие ветры между О и OSO с зыбью и туманом продолжались до следующего полудня (2 числа), когда несколько прояснилось, и мы спустились вдоль восточной стороны острова. Вечером 3 июля миновали NO его оконечность и привязали к описи пункт, которого достигал от SW поручик Семенов, и таким образом кончили опись этого большого острова. SO сторона его гораздо более дика, чем противоположная, хотя на последней и больше лежало снега. Он образует несколько изгибов, но признаков сколько-нибудь закрытых бухт ниже не было. Ручьев, стекающих в море водопадами, встречалось много, а близ NO оконечности виделись приметы порядочной речки.

Около полудня стал показываться к NNW островок, в котором мы узнали Верхотурский и который, вместо 5, лежит почти в 50 верстах от Карагинского. Подобные несообразности в сведениях от полудиких людей через полудиких же переводчиков неизбежны. Переводчик, не имея и отдаленного понятия о вещи, составляющей предмет расспроса, и сам едва понимая силу слов, передает вопрос дикарю, который часто долго не может понять, чего от него хотят; какова же должна быть ясность ответа, который тем же путем возвращается к вопрошающему? К тому же присоединяется свойственная диким подозрительность при таких расспросах, а больше всего великое отличие понятий их от наших, даже о самых простых вещах, о большом и малом, о близком и далеком и пр.[420] Впоследствии изведал я опытом, сколь мало полезны бывают такие переводчики, когда предмет, о котором спрашиваешь, сколько-нибудь выходит из тесного круга их понятий.

Не прежде полуночи сравнялись мы с Верхотурским островом и до утра 4 июля держались под малыми парусами. Почти всю ночь любовались мы необыкновенным зрелищем: большая часть леса, покрывавшего ближайший материковый берег, находилась в пламени; огненные струи быстро пробегали в разных направлениях по смолистым кустарникам, иногда пламя клубилось кверху, иногда показывался прямой ряд огней, совершенно как при искусственном освещении. Подобные лесные пожары случаются здесь, как и везде, больше всего от неосторожности прохожих или охотников.

С рассветом приступили мы к описи Верхотурского острова. Он имеет миль 7 или 8 в окружности; южная и восточная его стороны круты, но от NW протянулся низменный мыс, на котором видны кресты, балаганы и развалины юрт, следы посещений олюторцев и камчадалов, которые переезжают на этот остров для промысла чернобурых лисиц и иногда тут зимуют. Зверь этот до сих пор водится исключительно тут; на Карагинском острове нет его вовсе и на соседнем материковом берегу весьма немного. Суеверная какая-то боязнь, заставляющая олюторцев, по словам Штеллера, беречь этого зверя, объясняет, может быть, то странное обстоятельство, что его до сих пор на таком малом пространстве совершенно не извели.

До полудня держали мы в пролив между островом и лежащим от него к NO в 12 милях мысом материкового берега, которому следовало быть Ильпинским. Мыс этот низмен, но к О от него идет высокий берег. В проливе есть несколько кекуров и весьма опасный, почти вровень с водой, риф, вероятно, и подводные банки, ибо глубина наша внезапно уменьшилась до 10 сажен и заставила нас поворотить. К W от Ильпинского мыса на небольшое расстояние видно было продолжение берега; дальше влево на 5 или 6 румбов показывались только местами вершины округленных холмов. Высоких гор совсем не было. Эта часть – самая узкая и низкая по всей Камчатке, а потому справедливо считается северным пределом этого полуострова (в смысле географическом).

Карагинские острова и окружающий их материковый берег не были до сих пор видены ни одним из известных мореплавателей, кроме Синдта. Беринг видел однажды сквозь туман один только пункт. К сказанному нет надобности присовокуплять, что положение их на картах не имело и тени сходства с истиной.

Острова эти в старину обитались коряками, которых в половине прошедшего столетия насчитывали там до ста душ; ныне одни только развалины юрт свидетельствуют о бывшем некогда населении.

Определив положение как острова, так и видимых предметов материкового берега, легли мы к востоку, намереваясь по дороге обозреть еще Олюторский мыс. Но погода, доселе нам благоприятствовавшая, тут совершенно испортилась. Поутру (5 числа) настало ненастье при свежем ONO ветре, который к вечеру обратился почти в бурю. Неправильное волнение вызывало сильную качку. Шлюп почти черпал бортами воду, которой смыло большую часть подветренной сетки. Поутру (6 числа) ветер стих, а вечером задул от SW, и мы пошли опять прямо на Олюторский мыс. В следующий вечер находились от него по карте Адмиралтейского Департамента не далее 20 миль, но густая пасмурность не позволила ничего видеть, и потому взяли курс, параллельный направлению берега, чтобы при первой благоприятной перемене к нему подойти. Ветер опять перешел к N, потом затих, и в следующие три дня продолжались маловетрия с разных сторон и штили, не производя никакой перемены в погоде. Во все это время мы мало подвинулись вперед. 11 числа с утра установился ветер между S и SW, и мы взяли теперь курс на мыс Св. Фаддея. Густой туман к вечеру несколько прошел, и мы увидели берег этого мыса на NW в 23 милях. Ночь правили на N, параллельно ему, надеясь, что поутру прояснеет и нам удастся определить хотя бы этот пункт, но скоро туман сделался еще гуще прежнего и вынудил нас продолжать путь к Чукотскому носу.

Видя столь постоянное ненастье, радовались мы, что успели использовать несколько ведреных дней конца истекшего и начала настоящего месяца. Если б мы, не останавливаясь у Карагинского острова, продолжали идти к N, то употребили бы все хорошее время на переход и к этому времени ничего еще не успели бы сделать.

Окруженные густым туманом, редко позволявшим видеть дальше 20 сажен, плыли мы быстро к NO. Поутру 14 июля туман обратился в дождь, отчего горизонт несколько прояснился и сквозь густой мрак обозначались к SO верхи гор острова Св. Лаврентия. Осмотревшись таким образом, правили мы со свежим SW ветром прямо срединой Берингова пролива. На другой день стихло и очистилось, и мы увидели себя среди многочисленного архипелага островов. Вершины гор обоих материков, между которыми лежащие низменности скрывались в отдалении, казались островами. Некоторое время потребовалось на то, чтобы осмотреться и, так сказать, разобрать все видимое. Покуда не определили места своего наблюдениями, считали мы Восточный мыс одним из островов Св. Диомида, оттого что пустой промежуток от него до ближайших гор к S составлял не менее 3 румбов. Я склонен думать, что подобная обманчивость служила поводом к мнимому открытию острова Ратманова.

Целый день продолжался штиль при довольно ясной погоде. Хорошие наблюдения служили к определению долготы Восточного мыса и некоторых других мест. Все это с должной подробностью изложено в своем месте.

Под вечер сделался NO ветер, и мы легли к губе Св. Лаврентия, где нам нужно было остановиться по многим причинам. В крепкий ветер у мыса Олюторского лопнула у нас грот-марсовая краспица, повреждение, которое в море нельзя было исправить. Требовалось, сверх того, поверить хронометры, сделать магнитные наблюдения и пр. Поутру (16 числа) миновали мы селение Нунягмо, обитатели которого с пригорка спокойно на нас смотрели. Ветер скоро стих совершенно и вынудил нас стать на якорь перед устьем губы.

Едва успели мы остановиться, как увидели едущих к нам с разных сторон из прибрежных селений чукчей. «Тарова, тарова» (здорово), – издали уже раздавалось. Повторяя это слово, гладили они себя по голове. Странный жест этот переняли они у русских, которые, кланяясь, откидывают всегда для обнажения головы капюшоны кухлянок,[421] в которых все в том краю ходят. Чукчи делают то же рукой и когда ничего на голове нет. Они пристали к борту, без околичностей взошли на судно безбоязненно. Комплиментам не было конца, и один из гостей, найдя меня, вероятно, не довольно учтивым хозяином, так как я встречал гостей с покрытой головой, очень вежливо снял с меня шапку и, кланяясь, повторял: «Тарова». Несколько папуш табаку, розданные на всю компанию, и несколько иголок для особ прекрасного пола скоро сдружили обе стороны. Это, однако, не мешало им просить сверх того пошки (так называют в Сибири нюхательный табак), который они с жадностью в себя втягивали.

Чукчи

Рисунок А. Э. Норденшельда

Имея двух переводчиков, надеялся я собрать в предстоявших нам частых сношениях со столь мало еще известными азиатскими племенами довольно много занимательных о них сведений, но, к сожалению, с самой первой минуты убедился, что они, кроме того, когда нужно что-нибудь выменять или купить, почти вовсе бесполезны. Добрые, но крайне ограниченные старики эти, прослужив весь свой долгий век толмачами на ярмарках и у окружных комиссаров, не только не приобрели привычки толковать с инородцами о чем-нибудь другом, но, что для нас было хуже всего, не оставили еще навыка, со времен Павлуцкого вкоренившегося, видеть в них все еще немирных и излишней своей осторожностью нередко расстраивали беседу. Я не мог отучить их муштровать чукчей, чему, вероятно, научены они комиссарами на ярмарках: только чукча сделается немного фамильярен, чего я всегда искал, толмач его останавливает, чтобы перед командиром не забывался; покажется ли ему, что чукча чем-нибудь обеспокоился, он его успокаивает, гладит, приговаривая: «Меченки» (хорошо, добро), и чукча, ни о чем не думавший, и точно начнет подозревать. Я не говорю уже о плохом знании языков и природной бестолковости обоих. Иногда самый простой вопрос, состоящий из двух слов, переводили они по нескольку минут и, как по глазам слушающих заметно было, так, что никто их не понимал. Я часто вынужден был толковать сам по пальцам, спрашивая только названия главных вещей, и обыкновенно с большим успехом, нежели через толмача.

Весь день провели мы в беседе с чукчами очень весело. Несколько сменных чукчей, с которыми один из толмачей наших встречался на Гижигинской ярмарке, очень пристойно провели несколько времени у меня в каюте, охотно и терпеливо отвечая на мои вопросы. Перед прощанием очень тонко и издалека завели речь о том, как они, возвратясь в табун, будут хвалиться, что начальник их хорошо принял и угостил, как другие им верить не будут, потому что им нечем доказать нашей щедрости, и пр. Все клонилось к тому, чтобы подарить им еще по нескольку листов табаку. Мы наблюдали, чтобы всех одаривать поровну, но не заметили, однако, такой зависти между ними, как по описаниям прежних мореходов ожидали.

Часу в 7-м поднялся тихий ветер от SO и тотчас нанес густой туман, но так как мы лежали против самого устья, то и нетрудно нам было войти в губу и положить якорь на спокойном и безопасном месте.

В следующие два дня занимались мы исправлением поврежденного марса, астрономическими и физическими наблюдениями и другими работами и были в беспрестанных сношениях с чукчами, которых по нескольку семей расположено было в разных местах губы под байдарами, кроме чукчей из селения Пнаугун, которые жили в юртах. Многие из них посещали астрономическую мою палатку; мне любопытно было видеть, какое впечатление произведут на них совершенно новые и непостижимые для них предметы, которые и в других местах, населенных людьми более просвещенными, заставляли меня иногда опасаться не прослыть колдуном. Чукчи рассматривали их с любопытством, но не показывали ни подозрения, ни докучливости, напротив, все были ласковы и старались на наши шутки и ласки отвечать тем же. Одного весьма дюжего чукчу потрепал я в знак дружбы по щеке и в ответ получил внезапно такую пощечину, от которой едва с ног не свалился. Придя в себя от удивления, вижу предо мной моего чукчу с улыбающимся лицом, выражавшим самодовольствие человека, удачно показавшего свою ловкость и приветливость, – он меня также хотел потрепать, но рукой, привыкшей трепать одних оленей.

Рыбаки на Камчатке

Селение Пнаугун состоит из одних летних юрт; на зиму обитатели его удаляются в Нунягмо, где живут в землянках. Нас ласково приглашали в юрты, которые мы все посетили, невзирая на отвратительную в них нечистоту. Разные железные вещи и табак служили нам лучшими рекомендациями для знакомства с обоими полами. Молодые женщины все были очень веселы и забавляли нас скачкой на лахтаках, описанной в другом месте.

Под одной из байдар нашли мы старого, разбитого параличом оленного чукчу из ближнего стана. В семье его бросился нам в глаза человек с лицом мужским, но в женском наряде, отличавшемся особенной тщательностью уборки: это был один из того рода людей, которые встречаются у всех азиатских народов, не просвещенных христианством. Пристрастие свое к известному противоестественному пороку чукчи приписывают наущению дьявола, который между другими напраслинами и эту должен понести, не имея в наш век средств оправдаться, как перед брамином в басне.

19 июля были мы готовы выйти в море, но совершенный штиль при густом тумане продержал нас целый день на месте.

Хворый чукча, по сделанному накануне уговору, доставил нам 6 оленей, за которых была условлена цена: 1 топор, 1 ножик, 4 пары ножниц, 1 котел медный и 5 папуш табаку. Само собой разумеется, что полученное в подарок его женами, детьми и помянутой выше особой превосходило, может быть, вдвое эту цену. Старик и сам посетил шлюп в байдаре, но так как едва шевелил членами, то не мог взойти на судно.

Весь этот день, как и в предшествующие, были мы окружены байдарами; торговля мелочами, рассказы, шутки, песни не прекращались; всходившие на судно, числа которых мы под конец не ограничивали, вели себя как нельзя пристойнее, словом, это были совсем не те чукчи, каких мы по прежним описаниям думали здесь найти. Неоднократные дружеские посещения наших и других судов могли, конечно, произвести добрую перемену в их расположении, но мне кажется, что они никогда не были столь беспокойным народом, как их описывали. Они были не мирны, покуда с ними обращались дурно, с переменой же обращения и они переменились. Однажды вкоренившееся мнение не скоро может исчезнуть: на Колыме их до сих пор боятся, как нелюдей, между тем как небольшая артель русских без всякого опасения живет на Анадыре совершенно в руках у чукчей. Все это я говорю об оленных, которых и здесь около нас было довольно, оседлые же всегда слыли тихими.

Несколько разредившийся туман позволил нам после полудня 20 июля сняться, однако же в устье губы должны мы были опять положить якорь. На следующий день задувавшие и опять утихавшие ветерки несколько раз заставляли нас сниматься и опять становиться на якорь. Положение наше, в нескольких кабельтовых от берега, было довольно неприятным до самого вечера, когда нам удалось миновать мыс Крлеугун.

После этого пятеро суток продолжались весьма тихие ветры при густых туманах, с которыми мы должны были держаться на одном месте без всякой пользы. Все это время успели мы только определить вторично долготу мыса Восточного. 27 июля поутру находились мы между мысом Крлеугун и губой Мечигменской. Губы этой, простирающейся на большое расстояние в глубь суши, известно до сего времени одно устье. Я намеревался описать ее, однако в том только случае, если ветер не позволит продолжать описи дальше к югу, что было гораздо важнее. С весьма тихими ветерками подвигались мы медленно к устью этой губы. Около 4 часов показались балаганы на низменных кошках, образующих это устье, и люди на них, как будто по морю ходящие; самый же берег стал виден гораздо позже. При совершенном штиле буксировались мы до 10-го часа, когда свежий NW ветер заставил нас положить якорь, не доходя 1^1/2 миль до устья губы.

В продолжение дня выезжало к нам из окрестных селений много чукчей, частью уже нам знакомых; они рассказывали, между прочим, о судне, заходившем к ним назад тому несколько лет и обещавшем прийти опять через 3 года, но не бывавшем. Конечно, они имели в виду «Благонамеренный». На многих были медали, розданные в эту экспедицию, которые они, вероятно, часто носят, потому что изображения на многих едва не совсем уже сгладились.

Свежий NW ветер, поднявшийся с вечера, установился, и мы, привязав только губу Мечигменскую к описи, продолжали поутру (28 числа) путь наш к югу, описывая берег. Около полудня поравнялись с северным из двух заливов, упоминаемых Куком,[422] который показался нам вдающимся на большое расстояние в сушу и в вершине своей окруженным высокими, острыми горами. Кук посчитал этот залив мелководным, мы тоже склонны были так думать, встретив в одном месте с лишком в 5 милях от берега только семь сажен глубины, и потому весьма удивились, когда, поравнявшись с устьем его, не достали дна на 30 и 40 саженях, хотя здесь и посреди моря нет нигде более 27 сажен. Мы направили курс в губу эту, в самом устье, имеющем от 5 до 6 миль ширины, нашли 40 и 35 сажен, а мили две дальше на расстоянии около 1 мили от устья речки, стекающей с северного берега, – 8 и 9 сажен при илистом грунте, где и положили якорь.

Нимало не мешкая, отправил я офицера на байдаре для отыскания по северному берегу более удобного места, поскольку то, где мы стояли, было совершенно открыто с моря. В то же время другая партия отправилась в упомянутую речку, на берегу которой находилось несколько чукотских юрт. Эта партия привезла неожиданное известие, что мы находимся в проливе, отделяющем от материка большой остров Аракамчечен, лежавший от нас теперь к югу, и несколько других. Узнав это, решился я, не дожидаясь возвращения байдары, идти со шлюпом дальше к средине пролива, откуда удобнее было бы исследовать его гребными судами. Но прежде нужно было определить положение северного устья, и по этой причине остались мы еще на месте половину следующего дня. Я занялся наблюдениями в устье речки, называемой чукчами Марич, другие с вершин окружающих гор обозревали положение окрестных мест и брали пеленги, естествоиспытатели занялись исследованиями по своим частям. Мы не забыли посетить оленных чукчей, которых довольно большой стан расположен был на горе в небольшом расстоянии. После полудня все собрались на судно и часа в 3 с задувшим кстати от востока ветром снялись с якоря.

Тип жилищ на Камчатке

Мы отошли не более 5 миль по проливу, как заштилели под высоким берегом острова Аракамчечен и тихо подвигались вперед. Глубина милях в трех от берега была 40 и 50 сажен. Скоро увидели байдару нашу в SW углу пролива и, придержавшись к средине, дали ей сигнал. Она соединилась с нами уже в сумерки; Семенов не мог нигде найти якорного места, но открыл значительную губу (называемую чукчами Пенкегней), вдающуюся из пролива к SW, в устье которой глубина была 60 и 70 сажен подле самых утесов. Я не сомневался, что найду, наконец, хорошее укрытие, но на первый раз нужно было сыскать, где бы провести ночь; подойдя к большому острову, нашли мы хорошую глубину и положили якорь.

На рассвете (30 июля) увидели, что нам ночью удалось попасть в такое место, какое не всегда и днем можно найти, почему я и решился отсюда производить подробное исследование пролива и как следует расположился на двух якорях.

Мыс Восточный

По акварели Э. Пегуэль-Лёше

Пока делались приготовления к намечаемым поездкам, ходил я на самую высокую гору острова Аракамчечен, с которой был обширный и прекрасный вид на все окрестные места от губы Св. Лаврентия к N до острова Св. Лаврентия к S. Пролив со всеми его заливами и островом лежал пред нами, как на ладони. Гора эта сделалась, таким образом, одним из важнейших пунктов настоящей описи, поскольку посредством нее связался по долготе весь этот берег, начиная от мыса Восточного до Чукотского носа. Мы назвали ее горой Афос, а пролив – по имени нашего судна: с 19 июня 1807 года эти два имени сделались неразлучными в воспоминании каждого россиянина и особенно каждого русского морехода.

Мичман Ратманов, отправленный для описи западного берега острова, открыл на этом берегу небольшую, но весьма спокойную гавань, лежащую почти в самом устье пролива, которая была названа по имени этого усердного офицера.

Весь этот день были мы окружены байдарами, наполненными веселым, шумным, но не вздорным народом. Несколько человек было в однолючных байдарах.

Поутру (31 числа) приступили мы к описным работам: с баркасом и байдаркой отправился я в сопровождении мичмана Глазенапа и Постельса[423] в южную половину пролива, возложив на мичмана Ратманова описание W берега, начиная от губы Пенкегней. На южном весьма низком мысу острова, называемом Пагелян, где обсервовали широту, встретили мы несколько байдар, наполненных чукчами. Дружелюбие приятелей наших в губе Св. Лаврентия можно было отчасти приписать неоднократному сообщению их с европейскими судами. Здешние никогда судов в глаза не видывали, но были точно так же ласковы и смирны, нимало не мешали нам работать; некоторые из них не имели понятия о письме, даже и по слухам, и очень удивлялись, когда я несколько длинных имен чукотских, которые сначала едва выговаривать мог, после, смотря на бумажку, говорил им очень бегло.

После обеда отправились мы на лежащий к югу берег, принадлежащий другому большому острову Иттыгран. Глубина в проливе доходила даже до 76 сажен. Мы остановились в небольшой открытой бухте, где было несколько селений чукотских, и встретили тут такой же радушный прием, как и везде, особенно у женщин, которые очень искусно выманивали у нас «титита» (иголки). Молодые девушки за несколько «титит» пели и плясали, очень некрасиво. Изъявив желание купить оленя, не успели мы оглянуться, как уж были принесены две туши только что убитых оленей. Хозяйки обрадовались, когда я им предложил оставить у себя внутренности: они тотчас принялись потрошить оленей руками, от рождения не мытыми, и с жадными глазами вычерпывали из них кровь.[424] К счастью, моряки непривередливы и не очень разборчивы, когда коснется свежинки, а то одного взгляда на этот приступ к делу чукотских кухарок достаточно было бы, чтобы испортить аппетит на несколько дней и навсегда поселить отвращение к оленьему мясу.

Одаренные нескупо, приятели наши ласково провожали нас к баркасу, входили в воду, чтобы помочь нам взойти на судно, и пр. Мы переехали ночевать опять на мыс Пагелян.

Проведя довольно спокойно холодную ночь, отправились мы поутру (1 августа) к западу вдоль южной стороны острова и в 1 миле от мыса Пагелян нашли хорошую гавань, названную по имени моего помощника мичмана Глазенапа, ее описывавшего. В этом месте есть селение, называемое Иергин. Нам нужно было измерить тут основание [базис] до самых юрт чукотских: даже и это не возбудило никакого подозрения в чукчах, которые сами еще усердно нам в работе нашей помогали.

Проехав еще несколько миль вдоль острова, а потом поперек пролива и вокруг О оконечности острова Иттыгран в южное устье пролива Сенявина,[425] остановились мы уже в третьем часу в небольшой бухте этого острова.

Пока готовился обед, ходили мы на вершину довольно высокой горы, находящейся на SO оконечности острова, названной в честь нашего спутника Постельса, с которой мы имели обширный вид. Между прочим, заметили мы и отсюда, как и прежде с вершины горы Афоса, черту, простиравшуюся почти параллельно изгибам берега на расстоянии от него около 4 миль и разделявшую два различных цвета воды.

Между ней и берегом цвет воды был синий, а по другую сторону желтоватый. Весьма хорошо ограниченная, черта эта простиралась вдоль берега в обе стороны до самого горизонта и, вероятно, служила межой между большими и малыми глубинами, о которых упомянуто выше.[426]

Отправляясь от мыса Постельса часу в пятом, не нашли мы по всему S берегу острова Иттыгран ни одного места, в котором бы можно было удобно пристать и расположить палатки, и потому должны были грести до западного конца губы, им образуемой, где остановились уже поздно ночью.

На следующее утро (2 августа) подымались мы с Постельсом на гору Эльпынгын, возвышавшуюся над местом нашего ночлега, для осмотра окрестностей и увидели через ровную тундру море, омывающее мыс Чукотский. Один из мысов, пеленгованный отсюда почти прямо на S, лежит от Чукотского только в 7 милях, и, таким образом, и этот последний привязался к описи непосредственно.

Мы отправились в путь не прежде 10-го часа. Выехав мимо SW оконечности острова Иттыгран опять в северный рукав пролива, увидели мы на горизонте мачты нашего шлюпа. Осмотрев одну открытую губу, большая часть которой была покрыта льдом и которая по этой причине названа Ледяной, остановились мы обедать в устье другой, с ней смежной, представлявшей прекрасную во всех отношениях гавань. В измерении оснований и взятии главных углов протекла остальная половина дня, и мы остановились ночевать на северном берегу милях в двух от устья.

На следующий день описали подробно эту губу, названную по имени старшего по мне офицера, лейтенанта Аболешева. Труд этот был излишним, потому что Ратманов за день до нас уже описал ее. Избрав, по несчастью, различные основные пункты описи, не нашли мы ни одного из многих знаков, которые по обыкновению он оставлял. Встретившись с ним, возвратились бы на шлюп мы двумя днями раньше и избежали бы трудностей, нас ожидавших.

В вершине губы этой, на ровном песчаном берегу видели мы груду камней, сложенную в виде параллелепипеда футов 6 длиной и около 4 в ширину и высоту. Промежутки между камнями наполнены были волосами и шерстью оленьей разных цветов. Это был, конечно, какой-нибудь памятник, относившийся к вере чукчей, но, к сожалению, некому было нам его объяснить.

На южном берегу губы, близ устья речки, стекавшей с гор водопадами, нашли мы два чукотских семейства, встретившие нас с обрядами, каких мы прежде не видели. Все вышли из юрт. Женщины, имея в одной или в обеих руках по заячьему меху, махали ими на нас с поклонами, припевая, или лучше сказать, пригаркивая, какую-то песню. Это продолжалось, пока мы, выйдя, поздоровались с ними и их одарили. После узнали мы, что Ратманов имел сообщение с этими же людьми, которые его так перепугались, что едва могли произнести слово. Вероятно, что описанный нами обряд имеет целью снискать дружбу пришельцев и что, употребив его, ничего уже не опасаются, ибо с нами не показывали они ни малейшей боязни, напротив, были очень развязны и приветливы. Женщины, как и везде, были особенно веселы и ласковы; между ними отличалась одна предревняя старушка с совершенно седой головой и почти без зубов, которая, невзирая на то, беспрестанно начинала петь и плясать.

В двух описанных выше губах удивлялись мы странному виду гор, какой встречался и прежде, но нигде так часто, как здесь Воронка, из которой вырежется кусок около 1/4 окружности величиной и на то место вставится зубец кверху и весь верхний край зазубрится, изобразит хорошо эту странную форму. Название Devil’s Punch Bowl [чертов кубок для пунша], которое мы находим на некоторых английских картах, ни к чему не могло бы быть лучше приложено, как к этим горам; но здесь кубков этих так много, что было бы из чего напоить всю адскую челядь. Описания и чертежи Постельса объясняют это геологам лучше.

Переночевав близ старого места, пустились мы поутру 4-го обратно на шлюп. Благоприятствовавшая нам до сих пор погода, казалось, хотела это на нас выместить. Ветер дул уже весьма свежо от NO с дождем, когда мы отправились. Мы надеялись, что успеем добраться до судна прежде, нежели время испортится, но едва выехали на средину пролива, как поднялась совершенная буря с большим волнением. Баркас заливало. На шлюп нельзя уже было взять курс, но я надеялся достигнуть по крайней мере острова Аракамчечен, откуда берегом можно было бы добраться до шлюпа, если бы в случае продолжительного ветра съестной запас наш, бывший на исходе, совсем истощился, однако ветер создал столь жестокое течение вдоль пролива, что нас несло в море. Баркас был почти полон воды, невзирая на беспрестанное отливание, и мы вынуждены были спуститься.[427] Я намеревался идти на SW оконечность острова Иттыгран, где мы совершенно были бы закрыты; но, проходя вдоль западной стороны, заметили мы юрту на небольшой лощине, где прибой казался не слишком большим. Тут мы остановились и с помощью байдары, принадлежавшей хозяевам юрты, благополучно вынесли все вещи на берег. Мы на опыте узнали при этом случае великое удобство плоскодонных коробок в приставании к берегу, хотя наши люди и не умели с ними обращаться. Одним большим валом бросило байдару от баркаса на берег: мы ожидали увидеть ее разбитой вдребезги, но в нее не попало даже и капли воды.

В маленькой юрте нашли мы одно из семейств, оставленных накануне в губе Аболешева. Они было собрались к нам на судно, но, застигнутые, подобно нам, бурей, искали здесь укрытия. Они очень усердно помогали нам выносить наши вещи на берег, ставить палатки и пр. Доброму соседству были мы рады не для одного развлечения. Сухари, на которых основывалась вся наша надежда не умереть с голоду, оказались подмокшими, и нам оставалось согреваться от пронзительного ветра только чаем без сахара, но и этого было ненадолго; и потому мы очень довольны были, когда один из соседей взялся отыскать кочующих на острове оленных чукчей и доставить нам от них оленя.

До самой ночи дул весьма крепкий ветер со снегом, от которого парусинные наши палатки служили нам плохой защитой. Термометр опустился почти до нуля. Ровного места около нас было так мало, что движением невозможно было согреться. Мы пробовали искать убежища в тесной юрте наших соседей, но духота и нечистота в ней были несноснее стужи. Старая хозяйка с удивительным добродушием предложила нам в подарок одно бывшее у ней полусгнившее полено, но когда мы сказали, что дров у нас довольно, то она столь же простодушно заметила, что в таком случае нам совсем нечего делать у нее в юрте. Старик, муж ее, беспрестанно был около нас и маленькими услугами старался нам показать свое усердие, и это с таким бескорыстием, что, когда мы из благодарности предложили ему топор, то он как будто даже испугался, не хотел его принимать и пошел к своей юрте. По усиленному настоянию нашему он, наконец, принял подарок, но с лицом, на котором изображалось больше недоумение, нежели радость, и мы его в тот вечер больше не видели.

Посланный за оленем не являлся, и мы, голодные, завернувшись в шинели, предались спокойному сну.

Утро обрадовало нас тихой, ясной погодой, но в то же время испугало изменившимся видом гор, окружающих пролив: обращенные к северу скаты их покрыты были снегом и представляли картину осени, какой мы не ожидали так скоро видеть. С восходом солнца стали мы готовиться в путь. Войдя в юрту наших соседей, чтобы пожелать им доброго утра, удивились мы, не найдя в ней ни души. Все оставалось в ней, как было, даже жирник горел еще… Мы могли приписать себе причину удаления чукотских приятелей, однако не понимали, чем против них провинились. В знак того, что мы с таким же чистым намерением уезжаем, с каким приехали, оставили мы в юрте вместо визитных карточек котел, топор, несколько иголок, табаку и пр.

Около полудня прибыл я на шлюп, который отстаивался в прошедшую бурю на двух якорях.

В отсутствие наше чукчи ежедневно во множестве посещали шлюп и снабжали его изобильно оленьим мясом. Обыкновенная плата за оленя была котел медный и немного табаку.

В продолжение нашей работы мичман Ратманов описал губу Пенкегней и берег от этой губы до Ледяной, и этим опись пролива была кончена.

Примечательное место это избегло внимания всех мореплавателей, посещавших до сих пор берега Чукотской земли. Кук видел оба его устья, считая их мелководными губами. Сарычев слышал от чукчей о трех островах, но видел один только маленький, лежащий к востоку от острова Аракамчечен. Когда торговля морем с чукчами примет большее распространение, то пролив Сенявина будет, конечно, главным ее местом. Тут гораздо больше собирается оленных чукчей, нежели в местах, севернее лежащих. Прекрасные гавани, удобство выходить и входить почти при всяком ветре и меньшее удаление дают ему преимущество перед всеми. Одно судно американской компании было однажды в половине августа стеснено в губе Св. Лаврентия льдами, из которых с трудом высвободилось; в проливе Сенявина этого, вероятно, и в сентябре случиться не может.

* * *

Сделав последние наблюдения для поверки хронометров, оставили мы 6 августа пролив Сенявина. Выдержав крепкий южный ветер, находились мы 8 числа поутру против южного его устья. Лавируя против свежего SW ветра, осмотрели мы в течение дня берег от мыса, образующего южный предел этого пролива, – который в честь нашего врача и естествоиспытателя был назван мысом Мертенса, – до мыса Чаплина, названного так по имени одного из офицеров, служивших в экспедиции Беринга. Мыс Чаплин есть оконечность длинной, низменной кошки, выдающейся от берега в широте 64°25′. На ней большое летнее жилье чукчей.

На следующий день продолжали, лавируя, описывать берег, который до вечера успели осмотреть до Чукотского носа. После штиля, продолжавшегося всю ночь, поднялся поутру (10 числа) западный ветер, заставивший нас опять лавировать. Погода была ясная. Мы подходили близко к мысу Чукотский, от которого в небольшом расстоянии к О на низменном мыске видели селение. В полдень были почти на том самом месте, где ровно 100 лет назад, 10 августа 1728 года, находился капитан Беринг. По этой причине дано название мыса Столетия мысу, лежащему от Чукотского на NW 72° в 13 милях и несколько на него похожему.

После полудня западный ветер стал дуть очень крепко, но скоро уступил место штилю, продолжавшемуся более суток. 11 августа вечером установился тихий восточный ветер, с которым мы легли к берегу, и на другое утро (12 числа) находились от мыса Чукотский к W в 31 миле. В некотором расстоянии на ветре видно было селение и около него признаки губы. Я сожалел, что обстоятельства не позволили нам осмотреть этого места, однако скоро успокоился: пройдя несколько миль в NW вдоль высокого, утесистого берега, встречены мы были двумя чукотскими байдарами, из которых одна была из того самого селения. Оно называется Уляхпен и лежит при небольшой открытой бухте, в которую разлогом между гор стекает речка, дающая ей издали обманчивый вид значительной губы.

Из гостей наших половина была оленных, половина оседлых; они не показывали ни малейшей недоверчивости, хотя и не видывали никогда судов, подобных нашему. Между ними была одна женщина, довольно пригожая. Они сами предложили нам доставить оленей и тотчас отправили за ними одну из байдар, которой мы, однако, не дождались, ибо, не имея времени мешкать, скоро расстались и с другой. Эти посетители наши ничем не отличались от чукчей, виденных нами прежде.

Беринг, близ этого же места имел первое свое свидание с чукчами, и хотя Миллер, а за ним и другие говорили, что он по этой причине назвал мыс, против которого тогда находился, Чукотским, однако официальные журналы этой экспедиции об этом не упоминают.

Продолжая путь вдоль берега, находились мы в следующее утро (13 августа) против губы Преображения, в которой Беринг останавливался в день этого праздника.[428] Милях в шести от нее мы заштилели и тотчас увидели две байдары, оттуда к нам гребущие. В одной из них отличались уже издали две фигуры в наряде вовсе не чукотском: мужчина в зеленом полушубке и фуражке и женщина в синей китайчатой камлейке и с платком на голове. Догадка, что это крещеные, оказалась справедливой, когда байдары пристали к борту. После нескольких «тарова» и крестных поклонов чукча взошел на шлюп и нашел в переводчике старого знакомого, с которым видывался на Гижигинской ярмарке, и был тотчас, как дома. Супруга его также изъявила желание взойти на судно, но с условием, чтобы для большей безопасности завязали за нее веревку. Спрятав всклокоченные косы под платок, воображала она уже, что вправе жеманничать.

Видя, что гость наш крестится при всяком случае, натурально было спросить о христианском его имени, но это – камень преткновения для всех этого рода христиан, – он не знал своего имени; однако, чтобы мы не вздумали усомниться в его обращении, показал нам книжечку, тщательно спрятанную в деревянном футляре, полученную им в Колыме. Мы нашли в ней молитву, символ веры и 10 заповедей на русском языке с чукотским переводом. В надписи руки колымского священника Трифанова прочли мы, что она подарена при крещении чукче Василию Трифанову. «Василий, Василий!» – вскричал наш гость, вспомнив свое имя, которое, однако, до отправления надо было повторить ему еще несколько раз. На вопрос наш, знает ли он, что в этой книге написано, отвечал он откровенно, что не знает. «Какая ж тебе польза иметь книгу?» И этого чукча не знал; ему дали книгу, не спрашивая, хочет ли он иметь ее, и потому он думал, что это так должно.

Беседа наша продолжалась недолго, так как гость наш дал нам доказательство, убедительнее почти, чем та книга, частых своих сношений с просвещенными: он попросил водки, чего до того времени не делал еще ни один из множества чукчей, нас посещавших. Ему дали грогу: он не хотел пить его иначе, как в байдаре, утверждая, что, выпив, опьянеет так, что не в состоянии будет держаться на ногах. Отправляясь, обещал он нам выслать оленя, которого мы, однако, не видали, ибо между тем сделался N ветер, и мы стали лавировать.

На берегу губы Преображения видели мы в подзорные трубы селения и несколько табунов оленей. В губу впадает речка, которую чукчи называют Куй-Ваем, то есть Ледяная. О Беринговом судне не сохранилось между чукчами никакого предания; никто не слыхивал, чтобы в Анадырском заливе когда-нибудь показывалось судно.

От губы Преображения милях в 12 к NW есть высокий и утесистый мыс, лежащий ровно под 65° широты. Он весьма примечателен тем, что им кончается утесистый берег, продолжающийся до этого места от самого мыса Чукотский. Мыс этот, для которого чукчи особого названия не имеют, назвал я мысом Беринга.

В сумерки находились мы еще милях в 12 от мыса Беринга. За ним стали показываться на весьма большом расстоянии вершины гор. К утру ветер перешел в W, и мы опять могли идти вдоль берега. К N в 17 милях от мыса Беринга есть еще утесистый мыс с довольно высокой на нем горой, которые были названы по имени спутника Беринга в оба его путешествия, несчастного Чирикова. На низменном берегу открытой губы, заключенной между этими двумя мысами, видели мы во многих местах чукотские юрты. С тихим ветром успели мы пройти сегодня миль 12 далее мыса Чирикова и усмотрели к N берег, простирающийся к NW и потом к W, следовательно, достигли уже NO угла Анадырского залива. В этом месте видели мы устье довольно большой реки; нельзя, однако, думать, чтобы глубина позволяла в нее входить судам довольно большим, поскольку в 9 милях расстояния нашли мы только 6 сажен. Ветер, дувший прямо на берег, не позволил нам подойти так близко, чтобы опытом в том убедиться. Пролавировав ночь короткими галсами, спустились мы поутру (15 августа) на NW к утесистому впереди мысу, за которым, казалось, должна быть значительная губа; однако нашли тут только широкий разлог между гор, по которому протекала речка. У самого мыса на низменности видно было довольно большое селение, которого обитатели, к нашему сожалению, не рассудили к нам выехать. Вероятно, удержали их признаки погоды, которая начинала портиться, благоприятствовав нам от самого пролива Сенявина.

В этом же месте берег вдруг изменил вид. Вместо гор, подходивших доселе довольно близко к морю, простиралась между W и SW низкая и ровная земля, от которой горный хребет отстоял не менее 10 или 12 миль. Вскоре встретили мы кошку, также весьма низкую, отделенную от берега и простиравшуюся параллельно ему к SW. При ветре от SO лежали мы вдоль кошки в 2 и 3 милях расстояния по глубине от 6 до 8 сажен. В некоторых местах показывались отдельно стоящие юрты на кошке и на материковом берегу за нею. Едва успев обсервовать высоту солнца в полдень, были мы закрыты густым туманом и должны были привести к ветру. Часу в третьем стало несколько очищаться, мы тотчас спустились к NW, и хотя туман вслед за тем опять по-прежнему сгустился, но мы продолжали идти и в 5 часов увидели впереди буруны, а вскоре потом кошку, чуть-чуть показывавшуюся сквозь пасмурность, в расстоянии около 2 миль. Она здесь простиралась уже на W; глубина была 11 сажен, а когда мы опять привели на SW, то скоро увеличилась. Ночь держались под малыми парусами.

16 августа – SO ветер со всеми признаками наступающего ненастья, но горизонт еще хороший. Западный берег Анадырского залива, судя по прежним картам, не мог теперь находиться от нас далеко; требовалось осмотреться в этом направлении на случай, если бы пришлось штормовать при ветре, дувшем теперь прямо в угол залива. По этой причине легли мы прямо на W и скоро увидели впереди берег с невысокими холмами, не более как в 12 или 13 милях. Это было еще гораздо ближе, чем я ожидал. Осмотревшись тут, легли мы к NNO и с этой стороны не замедлили увидеть буруны милях в двух, а потом и оконечность вчера виденной кошки, протяжение которой, таким образом, определилось в 45 итальянских миль. Продолжая идти к W оконечности ее, увидели мы впереди подозрительную струю сулоя, и потому беспрестанно бросали лот, хотя глубина была и не менее 30 сажен, и это к великому счастью, ибо глубина с 30 сажен вдруг уменьшилась до 8 сажен и, хотя руль вмиг положен был на борт, но, пока судно уклонялось под ветер, глубина была уже только 5 сажен. Между тем горизонт несколько очистился, и перед нами открылся большой залив, окончания которого не было видно. Соображаясь с плаванием Беринга, залив этот назван им заливом Св. Креста, но мы не ожидали, чтобы он так много вдавался к N. На кошке оказалось селение, от которого уже гребла к нам байдара, наполненная людьми.

К обыкновенному «тарова» присоединялось здесь еще другое приветствие: один чукча, крестясь, беспрестанно кланялся. Положа грот-марсель на стеньгу, звали мы их к себе, на что они по некотором обсуждении согласились. Я был в нетерпении расспросить их о настоящем месте, но по известной уже причине остался очень мало удовлетворенным, хотя один молодой чукча, по имени Хатыргин, казался и весьма толковым человеком. Мы разобрали только, что перед нами большой залив, посредине глубокий, но близ восточного берега мелкий.

Между тем мы продолжали идти вперед; становилось час от часу хуже; не осмотревшись, не хотелось мне вдаваться далеко в залив, не из одной опасности, но и потому, что описи нельзя было производить с точностью. Увидев, что кошка с материковым берегом образует хорошую бухту, стали мы лавировать в нее и часу в третьем пополудни, найдя глубину 10 сажен, сверх илистого грунта, положили якорь.

Весьма свежий ветер с проливным дождем не помешал мне в то же время съехать в селение к чукчам, которых дурная погода уже прежде прогнала домой. На досуге надеялся я быть счастливее в моих расспросах. Нас встретила на берегу большая толпа, но без шума и очень ласково. Приятель наш Хатыргин пригласил нас в свою юрту и рекомендовал старой своей матери. Юрта эта была больше и чище виденных нами доселе; нам подостлали оленьи меха, и мы начали очень спокойно беседовать, сделав, как водится, с обеих сторон подарки. Я не замедлил склонить речь к тому, что было для меня важнее, и, к изумлению, услышал, что мы находимся только в полуторадневных переходах от устья реки Анадыря, хотя считали себя, основываясь на прежних картах, дальше 100 миль от него по прямой линии; что отсюда до самого устья нет ни одной губы, а простирается все ровный, низменный берег; что кошка, на которой мы тогда находились, простирается на большое расстояние к О и потом загибается влево; что залив вдается к северу на целый дневной переход; что к вершине его подходят уже высокие горы; что рек в нем нет и пр. Из всего этого следовало, что мы находимся уже в губе, показываемой на прежних картах под названием Ночен, хотя устье ее означалось на градус с лишком южнее теперешнего нашего места; устье Анадыря, и по тем картам смежное с этой губой, должно переменить свое место по широте на столько же. Бухту, в которой мы стояли, называли они Камангаут (Чертовка); другие места залива – другими именами, но тщетно старались мы узнать что-либо о губе Ночен. Этого названия, равно как и Онемен, не знал никто. Общего названия для всего залива они не имели; тем приличнее было удержать название, данное ему Берингом.

На следующее утро (17 августа) посетили нас оленные чукчи, кочевавшие поблизости на материковом берегу. Один из них, Имлерат, пожилой и степенный человек, описал нам путь отсюда до Анадыря со многими подробностями, во всем согласно с полученным накануне сведением, так что мы не могли уже более сомневаться в неожиданно близком соседстве этого замечательнейшего по всему Чукотскому берегу места. Чтобы, не упуская описи залива Св. Креста, исследовать эту вовсе не известную еще реку, решился я, оставшись со шлюпом здесь, отправить туда баркас под начальством мичмана Ратманова, которому желали сопутствовать и натуралисты. Я надеялся, что экспедиция эта успеет возвратиться прежде, чем начнутся бурные и ненастные погоды, в осеннее время здесь господствующие, и таким образом два дела были бы выполнены сразу.

Между тем горизонт очистился, и мы увидели себя довольно хорошо защищенными со всех сторон и потому, не теряя времени на поиски лучшей гавани, стали на два якоря и начали готовить анадырский отряд, которому назначено было отправиться с рассветом следующего дня.

После обеда съехали мы на берег. Пристав к ближайшему месту кошки, с версту от селения, и обсервовав тут часовые углы, пошли мы к юртам, стреляя по дороге куликов, которые стадами играли в бурунах. Подходя к селению, были мы удивлены, что вместо прежней толпы навстречу к нам вышел один Хатыргин, как будто в рассеянии и не замечая нас, забавлявшийся метанием из пращи камешков по чайкам. Мы еще не успели спросить его о причине одиночества, как он объявил, что оленные чукчи, бывшие у них в гостях, перепугавшись до смерти нашей стрельбы, не только сами бежали к своим юртам на материковом берегу, но увлекли за собой и половину селения. «Я успокаивал их, говорил, что нам нечего вас бояться; у нас одно солнце; вам не для чего вредить нам, но меня не слушали». Так философствовал наш приятель; мы старались доказать нашу благодарность подарками ему и его семье, которая почти одна во всем селении не разбежалась.

Мы пробеседовали несколько времени в их юрте, и не скучно. Заметив, что Ренольген, старший брат Хатыргина, все молчит с каким-то юродивым видом, спросили мы о причине этого. «Он почти совсем не говорит, – отвечал Хатыргин, – но зато мастер бить в бубны». Мы догадались, что он шаман, и просили его показать нам свое искусство и пошаманить, благополучно ли кончим мы наш путь. Подарки, сопроводившие нашу просьбу, его склонили. Он ушел за свой полог, откуда скоро послышался на вой похожий голос, то возвышавшийся, то понижавшийся и сопровождаемый легкими ударами в бубен тонким китовым усом. Полог поднялся, и мы увидели нашего кудесника, качавшегося из стороны в сторону, усиливая постепенно голос свой и удары в бубен, который он держал под самым ухом. Цель этой музыки, кажется, в том, чтобы оглушить и одурить шамана. Якутские шаманы достигают того же, кружась на месте. За этим началось настоящее колдовство. Сбросив с себя кухлянку, обнажился он до пояса, взял гладкий камень, пошептал над ним, дал его мне в руку подержать, потом, взяв его между двух ладоней, повел одной вверх другой руки, и камень исчез. Он показывал желвак над локтем, где будто бы камень остановился. Желвак этот перевел он в бок и, вырезав оттуда камень, объявил, что все будет благополучно. Чистота его фокуса не сделала бы бесчестия самому Боске или Пинетти. Похвалив его искусство, подарили мы ему ножик; приняв его, сказал он с важностью, что хочет испытать его остроту; вытянул свой язык и стал его резать… Мы видели, как рот его наполнялся кровью… наконец, отрезав язык, показал нам его в руке, но тут занавес опустился, потому что кусок мяса не так легко было спрятать, как камень.

Приятелю нашему Хатыргину предлагали мы сопутствовать экспедиции нашей в Анадырь, он колебался, обещанные подарки соблазняли его, но, наконец, отказался, кажется, по совету своего брата шамана.

Ночью поднялся ветер от NO, усилившийся к утру (18 августа) до такой степени, что мы, не помышляя уже об отправлении баркаса, должны были приготовить стеньги и реи к спуску и третий якорь. Буря эта с одинаковой силой свирепствовала два дня, сопровождаемая снежной вьюгой, дождем и морозом. Защищенные берегом, стояли мы спокойно, но в бездействии, тем более скучном, что окружены были самой унылой картиной в свете: перед нами изредка означались голые, снегом покрытые утесы; за кормой – кошка, также под снегом, омываемая огромными бурунами. Однако в море надоели бы эти дни еще больше. Время это доказало нам, что осень здесь гораздо ближе, чем мы предполагали, и что баркас нельзя уже без явной опасности отправить в море за 40 и более миль; и я оказался вынужденным переменить свой план и поспешить теперь с описью залива, чтобы после того следовать к Анадырю уже со шлюпом. Вследствие этого, как только ветер утих (20 августа), мичман Ратманов отправился с баркасом и байдаркой по западному берегу залива, снабженный на 5 дней. Я полагал, что за это время успеет он встретиться с поручиком Семеновым, которому назначено было ехать на следующее утро вдоль восточного берега.

Съехав после полудня на берег для наблюдений, удивились мы очень, не найдя в селении ни души, кроме Хатыргина и двух стариков. Вышло, что мы заблуждались, воображая, что успокоили чукчей на счет нашей стрельбы; и если в последний раз кого-нибудь нашли еще в селении, то оттого только, что второпях не все успели разбежаться, и едва мы уехали, как и шаман со своим талантом, и одаренное нами семейство его, и все остальные последовали примеру первых. Нам это было очень неприятно, и мы всячески старались успокоить и вразумить оставшихся, уговаривая их воротить беглецов, в чем, наконец, и успели: они обещали завтра же за ними ехать. Им, конечно, всего приятнее было бы, если бы мы отказались от стрельбы; но это значило бы отказаться от дичины; и потому мы старались уверить их только в неопасности для них нашего оружия. Мы надеялись, и не без основания, что они, наконец, остреляются.

Парламентеры наши сдержали свое слово, и на другой день (21 августа) беглецы в пяти байдарах пристали к селению. Теперь была наша очередь встречать их у берега. Они были совершенно успокоены и сами смеялись над своим испугом, показывая, где и как кто прятался, и т. п. В знак искренности сопроводили они меня все на шлюп, где были одарены в закрепление дружбы.

Свежий NO ветер с густым, мокрым снегом не препятствовал посетить нас партии оленных чукчей; известие о возвращении в дома оседлых ободрило и их. Между ними был и знакомый нам Имлерат, приехавший с пустыми руками и извинявшийся отдаленностью табуна в неисполнении обещания доставить нам оленей. Он был очень не в духе и еще более нахмурил брови, когда мне вздумалось спросить его, слыхал ли он о Павлуцком и не знает ли, где именно было у него большое сражение с чукчами. Имлерат отвечал, что он был уже тогда на свете, хотя и весьма молод; настоящего места сражения не знает, но слышал, что оно случилось недалеко от вершины этого залива, до которого Павлуцкий, однако, не доходил.[429] Потом вдруг с весьма суровым лицом спросил, для чего мы так долго у них стоим? Я отвечал: «За оленями, которых ты обещал нам прислать». – «Но неужели вам нечего есть?» – «Есть много, но не свежего». Он успокоился, но остался мрачен. Я начинал уже думать, не распространились ли между чукчами какие-нибудь беспокойные слухи насчет нашего к ним прихода, но причина неудовольствия старика была гораздо ближе и проще. Он сам открыл ее, спросив, не забыл ли я обещания попотчевать его водкой. Я признался, что точно забыл, и велел ему тотчас подать грогу; вдруг лицо Имлерата прояснилось, он стал совсем другим человеком; заговорил оратором: «Сердце мое было сжато, теперь оно развернулось; теперь я вижу, что начальник добрый человек, что вы нам точно друзья». Не только уже не думал нас гнать, но просил остаться у них подольше; уговаривал не пугаться метелей (в самое это время шел прегустой снег), потому что такие у них часто и среди лета бывают, что заморозки начнутся не прежде, как дней через 20, и т. д.

Мы замечали вообще, что чукчи на наш счет не совсем свободны от подозренья. Уже и прежде спрашивали они меня, не затем ли мы пришли, чтобы их объясачивать. Я отвечал: «Нет, сколько мне известно, царь наш об этом и не думает, а когда бы и вздумал, то, верно, поручил бы это не нам, которых дело только по морю ходить, а комиссарам». Мы всегда затруднялись отвечать прямо на вопрос их: какова же цель нашего прибытия? Но здесь представился мне случай сказать им правду, не возбуждая их подозрения.

Имлерат, который и в первый раз был недоволен, что мы мало купили у него моржового зуба, вынес теперь несколько связок на палубу и спрашивал: «Что значит, что вы не хотите со мной торговать? Не думаете ли вы, что у меня только и есть товару? Я мог бы нагрузить весь корабль ваш моржовым зубом». – «Верим, – отвечали мы, – но не можем торговать, потому что судно наше принадлежит Тийк-Арему».[430] – «Но разве Тийк-Арем не торгует?» – «Не только сам не торгует, да и нам не позволяет торговать и за то дает нам жалованье». – «Так зачем же вы пришли? Лучше бы приходили суда, которые могут с нами торговать». – «За тем-то нас и послал Тийк-Арем, чтобы смотреть, есть ли в вашей земле места, где суда могут останавливаться. За тем-то мы и посылаем наши лодки осматривать берега ваши; возвратясь, скажем, что мы нашли у вас хорошие гавани, куда купеческие суда могут приходить торговать с чукчами, народом предобрым и пребогатым». Такое объяснение удовлетворило всех: они говорили, что всякий год будут ждать к себе судов для торговли. С тех пор все знали, что мы ищем гаваней, и везде гостеприимно встречали наши отряды.

23 августа после полудня показалась в море байдара, которая, войдя в залив, гребла прямо к нам. После некоторого сомнения решилась она пристать к судну, но взойти на него чукчи никак не соглашались, покуда друг наш Хатыргин, увидев их с берега, не приехал и не уверил их, что мы люди добрые. В байдаре было 10 человек обоего пола, кроме детей, и несколько собак. Они пришли с реки Анадырь. В пути были три дня, простояв день на месте за ветром. Селение русских на реке оставили 10 дней назад; остальное время промышляли диких оленей на устье. Груз их лежал посреди байдары, фута 4 или 5 в вышину сверх бота. К бортам пришиты в этом месте лахтаки, которые, покрывая груз, связывались вместе. Тут же подвязаны надутые нерпичьи шкуры, чтобы дать байдаре устойчивость.

На следующий день нашли мы в селении только две семьи, прочие были в отсутствии у оленных чукчей, для торгов. Одна из этих семей переставляла юрту, что делается всегда, когда в прежней от времени накопится слишком много грязи. Всю работу производила мать с тремя дочерьми; хозяин с сыновьями стоял возле и не заботился помочь им, будто дело для него совсем постороннее. Работа эта довольно хлопотлива, потому что стойки, покуда не покроются лахтаками, беспрестанно шатаются и падают, особенно при ветре. Гребцы мои с обыкновенной услужливостью разделили труд дам и поставили им юрту в четвертую часть времени.

Вновь поставленная юрта, с чистым в ней воздухом, не загроможденная еще бездной грязных и смрадных вещей, чистые лахтаки, покрывавшие каменный паркет, составляли самую приятную противоположность с юртами, уже некоторое время занятыми, и мы вздумали обратить ее в храм Терпсихоры. Три грации, дочери дома, в самом деле довольно пригожие, поощренные ножницами и иголками, представили нам во всем совершенстве и со всеми утонченностями чукотскую пляску, изо всех мне известных самую бессмысленную и неприятную. Скачка на лахтаках гораздо забавнее и приятнее, требуя ловкости и проворства, которыми, однако, веселые приятельницы наши не могли похвалиться, потому что валились вниз головой каждую минуту. Когда мы досыта над ними посмеялись, хотели они в отмщение заставить одного из нас занять их место, и тот едва мог откупиться несколькими иголками, но, чтобы не совсем уронить славу русских в глазах чукчей, которые ловкость ценят высоко, решился, вспомнив сгарину, показать им некоторые штуки, прыгая через веревочку, и заставил их согласиться, что и «мельгатанген» мастера прыгать, не хуже чукчей. Мы расстались уже в сумерки и очень дружески.

В тот же вечер возвратился поручик Семенов. На расстоянии почти 35 миль, пройденных им к N, нашел он везде ровный и отмелый берег, и только в одном месте бухту, открытую от NW. До вершины залива оставалось еще около 20 миль, и противоположный западный берег находился почти в таком же расстоянии. Это показало, что залив еще обширнее, нежели мы предполагали.

Часу в 10-м поутру (25 августа) показался на горизонте к западу целый флот байдар, которых мы насчитали до 25. Полагая осторожность не излишней, велел я на шлюпе удвоить караулы и зарядить пушки, но совсем без нужды. Чукчи нас пристыдили: большая их часть приставала к судну без всякого подозрения. Наконец, все собрались к берегу против нашей палатки и более часа с нами беседовали дружески и пристойно, потом поехали далее и расположились станом на кошке. Весь этот флот шел из Анадыря и был в пути двое суток. На мысе Меечкен бывает обыкновенно первая их дневка, отсюда продолжают путь вместе, но число их с каждым днем уменьшается: где останется байдара, где две, каждая в своем селенье, и так почти до самого Чукотского носа.

Молодой Хатыргин несколько дней уже твердил, что ждет дядю с Анадыря; байдары пришли, и дядя его уже несколько часов лежал в нашем соседстве, прежде нежели мы узнали о его прибытии. Сколько Хатыргин прежде показывал заботливости, столько теперь, по-видимому, был холоден и, не обращая внимания на старого дядю, по-прежнему дурачился и бегал взапуски с нашими матросами и учился у них по-русски. Да и сам старик, существо апатичное, лежал, растянувшись на траве, не показывая никаких знаков удовольствия о благополучно совершенном годовом пути, ни любопытства видеть людей и предметы, совершенно для него новые.

Вечером возвратился наш баркас, о котором мы начинали уже беспокоиться. Этот отряд описал западный берег залива на такое же расстояние, как и первый, и, подобно ему, считал себя не достигшим вершины залива около 20 миль. На всем осмотренном пространстве был ровный невысокий берег: далее же простирались горы.

Соединив описи обоих отрядов, мы нашли, что неописанных оставалось еще около 70 миль, и самых важных, ибо, судя по виду гор, следовало предполагать тут немалые углубления, почему решился я перейти на другой день дальше в залив, чтобы удобнее и скорее кончить его опись. Около полудня снялись мы с якоря и уже в сумерки подошли к бухте, найденной Семеновым, где я намеревался остановиться. Огибая низменный мыс, ее образующий, едва не наткнулись мы на такую же банку, как у мыса Меечкена. Поравнявшись против устья губы, стали на якорь на глубине 11 сажен; грунт – ил. С рассветом снялись опять и, войдя дальше в губу, остановились на 7 саженях.

В то же время съехал я на берег, чтобы сделать наблюдения и осмотреть подробнее место. Мы лежали довольно открыто; но, будучи не уверен, чтобы дальше нашлась лучшая гавань, решил я остановиться тут, покуда гребные суда кончают опись залива; временем же их отсутствия воспользоваться для производства маятниковых наблюдений, к чему ровное, сухое место, бухту окружающее, было очень удобно.

Нимало не мешкая, переехал я на берег со всеми инструментами, между тем как шлюп ложился на два якоря. На следующий день (28 числа) предположено было отправить описные отряды, но, подобно тому как и первый раз, северный ветер окреп до такой степени, что даже прекратилось сообщение со шлюпом. Об отправлении судов нельзя было и думать. Мы устроили себе палатку из лахтаков на манер юрт, закрыли ее парусом, осыпали землей по низу, но никак не могли сделать, чтобы сильный ветер не продувал ее насквозь, и так как термометр опускался иногда до 1 и 2° ниже нуля, то житье наше было довольно неудобно, невзирая на беспрестанно горевший камин. Люди наши догадались сделать себе землянку, в которой гораздо лучше было, чем у нас.

В соседстве нашем на северной стороне бухты находилось селение, а в небольшом от него расстоянии табун чукотский, из которого имели мы сегодня посетителей. Такое соседство обещало некоторое развлечение в однообразной нашей жизни.

Ветер не утихал весь этот и следующий день, а к вечеру сделалась совершенная буря; на шлюпе спустили стеньги и реи. Всю ночь не смыкал я глаз, не столько от ужасного шума лахтачных стен и беспрестанного ожидания, что они подымутся на воздух, сколько от беспокойства за участь шлюпа. На рассвете первым моим делом было выбежать с трубой к берегу. Шлюп стоял очень хорошо, волнение было не слишком большое.

30 августа было гораздо тише, так что можно было спустить суда и готовить описные отряды. Около 8 часов следующего утра мичман Ратманов отправился через залив на западную его сторону, а часа два спустя поднялся опять жестокий северный ветер. Я крайне о них беспокоился, но пособить было нечем.

Беспрестанные крепкие ветры надоели уже и чукчам. Между находившимися у нас в гостях, когда поднялась новая буря, случился, по счастью, шаман, который тотчас начал ее заговаривать. Обратясь к ветру лицом, ходил он взад и вперед, согнувшись и держась обеими руками за живот, кряхтел и кричал совершенно, как человек, имеющий жестокую резь в животе, так что я, не догадавшись сначала, и точно подумал, что у него сделались колики. Выдержав этот фарс с полчаса, стал он кряхтеть легче и легче, умолк и объявил, что ветер стихнет; мы ему поверили и не ошиблись, а шаман за добрую весть получил нож.

С сентябрем настали ясные погоды; в ночь на 2 сентября горели весьма яркие сполохи, называемые чукчами Ром-ай-ай. Они не соединяют с ними никаких примет.

2 числа провела у нас день большая компания оседлых и оленных чукчей. Между последними был один крещеный, которого уже издали можно было распознать по какому-то балахону из толстого синего сукна и синему шерстяному колпаку. За поясом был у него колокольчик с русской надписью. Любопытствуя знать, какие понятия имеют о христианстве эти неофиты, склонил я к этому речь в нашей беседе. Чукча рассказал, что он крещен на Колыме; что воспреемником его был «комичар» (комиссар); что его учили молиться, в доказательство чего стал креститься и т. п. Я задал ему с самым добрым намерением еще несколько вопросов, как вдруг мой чукча, изменившись в лице, вскочил, бросился опрометью к байдаре своей, вынес красную лисицу, стал передо мной класть земные поклоны, потом обнял меня несколько раз очень не нежно и, швырнув мне лисицу в лицо, сел на свое место, как будто дело сделав. Нетрудно было теперь догадаться о причине смущения бедного чукчи… Смеясь, сказал я ему, что я не поп, что до веры его мне никакого дела нет, что я расспрашивал его из одного любопытства и прошу его взять лисицу обратно. Он успокоился; подарка своего не хотел взять обратно, но с радостью принял котел, топор и другие вещи, стоившие вдвое или втрое против лисицы.

Попытки узнать что-нибудь об их собственной вере оставались обыкновенно без всякого успеха; такие отвлеченности далеко превосходили понятия нашего переводчика; и, я думаю, гости наши столько же мало остались бы удовлетворенными, если бы хотели изведать через него нашу. Если в Колыме переводчики не толковее, то неудивительно, что обращенные чукчи никакого не имеют понятия о своей новой вере.

Я спросил единоверца нашего, сколько у него жен. «Конечно, одна, – отвечал он, – христиане больше иметь не могут». А когда дело дошло до подарков, то он попросил прибавки для другой жены (одна была с ним), оставшейся дома. Ему заметили тихонько, что он проговорился, забыл, что он крещеный. Над этим промахом он так же усердно смеялся, как и мы. Водку не только он, но и все другие пили, как православные.

Вечером беседовали они все у меня в юрте и пили чай очень чинно. Камин им понравился, спрашивали, нет ли у меня лишнего. Все остальное время проводили они у людей наших в землянке, где было тепло и просторно, и находили вообще, что русские юрты лучше чукотских. Ночевали они под своей байдарой.

5 сентября кончены были маятниковые наблюдения, и я после полудня перебрался на судно. Тогда же воротились и оба наши описные отряда. Ратманов, при переезде через залив, был в большой опасности. Крепкий ветер застал его на самой средине, в то время, когда от спорных течений подымался высокий сулой. Баркас едва совсем не залило; валы переливались через байдару, и они с трудом достигли берега, оцепеневшие от холода. Ратманов осмотрел западный и северный берега залива, нашел две глубокие губы, вдающиеся к северу до широты 66°22′, и одну небольшую, но весьма покойную гавань в NW углу залива; между тем с другой стороны поручик Семенов описал восточный его берег.

Опись залива Св. Креста была кончена. 5 сентября, пока приготовляли шлюп к морю, отправлена была байдара в селение, чтобы, по условию с чукчами, получить от них оленей. Байдара воротилась пустая, не найдя в селении никого, кроме одной старухи с двумя ребятами, которая до такой степени испугалась внезапного появления нашей партии, что готовилась зарезать ребят и бежать. Насилу могли ее успокоить ласками и подарками. Она говорила, что все чукчи ушли за оленями и еще не возвращались, вероятно, оттого, что табун далеко откочевал.

Под вечер вступили мы под паруса с весьма тихим южным ветром, заставившим нас лавировать вниз залива в течение полтора суток. На рассвете 7 сентября взяли отшествие от мыса Меечкена.

Ветер сделался весьма свежий от О, с густой пасмурностью, снегом и дождем. Мне очень хотелось осмотреть устье реки Анадырь, в положении которого на прежних картах открывалась такая большая погрешность, но я никак не решился спуститься в неизвестный берег при ветре, дувшем прямо с моря, при ужасном ненастье, к тому же на таком судне, на котором и надеяться нельзя отойти от подветренного берега, и вынужден был править бейдевинд к югу.

Плавание «Сенявина» в Беринговом море

Крепкие ветры с весьма дурной погодой продолжались несколько дней: 11 сентября ветер стих и перешел к SW и потом к NW; погода исправилась, и мы легли к мысу Св. Фаддея, к которому и подошли в ночь на 12 число. На рассвете открылись нам крутые и мрачные, снегом покрытые утесы. К NW виден был милях в 20 высокий мыс, который, соображаясь с журналом Беринга, признан мысом Св. Фаддея. К SW лежал высокий же мыс, приметный больше потому, что за ним берег круто загибался к NW. Мы назвали его мыс Наварин, в честь достопамятной победы, а высокую коническую гору на этом мысе – горой Гейден, по имени достойного нашего адмирала, командовавшего в этом сражении российским флотом. В 10 милях к N от мыса Наварин вдается к W глубокая губа, названная по имени судна командора Беринга губой архангела Гавриила, а мыс по N сторону ее устья именем Кинга, имевшего грустную долю продолжать журнал своего благодетеля и имеющего право на нашу благодарность за многие полезные сведения о географии этой части света.

Время нам благоприятствовало, и мы могли довольно хорошо определить несколько пунктов между мысами Св. Фаддея и Наварином. Против прежних карт оказалась во всем большая разница, что и неудивительно: после Беринга видел это место один только капитан Кинг, и то на весьма большом расстоянии.

Отсюда весьма крепкий восточный ветер с мрачной и сырой погодой принес нас в двое суток на широту мыса Олюторский. В эту бурю один из лучших матросов наших, Павел Жеребчиков, сходя с формарса, оборвался и скатился по фоквантам на руслени, и хотя задержался, но столь сильно ушиб правый бок, что уже никогда не мог оправиться. 14 сентября повышавшийся барометр обещал перемену погоды, и мы спустились к берегу, который около полудня и увидели. Он в этом месте не очень высок, но крут и со многими разрывами. От мыса Олюторский идет он с одной стороны к N, с другой – к WNW. В виду этого мыса штилевали мы до следующего утра и имели таким образом случай определить хорошо его положение. В ночь на 16 сентября поднялась жестокая буря от востока с ужасным волнением и таким же ненастьем. Мы быстро бежали вперед. Беспрерывные бури с самого отплытия нашего из залива Св. Креста доказывали, что мы вовремя оставили высокие широты. Нимало не уменьшаясь в силе, ветер перешел к N и потом к NW; горизонт очистился, и 17 числа поутру появилась Ключевская Сопка с лишком в 130 итальянских милях, почти на расстоянии Пскова от Петербурга по прямой линии! К сожалению, сильная зыбь не позволила повторить измерений ее высоты. Вечером миновали мы уже Кроноцкий мыс, но тут заштилели. Берег этот представлял теперь совсем иной вид против весеннего: на нем лежало множество снегу, а Кроноцкая сопка покрыта им была до подошвы. Вечером 20 сентября миновали мы Шипунский нос с благополучным ветром от SO и рассчитывали уже, как водится, когда ошвартуемся в Петропавловской гавани, и в наказание встретили на широте мыса Налачева жестокий западный ветер, против которого боролись целый день (21 сентября), держа с трудом совершенно зарифленные марсели. Ветер, утихший к вечеру, не сделался попутнее, и мы, лавируя беспрестанно, только утром (23 сентября) достигли устья Авачинской губы и в тот же день положили якорь в Петропавловской гавани, где нашли шлюп «Моллер», ожидавший нас тут уже больше месяца.

Замечания о чукчах

Чукчи из всех азиатских племен, населяющих Сибирь, одно до сих пор не объясаченное, обитают в самом NO углу Азии. Пределами земли их считают обыкновенно к югу реку Анадырь, а к западу мыс Шелагский. Но чукчи живут и южнее Анадыря и в этой стороне смешиваются с коряками.

Под общим названием чукчей разумеем мы два различных племени: одно, кочующее, подобно самоедам, норвежским лопарям и прочим, называется у нас оленными чукчами; другое имеет постоянные жилища по берегу моря и называется сидячими, или оседлыми.

Эти два племени отличаются между собой не только образом жизни, но и чертами лица и языком. Не зная ничего о своем происхождении, считают они себя, однако, различными народами. Оленные называют себя «чаукчу», из чего мы сделали чукчей; оседлые – «намолло».[431] Мы не заметили между этими двумя племенами никакой подчиненности, но последние, как беднейшие соседи, имея больше надобности в первых, учатся их языку, и большая часть на нем говорит, многие худо, а некоторые совсем его не понимают. Несколько семейств встречалось нам таких, с которыми переводчики наши почти совсем не могли говорить и премудро заключали, что это должны быть какие-нибудь дикие или беглые с островов. Напротив, кадьякского островитянина, бывшего на шлюпе «Благонамеренном», оседлые понимали хорошо. Наши уналашкинские алеуты не понимали ни одного слова их языка.[432] Язык жителей Кадьяка, а поэтому и намоллов, весьма похож на эскимосский. Байдарки их, юрты, орудия служат дальнейшим доказательством единоплеменности их с эскимосами. Но являются ли они малыми остатками многочисленного племени, перешедшего некогда из Старого Света в Новый, или, наоборот, сами перешли из Америки в Азию, это, кажется, вопрос, подлежащий двоякому решению.[433]

Разделение оседлых чукчей по местам их жительства на анадырских, мысовских, беломорских, обитающих между мысами Чукотским (Восточным) и Шелагским, и на чаунских, принимаемое доктором Кибером,[434] кажется мне естественным; но не так ясно для меня отличие имевших некогда оленей, но разными несчастными случаями их лишившихся, и никогда оленей не имевших. По словам этого путешественника, первые живут в юртах по берегу Ледовитого моря и говорят по-чукотски; последние занимают берег от Чукотского мыса до реки Анадырь, живут в землянках и говорят по-кадьякски. Мы нашли на всем пространстве от мыса Восточного до Анадыря один народ, живущий летом в юртах, а зимой в землянках и говорящий на кадьякском языке. Но противоречие это, быть может, только мнимое, если Кибер под названием мыса Чукотский разумеет Восточный, как некоторые из прежних географов. О народах, живущих к западу от последнего мыса, мы судить не можем.

Чукчи

Оленные чукчи – один народ с оленными коряками. Язык их, по словам наших переводчиков, совершенно тот же, с той только разницей, что у чукчей грубее выговор, говорят они громче и скорее. Язык этот не имеет ничего неприятного для слуха; гортанных звуков, как в языке лисьевских алеутов или колошей, нет вовсе, но много таких, как крл, тшл, чхл и пр.

В образе жизни коряков и чукчей встречается только то различие, что первые гораздо нечистоплотнее последних.

Оленных чукчей видели мы только в гостях у намоллов или у себя и потому ничего почти не можем добавить к сказанному о них прежними путешественниками. Но из того, что нам случалось видеть и слышать, кажется, что или они нравственно переменились, или путешественники описывали их слишком с невыгодной стороны. Нам они не казались теми беспокойными зверскими людьми, какими их изображали, о чем мы уже неоднократно имели случай упоминать.

Наружным видом оленные чукчи мало отличаются от сидячих, кроме роста, которым первые превосходят последних, чему много может способствовать образ жизни. Оседлые все почти ниже среднего роста, между оленными встречаются настоящие гиганты, и большая часть выше среднего роста. Оба племени имеют лица плоские с выдавшимися скулами, глаза небольшие, но и не стиснутые и почти всегда на прямой линии; брови высокие. В лицах обоих племен та разница, что между оленными больше овальных лиц, при которых скуловатость не так заметна, между оседлыми больше круглых лиц и иногда углы глаз поднятые. Портреты Постельса хорошо выражают их характер. На лицах оленных чукчей написана гордость и самонадеянность, приличные народу непокоренному и считающему себя выше своих соседей. Они все кажутся толстыми оттого, что сверх кухлянок надевают по две и по три камлейки. Между намоллами монгольские лица наиболее заметны у женщин и детей. Первые, все без исключения, плосколицы, с едва приметными носами. Молоденькие девушки довольно пригожи; калмыковатость их лица украшена полностью и свежестью румянца; но в наружности всех без исключения старух встречается все то, что может сделать ее отвратительной: морщины, отвислые губы, гноем наполненные глаза и пр.

К описанию их одежды, оружий, сделанных Куком, Биллингсом и Сарычевым, почти нечего прибавить.[435] Они остались существенно те же для обоих племен. Оленные чукчи частыми сношениями с русскими перенимают и моды их, и следует думать, что в Гижиге и на Колыме приготовляются нарочно наряды на российско-чукотскую стать; например, суконные халаты, колпаки шерстяные, камлеи из крашенины или китайки почти без исключения синего цвета, который кажется любимым у чукчей. Некоторые имели полукафтанья и брюки, а женщины – набойчатые платки на голове. Очень обыкновенен также род шапки, который ничему лучше нельзя уподобить, как фуражке без тульи или фуражечному околышу с козырьком. Эти шапки оплетаются мелким бисером и опушаются мехом очень красиво. Все эти наряды, конечно, зимой не носятся.

Обычная прическа женщин – две косы, сплетенные на висках и висящие вниз, – довольно красива, когда убор нов; но чукотские дамы не любят посвящать значительную часть каждого дня на свой туалет, и потому чаще видны вместо кос два куска войлока, отвисшие от всклокоченной головы. Мужчины стригут волосы в кружок на темени очень плотно, подобно католическим священникам,[436] оставляя вокруг венчик также недлинных волос, не слишком красиво, но способствует чистоте головы. Некоторые оставляют посредине чуб.

Лук и стрелы, ножи, стальные копья остались те же, что и в старину. Длинных ножей за спиной или за рукавами мы ни у кого не видели. Обыкновение так вооружаться родилось во времена беспрерывных их войн как между собой, так и с русскими, когда дружбу вести, а камень за пазухой держать было законом благоразумной осторожности, но обычай этот вывелся вместе с причиной, его родившей. Ружей они до сих пор не имеют и даже боятся их, оттого что на ярмарках запрещено им продавать огнестрельное оружие, и, следовательно, они не без причины до сих пор называют нас «огненными людьми», «мельгатанген».[437] Копья на длинных древках, совершенно подобные старинным эспонтонам, употребляют они для поколки моржей и держат их всегда наточенными, смазанными жиром, в футлярах и пр. Чукчи дорожат ими чрезвычайно и ни за какую цену их не уступают. Эти копья делаются для них нарочно на сибирских заводах с насечками, надписями и пр.

Байдары их совершенно плоскодонны и прямостенны, нос и корма острые. Лес для решетки и весел употребляется выкидной, за которым они часто должны ездить очень далеко. Так, например, жители губы Св. Лаврентия и Мечигменской получают свой из губы Колючинской, где его, по словам их, выбрасывает довольно много. Байдары обтягиваются моржовыми лахтаками, которые распластываются надвое, по толщине; одной шкуры бывает иногда довольно на байдару. На веслах ходят не очень хорошо; но для приставания к берегу весьма удобны. Когда ветер попутный, ставят лахтачный же парус. Где берег позволяет, запрягают собак и идут бичевой весьма скоро. Оседлые имеют и байдарки однолючные, но гораздо шире и неуклюжее алеутских и ходящие гораздо хуже. Управляют ими робко и непроворно и не иначе в них ездят, как подвязав с обоих боков надутые шкуры. Наши лисьевские алеуты смотрели на них с забавным презрением.

Оленные чукчи зиму и лето живут в ровдужных палатках, которых мы не видели: намоллы – зиму в землянках, лето – в лахтачных юртах, которые ставятся следующим образом. Заднюю, широкую, сторону юрты, имеющую от 8 до 10 шагов в длину, составляют трое козел или сошек вышиной около 4 футов от земли, на которые кладется жердь горизонтально; к связи жерди с сошками прикрепляются три длинные шеста, соединяющиеся другими концами спереди юрты на высоте от земли сажени полторы и лежащие тут на паре сошек, образующих вход в юрту. Эта решетка покрывается лахтаками, нижние концы которых обременены большими камнями и сверх того кругом зарыты мелким камешником или песком. В такой юрте живет обыкновенно несколько семей: женатые сыновья или замужние дочери вместе с родителями и т. д. Каждая семья занимает под пологом одно из отделений, на которые разделена широкая сторона юрты.

Пологи эти шьются из оленьих шкур в виде колокола, подвешиваются к стропилам и опускаются до земли. Два-три человека, а иногда и больше с помощью жирника, зажигаемого в холодное время, нагревают воздух под пологом, почти герметически закрытым, в самую большую стужу до такой степени, что всякое одеяние делается лишним, но дышать этим воздухом могут только чукотские легкие. В передней половине юрты лежит всякий скарб и посуда, котлы, корзины, чемоданы из нерпичьих шкур и пр. Тут же и очаг, если можно так назвать место, где тлеют с трудом собираемые по тундрам ивовые прутики, а за неимением их, китовая с жиром кость.

Вокруг юрт, на сушилах, из дерева или китовых костей составленных, развешано нерпичье мясо, разрезанное на куски, черное и отвратительное. Когда уезжают на короткое время, то разбирают юрту, все пожитки складывают на сушила, покрывают лахтаками и крепко увязывают, и все это поручают надзору остающихся.

Точно такие же юрты, но гораздо меньшие, не более сажени в квадрате и двух аршин в вышину, берут с собой на байдарах. Их ставят на привалах; иногда же довольствуются укрытием под байдарой.

Племя намоллов живет от Восточного мыса или, может быть, от губы Колючинской до реки Анадырь. Селения их, рассеянные довольно редко, имеют обыкновенно не более 6 или 7 юрт, иногда 2 или 3. Невозможно с некоторой вероятностью определить их число; но по числу виденных селений, не думаю я, чтобы оно простиралось свыше тысячи взрослых обоего пола.

Единственный источник пропитания их – море: оно дает им и пищу и предметы торговли. Летом они бьют тюленей, мясо которых является их главнейшей пищей. Его сушат на солнце и сохраняют на всю зиму. Моржей заносит во все бухты зимой на льдах. К ним подкрадываются на байдарах и колют железными копьями. Мясо их едят, шкуры выделывают для себя и на продажу. Клыки составляют самую дорогую статью их торговли.

Нищета уничтожает разборчивость: они едят все, что попадается; один род морской капусты едят они со вкусом без всякого приготовления. Выброшенный кит – дорогая находка. Они не бьют их нарочно, как чукчи, живущие на Ледовитом океане,[438] но довольствуются добровольной подачей моря. Мясо иногда варят, но чаще просто подпекают на огне. Трудно вообразить что-нибудь отвратительнее, чем видеть их, с жадностью раздирающих зубами кусок жилистого мяса, частью сырого, частью сожженного; следы крови на лице остаются, пока не закроются другой грязью; сначала я думал, что все они страдают беспрестанным кровотечением из носу.

Ближайшие к устью Анадыря намоллы живут немного лучше, ибо промышляют на этой реке диких оленей, которых живущие дальше к востоку не имеют.

Рыбы имеют весьма мало. Весной ловят вахню в кошели, сделанные из расщепленного китового уса. В закрытых бухтах протягивают с одного берега на другой веревки из уса же, на которых навешаны эти кошели; рыба в них заходит и вытаскивается. Птицы пролетные в некоторых местах водятся в изобилии и, конечно, служили бы им лучшей пищей, нежели китовина и нерпячина, но, по странному капризу, они и не думают о средствах их промышлять. В заливе Св. Креста куликов было так много, что они били их камнями, но убитых всегда отдавали нам. Пребольшие чайки в этом месте ходят между ними, как дворовые птицы, и их не бьют.

Единственное ручное животное у намоллов – собака, кажется, одного рода с камчатскими, животное веселое и ласкающееся ко всякому. С ними обращаются очень жестоко: случалось видеть, что, наступив нечаянно на хвост, чукча не возьмет труда переставить ноги, как будто не замечая визга собаки, и когда мы изъявляли сожаление, то еще прибавляли несколько толчков. Летом используют собак для бичевания байдар, а зимой ездят на них в санях, запрягая по четыре в ряд.

Хотя на женщинах, как у всех непросвещенных народов, лежат все самые тяжелые работы – они ставят и переставляют юрты, собирают по тундрам ивняк и прочее – но, невзирая на это, пользуются они, сколько мы могли заметить, довольно большим уважением. Чукча редко что-нибудь отдавал, заключал условие или на что-нибудь решался, не посоветовавшись с женой, и весьма часто последняя настаивала на своем вопреки мужу. Жены покупаются и ценятся не столько по красоте, как по уму и проворству невесты. Многоженство в обоих племенах дозволяется, но оседлые по бедности редко этим пользуются; мы не встречали ни одного двоеженца. Некоторые покупают детей женского пола, которых назначают себе в жены. Так, видели мы у приятеля нашего Хатыргина 10-летнюю девочку, которую он купил, прогнав свою первую жену по причине какой-то болезни. Это спекуляция; ребенок стоит дешевле, зато может умереть, не достигнув совершеннолетия. Муж удаляет от себя жену, когда захочет.

Ребят кормят по 3 и по 4 года; нередко случается видеть у груди младенца, который в то же время для забавы душит и заставляет визжать огромного пса.

Намоллы – добрый, смирный, робкий народ, но без недоверия, когда не имеет причины подозревать насилие, притом веселый. Молодежь их часто расшевеливала матросов наших и заставляла бегать с собой взапуски, бороться и пр. Они искусны в разных гимнастических играх; метко бросают камни из пращи шагов за сто, бегают колесом и пр. Девушки прыгают через веревку довольно неискусно. Но самая забавная вещь – это скачка на лахтаках. Вокруг целой моржовой шкуры привязываются 10 или 12 петель ременных, за которые взявшись столько же или больше человек, под лад протяжной песни попеременно ослабляют и вдруг вытягивают кожу, подбрасывая тем стоящего на ней на сажень и выше. Нужна большая сноровка, чтобы, упав с такой высоты на слабую кожу, не потерять равновесия и быть готовым вслед за тем к новому прыжку. Искусницы делают притом разные жесты руками и ногами, вертятся кругом и т. п. Но всего смешнее, когда явится неумеющий; потеряв равновесие, почти нельзя уже поправиться, а держащие кожу стараются между тем бросать eго как можно выше, не дают ему соскочить на землю и заставляют падать на кожу то лицом, то навзничь, пока он не вымолит себе помилования.

Из всех народных плясок, которые мне случалось видеть, чукотская – самая беспутная и неприятная. Несколько женщин, став рядом или в кружок, не сходя с места, перепадают с одной ноги на другую, припевая хриплым голосом, который можно только уподобить голосу человека, которого давят, делая притом самые ужасные кривлянья лицом и глазами и иногда весьма непристойные телодвижения. Есть много видов этой пляски, в существе все той же; и чукчи приходят от своих баядерок в восторг, какого, конечно, не произвели бы в них александрийские.

Все без исключения чукчи, нами встреченные, – страстные охотники до табаку, который употребляют на всевозможный манер, но более всего курят.[439] Каждый имеет трубку, ими щеголяют, оправляя их в жесть и свинец, и носят в чехле за сапогом. Пристрастие к этому зелью так велико, что все нужнейшие им вещи ставятся ниже; не имеющий его предпочтет лист табаку топору или котлу; при встрече, при прощании табак необходим, без него нельзя с последним из них свести знакомства. Для сохранения этой драгоценности изобрели они трубки, выдалбливаемые из толстого куска дерева: в пустоту кладутся мелкие деревянные стружки, которые от проходящего через них дыма так напитываются табачным маслом, что скоро делаются крепче (и, стало быть, на их вкус лучше) самого табаку: эти стружки служат для других, и так до нескольких раз.

Наравне со всеми народами Восточной Сибири чукчи держатся шаманства. Звание шамана, кажется, не доставляет особенного уважения, и ремесло их ограничивается лечением больных и фиглярством. Жертвоприношение дозволяется всякому: оленные чукчи приносят в жертву оленей, намоллы – собак. Последние, по заклании собаки, кладут ее на землю брюхом, разрезают кожу по спине от головы до хвоста, распяливают рот и растягают внутренности по земле в разных направлениях. На расспросы мои мог я в ответ получить только, что они это делают для того же, для чего мы крестимся и кланяемся. При всех моих стараниях не мог я узнать ничего связного о религиозных их понятиях: да, вероятно, связных понятий они и сами не имеют. Сказывали только, что есть духи на небе и в воде, что по смерти люди идут на небо, что добрым там бывает лучше, нежели злым, и т. п.

Ближайшие к Беринговому проливу оседлые чукчи имеют постоянные сношения с соседними американцами, которых называют «энкарнгауле». Они посещают друг друга для торговли. С русскими оседлые чукчи этой части берега постоянно не сносятся, а получают нужные им европейские произведения через кочующих своих соседей, которые половину своего времени проводят у них. Оленные чукчи оставляют тундры свои в конце зимы, рассчитывая так, чтобы поспеть к морю с последним снегом. Табуны свои располагают в небольшом отдалении от селений намоллов, подыскивая лучшие пастбища, и для этой причины переходят часто с места на место. Тут остаются они до заморозков, то есть до исхода сентября. Во все это время торгуют с оседлыми: берут от них моржовые лахтаки (на подошвы), невыделанные тюленьи шкуры для чемоданов и тому подобного, китовый и тюлений жир и моржовую кость, платя за то живыми оленями, оленьими шкурами, железными вещами (ножи, рогатины и пр.), котлами железными и медными и табаком. Иногда ездят вместе с ними в байдарках на промысел тюленей, но это редко. Откочевав в тундры, первую часть зимы занимаются промыслом горных зверей, а потом идут торговать с русскими на Колымской,[440] Гижигинской и Анадырской ярмарках. Первая происходит в конце января и начале февраля в местечке Островном на реке Анюе, в 250 верстах от Нижнеколымска. Тут построен маленький острожек и около него от 20 до 30 хижин, обитаемых только в течение 6 или 7 дней в году, пока продолжается ярмарка. Чукчей собирается туда до 300 человек с женами и детьми, и товаров обращается по тамошним ценам на 200 000 рублей. Гижигинская ярмарка, беднейшая из трех, бывает в феврале, на пустом месте около 400 верст к NO от Гижига, вероятно, где-нибудь около верховий Анадыря. Два или три купца, сопровождаемые несколькими десятками казаков, комиссаром, иногда даже пушками, словом, всеми предосторожностями, разведенными издавна против немирных чукчей и теперь, вероятно, совсем лишними, отправляются в январе из Гижиги на поиски чукчей, которые в то же время, собравшись, идут им навстречу. Туда же следуют сидячие коряки из селения Каменного. Встретясь, обе стороны составляют укрепленные лагери, и начинается ярмарка, кончающаяся обыкновенно в несколько дней. Чукотский товар: оленьи шкуры и живые олени, лисьи и куньи меха и моржовый зуб; русский: железные вещи, котлы,[441] ткани и больше всего табак; всем этим чукчи запасаются не только для себя, но и для торговли с намоллами.

На Анадыре ярмарка бывает в поселении, основанном около 1788 года,[442] принадлежавшем после Американской компании и купленном от нее в 1819 году живущим в Ижиге каргопольским купцом Барановым.[443] Селение это, состоящее из 4 домов, лежит на рукаве Анадыря, называемом Круговым Майоном, около 250 верст от устья и в 70 верстах ниже того места, где прежде стоял Анадырский острог. Оно окружено стеной с несколькими пушками, из «которых, однако, на памяти людей никогда не стреляли. В нем живут под начальством одного управителя 20 человек промышленников, а с женами и детьми до 30 человек, нанимаемых Барановым.[444] В январе и феврале собираются к ним оленные чукчи, коряки и ламуты, в разные времена до 300 человек. Ярмарка продолжается недели три. Торгуют в остроге, куда одновременно не пускают более определенного числа иноверцев. Русские товары – те же, что выше упомянуто: взамен их даются лисицы красные и сиводушки, речные бобры, соболя, выдры, песцы белые и голубые, зуб моржовый и парки куньи и мышьи (вероятно, еврашечьи). Другая ярмарка бывает в августе с оседлыми чукчами, собирающимися почти со всего Анадырского залива в устье реки, байдарах в 50 и более, главным образом для промысла диких оленей. Некоторые из них поднимаются до Майна и выменивают частью металлические вещи, но, главным образом, табак на моржовый зуб, лахтаки, ремни и пр. От встреченных нами чукчей в губе Св. Креста на обратном пути из Анадыря слышали мы, что они платят за пудовую суму табаку, стоящую в Гижиге не дороже 50 руб., 20 красных лисиц, 30 пар клыков моржовых и несколько песцов, ценой по тамошним ценам по крайней мере на 500 рублей. Барыш порядочный, во что бы ни обходилась перевозка вещей берегом от Гижиги до Анадыря. Сверх того, работники сами промышляют зимой лисиц, соболей, росомах, а летом – диких оленей и рыбу, которой они с избытком имеют на целый год.

Чукчи выгребают из Анадыря в залив Св. Креста в два дня, и потому расстояния тут положить можно от 70 до 80 верст. Устье довольно широко, покрыто мелями, между которыми, однако, есть глубокий проход. Посреди устья лежит высокий, круглый остров, весьма приметный, потому что оба берега низменны. Вплотную у острова самое глубокое место. По берегам растет много высокого и толстого леса и кедровника.

Глава двенадцатая

Плавание от Камчатки через Каролинский архипелаг до Манилы

Последнее наше пребывание в Петропавловской гавани продолжалось пять недель. Хотя прибытие нового начальника области, капитана 2-го ранга Голенищева, с молодой и любезной супругой, в сопровождении многих семейных чиновников и встреча двух военных судов оживили столицу Камчатки так, как, конечно, не бывало со времени основания ее, – это не могло заставить нас забыть, что отсюда путь наш будет уже лежать к отечеству, и мы среди беспрестанных праздников и увеселений спешили окончить все наши дела и приготовить шлюп к морю. 28 октября жестокий северный ветер с пургой установил совершенную зиму во всех окрестностях гавани и усиливал нетерпение наше оставить холодную эту страну. С рассветом 29 числа вытянулись мы из гавани и пошли в путь, но из-за весьма тихого ветра должны были за Бабушкиным Камнем лечь на якорь. Поутру 30 октября поднялся весьма свежий NNW ветер, с которым мы не замедлили выйти в море; к вечеру потеряли, уже в последний раз, из виду берега Камчатки. Весьма чувствительный холод делал первые дни плавания весьма неприятными: термометр не подымался выше 0°; крепкие восточные ветры сменялись северными и сопровождались густым снегом.

2 ноября в широте 46° видели мы несколько уток и топорка, а в следующий день на 2° южнее поймали берегового кулика, весьма утомленного. В первом случае ближайший берег был остров Оннекотан с лишком в 300 милях, а в последнем – остров Кетой в 420 милях. Кроме значительного расстояния этого, и ветер, дувший О, не позволяет думать, чтобы птицы эти залетели с Курильских островов. Мореплаватели слишком часто уже видели приметы земли около этих мест, чтобы появление их считать случайным; следует думать, напротив, что около параллели 45° есть не открытые до сего времени острова.[445]

До 5 числа довольно успешное плавание с N и NW ветрами; потом несколько часов маловетрия, а в ночь на 7 ноября – крепкий ветер от SO, обратившийся поутру в сильную бурю с густой пасмурностью. В таких обстоятельствах шлюп «Моллер» скоро нас опередил и скрылся из виду. Около полудня горизонт очистился, но спутника нашего не было видно. Я знал намерение капитана Станюковича зайти в Манилу. Не видя необходимости быть там прежде 1 января, условились мы пройти северной частью Каролинского архипелага для отыскания островов, которых мы прошедшей зимой не успели видеть. По этой причине продолжал я плыть к югу.

Спокойное и довольно успешное плавание продолжалось до 13 ноября, когда мы достигли широты 28^1/2°. В следующие два дня имели штили или весьма тихие ветры, а 15 числа в широте 28° получили NO пассат. По сведениям, собранным мной в разных местах Каролинского архипелага при первом его исследовании, полагал я существование трех групп – Оролуг, Муриллё и Фалаллу, – к О от группы Намонуито до долготы около 206° и теперь правил так, чтобы прийти в широту острова Писерарра, около 2° восточнее предполагаемого положения самого восточного из этих островов Оролуга, то есть в долготе 204°. Так как, кроме известных каролинцам островов, могли существовать еще и другие, то мы, для безопасности, ночью обыкновенно лежали бейдевинд к SO. He встречая ничего, что возвещало бы нам близость какой-нибудь земли, достигли мы 7 декабря широты 8°47′ и долготы 203°55′ и легли на WSW, а войдя в широту, в которой я предполагал остров Оролуг, – на W. 27 ноября миновали мы предполагаемый меридиан этого острова, не видя земли, а на следующее утро усмотрели, наконец, берег. Это была коралловая группа, окруженная весьма опасным рифом. Спустясь вдоль южной ее стороны, были мы скоро встречены двумя лодками. Между островитянами отличался один русыми волосами и необыкновенной, по сравнению с другими, белизной тела; он удивил нас, спросив на чистом английском языке позволения взойти на судно. Это был английский матрос Вильям Флойд, оставшийся здесь с одного китоловного судна. Он усердно просил, чтобы мы его взяли с собой, в чем, натурально, ему не было отказано. Он был засыпан вопросами, на которые на первый раз отвечал только просьбой, чтобы его скорей приказали выбрить, остричь, вымыть и одеть. Впоследствии сообщил он нам много любопытных сведений о народе, с которым жил два года.

Между тем установилась довольно деятельная торговля с жителями, впрочем, не весьма богато снабженными. Один только решился взойти на шлюп: прочих устрашило наше многолюдство, а Флойд был слишком занят собой и новым неожиданным своим положением, чтобы много их уговаривать. Старые наши приятели были смелее.

Открытая нами группа была Муриллё; я полагал найти в этом месте Фалаллу (здесь выговаривали все Фанану); но она лежит несколько миль западнее. Группа Муриллё состоит из 9 островов, из которых главные: Муриллё, Руа и Наморус. Окружающий ее риф не имеет правильной формы, на подветренной стороне большая его часть – подводная и отличается только зеленоватым цветом воды; встретив такой риф ночью, нельзя ожидать никакого спасения. У острова Руа на южной стороне есть проход и для больших судов, и потому в лагуне нашлось бы, вероятно, якорное место. Жители занимают только наветренные острова; в SW же угол группы ездят только ловить рыбу.

Обогнув западную оконечность группы, легли мы на север. Мне хотелось вылавировать к NO столько, чтобы поутру осмотреть ближе риф на NW стороне и островки, в нем лежащие; однако на рассвете увидели мы себя еще милях в 10-ти от них и потому спустились опять в средину между группами Муриллё и Фанану и потом вдоль южной стороны этой последней к SW. Ветер был весьма тихий. Из многих выходивших к нам лодок не было ни одной под парусами по причине какого-то праздника, в который употребление парусов воспрещается. Мы весьма медленно подвигались вдоль рифа и потому имели довольно времени заняться с островитянами. Мы нашли их во всем подобными жителям Оноуна. В сношении с ними не видели мы большой пользы от нашего англичанина, даже со стороны языка, потому что и на это нужна некоторая толковость и просвещение. Многие понятия выучил он их выражать по-английски и соответствующих слов на их языке не знал, так, например, он с забавным простосердечием уверял, что «хорошо» на их языке «good», нимало не подозревая, что они это слово переняли у него. Несколько человек очень весело беседовали у меня в каюте и сообщили мне многие географические подробности относительно их архипелага, между тем как другие променивали нам кокосы и рыбу, которых имели большой запас. Перед заходом солнца все нас оставили.

Группа Фанану имеет также общее название Намолипиафан; она имеет в окружности до 40 миль и содержит 13 островов, из которых главные Икоп, Фанану и Намуин. Острова эти, так же как и образующие группу Муриллё, весьма мелки: большие имеют не более одной версты в длину, остальное пространство занимает риф, такой же, как и там, опасный. Вход в лагуну находится с южной стороны.

Мы продолжали тихо подаваться к западной оконечности группы, с которой сравнялись не прежде ночи. Дождливую ночь лавировали короткими галсами, с тихим переменным ветром между SO и NO, и столько были увлечены западным течением, что на рассвете 30 числа виден был один только островок из группы Фанану; в то же время показался другой, к западу, в котором мы узнали Фаиеу, уже второй этого имени,[446] который для отличия от первого назван Восточным. В 8 часов подошли мы к островку, опись которого заняла нас недолго, потому что он с окружающим его рифом имеет не более 1 мили в длину и около 3/4 мили в ширину. Каролинцы в странствованиях своих останавливаются иногда у этого острова для запаса пресной водой, которая накапливается в небольшом бассейне от дождей.

Осмотрев и определив остров Фаиеу, легли мы к NW, чтобы выйти на параллель острова Магыр, который мы в первый раз видели издали[447] и теперь желали осмотреть ближе. К вечеру увидели острова Оноун и Уналик, принадлежащие к группе Намонуито, а на следующее утро (1 декабря) – острова Магыр и Магырарик, образующие северный ее край, как мы теперь убедились. С первого острова вышло к нам несколько лодок, которые были взяты на бакштов. Островитяне без затруднения всходили на судно. Я надеялся через Флойда узнать от них подробности о рифах и банках этой примечательной лагуны, но опять убедился в небольших его способностях как толмача; впрочем, и беседа наша была кратковременна: имея под ветром опасный риф, я не мог убавить парусов, а они ломали свои лодки, волочась за нами; итак, мы скоро расстались.

Плавание «Сенявина» в Каролинском архипелаге

Обойдя с севера острова Магыр и Магырарик, соединенные наружным рифом, преследовали мы подводный риф, простирающийся от них к SW и образующий с этой стороны вместе с банками, которые мы видели в первый раз, границу этой группы, а потом пошли к острову Оноуну, лежащему в западном ее углу.

Уже стало смеркаться, когда мы к нему приблизились, что, однако, не помешало двум лодкам к нам выйти. Мы нашли в них несколько старых знакомых, в том числе просвещенного Суккизёма.[448] Кроме оставшихся смотреть за лодками, все взошли на судно и скоро изъявили желание остаться у нас ночевать, на что я, к заметному их неудовольствию, не мог согласиться. Они не думали скоро нас оставить; сначала расположились беседовать на палубе, а увидев пляску наших матросов, и сами расплясались и распелись. Мы увидели при этом два рода их пляски: во-первых, садятся в кружок, начинают бить такт ладонями по лядвеям и потом затягивают довольно однообразную песню, в продолжение которой беспрестанно бьют такт то ладонями, то в сгиб локтя. По временам один или двое встают и, не сходя с места, делают разные пантомимы руками и тазовой костью, как мы прежде видели у Намолука. Иногда бьют так двумя кокосовыми листьями. Или становятся во фронт и делают разные пантомимы руками и головой, подобно тому, как изображено в разных местах путешествий Кука. Нам удалось сбыть их с рук не прежде, чем мы стали нуждаться в покое. Мы приглашали их к себе на другой день, прося привести и жен своих.

Ночью нас увлекло течением миль 10 к SW. Мы всякий раз испытывали трудность держаться ночью под ветром коралловых групп. Если нести большие паруса, и течение случится меньше обыкновенного, то легко можно разбиться о риф, которого тогда на самом близком расстоянии не видно, а при малых парусах почти всегда будешь увлечен далеко под ветер. Мы находились еще милях в 3-х или 4-х (2 декабря) под ветром острова Оноун, когда нас встретило до 10 лодок, с которыми мы по обыкновению вступили в мену, но в ожидании получить столько же рыбы, как весной, ошиблись, потому что лодки еще не возвращались с ловли. Кокосов было довольно, также немного кур и хлебных плодов. Супруги их не поняли или не смели принять нашего приглашения. В нынешнюю беседу узнал я, что 24-саженная банка, виденная Торресом, известна жителям под именем Манняйжё. Суккизём указывал ее к югу.

Проверив наблюдениями хронометры и простившись с приятелями, щедро одаренными, легли мы к SO для поисков упомянутой банки и, достигнув широты 8°20′, указанной Торресом, спустились на запад. Измеряя каждый час глубину и не доставая дна на 60 и 70 саженях, достигли мы, наконец, в 6 часов вечера того пункта, от которого прежде начали столь же тщетное искание банки. Должно думать, что в означенной широте есть ошибка. Будущие мореходы не преминут найти ее милях в 6 или 7 южнее нашего курса.

Отсюда пошли мы к группе Фарройлап, долгота которой требовала проверки и где мне хотелось отобрать сведения о положении острова Фаиса, который я теперь намеревался искать. Мы подошли к Фарройлапу 4 декабря. И здесь встретило нас несколько старых знакомых, но мы тщетно ожидали нашего интересного друга Алаберто: его не было, и, к большому сожалению, не могли мы и другим объяснить, о ком спрашиваем. Алаберто никто не знал, чем подтвердилась прежняя наша догадка, что это не природное его имя. Хотя фарройлапцы приехали к нам по-прежнему с пустыми руками и желудками, но это не препятствовало им веселиться у нас от чистого сердца, и нам, как и всегда, стоило труда упросить их ехать домой.

Разница, найденная в прежнем определении долготы Фарройлапа, делала необходимым осмотр теперь и группы Улеай, на которой основывались долготы других мест этой части Каролинского архипелага, и потому, оставя Фарройлап, легли мы на StW, всю ночь несли все паруса, что теперь в большей части этого архипелага уже не сопряжено с опасностью, и поутру увидели Улеай. Обойдя группу с востока, легли мы против гавани в дрейф. Тапелигар, Аман и все почти старые приятели нас встретили. Аман с лодки своей изо всех сил кричал: «Маулик Улеай!»[449] Все изъявляли радость нас видеть – истинную или притворную, – старались объяснить нам, как мы хорошо сделали, что, сходив в Россию, опять воротились к ним: «Фрагатта Фарак», «Руссиа», «Фарак Улеай», «Маулик, Маулик» и т. п. Разумеется, что за такие объяснения каждый ожидал благодарности, хотя сами они все приехали с пустыми руками; была, правда, отправлена лодка за кокосами, но мы ее не дождались. Многие просили теперь сигарок, чего мы прежде здесь не заметили. Между прочими, встретили мы здесь одного тамола, которого видели весной у Элато и который сказывал, что тамол Оралитау, виденный нами в Гуахане, возвратился оттуда на родину. В отсутствие наше старец Роуа умер; ему наследовал брат его Роуамён, находившийся теперь в Намурреке. Тапелигар ходил на Фаис и Могмог, а Аман – на Фаррайлап. Первый уверял, что, расставшись со мной, со скуки отправился в путь в надежде где-нибудь со мной встретиться, что когда показалось наше судно, то жена его со слезами просилась к «капитал Лицке», который, верно, подарит ей «лю-жешь» (бусы). Столь явно хитрого притворства, чтобы выманить несколько подарков, нам не случалось встречать между другими каролинцами. Вообще нашли мы здесь гораздо больше завистливости и недоброжелательства, чем в других местах; что дашь одному, того, конечно, потребуют и все другие. Воровство только на Улеае и ближайших к нему группах известно было. Теперь покусился один из приятелей украсть топор, который, однако, был вовремя отнят. Не будучи обскурантом, можно, кажется, установить правило, что чем более дикие имеют сношение с просвещенными, тем они делаются хуже. Знакомясь с ними, узнают они роскошь и новые нужды; а за влечением удовлетворить их следует полная свита пороков. И улеайцы в этом смысле скоро могут стать на одинаковой степени просвещения с единоплеменниками своими с островов Паллы[450] (Palaos), если не удержатся своею малочисленностью.

Окончив наблюдения, для которых мы сюда приходили, спешили мы продолжать путь, но приятели наши никак не хотели нас оставить. Тапелигар уверял, что уже слишком далеко от земли и что он утонет, если оставит шлюп. Я его немного смутил вопросом: как он не утонул, ходивши на Фаис, над чем другие от всего сердца стали смеяться, между тем как он старался выпутаться, уверяя, что тогда имел большую лодку. Когда уже все нас оставили, две лодки, как будто нарочно для того, чтобы обнаружить притворство Тапелигара, следовали за нами со смехом и криком почти до тех пор, пока остров скрылся из виду; наконец, прокричав несколько раз «а лиос, капитал!» (a Dios, Capitan) [до свиданья, капитан!], поворотили домой.

Руководствуясь собранными в разных местах сведениями о положении острова Фаис, расположили мы теперь путь свой так, чтобы не миновать его, и на рассвете 8 декабря увидели его именно там, где ожидали. Первая вышедшая к нам лодка была маленькая, с двумя только гребцами; она уцепилась за спущенную ей веревку, но неудачно: опрокинулась и совершенно изломалась. Держась кое-как на ней, гребцы махали поднятыми кверху веслами, давая тем знак другим лодкам, которые, однако, не могли их видеть, и потому мы послали за ними свою шлюпку и привезли к себе и людей и лодку. Между тем подошли к нам 4 или 5 других, больших, лодок, на одну из которых положили изломанную и отправили на берег. Островитяне охотно всходили на шлюп, и когда мы передали им поклоны от улеайских их знакомцев, то они сделались совершенными нам приятелями. Весьма пристойный и любезный старик, по имени Тимай, отрекомендовался нам одним из двух главных старшин на острове. Большую лодку его при повороте шлюпа повредило; сказав, что его «фрагатта лиос», он очень спокойно отправил ее на берег, приказав другой за собой приехать. Немного спустя половина компании отправилась на оставшейся; и Тимай с дюжиной других расположился у нас на весь день, как дома. Они были очень веселы и пристойны; ели со вкусом, пели и плясали. Между ними был одинулеаец, старшина с острова Улимирая, который с нами особенно подружился, потому что мы пришли с его родины.

Ученые в сопровождении Ратманова съезжали на остров, где провели несколько часов. Они не могли пристать на своей шлюпке, но перебирались на малых островитянских к песчаному берегу на южной стороне острова, где бурун несколько меньше. Остров этот замечателен тем, что – один из всех низменных Каролин – не имеет лагуны, а состоит из мадрепоровых утесов, сажен 15 вышиной, в которые море бьет непосредственно. Он имеет в окружности версты четыре. Якорного места под ним нигде нет.

К вечеру пришла за Тимаем лодка, которая привезла нам довольно много плодов. Прощаясь, Тимай обнадеживал меня визитом на следующее утро; и когда я ему сказал, что мы будем уже далеко, что идем в Могмог, Манилу и Россию, то он просил, чтобы я, по крайней мере, опять «фарак Фаис пипи нган» (приезжай в Фаис смотреть меня). Все его спутники тоже повторили: «Фарак Руссиа, фарак Фаис, пипи тараман Фаис, тараман Руссиа, пипи робут Фаис, маулик тараман Руссиа» (Поезжай в Россию, приезжай в Фаис смотреть людей фаисских, люди русские смотреть жен фаисских, добрые люди русские). В объяснениях этих видно было чистосердечие, да они имели причину быть нами довольными, ибо каждый отправился щедро одаренным.

В жителях Фаиса не заметили мы никакой разницы с другими. Что между ними было более малорослых, должно, может быть, приписать случаю. Лодки их, разрисовка тела – точно такие же. Язык несколько отличный, и англичанин наш почти вовсе не мог с ними объясняться, частью, может быть, от примеси чужих слов. Слово «лиос» (Dios) и здесь в общем употреблении и принято совершенно в смысле их природного слова «маттай». Сломает ли лодку, умрет ли кто, болит ли голова, – все это значит «лиос», и, наконец, прощаясь, также кричат «лиос». Все без исключения знают испанские названия первых трех иди четырех чисел, выговаривая: ул, лос, трес, уатру, а один считал до десяти, но после четырех так, что почти ничего разобрать нельзя было. Все почти требовали табаку, но курили у нас немногие. Фаисцы не столь искусные мореходы, как восточные их соседи, что можно было видеть уже из неловкого управления лодками. Из остававшихся на шлюпе многих укачало при весьма слабой качке. Они никогда не ходят на восточные острова, а только на Могмог, Зап, Нголи, Сороль, Ламониур и Паллы. Они хвалили жителей всех этих мест, кроме Паллы, которые не нравятся им потому, что ходят совершенно нагие. На этих островах, говорили они, разведено теперь много табаку.

Пролежав ночь к NW, чтобы выйти на широту островов, открытых испанским мореходом Эгой и виденных в 1823 году английским капитаном Маккензи, спустились мы поутру (9 декабря) на W и скоро увидели два небольшие острова (Эар и Хиелап), соединенные между собой рифом, а за ними и несколько других. Мы намеревались, оставив первые к N, пройти к показавшимся далее островам; но, подойдя к ним мили на полторы, вдруг очень ясно увидели под собой камни. Приведя к ветру на О, мы скоро сошли с банки; удалясь несколько к югу, спустились к западу и пришли на нее вторично; потом таким же образом в третий и, наконец, в четвертый раз, когда находились уже от островков милях в 10 или 11; более удаленные видны были только с салинга; всякий раз находили глубину от 9 до 12 сажен. Удалясь потом еще мили на три к югу, мы после уже не могли встретить банки, которая, следовательно, простирается от упомянутых островов миль на 12 к югу. Подобные банки заметны по перемене над ними цвета воды, если только лежат не прямо против солнца; тогда их совсем рассмотреть нельзя, как и с нами случилось. Всего яснее отличаются они, если смотреть с противоположной солнцу стороны борта: я рассмотрел весьма ясно обозначившееся пятно на дне, когда глубина была еще 35 сажен.

Нас догнало несколько лодок с дальних островов (острова Эар и Хиелап необитаемы). Мы нашли в них тот же любезный народ, как и прежде. Когда в третий раз показались под судном камни, то все в один голос закричали: «Орр, орр!» (мель); уверяли, однако, что эта мель не опасна и что можно прямо через нее идти к их островам. Может быть, они и правы; но я не мог на это положиться, потому что их понятия об опасности и безопасности мелей должны быть весьма отличны от наших.

Банка эта настолько удалила нас от островов, что мы должны были всю ночь лавировать, чтобы сколько-нибудь наверстать потерянное. На рассвете (10 декабря) увидели мы вчерашние два острова и еще три другие к NO, к N и W множество островов, составлявших обширную группу. Мы спустились к югу вдоль восточной стороны этой группы и потом вдоль западной, состоящей почти из одного рифа, до NW ее оконечности, куда дошли уже к вечеру.

Две или три лодки давно уже нас преследовали. Островитяне посетили нас большой толпой, как только описные работы позволили нам остановиться для их принятия. Мы узнали, что имеем перед собой группу Могмог, на которой отец Кантова столетие назад основал миссию, и распознали все острова, о которых он упоминает. Островитяне дают группе этой общее название Улюфый («ф» выговаривается, как английское «th» в слове «the»).

Гости наши были, как всегда, любезны и пристойны, по обыкновению каждый избрал кого-нибудь исключительным своим приятелем и заключал союз этот, схватясь с ним палец за палец и потянув сильно в противоположные стороны. Здесь больше, чем во всех других местах, просили «тавахо» (tabago, выговаривается «тавахо»). Не со времен ли Кантовы познакомились жители Могмога с этим зельем? И не через них ли узнали другие употребление его? Замечание о неопытности фаисцев в мореходстве относится также и к здешним островитянам. Они весьма неловко управлялись со своими лодками и, приставая к шлюпу, одну едва не разбили, и, что еще необыкновеннее, все чрезвычайно перетрусили. Мы заметили между ними лодки двух родов: одни совершенно подобные улеайским, вероятно, там купленные, другие гораздо худшей работы с поднятыми кверху оконечностями. Впрочем, управление теми и другими одинаково.

Растительность на острове Люсон

Некоторые физиономии отличались от улеайских: широкие, вздернутые кверху носы, и губы толще. Чуб завязывают спереди и конец его сбивают; а другие носят два чуба по бокам. На голову, руки и ноги повязывают кокосовые листья так, чтобы концы их торчали во все стороны, как спицы колеса. Насечки на теле точно такие же, как в Улеае.

К заходу солнца гости оставили нас, осыпанные подарками. Один старшина желал остаться ночевать на шлюпе; но я отклонил его желание, сказав, что если ночью поднимется крепкий ветер и шлюп унесет в море, то он должен будет ехать со мной в Россию. Их очень забавляло, что я мог объяснить им это на их языке.

Острова Могмог, Фалалеп и прочие, на которых находилась испанская миссия, лежат в восточном конце группы, и потому, хотя и в виду у нас, но были на довольно большом еще расстоянии. Мне весьма хотелось исследовать, нет ли там каких-нибудь следов этой миссии; и хотя крайний срок, до которого мне можно было оставаться в Каролинском архипелаге, уже миновал, но я решил пожертвовать еще одним днем, чтобы попытаться туда вылавировать. Но, лавируя всю ночь и весь следующий день (11 декабря), мы мало смогли выиграть против тихого ветра, большой зыби и сильного западного течения и успели только связать углами северную сторону группы. Если бы я зависел от себя, то посвятил бы еще неделю на исследование этого во многих отношениях интересного места, но теперь обязанность моя была не заставить спутника нашего ждать себя, и потому вечером направил я путь к Китайскому морю.

С раннего утра сегодня вышло к нам несколько лодок: одни из-за NW оконечности, лавируя, нас преследовали и скоро догнали; другие встретили, перебравшись через Северный риф. В числе посетителей было несколько прежних знакомцев. Старшина Элубуот, избравший меня накануне другом, поднес мне связку рыбы с описанным выше знаком в изъявление того, что это приношение дружбе, и нюхая мне сильно руку. В лодке его были 2 черепахи, большая, называемая уоль, и малая – каф; последняя жестоко кусала первую. Гости наши пробеседовали у нас целый день очень весело и пристойно, все замечая и хваля. Более всего удивляли их портреты, и именно то, что, куда бы они ни переходили, портреты следовали за ними глазами и одновременно на всех смотрели. Удивление их было очень естественно, так как и между нами немногие могут это достаточно себе объяснить.

Вопреки всем расчетам, плавание наше до Китайского моря было очень неудачно. Тихие переменные ветры вместо дующего здесь обыкновенно в это время года свежего пассата позволяли нам только медленно подвигаться. Вечером (16 декабря) виден был к SW довольно яркий зодиакальный свет бледно-желтого цвета. Он простирался до высоты около 30°. Звезды сквозь него были видны, но с меньшей яркостью, как сквозь северное сияние. Вообще он походил на весьма слабый сполох, но отличался спокойным светом, начинался вскоре после захода солнца и продолжался, постепенно ослабевая, почти до 8 часов. Хотя горизонт был совершенно чист, но под этим зодиакальным светом была темная, неширокая полоса, как под северным сиянием, но не дугой.

Поутру 23 декабря мы увидели острова Баши и миновали их благополучно, не встретив дурной погоды, весьма часто здесь случающейся. Путь наш вдоль берега Луконии был также не весьма успешен по причине тихих ветров и противных течений; не прежде, как в день нового года, вошли мы в Манильскую губу. У острова Корехидора встретил нас брандвахтенный катер, сделавший нам обыкновенный опрос и известивший, что шлюп «Моллер» давно уже стоит в Маниле. Вечером того же дня положили мы якорь возле нашего спутника.

Глава тринадцатая

Общие замечания о Каролинском архипелаге

Испанский мореход Ласеано (Lazeano) открыл (1686) к югу от Гуахана большой остров, который в честь короля Карла II назвал la Carolina (Каролина). После него остальные, встречая другие острова и принимая их за тот, что открыл Ласеано, давали им то же название, которое таким образом распространилось, наконец, на все острова, лежащие в этой части Великого океана.

Пределами этого архипелага по параллели считаем мы, согласно с адмиралом Крузенштерном, к западу острова Паллы (Palaos, Pelew прежних карт), к востоку остров Юалан, а по меридиану широты 2° и 12° N. Определение это довольно произвольно. Жители архипелагов Радак и Ралик принадлежат к тому же племени и не больше отличаются от каролинцев, чем жители разных островов принятого нами пространства между собой, и потому предложение Шамиссо соединить все эти острова, причисляя к ним и Марианские, под одним общим названием имеет свое основание. Но, если бы подразделения были нужны, то следовало бы отличить часть Каролинского архипелага, простирающуюся от островов Мортлока к группе Улюфый и обитаемую собственно мореходствующим и торговым народом. Восточные их единоплеменники постоянных сношений с ними совсем не имеют, а живущие дальше к западу, хотя и принимают у себя гостей, но сами в даль не пускаются.

Миссионеры иезуитской коллегии в Маниле первыми сообщили сведения, что острова эти обитаемы народом добрым и кротким, упражняющимся в мореплавании и торговле. Этого достаточно было, чтобы возбудить благочестивую их ревность и поселить в них желание озарить светом религии народ, столь много обещающий. Отец Хуан Антонио Кантова, живший на Гуахане, познакомился с каролинцами, занесенными в 1721 году на берега этого острова, и получил от них подробные сведения как о положении этих островов, так и о правлении и обычаях, там существующих. В следующем же году Кантова посетил эти острова и с тех пор неоднократно повторял апостольские свои посещения – с каким успехом, неизвестно; наконец, в 1731 году основал постоянную миссию на острове Фалалепе (группа Улюфый), но вскоре был убит на соседнем острове Могмоге, чем и пресеклись сношения испанцев с Каролинскими островами.

Сведения, собранные миссионерами, и карты, составленные ими по показанию островитян, и преимущественно карта Кантовы в продолжение почти целого столетия служили европейским географам единственным руководством. Миссионеры, получая довольно точные сведения о числе и расположении островов, не могли определить с такой же точностью величины их и взаимных расстояний.[451] Поэтому острова, на самом деле едва приметные над водой, но не менее больших имеющие непременно каждый свое имя, вышли у них величиной в несколько миль, а группы в 10 или 15 миль в окружности заняли пространства по нескольку градусов,[452] отчего на их картах составился целый лабиринт островов. Этот лабиринт в начальном своем виде перешел и на все морские карты. Мореходы избегали его, как Сциллу и Харибду;[453] некоторые, посмелее других, пересекая его в разных направлениях, удивлялись, не находя и признаков земли там, где полагали встретить целые архипелаги, а которым удавалось открывать острова, не заботились о том, чтобы, узнав природные их названия, доказать тождество своего открытия с прежними; но радовались только случаю обессмертить имя какого-нибудь своего приятеля или свое, поместив его на карте. Не уничтожая старых островов, прибавляли новые, к большему только замешательству, встречающиеся по нескольку раз те же индейские имена, часто непонятные от различного произношения в разных группах архипелага и искаженные несходным правописанием путешественников, смешались с европейскими, иногда не менее первых странными. Из всего этого получился, наконец, такой хаос, который отчаивались распутать самые прозорливые географы, и некоторое решились облегчить дело, разрубив гордиев узел,[454] то есть не показывать островов этих на картах, предполагая, что большая часть их не существует, и впали в противоположную ошибку. Но трудно было избежать какой-нибудь из этих крайностей.

Шамиссо первый пролил некоторый свет на этот хаос. Счастливая встреча с уроженцем Улеая Каду и позднее с доном Луисом Торресом на Гуахане дали ему возможность признать тождество некоторых новейших открытий со старыми названиями, но недостаток верных известий все еще оставлял обширное поле предположениям, в которых ученый путешественник не всегда был счастлив. Так, например, его сравнение областей Улеай с областью Лугуллус вовсе неудачно, ибо имена первой принадлежат небольшим островам, составляющим небольшую группу, а последняя содержит имена отдельных групп, из которых некоторые больше всего Улеая. Карта, им сообщенная, подобно карте Кантовы,[455] не принесла великой пользы географии.

В то время как Шамиссо писал интересные свои известия о Каролинских островах, французский корвет «Урания», пересекши архипелаг этот от юга к северу, нашел три острова: Соуг, Пулуот и Фанадик, хотя уже виденные прежде европейскими мореходами, но которым даны были ныне настоящие названия. В двухмесячное пребывание на Гуахане капитан Фресинет мог в гораздо большей степени, чем его предшественник Шамиссо, воспользоваться журналами и устными сведениями дона Луиса. Сверх того он имел случай отобрать многие известия от жителей Каролинских островов, находившихся на Гуахане. Глава о Каролинских островах в путешествии «Урании» содержит много весьма любопытных этнографических известий, но недоставало еще надежного основания, чтобы географические сведения островитян этих привести в одну общую систему. Оттого и карта, приложенная к этому путешествию, была еще несовершенна.

Несколько лет спустя капитан Дюперре, пройдя Каролинский архипелаг по параллели, определил несколько островов и групп и между ними Хоголе (Руг на нашей карте), Сатауаль (или Сотоан) и Пыгелла.

В таком состоянии находилась география Каролинского архипелага, когда «Сенявин» приступил к его исследованию. Помянутые известия и определения весьма облегчили нам дело, послужив, так сказать, опорными точками, к которым мы могли относить как свои работы, так особенно сведения, получаемые постепенно в разных местах от островитян, руководствуясь которыми, могли мы располагать плавание так, чтобы оставить возможно меньше островов без определения. Таким образом, недостаточные для науки, хотя для диких и обширные, географические сведения Каролинских островитян, приведшие к ужасной запутанности в картах, сами же послужили и их объяснению.

Когда ко множеству названий островов, мелей и прочее, в разные времена собранных, подберутся соответствующие пункты, тогда можно быть уверенным, что в Каролинском архипелаге неизвестных опасностей нет, ибо можно с большой вероятностью предположить, что островитянам известны все такие места их архипелага. Мы оставили без пристанища весьма немногие из названий, приводивших доселе в недоумение географов. Оставляя подробные об этом исследования для географической части путешествия, упомянем мы здесь только о двух или трех главнейших.

О высоком острове Арао слышали мы во многих местах, он был известен Флойду и находится в списке Луито;[456] поэтому в существовании его сомневаться нельзя. Остров этот, по указанию каролинцев, лежит между О и SO от Пыйнипета в расстоянии 6 или 8 дней плавания: он поменьше и пониже последнего, а между обоими встречаются несколько малых низменных групп, к которым пристают для отдыха. Если к этому описанию, совершенно соответствующему взаимному положению Пыйнипета и Юалана, присовокупить еще, что к О от Пыйнипета не показывают они иного высокого острова, кроме Арао, и что невероятно, чтобы Юалан был им неизвестен, то не останется почти никакого сомнения в тождестве этих двух островов. Но решительно сказать это останавливает меня следующее обстоятельство. Флойд рассказывал, что лет за 5 до прибытия его на Руа одну лодку с этого острова западным ветром отнесло к Пыйнипету, где жители приняли гостей весьма хорошо и после ездили вместе с ними в Арао, где наменяли много оранжевой краски. Флойд присовокуплял, что пыйнипетцы имеют постоянные сношения с Арао для вымена желтого корня, которого у них мало, а также рогожек и тканей. Если все это справедливо, то Арао не может быть Юаланом, потому что мы в таком случае не могли бы, кажется, не найти каких-нибудь следов этих сношений: напротив, все наши старания узнать, не известны ли юаланцам какие-нибудь другие острова, были всегда тщетны. Говорили также, что приезжающим на Арао другим островитянам не позволяют ходить свободно по острову. Это также не похоже на Юалан. Итак, вопрос этот до времени должен остаться под сомнением.

О низменной группе Тороа упоминает Каду, и мы слышали в Лугуноре и в других местах. Мы не можем определить даже приближенно ее положения, зная только, что она лежит к югу от острова Арао.

Об острове или группе Пыгирам мы уже говорили.[457] По известиям, полученным в Лугуноре, лежит она оттуда прямо на юг, а от Нугуора на SWtW; следовательно, в долготе 206^1/4° и широте около 2°20′ N.

Маленькие островки: Пиг, лежащий между Фанадиком и Пыгелла, и Оролуг к востоку от группы Мурилле; положение их известно довольно точно, и потому найти их нетрудно.

По отыскании всех этих островов открытие Каролинского архипелага можно будет считать оконченным.

Не считая островов Эапа и Паллы, до которых наши исследования не простирались, Каролинский архипелаг состоит из 46 групп, заключающих в себе до 400 островов. В две кампании «Сенявина» описано 26 групп или отдельных островов, из которых 10 или 12 – новое открытие. Архипелаг, кажется, довольно значительный. Не странно ли, что если бы, исключая высокие Юалан, Пыйнипет и Руг, сплотить вместе, кружком, все остальные острова и надеть их на шпиц Петропавловской крепости, то они едва покрыли бы весь Петербург с загородными его домами! Таково строение коралловых островов. Длины всех низменных островов, сложенные вместе (я не считаю рифов), составят 25 немецких миль: ширина весьма немногих превосходит 100 сажен, а половина из них уже того. Приняв кругом 100 сажен, составится площадь менее 1 квадратной немецкой мили.

Определение народонаселения здесь, как и везде, затруднительно. Однако и приближенное исчисление не может не быть любопытно, потому что плотность населения здесь столь отлична от других стран.

Тип жилищ на острове Юалан

Население низменных островов полагаем мы всего около 2490 взрослых мужчин.

Это вычисление весьма много удаляется как от показаний Каролинского старшины Луито,[458] так и от известия, найденного капитаном Фресинетом в архивах города Аганьи и основанного на показаниях другого старшины,[459] поскольку те и другие безмерно преувеличены. Для примера в одной группе Намуррек показано у первого 1400 человек, у последнего – 2000 человек, между тем как все три смежные группы, вместе взятые, содержат менее одной квадратной версты и, конечно, могут прокормить не более 30 семей. Относительно главных групп – Лугунора, Ифалука, Улеая, Муриллё и прочее – и острова Фаис расчет наш, вероятно, не много удаляется от истины. В других должны мы были положить приближенно или по числу лодок, нами виденных, или по сравнению пространства их с другими местами. Таким образом, все низменные острова от Юалана до Могмога могут содержать до 2500 взрослых мужчин, а обоих полов до 5000 человек, не включая детей. На Юалане считали мы до 800 человек обоего пола. На Пыйнипете – до 2000 человек. О населении Руга мы никаких известий не имеем. По величине можно предположить до 1000 человек. Итак, население всего Каролинского архипелага (кроме Эапа и Паллы) будет до 9000 человек.

Население низменных островов кажется с первого взгляда несоразмерно большим, равняясь 5000 человек на одну квадратную милю. Это далеко превосходит населеннейшие части Европы. Но население коралловых островов никак невозможно сравнивать с населением материка. Там по обыкновенному правилу политической арифметики исключаются 2/3 на бесплодные и неудобообитаемые места и при всем том принимается, что квадратная миля может прокормить 3000 человек. На коралловых островах нет бесплодных мест. Узенькая полоска, составляющая острова, вся покрыта приносящими плоды растениями. Море плещет в корни кокосовых деревьев, вершины которых, обремененные плодами, часто висят над водой в нескольких саженях от берега. То, что мы назвали бы болотом, является лучшей почвой для разных растений, корни которых дают мучное вещество (Arum Esculentum, A. Macrorhizon, Тасса Pinatifida и пр.). Поэтому разница в содержаниях не так велика. Но если мы присоединим высокие острова, которых на этом пространстве только три известных, то содержание совершенно переменится. Остров Юалан содержит 1^1/2 квадратные мили, Пыйнипет – 6 квадратных миль. Пространство Руга точно неизвестно, оба острова примерно можно положить в полтора раза больше Пыйнипета, то есть равными 9 квадратным милям; все вместе – 16^1/2, а с низменными 17^1/2 квадратных миль, или по 500 человек на квадратную милю, – меньше всех европейских государств, кроме России и Швеции. Это оттого, что на высоких островах один только берег заселен, а внутренние земли – непроходимая дичь.

Обитатели не только собственно Каролинского архипелага, но и лежащего далее к востоку архипелага Радак, а может быть, и Марианских островов, как доказывает сравнение их языков, – отрасли одного и того же племени. Это признано, впрочем, сколько мне известно, всеми путешественниками и этнографами; но не столь согласны мнения относительно корня, от которого они произошли. Шамиссо причисляет их к одному малайскому племени со всеми народами, населяющими восточную Полинезию, – мнение, разделяемое и знаменитым Бальби. Напротив, один общеуважаемый путешественник относит их к монгольскому племени, составляя из них особую отрасль, называемую монголо-пелагийской.

Мнение это основано главным образом на двух соображениях: физическом сложении жителей (раскосое положение глаз, светло-желтый или лимонный цвет тела) и остатках некоторых обычаев и искусств (власть старшин и угнетение простого народа, шляпы, имеющие форму китайских, ткани, компас, полировка лодок).

Ученый путешественник, сделавший эти замечания, познакомился с каролинцами главным образом на острове Юалан, к жителям которого замечания эти действительно отчасти относятся. Между мужчинами этого острова заметили и мы несколько человек, имеющих узкие и раскосые глаза (как, например, часто в повествовании нашем упоминаемый Нена); но самая большая часть имела совсем иную форму лица. А между женщинами не нашли мы и тут ни одной монгольской физиономии. Старшины этого острова ведут в домах своих жизнь праздную и беспечную, редко подвергаются палящему солнцу или холодному ветру, от этого цвет тела их светлее, чем у их подданных, каштановая кожа которых ничем не отличается от цвета кожи других жителей Океании.

Но если бы замечания Лессона были и во всем объеме справедливы относительно жителей Юалана, то вопрос не будет и наполовину решен: ибо, приложив их к другим каролинцам, найдем большие различия. Большие навыкате глаза, толстые губы, вздернутые носы – все это представляет разительную противоположность c физиономией японцев и китайцев и, напротив, большое сходство с физиономиями жителей островов Тонга и Сандвичевых, которое мы находили и во всей наружности их. Каштановый цвет их тела не скрывается даже и под оболочкой желтого порошка, которым они натираются.[460] Шумная веселость, равенство, весьма ограниченная власть тамолов не позволяют заметить и следов склонностей монгольских.

Способ приготовления их тканей совершенно отличен от употребляемого в Восточной Океании и, конечно, свидетельствует о происхождении их от народа, между которым процветали искусства, но этот народ мог точно так же быть как индейского, так и монгольского племени. Конические их шляпы весьма похожи на китайские, и, глядя на них, конечно, убеждаешься, что они переняли их у китайцев, но они столь же мало доказывают их китайское происхождение, как плащи, похожие на южноамериканский пончо, происхождение их от арауканцев, или как шлемы и плащи, найденные на Сандвичевых островах, происхождение сандвичан от римлян. То же можно заметить и о длинных ногтях, замеченных нами у некоторых лугунорских старшин. Как легко могли они китайские эти обычаи перенять на Филиппинских островах, населенных выходцами из того края, или даже от китайцев, как-нибудь занесенных на их острова. Тот же путешественник говорит о компасе, употребляемом каролинцами. Если бы орудие это найдено было у них европейцами при первом к ним прибытии, то, конечно, это дало бы сильный повод заключить, что они происходят от китайцев, знавших компас гораздо раньше европейцев; однако каролинцы и теперь еще, посещая ежегодно европейские колонии и суда, проплывающие мимо них, не знают вовсе употребления компаса и знакомы с ним только потому, что видят его на этих судах. Лоск, который каролинцы умеют давать своим лодкам, считался также одним из следов искусства китайцев и японцев. Следует согласиться, что легкие, красивые их лодки гораздо больше похожи на лакированную посуду последних, чем на неуклюжие их джонки.

Наконец, если бы первоначальной родиной каролинцев была Япония, то непонятно, каким бы образом могли столь совершенно изгладиться все следы первоначального языка. В нашем собрании слов разных Каролинских наречий нашлось только два, имеющих некоторое сходство с японскими; именно титти, сосцы (по-японски ци-ци, по-русски соски), и фу-энмэ, апельсинный лист, похожее на Кфу-нен-бо, означающее по-японски апельсин. Напротив, более 20 слов встречается или совершенно одинаковых, или имеющих большое сходство со словами языка островов Тонга. Из 10 главных числительных имен этого языка не менее семи одинаковы с соответствующими именами на Каролинских наречиях и, что замечательно, частью более с юаланскими, а частью с лугунорскими. Улеаец Каду после нескольких дней знакомства мог свободно объясняться с сандвичанами.[461] Сопоставив все это, нельзя не убедиться, что Каролинские наречия происходят от одного корня с языком островов Дружбы, Сандвичевых и других, именно от корня малайского.[462]

Лодки, орудия, даже многие обычаи и обряды не меньше наружного вида каролинцев напоминают островитян восточной Полинезии. Лодки тех и других одинаково долбятся из хлебного дерева, имеют выстрелы[463] с одной стороны, снабжены треугольным рогожным парусом и веслами, имеют одинаковые корму и нос; и если одни украшают лодки свои изображениями резными, то другие – лаком; одни сплочивают по две лодки вместе, чтобы подняли большее число воинов, а другие приспособляют их к дальним путешествиям, то очевидную причину этому различию находим мы в различном направлении, которое приняло их образование. Одни предались исключительно войне, другие – мореплаванию и торговле; у одних господствующая мысль – слава, у других – корысть. От этого и различие в нравах, а может быть, и то примечательное обстоятельство, что каролинцы не знают идолопоклонства, столь общего в других архипелагах. Мирные предприятия их, в которых страсти не участвуют, не могут не быть угодны высшему существу и не нуждаются в кровавых жертвах: успех их зависит от собственного их искусства, и, стало быть, нет надобности им прибегать к кровавым гаданиям для вопрошения судьбы. Одинаковые топоры каменные и из раковин, удочки, тол каролинцев и маро восточных океанийцев, весьма сходные пантомимные пляски, одинаковый способ добывать огонь, печение плодов в земле, сека на Юалане и кава на Таити и других островах, оба приготовляемые из корня перечного растения, – все эти черты сходства неужели случайны? Можно бы привести много других примеров, но, кажется, и этого довольно, чтобы убедиться в происхождении от одного корня народов, о которых говорим. Мы должны только заметить еще, что каролинцы как внешним видом, так и в других отношениях имеют больше сходства с жителями островов Тонга, нежели с островитянами других мест Полинезии. В особых домах, посвященных божествам, на островах Тонга нет безобразных резных идолов; жрецы их не составляют особого сословия, а смешиваются с другими классами; память умерших старшин сохраняется в поколениях, и могилы их почитаются священными; мужья обращаются с женами уважительно, не утруждая их работами; жены отличаются целомудрием и привязанностью к мужьям, оба пола – нравственной чистотой, необыкновенной на островах Товарищества, Сандвичевых и других; в беседах их замечается особенная пристойность и вежливость, – все эти черты различия между островитянами Тонга и другими служат сходством между ними и каролинцами. К этому можно прибавить еще обряды, соблюдаемые при питье кавы на Тонга и сека на Юалане. Подробное исследование их политического состояния, религиозных понятий, преданий, познаний и искусств вернее могло бы привести нас к открытию их происхождения. Но для этого исследования недостает нам до сих пор достаточного основания. Невероятно, чтобы страсть к отдаленным морским путешествиям, часто целыми семействами и без другой причины, как повеселиться на другом острове, чтобы необходимое для этого наблюдение светил, разделение горизонта, наблюдение лунных периодов – невероятно, говорю я, чтобы все это родилось первоначально между народами, рассеянными по коралловым островкам, скудно поддерживающим их существование. Мы убеждаемся, что они должны происходить от народа, пользующегося значительной степенью просвещения, народа торгового, мореходствующего. И тут опять вероятность указывает нам скорее на странствующие индейские племена, нежели на домоседлых китайцев и японцев.

Морские путешествия их достойны удивления. Кроме великой смелости и сметливости, требуют они и подробного знания мест. Они с удивительной точностью определяют взаимное положение всех островов своего архипелага, как мы убедились многими опытами; но относительно расстояний показания их гораздо менее определенны. Подобно всем необразованным народам, имеют они для этого одну только неопределенную и изменяющуюся меру – продолжительность пути. От Улеая до Фаиса – расстояние по прямой линии 410 миль – считают они с хорошим ветром 2, с тихим – 3 дня плавания; обратно 4 дня, потому что надо лавировать; от Могмога 5 дней. От Улеая до Намурека – 150 миль – 2 дня. Все расстояния меньше 150 миль считаются в 1 день, хотя бы одно другого было вдвое и втрое меньше.

Несчастные случаи бывают реже, нежели можно было ожидать при таком роде плаваний. Они случаются больше в те месяцы, когда не бывает хлебных плодов, соответствующие зимним Северного полушария. Сильные бури случаются не чаще как через 3 или 4 года, но тогда несколько лодок бывают обыкновенно их жертвой. Одна из таких бурь случилась в ноябре. Она началась от юга и переходила через запад к северу. На группе Муриллё и соседних повалила она много хлебных деревьев и разбросала несколько лодок. В это время каролинцы пускаются в море не иначе, как на больших лодках. В летнее время они плавают даже и на малых, поднимающих не более 4 человек. Для плаваний своих стараются они избирать постоянные погоды и лунные ночи. Ночью правят по звездам и луне; днем – по солнцу; в облачную погоду, покуда выяснит, правят по ветру и тут-то чаще всего и сбиваются с пути. Они не имеют надежных примет для предузнавания погоды: зато есть между ними колдуны, которые, махая навязанной на палочку травой и припевая, умеют разгонять тучи. Средств этих бывает обыкновенно достаточно, потому что плавание с благополучным ветром в весьма редких случаях продолжается более 3 дней; лавируя же против ветра, меньше рискуют миновать отыскиваемое место, а когда и минуют, то рано или поздно попадут на какой-нибудь остров и тогда направляются вновь. Если же, по несчастью, не случится наткнуться ни на одну из групп до Лугунора, то, продолжая лавировать, могут зайти бог весть куда, потому что восточнее этой группы острова рассеяны весьма редко. Одним из таких случаев Каду попал на Радак. Ему не было надобности для этого оставаться в пути 8 месяцев, как он рассказывает. В той соразмерности, как они лавируют от Могмога в Улеай, мог он от Улеая на Радак вылавировать меньше, чем в месяц. Мне кажется физически невозможным выдержать в море 8 месяцев без всяких средств; но неудивительно, если Каду и 8 недель могли показаться за столько же месяцев.

Съестной запас состоит из хлебных плодов свежих и квашеных (гуро) и молодых кокосов. Гуро берут на случай, если собьются с пути и будут принесены к пустому острову, где нет хлебных деревьев; свежие же – рассчитывают на все плавание. Для запекания их ставятся посреди лодки корзины с песком, в которых разводят огонь. Пресной воды берут мало, в кокосовых скорлупах.

Запасных мачт и рей на лодках не бывает: рогожные паруса их столь крепки, что скорее сломится рея, чем разорвется парус. В крепкий ветер рифят их (уменьшают) сверху. Якорей никаких не употребляют: чтобы укрепить лодку, привязывают веревками к камням, а где нет наружных, то ныряют и привязывают к подводным, если только позволяет глубина. Чтобы облегчить это дело, Флойд советовал им вместо якорей употреблять камни, старался выучить их делать петлю и удавку, однако они оставались при своем прежнем, весьма трудном, способе. В плаваниях, продолжающихся недолго, совсем не ложатся спать, а если несколько дней, то уходят спать на малых лодках по одному, а на больших по два, но не больше, под крышу, стоящую на коромыслах. При большом ходе 2, 3 и даже 4 человека должны быть на руле. Управление лодкой требует беспрестанного внимания. Старшины их бывают обыкновенно и лучшими кормчими, отчего в некоторых местах, чтобы выразиться по-европейски, старшин называли pulot (pilot) [лоцманами].

Путешествия их не всегда имеют целью торговлю или иные надобности, а иногда и просто развлечение. Тогда берут они с собой и свои семейства. Жители Муриллё и других восточных островов неохотно пускаются в море с женами, но западные их соседи нередко посещают их с семействами. В 1829 году ожидалось большое общество на Фанану.

Каролинские острова разделяются на несколько областей, из которых каждая заключает по нескольку групп, повинующихся и платящих подать одному или двум главным тамолам. Называя этих последних царями, некоторые путешественники сообщили о могуществе их понятия, не согласные с истиной. Власть их простирается весьма недалеко и ограничивается собиранием умеренной дани, потому что война жителям низменных островов неизвестна. Главнейший из этих старшин, владелец группы Улеай, совсем не такое важное лицо, каким находим его в известиях Шамиссо.

В наше время главными старшинами были следующие (мы упоминаем здесь о тех только, о которых слышали, не ручаясь, чтобы список этот заключал в себе полное их число). Роуа – владел группами: Улеай, Элато, Намуррек, Ламолиаур (вост.), Сатауаль (зап.), Олимирао, Зурыпыг. Кафалю – группами Ифалук, Фарройлап. Раутумур – острова Соуг, Пулуот, Таметам, Оноун. Тимай и Фасыг – островом Фаис. Тассо и Фыг – группой Улюфый. Патау – островом Эап. Марено – островом Руг. Уолап – островами Писерарр и Луазап. Сорры – островами Фанану и группой Муриллё. Селен – островами Мортлока.

Из этого видно, что цари эти довольно мелкопоместны. Владения их разделены странным образом. Роуа владел наиболее удаленными от Улеая группами, между тем как ближайшие, Фарройлап и Ифалук, принадлежали другому. Остров Намуин, лежащий в одной группе с Фанану, не признавал власти Сорры, между тем как совершенно отдельная группа Муриллё ему повиновалась. Острова Оноун и Писерарр, лежащие в одной группе, принадлежали разным старшинам и т. п.

О постоянных и кратковременных междоусобных бранях на высоких островах и безопасности чужеземцев, о мире на низменных островах рассказы Флойда были совершенно согласны с рассказами Каду. Вероятно, что это различное политическое состояние тех и других островов было причиной того, что владельцам высоких островов, богатейшим и, следовательно, сильнейшим, не приходило доселе в голову покорять низменные острова. Они довольно имеют дела и дома.

Глава четырнадцатая и последняя

Возвращение в Россию

Отсюда и до конца путешествия путь наш лежал местами, более известными, чем многие части Европы, и потому я упомяну о нем вкратце и только для завершения круга.

В Маниле все мое время посвящено было заботам о снабжении и исправлении судна, чтобы не задержать моего спутника, которого мы нашли совершенно уже готовым, и немногие только часы мог я уделить осмотру этой богатой и замечательной страны, которая рано или поздно, но не прежде, как перейдя в другие руки, сделается средоточием всей торговли Китайского моря, к чему она кажется предназначена самой природой.

18 января шлюпы оставили Манильский залив и, пройдя по восточную сторону островов Натунас и потом между островами Тамбелан и Борнео и через Гаспарский пролив, остановились 1 февраля на якоре под берегом острова Суматра перед входом в Зондский пролив. На этом переходе лишились мы матроса Жеребчикова: воспаление печени, следствие ушиба при падении с марса в Беринговом море, возобновлявшееся несколько раз, и чем дальше, то чаще, уступало всегда кровопусканию, пока новый сильный припадок 25 января не прекратил его жизни в одно мгновение.

В течение пяти дней мы ежедневно пытались выходить в пролив и всякий раз встречали к вечеру жестокий SW ветер, заставлявший нас возвращаться на якорное место, где, наконец, собралось судов до десяти разных наций. Нас посетил тут некто, называвший себя клерком компании в Ангере. Он разъезжал по проливу в двухмачтовой лодке под голландским флагом, вероятно, для присмотра за своими, чтобы не торговали, и между тем развозил по судам овощи, плоды, живность по весьма сходным ценам; брался доставлять письма куда угодно и таким образом, исполняя свое дело, был весьма полезным для всех человеком.

Заросли водорослей

Наконец, 6 февраля очистившиеся на Суматре горы обещали перемену погоды к лучшему, и весь конвой двинулся в путь. Никогда тяжелый ход нашего судна не досаждал нам столько, сколько в этом случае. Мы остались у всех позади и только к вечеру следующего дня соединились с «Моллером» под островом Пуло-Бесси. Не раньше 11 февраля успели мы выйти в океан, пробившись в Зондском проливе ровно девять дней, в течение которых от действия знойного, удушливого воздуха открывалась два раза между нашими людьми холера, но в весьма слабой степени. Человек 8 или 10 занемогало в продолжение одного часа, но обыкновенно уже на другой день все совершенно поправлялись.

Остров Св. Елены. Могила Наполеона

Из альбома путешествий XIX века

16 февраля лишились мы NW муссона, а три дня спустя в широте 16° получили SO пассат, с которым легли прямо к мысу Доброй Надежды. 24 февраля мы расстались с нашим спутником, который, имея надобность остановиться на несколько дней на мысе, опередил нас, предоставя нам идти прямо на остров Св. Елены. Мы потеряли пассат 12 марта в широте 27°. Встретив несколько крепких ветров, обогнули мы 2 апреля благополучно мыс Доброй Надежды, а 18 числа положили якорь у острова Св. Елены. Губернатор острова генерал Даллас, старый офицер ост-индской службы, и любезное семейство его оказали нам самое радушное гостеприимство. В их доме провели мы несколько приятных вечеров: они сопровождали нас в прогулках по разным частям острова, между которыми неприятнейшая по положению, но замечательнейшая по соединенным с ней воспоминаниям, – бывшая темница великого морального и политического феномена нашего времени. Перемены, в ней происшедшие, и неприятные впечатления, производимые ими на путешественника, описаны уже в двадцати местах, но не могут не возобновляться в том, который посетил это место в первый раз. Нельзя тут предполагать ребяческого намерения унизить память необыкновенного человека. Все получилось естественным образом: ферма Лонгвуд, не нужная больше под темницу, возвращена хозяевам, которые расположили ее по-хозяйственному и, ставя лошадей в спальне Наполеона, думали только о лошадях, а не о Наполеоне и его спальне. Мызник прав (все равно, частный ли человек или компания, владеющая миллионами людей); но виноваты люди повыше его, которые, если и не из уважения к памяти своего гостя или пленника, – как угодно, – то, по крайней мере, из приличия или даже по расчету не должны были допустить этих перемен. Таково мнение самих жителей острова, и почтенный Даллас говорил, что если бы зависело от него, то он заставил бы предшественника своего, при котором все это сделалось, на собственный счет восстановить все, как было при кончине Наполеона. Ни один мореход, останавливающийся у острова, не забудет посетить уединенной его гробницы, многие нарочно для этого заходят на остров; плакучие ивы, которыми она обсажена, рискуют быть совсем уничтоженными от желания каждого иметь хоть ветку на память. Офицер, назначенный сопровождать путешественников по острову, не имеет отдыха, а когда случатся путешественники-французы, то в награду за труд он должен еще слышать проклятия, которыми они осыпают тюремщиков (как они выражаются) своего идола.

Пользуясь отсутствием шлюпа «Моллер», сделал я здесь ряд наблюдений над отвесом по убеждению и с содействием Джонсона, директора обсерватории, основанной тогда на счет Ост-Индской компании.

26 апреля прибыл наш спутник с мыса Доброй Надежды, а два дня спустя отправились мы вместе в море. 10 мая пересекли в четвертый и последний раз экватор; 17 июня остановились на один день у острова Фаял, чтобы запастись свежей провизией; 28 июня вошли в Британский канал, а 30 числа ошвартовались в одном из прекрасных бассейнов Гавр-де-Граса. Исправя и приведя в порядок суда, продолжали мы 21 июля наш путь «Моллер» прямо к Зунду, а «Сенявин» в реку Темзу, для производства сравнительных маятниковых наблюдений на Гринвичской обсерватории. Окончив их, вышли мы 11 августа опять в море, 18 августа миновали Зунд, а 25 августа положили якорь на Кронштадтском рейде, после отсутствия, продолжавшегося 3 года и 5 дней. 4 сентября «Сенявина» посетил император, и в тот же день шлюп втянулся в гавань и спустил флаг.

Приложения

1. А. ПОСТЕЛЬС

Из «геогностических[464] замечаний»

Огнедышащие сопки

Почти ежегодно Петропавловская гавань посещается русскими судами, но, к сожалению, лицам, участвующим в этих отдаленных экспедициях, на расстоянии 13 000 верст от нас, редко удается быть свидетелями явлений, которые совершаются здесь в огромных масштабах на исполинских огнедышащих горах или так называемых сопках.

Находясь еще на расстоянии ста итальянских миль к югу от полуострова Камчатка, мы 10 октября 1827 года, после захода солнца, увидели несколько высоких пиков. Берег от мыса Лопатка (51°3′ N) до Авачинской губы (53° N) усеян горами средней высоты, вершины которых, то округленные, то гребенчатые, в это время года местами уже бывают покрыты снегом. Голые утесы круто подымаются из моря, и вокруг них толпятся группы подводных камней в виде рифов. От берегового хребта в направлении к северо-востоку простираются ряды других гор, которые примыкают к главному хребту, перерезающему полуостров от юго-запада к северо-востоку. Над этими последними возвышаются пять отдельных конусовидных вершин, из которых иные и поныне извергают дым. Подобная же картина представляется мореплавателю, следующему от Авачинской губы вдоль берега к северо-востоку: он видит вулканы еще выше прежних; число их простирается до восьми; и они везде сохраняют общую внешность здешних высот, состоящую в остроконечной или гребенчатой вершине; бока их изрыты множеством оврагов и рвов, которые простираются от вершины до подошвы и которые, отчасти занесенные снегом, придают горам отличительный полосатый вид, особенно в летнее время, оттого что места, более возвышенные, раньше обнажаются от снега, нежели углубления, где он иногда остается весь год.

Считая от мыса Лопатка, эти вулканы камчатскими жителями означаются в следующем порядке:

1. Первая Сопка. 2. Вторая Сопка. 3. Третья Сопка, или Ходутка. 4. Ассачинская Сопка. 5. Вилючинская Сопка. 6. Авачинская, или Горелая, Сопка. 7. Коряцкая, или Стрелочная, Сопка. 8. Жупановская Сопка. 9. Кроноцкая Сопка. 10. Ключевская, или Камчатская, Сопка. 11. Толбачинская Сопка. 12. Щапина Сопка. 13. Шевеличь-Сопка.

В юго-западной части полуострова находится еще 14. Апальская Сопка.

Что касается первых трех сопок, то они, кажется, на время потухли; ибо жители не помнят, чтобы они извергались. Между тем в окрестностях видно множество вулканических продуктов.

Ассачинская Сопка, под 52°2′ N.

В июне 1828 года этот вулкан извергал пепел, который юго-западным ветром разносился до Петропавловской гавани, на расстояние 120 верст, и мы, по прибытии туда, находили его еще на кровлях и на листьях растений.

Вилючинская Сопка, под 52°43′30′′ N.

На расстоянии 12^1/2 верст от моря и 36^3/4 верст от Петропавловской гавани, в прямом направлении через Тарьинскую губу; высота этой горы, по измерению капитана Литке, – 1055 туазов.

На западной стороне у ее вершины изредка показывается легкий дым. Этот вулкан служит жителям предвестником изменений погоды. Они сделали следующие наблюдения: когда вершина его по вечерам одета облаками, тогда должны последовать туман и дождь, в противном же случае хорошая погода; когда жерло при ясном небе окружено кудрявыми облаками, – будет ветер с запада. На 20 верст к северу от этого вулкана находятся горячие ключи Поротункские. Они лежат у западного края тундры, имеющей в длину около 4, а в ширину около 2 верст; с этой стороны тундра окружена низкими холмами, состоящими из песка и дресвы, в которых мелькают также валуны и обломки зеленого камня, долерита и порфирового сланца. Число ключей простирается до пяти; из них до сих пор один только посещается, и начальство приняло все меры для доставления возможного удобства больным посетителям. Средняя температура воды в октябре оказалась от 33 до 34° при температуре воздуха 2^1/2°.

Авачинская, или Горелая, Сопка, под 53°17′ N. На расстоянии 15 верст от моря и 28 от гавани. Высота ее, по измерению капитана Литке, 1369 туазов, а по барометрическому измерению Ленца 1250,8 туазов.

При первом взгляде на берега Камчатки у нас появилось сильное желание взойти на один из ее вулканов; но позднее время года нам этого не позволило. В первое наше пребывание в Петропавловском порту нам удалось только подняться до половины высоты Авачинской Сопки, которую мы предпочли другим не столько из-за ее близости, сколько для того, чтобы видеть следы извержения, происходившего за шесть недель до нашего прибытия. Об этом извержении жители порта и деревни Авачи сообщили нам следующие известия. Ночью на 27 июня (1827) при облачном небе увидели они на вершине вулкана слабое пламя, а около 10 часов утра вместе с дождем выпало значительное количество пепла. Это продолжалось три дня кряду, причем атмосфера затемнялась и слышен был беспрерывный подземный шум, сопровождаемый периодическими ударами. Поутру 29 числа чувствовали сильное колебание земли, от которого во многих избах Авачинской деревни разбились стекла и расселись бревна. Вслед за тем последовало извержение с большим количеством пепла и дыма. К ночи густые облака рассеялись и профиль вулкана ярко обозначался разноцветными огнями, появившимися от вершины его до подошвы. Из самого жерла беспрестанно вылетали раскаленные камни, подобно огненным шарам и крупным искрам. После этого пепел и дым уменьшились, подземный гул затих, и по прошествии двух дней не происходило больше особенных явлений, только в течение восьми дней по юго-западному скату горы текла огненная струя, и вулкан продолжал дымиться, как и до извержения.

25 сентября отправились мы на вулкан. Оставив город, следовали мы по западному берегу небольшого озера, лежащего к северу от него; во время прилива оно соединяется с Авачинской губой, от которой отделено только узким, низменным перешейком. Озеро это с севера, востока и юга окружено горами, составленными из параллельных слоев красного глинистого сланца, сланцеватого зеленого камня, с вкрапленным железным колчеданом, разных сортов яшмы и рогового камня; простирание этих слоев к северо-западу, а падение к юго-западу под углом 50–60°. От северной оконечности озера направились мы к северо-востоку через березовый лес и после двухчасового пути перешли вброд реку Холахтырку, текущую с севера в Авачинскую губу. Берега этой реки покрыты валунами зеленого камня и долерита. На некотором расстоянии за ней вправо от нас осталась голая тундровая равнина с пресноводным озером, и мы вступили в лес из низкой ползучей сосны, который до того был густ, что вожатым нашим приходилось прорубать нам дорогу топорами. Это затруднение усугубилось еще тем, что частью oт сотрясения, частью же от ветра с деревьев поднялась тонкая едкая сажа, которая ложилась нам на грудь и причиняла весьма неприятное чувство в горле. После столь утомительного путешествия мы вышли на другую тундру, с севера окруженную необозримым лесом ползучей ольхи, и вынуждены были преодолеть по-прежнему необыкновенные препятствия. С заходом солнца достигли мы реки Крутобережной, где, кроме упомянутых уже выше пород, находились валуны трахитового порфира. Переночевав здесь, мы с наступлением дня продолжали путь сквозь лес, который час от часу становился реже. Трава везде засохла и беспрестанно меньше и меньше виднелась из-под пепла; мы проходили мимо отдельных кустов низких сосен, ольхи и можжевельника, рассеянных, подобно оазисам, по этой дикой, бесплодной почве, где изредка показывались огромные массы трахитового порфира величиной до 20 футов в диаметре, поверхность которых кое-где покрыта была налетом серы. Наконец, вышли мы на обширное поле, к так называемой Горелой речке. Здесь открылось нам необозримое зрелище вулканических разрушений. Везде видны были нагроможденные друг на друга обломки огненных произведений, состоящих из долерита, трахита, туфа, пемзы и изгарин, а также глубокие овраги и рвы, прорытые сильными водными потоками, которые в течении своем, вырвав с корнями множество деревьев, занесли их пеплом и камнями. В час пополудни достигли мы самой подошвы Авачинской Сопки. С двух сторон нас обходили крутые, пеплом покрытые, два ее выступа, из которых один идет к юго-востоку, а другой к югу. Вдоль подошв по рытвинам медленно тянулась вязкая грязь из пепла и растаявшего снега. Нигде взор не открывал следов opганической природы. Мертвая тишина только изредка прерывалась грохотом падавших с высот камней и подземным гулом. Мы пытались было подняться между обоими выступами горы, которые у ее средины приближаются друг к другу: но путешествие наше крайне затруднялось слоем пепла, становившимся час от часу глубже, так что мы вязли по колена в этой зыбкой массе.

Еще прежде, нежели мы достигли этого места, внимание наше остановилось на некоторых конических возвышенностях, которые отсюда не только встречались чаще и становились час от часу выше (нередко до 12 футов высоты, при объеме 30 футов), но еще отличались и тем, что из вершин их поднимался столб дыма, распространявшего крепкий серный запах, и на краях отверстий оставался налет аммиачных и квасцовых солей. В некоторых из этих отверстий термометр поднимался до 70°, в других же лопнула трубка, деление которой простиралось выше точки кипения. Длинные шесты наши беспрепятственно входили в эти жерла, и клочки бумаги, сунутые нами в них, с силой были выброшены назад. Между этими возвышениями встречали мы в пепле воронкообразные углубления, имевшие в диаметре до 15 футов, и в средине их отверстия, которые окружены были концентрическими трещинами, а также расселины, откуда выходил густой дым. Удары шестами по коре, образовавшейся из затвердевшего пепла, повторялись глухим подземным гулом. Между тем шум и треск, происходившие в самой земле, были здесь слышнее. После великих усилий, сопряженных иногда с такими же опасностями, мы, наконец, достигли того места, которое первоначально сочли было издали за конец какого-нибудь потока лавы, излившегося из жерла, тем более что жителям Авачинской деревни с неделю после извержения полоса эта казалась огненной. Над головами нашими на 15–20 футов возвышалась отвесная стена черной и красной, подобной лаве, массы с кристаллами стекловатого полевого шпата. Верх ее усеян был остроконечными и иглистыми неровностями, которые ежеминутно угрожали нам падением. Эта масса, местами перегоревшая и окалистая, простиралась в ширину больше нежели на полторы версты. В средине и по бокам ее видны были глубокие пропасти, из которых стремились пары и газы, оставлявшие на стенах и краях налеты серы и солей. Дувший с высот ветер отрывал в присутствии нашем менее крепкие части, которые в падении своем сокрушали неровности на стенах, производя шум, подобно разбивающимся горшкам. Не найдя нигде настоящей лавы, мы скоро уверились в ошибочности нашего предположения. Упомянутая масса – это, без сомнения, перегоревшая в горне вулкана порода, которая через большую трещину, некогда сделавшуюся в этой горе, силой упругих жидкостей поднята была на ее поверхность. Мнимый поток лавы или черная струя, какой он нам показался с моря, произошел не при последнем извержении, а раньше, ибо жители помнят его с давних времен. Но эта масса, может быть, многие годы подвергавшаяся постоянному действию подземного огня, могла действительно раскалиться при нынешнем извержении. Это подтверждается еще и тем, что, хотя уже прошло шесть недель после извержения, мы, приближаясь к ней, почувствовали жар, как от раскаленной печи. Кроме того, около нее нигде не было видно следов снега, ибо снег, выпав уже после извержения, должен был растаять и смешаться с пеплом. Действительно, около стен мы находили места, которые покрыты были довольно твердой корой из пепла, чтобы нас сдержать. Чувствуя невозможность взобраться в этом месте выше и остановленные притом силой ветра, сопровождаемого пеплом, мы вынуждены были воротиться к месту нашего ночлега. У подошвы вулкана ночью мы во многих местах у черной струи замечали небольшие огоньки, которые, по-видимому, находились именно над теми трещинами, из которых накануне при нас выходил густой дым. При продолжавшемся после извержения во внутренности горна действии газы должны были стремиться наружу и, воспламеняясь, могли являть зрителям разноцветные огни.

Вожатые наши утверждали, что юго-западная часть жерла при последнем извержении получила трещину и частью провалилась. Проходя часто около этого места на охоту, они до тех пор никогда не замечали жерла в таком виде. Так точно не видали они прежде упомянутых выше конических возвышений. Различные вещества, поднятые мало-помалу вверх из внутренности горна, до того, наконец, накопились в канале, соединяющем горн с жерлом, что он как бы запрудился; поэтому упругие жидкости должны были искать себе выхода там, где встречали наименьшее сопротивление. Так образовались побочные кратеры, которые в виде маленьких конусов рассеяны были сотнями на нижнем склоне сопки. Весьма трудно определить толщину слоя, который служил крышей газоёму, и свойство составляющей его породы. Стены глубоких оврагов, в которых текла вода, смешанная с пеплом, не могут дать об этом совершенного понятия. Они достигают высоты 10 сажен и больше, и в вертикальных и перевиснувших отвалах видна серая рыхлая земля, в которой заключаются округленные и остроконечные куски различных огненных продуктов величиной до 5 футов в диаметре, как то: долерита, базальта, трахита, изгарин, пемзы и туфа. Различные оттенки в цвете этой земли доказывают некоторым образом последовательное горизонтальное осаждение. Нельзя ли по этому слой определить число бывших в разные времена извержений? Обращаясь к газам, удивимся, как велика должна быть сила, заставившая их пробиться сквозь толщину в 80–90 футов. Эти дымницы (фумаролы) и трещины приводят на память вулкан Иорулло, описанный Гумбольдтом, и Солфатару Пуцольскую. Огромные каменные массы, которые встретили мы по дороге к сопке, за шесть верст до нее, и которые носили на себе явный отпечаток вулканического происхождения, вероятно так же, если не все, то по крайней мере большей частью, выброшены были при последнем извержении. Это предположение подтверждается следующими обстоятельствами: на многих камнях находили мы порошковатый налет серы, который при малейшем прикосновении прилипал к пальцам. Если мы примем все эти камни за остатки прежних извержений, то разве могли серные пары быть занесены на расстояние 6 верст, не смешавшись с воздухом или с пеплом, который в нем содержался, и потом осаждаться на камнях отдельными кучками? Кроме того, камни эти меньше углублены, нежели надлежало им быть углубленными при последнем предположении, ибо количество пепла, которое целые три дня затмевало дневной свет, должно было бы, осаждаясь, покрыть, по крайней мере, нижние части камней, между тем как мы находили их почти на самой поверхности слоя пепла. Наконец, все здешние жители, бывшие свидетелями извержения, уверяли нас, что видели огненные шары, которые подымались над жерлом и потом, падая, описывали параболические линии.

По возвращении нашем из тропических стран в июне 1828 года мы совершили другой поход к Авачинской Сопке, через деревню Авачу, лежащую на 12 верст к северо-западу от порта. Дорога ведет вдоль берега Авачинской губы, местами высокого и обросшего березами и ползучими соснами. По вертикальному разрезу утесов показываются яшма, глинистый сланец и зеленый камень. Узкая береговая полоса покрыта обломками этих пород и значительными массами трахита с кристаллами авгита, долерита и красной лавы с авгитом. От деревни Авачи мы поворотили к северо-востоку, через множество долин, образованных невысокими горами, имеющими направление от запада к востоку, подошли к вулкану с юго-западной стороны и скорее, нежели при первом посещении, достигли упомянутого выше поля Горелой речки. Чтобы дойти до жерла, на этот раз мы взошли с юго-восточной стороны горы, следуя постепенно возвышающемуся гребню южного выступа, который на высоте 7000 футов отделяется от сопки седлообразной впадиной. Идя то по снегу, то по пеплу, мы взобрались на высший край гребня, который должен был быть крайним пределом нашего похода, ибо удушливый дым и пар, которые вдруг от изменившегося ветра понеслись нам навстречу, затрудняли дыхание и приводили нас в совершенное изнеможение. С этой точки открылось нам обширное зрелище грозных красот: под ногами нашими видны были памятники разрушений от огня и воды, ибо от вершины горы далеко простирались в разных направлениях как бы шесть пустых русел, наполненных черными, обгорелыми камнями и загроможденных кое-где грудами деревьев, которые вырваны были с корнями и унесены силой воды. Утомленный ужасами, глаз усматривал в отдалении зелень и покрытые снегом гребни, острые вершины центрального хребта полуострова и простирающиеся от него отроги. На одном плане рисовались все вулканы – к востоку северный Тихий океан, к западу часть Охотского моря. Кто не удивился бы здесь творящим и разрушительным силам природы? Наблюдатель с благоговением приподнимает таинственную завесу, старается отыскать причины явлений; но тело его изнемогает от усталости, мысль – от напряжения, и он возвращается к месту отдыха, беспрерывно сопровождаемый глухим подземным гулом и треском. Только тогда, когда воображение успокоится, разум в состоянии сделать сводку явлений. Русло, у которого мы стояли, образовалось, вероятно, потоками вод, излившимися из жерла при последнем извержении, ибо следы воды были свежи. Даже вожатые наши, бывшие здесь за год перед тем, изумились и не могли узнать место. Нам, может быть, возразят, что эти разрушения могли произойти от нагорного снега, растопленного изверженными веществами, и поднявшейся через трещину перегорелой породой. Но тогда возникает вопрос: могло ли быть достаточно того снега, который накопился с последнего извержения (происходившего в конце июня) и который покрыл только вершину горы, чтобы образовать стремнины вод, уносившие целые леса, огромные массы камней и разрывшие землю на 12 сажен глубины? Такие водороины простирались кое-где на 6 верст в длину, а в местах, более низких, на 2 версты в ширину. В Америке есть горы, которые далеко превышают высотой гору Авачу и на которых подобные разрушения, видимо, произошли от воды, излившейся из внутренности вулкана, как утверждает это Гумбольдт. Примером может служить стоящая на север от Чимбарасо гора Каргуайразо (18 000 футов), которая затопила окрестности водой и илом на несколько миль. Поблизости от вулкана не видно следов потоков лавы: из горных продуктов находят только обломки обожженных камней и вулканического туфа. Почему подобным явлениям не происходить бы и на Камчатке? Известно, что климат и широта места не имеют влияния на вулканические явления. Положение Авачинской Сопки поблизости от моря еще больше подтверждает это предположение. Впрочем, водные извержения – обстоятельства, отнюдь не новые для естествоиспытателей: они наблюдались также на Этне и на Везувии, хотя в меньшем размере.

Гофман, который во время плавания шлюпа «Предприятие» (1823–1826) под начальством капитана Коцебу посетил Авачинскую Сопку, говорит, что жерло ее, окружностью в несколько сот футов, закрыто на дне, а по бокам окружено стеной в 30 футов вышины. На восточной стороне его виден трахитовый порфир с кристаллами полевого шпата, а на краю его в породе этой находятся поры с красным налетом, на дне в трахите проходят многие трещины, покрытые серой.

Авачинский вулкан дымится с давних времен, но редко бывает виден огонь. Предпоследнее извержение, по рассказам старожила, происходило за 55 лет до нашего прибытия. Одно из ужаснейших извержений было в 1737 году летом; оно продолжалось 24 часа и окончилось извержением пепла; затем на мысе Лопатка последовали землетрясения, которые сопровождались морскими наводнениями.

Этот вулкан служит туземцам предвестником погоды, ибо они замечают, что в ту сторону, куда склоняются столбы дыма после предшествовавшего безветрия, подует потом ветер; когда же осенью вершина свободна от облаков и дым склоняется к востоку, тогда ожидают стужи.

Под именем Козельской Сопки камчадалы разумеют гору вышиной в 5000 футов, которая восточной стороной своей прилегает к Авачинской Сопке и, вероятно, является по отношению к ней тем же, что гора Сомма по отношению к Везувию, то есть прежнее ее жерло.

Коряцкая, или Стрелочная, Сопка, под 53°19′ N. Кратчайшее ее расстояние от моря 24^1/2, а от порта 31 верста. Высота, по наблюдениям капитана Литке, 1753 туаза, следовательно, эта гора несколько выше Этны.

В конце июня 1828 года на пути к Берингову проливу мы видели этот вулкан в расстоянии 210 верст. Вершина его оканчивается острым расщепленным гребнем, на северной стороне которого изредка виден дым. Жители не помнят, чтобы на нем происходили извержения. Породы, рассеянные вокруг этой горы: трахит, туф и обсидиан, из которого прежде камчадалы выделывали острия для своих стрел. На север от него находится несколько горячих ключей.

Жупанова Сопка, под 53°35′30′′ N. Кратчайшее расстояние от моря 38, а от порта – 63 версты. Высота 1416 туазов. Вершина у этой сопки более приплюснута, нежели у других. Жители не помнят на ней извержений; также не видно, чтобы она дымилась.

Кроноцкая Сопка, под 54°44′ N. Кратчайшее расстояние от моря 30, а от порта – 220 верст. Высота, по измерению капитана Литке, 1659 туазов. Из вершины ее выходит дымок, иногда едва приметный.

Ключевская, или Камчатская, Сопка под 56°4′ N. Кратчайшее расстояние от моря 70, а от порта – 350 верст. Высота 2580 туазов. Следовательно, Камчатская Сопка вышиной равняется с горой Эльбрус.

На возвратном пути нашем из Берингова пролива в сентябре 1828 года мы видели эту гору при несколько пасмурной погоде, около 8 часов утра, на расстоянии 230 верст. И ныне еще внутренняя деятельность этого вулкана обнаруживается выделением дыма. В новейшее время извержений не замечали, но, вероятно, прежде они были чаще и сильнее. Крашенинников говорит в «Путешествии» своем, что на Камчатской Сопке через каждые 8 или 10 лет происходит извержение и что она ежегодно по два или по три раза изрыгает пепел, разносимый иногда на расстояние 300 верст. От 1727 до 1731 года вулкан этот горел постоянно, причем земля беспрерывно колебалась. Одно из ужаснейших извержений было в 1737 году, 25 сентября; оно продолжалось целую неделю, причем вся гора казалась раскаленной и в заключение выбрасывала пепел, ноздреватые и остекленные массы. В том же году в Нижнекамчатске происходили землетрясения, которые продолжались до следующей весны. Стеллер упоминает об одном извержении, которое случилось вскоре после его прибытия на Камчатку, в 1740 году. В «Путешествии» Тука[465] читаем, что Камчатская Сопка извергала огонь в 1762 году, причем растаявший снег, смешавшись с пеплом, затопил все окружные места, и что в 1767 году опять было извержение, но гораздо слабее предыдущего.

Продукты этого вулкана: трахит, лава и обсидиан. Близ него находят много горячих ключей.

Толбачинская Сопка – к юго-западу от Камчатской Сопки. Она издавна уже испускает дым, но с начала XVIII века образовалось новое жерло на гребне, соединяющем ее с соседней горой; из этого жерла в 1739 году происходило извержение, причем выброшенные огненные шары в окрестных лесах причиняли большие опустошения. Этому происшествию, в 1738 году, в декабре, предшествовало ужасное землетрясение (Крашенинников, «Путешествие по Камчатке»).

Щапина Сопка, к западу от Камчатской Сопки; она, по-видимому, на время погасла.

Шевеличь-сопка, к северо-востоку от Камчатской Сопки, еще теперь дымится.

Поблизости от этого вулкана находятся еще две сопки: Ушаковская и Крестовская, но никто не мог сообщить мне о них удовлетворительных сведений. Именами этими, вероятно, обозначаются конические вершины двух гор, не огнедышащих.

Опальская Сопка на западной стороне полуострова Камчатка, к юго-востоку от Большерецкой деревни.

Этот вулкан виден на далеком расстоянии с Охотского моря и потому приходящим из Охотска судам служит естественным маяком; он и ныне еще, говорят, дымится.

* * *

Ключевская и Шевеличь-сопки, кажется, самые северные из вулканов полуострова (56°8′); ибо за этой широтой мы уже не видали их, а самый южный вулкан – это Камболинская Сопка (51°25′). Из сказанного выше видно, что большая часть вулканов расположена вдоль восточного берега полуострова и занимает пространство в 5° широты. Все они, исключая Щапиной Сопки, лежат почти по прямой линии от юго-запада на северо-восток; последняя удаляется от этой линии на запад.

От мыса Лопатка простирается к югу гряда Курильских островов. В ней остров Алаид представляет уединенную гору, несколько лет тому назад еще дымившуюся. На острове Парамушир, в 30 верстах от Лопатки, есть дымящаяся сопка, на которой происходило извержение в 1793 году. На других островах этой гряды находятся также вулканы, по словам Тука, следующие: Икарма, Чиринкотан, Райкоке, Этуруп и Чирпой. Горячих ключей здесь множество. Одним взглядом на карту мы убедимся, что гряда эта простирается в одинаковом направлении с полуостровом Камчатка и что поэтому эта система вулканов, по определению Буха, относится к системе вулканов рядовых. Не имеют ли все они один общий горн, который от Ключевской Сопки простирается к югу почти на 10 градусов широты? Этот горн является, вероятно, также вместилищем горючих материалов, продукты которых находят себе выход не только из жерл гор, лежащих по прямой линии, но и в направлении к западу, где находится Опальская Сопка, и к востоку, где в 1814 году над морем показались сначала пламя и дым, а впоследствии, от нагромождения горелых веществ, образовались остров и скалы. Почему бы этот подземный горн не мог доходить и до Японских островов, между которыми некоторые также вулканические?

2. К. МЕРТЕНС

О Каролинских островах и жителях этого архипелага

Мореплаватель, в продолжение нескольких недель не видевший ничего кроме воды и неба, где он напрасно искал предмета, на котором взор его мог бы отдохнуть, при виде высоких островов Каролинских ощущает какое-то неожиданное и совершенно невыразимое удовольствие. Пред ним открывается зрелище живописных возвышенностей, одетых красивейшей зеленью, от моря, омывающего целые семейства растений, до вершин гор, почти всегда опоясанных густыми облаками, которые поддерживают необыкновенную силу растительности, составляющую отличительную черту островов Каролинского архипелага. Острова эти по плодородию их и разительной противоположности с морем, их окружающим, можно было бы сравнить с оазисами африканских пустынь, также посредством компаса или наблюдений движения небесных светил, отыскиваемыми путником. По мере приближения к этим лесам, которые при первом взгляде кажутся совершенно покрывающими острова, по всему протяжению их, проявляются пятна яркого светло-зеленого цвета. Это плантации сахарного тростника, бананов и клещинцовых растений (Aroides), коренья которых доставляют здоровую и обильную пищу; рощи величественных кокосовых пальм, обыкновенно рассаживаемые у берега, показывают место жилищ островитян. Источники свежей, прозрачной воды бегут со всех возвышенностей и, низвергаясь с утеса на утес, образуют ряд водопадов, которые придают местоположению иногда самый живописный вид; многие из этих струй сливаются потом в один ручей, берега которого составляют неразрывный ряд садов, где только почва, по которой он пробегает, способна к возделыванию. Наблюдатель природы не перестает здесь восхищаться красотой встречающихся ему разнообразных форм растительного царства. Наружный вид Каролинских островов совершенно отличается в этом отношении от тропических частей больших материков. Там чрезвычайное разнообразие многочисленных видов самых разнородных семейств растений вдруг поражает взор натуралиста и почти не позволяет ему обнять в одном общем взгляде целую картину природы; между тем на островах, о которых мы говорим, он находит немногие виды деревьев, но зрелище, представляемое ими, становится вполне живописным от расположения и смешения их и от роскошной зелени, красивого намета листьев, часто странного образования их пней и корней, то расстилающихся по земле и отчасти обнаженных, то ниспадающих почти от самых верхних ветвей и углубляющихся опять в недра земли, чтобы пустить в ней новые корни. Путешественник на островах Тихого океана прельщается видом лесов их, хотя вход в них заграждается часто лианами, спутывающими их, можно сказать, непрерывной сетью, и колючими травами, покрывающими болотистую почву. Нигде, повторяю, страна не представляет тех признаков дикого и невозделанного состояния, которым отличаются Бразилия и Восточная Индия. Растения, преимущественно украшающие острова Тихого океана и придающие им этот особенный характер, встречаются группами, невольно поражающими зрение наблюдателя. Ни в какой другой части света красивое семейство папоротников не является в таком прелестном виде, как здесь; эти бесконечно разнообразные растения то расстилаются по утесам, то перевиваются по пням и ветвям деревьев, с которых иногда падают вниз, образуя самые неподражаемые гирлянды; но в здешних лесах растение это не довольствуется той низшей ступенью, на которой мы везде его находим; оно составляет целые массы, и значительные участки лесов состоят исключительно из одних папоротников, представляющихся то в виде простых трав, то больших кустов, а иногда возвышаются древообразно до высоты 20 или 25 футов и наружностью своей уподобляются пальмам, которых чрезвычайная красота часто уже была описана. Очарование, которое придают пальмы картине, ныне всякому известно, и наименование цариц растительного царства вполне подобает этому растению, изящностью и величественностью форм своих украшающему леса жаркого пояса. На островах Каролинского архипелага не встречается, впрочем, большого числа различных видов этого семейства растений, но найденные мной здесь три или четыре вида – неоспоримо лучшие его украшения. Кокосовые пальмы растут всегда по берегу моря, где красивые рощи их неизменно служат признаком жилищ островитян. Над лесами же, покрывающими возвышенности средины островов, усматриваются вершины нескольких капустных пальм (Areca, choux palmiste), которые представляются как бы висящими в воздухе, по причине светлого цвета их стеблей, сливающегося с цветом небесного свода. Нипа, другой вид пальмы без стебля, гигантские листья которой идут непосредственно от корня, произрастает в болотистых местах по берегам рек и моря, раскидывает во все стороны огромные свои листья, на всяком шагу переплетающиеся с другими и часто имеющие более двух сажен длины, и делает занятые ей участки земли вовсе непроходимыми. Семейство панданов (Baguois), наружность которого – одна из красивейших в растительном царстве, принадлежит почти исключительно островам Тихого океана, которым оно придает какую-то особенную прелесть, указывая путешественнику, в какой части света он находится. Семейство это, имеющее большое сходство с пальмами, кажется как бы сближающимся также по росту своему и форме листьев с многими родами линейных и цепких растений (сабур, юкка, драконка), от которых, впрочем, отличается по другим, гораздо более существенным признакам. Отличительная черта пандана обнаруживается преимущественно в листьях, развертывающихся спиралью, – признак, встречаемый во всех его видах. В большей части этих видов корни соединяются только в некотором расстоянии от земли и образуют нетолстый ствол (редко более шести дюймов в диаметре), который иногда до высоты 40 и даже 50 футов не имеет сучьев. Сучья эти, число которых неопределенно, подразделяются на несколько ветвей, имеющих во всю длину одинаковую толщину, и из которых каждая увенчана на вершине красивым пучком длинных и узких листьев, имеющих несколько складок по всей длине и изогнутых, отчего они на далеком расстоянии могут показаться ветвистыми пальмами. Несколько видов, однако, остаются всегда мелкими кустами, между тем как другие обвиваются вокруг самых высоких деревьев по всем ветвям их, с которых ниспадают опять чудными гирляндами, перекидываются на смежные стебли и вьются по ним подобным же образом. Мужской цветок их, особенно одного из видов, разливает по окрестности самый благоуханный запах ванилевый и ананасный, а плод пандана кажется как бы точно заимствовавшим наружный вид этого последнего произведения наших теплиц. Но ничто не может дать более верного понятия о плодородии почвы этих стран, как обширные участки земли, покрытые клещинцами и бананами. Мякоть этих растений, состоящая из больших клеток, наполненных влагой, допускает совершенное проницание света, и от этого лучи солнца, отражаясь на их огромных листьях яркой светящейся зелени и рождая прелестные и легкие для зрения отливы, производят эффект, ни с чем не сравнимый. Кроме сахарного тростника, зелень которого имеет оттенок совершенно различный, встречаются и оба эти растения как около жилищ, так и в плантациях около лесов. Островитяне занимаются с особенным старанием разведением клещинцов и бананов по причине большого количества питательного вещества, содержащегося в корне первых и в плодах последних.

Нет сомнения в том, что участь обитателей большей части островов Тихого океана зависит некоторым образом от хлебного дерева (Jaguier). Дерево это, будучи само по себе прекрасного вида, занимает уже весьма выгодное место в области флоры: оно так же крепко, как дуб, и на колоссальном стволе возносит раскидистую вершину, которая может соперничать с нашей липой. Листья, большие и глубоко иззубренные, расположены пучками и никогда не бывают очень многочисленны, что придает дереву вид легкости и красоты и позволяет видеть между листьев лазурь небесного свода. Это драгоценное дерево встречается на возвышенных Каролинских островах, разводится жителями и растет также в диком состоянии.

Смоковницы во многих отношениях по наружности своей сходны с хлебным деревом; на островах этих произрастают многие виды, об одном из которых нельзя здесь не упомянуть. Необъятный шатер из листьев, раскинутый как бы по вершинам целого леса деревьев, поддерживается множеством столбов, которые отчасти образуются воздушными корнями, переплетающимися самым чудным образом, прежде чем опустятся до земли, чтобы в нее проникнуть. Настоящий ствол дерева находится между этими столбами; бесконечное множество других корней опускается от сучьев до земли, и все вместе образует колоссальный свод с колоннами и переходами, напоминающий нам одно из тех гигантских зданий, какие воздвигались в век господства готов. В лесах часто бывает невозможно разобрать лист, принадлежащий этому дереву: он заслоняется множеством растений, рождающихся и исчезающих в его тени. Этот вид смоковницы напоминает о священной смоковнице (Ficus religiosa) Восточной Индии и, по-видимому, почитается священным у островитян, которые слово Koneah, местное название описываемой нами смоковницы, произносят, кажется, не иначе, как с благоговением.

Баррингтония, прельщающая взоры большими и прекрасными цветами своими; соннерация, стебель которой, как и стебли корнепусков (Rhizophora), омывается морем; терминалия, ветви которой растут как бы этажами; красолист (Calophyllum), замечательный по красоте своих листьев, со множеством других еще деревьев отличаются в этих лесах как красотой цветов, так и раскидистыми вершинами. Наружный вид их скрашивается еще великолепными повиличниками (Lisйrons) и другими стелющимися растениями, переплетающими их ветви и представляющими бесконечное разнообразие оттенков зелени. В лесах этих нет ни хищных зверей, ни ядовитых змей и всегда царствует приятная прохлада, которую можно даже принимать за отличительную черту возвышенных островов Океании, где везде находят ее и где составляет она величайшее наслаждение для человека. Эта же прохлада притом еще способствует значительному развитию силы растительности. Многие деревья, поразившие нас здесь как величиной своей, так и красотой, показались нам ничтожными и жалкими в других странах, как, например, на Филиппинских и Марианских островах, которые мы посетили впоследствии, хотя острова эти и пользуются всеми прочими выгодами, свойственными тропическим странам.

Зрелище, представляемое низменными Каролинскими островами, весьма отличается от описанного мной выше: вместо благоприятных условий природы, как заставляло бы предполагать их положение между тропиками, мы находим их скорей обиженными по причине совершенного почти недостатка почвы. Кроме того, протяжение их так мало, что соляные частицы окружающего их моря, вредные большей части растений, разносятся ветрами по всему пространству каждого острова. Несмотря на это, невольно удивляешься, находя на этих островах, которые представляют не что иное, как банки кораллового песка, кокосовые пальмы, хлебные деревья, достигающие огромных размеров. Корни их с силой впиваются в расселины коралла, который приподнимают часто значительные глыбы. Пустоты, происходящие от этого, наполняются опадающими листьями и другими органическими остатками, мало-помалу образующими тонкий земляной слой, который может способствовать произрастанию новых растений, чьи семена приносятся на острова течениями или птицами. Торговля, производимая жителями, обитающими на низменных островах, обогатила их еще многими другими растениями, так что на этих бесплодных островках встречается больше половины видов растений, украшающих возвышенные острова этого архипелага. Не следует, однако, думать, чтобы они здесь находились в той же степени совершенства; многие из них до того изменяются в существенных свойствах своих, что могли бы считаться совершенно отличными видами. Те из упомянутых нами растений, которым достаточно каменистой и бесплодной почвы, напитанной морской водой, растут там довольно хорошо. Нигде нельзя найти кокосовой пальмы, даже хлебного дерева такой степени совершенства, как на этих островах, из чего можно заключить, кажется, что эта-то именно почва наиболее им подходит. Хлебное дерево растет лучше посредине островов, где оно образует прекрасные рощи, окруженные обыкновенно по опушке кокосовыми пальмами, которым привольнее, как можно везде заметить, в непосредственном соседстве моря. Турнефорция, небольшое дерево с густым наметом листьев серебристого серого цвета; сцевола, деревцо с весьма яркой зеленью; пандан; там и сям величественная баррингтония или красолист с темным и лоснящимся листом довершают картину этих островов, украшающихся также изредка немногими вьющимися растениями, которые с роскошными цветами своими обвивают деревья или, расстилаясь, покрывают каменистую почву. Еще встречаются многие виды папоротников; но тех, которые принимают форму деревьев и которые столь обыкновенны на островах возвышенных, вовсе нет на низменных.

Остров Фаис очень отличается от прочих низменных островов своим видом наружным и своей растительностью. Он лежит совершенно отдельно, не окружен никаким рифом и в средине не имеет лагуны, а составляет одну массу мадрепоровых скал, возвышающихся местами на двенадцать с лишком сажен над уровнем моря. Не средина острова составляет возвышенную часть его, как можно бы думать, а, напротив, берега: понижение земли от берегов к средине весьма заметно, и это заставляет догадываться о существовании тут некогда лагуны или некоторого рода гавани, исчезнувшей, когда вода отступила. Эта часть острова и теперь самая плодородная. Островитяне разводят теперь здесь множество питательных кореньев, которых напрасно стали бы искать на соседних островах, и, кажется, с большим старанием обрабатывают свои плантации. Когда они у нас отведали в первый раз картофель, то стали тотчас просить для посева и поспешили в тот же день его рассадить. Хлебное дерево здесь редко, но бананов довольно много.

Несколько замечаний об обитателях Каролинского архипелага

Между обитателями высоких и низменных Каролинских островов встречается довольно большое различие нравов и обычаев. Между тем как жители всех возвышенных островов, кроме одного острова Юалан, ведут беспрерывные войны со своими соседями, жители низменных островов наслаждаются совершеннейшим миром и занимаются земледелием, торговлей и промышленностью. Можно было бы почти сказать, что они имеют врожденное отвращение к войне, которая, впрочем, им не совсем незнакома: они даже умеют обращать в свою пользу распри соседей, доставляя им оружие, в котором те нуждаются. Прекраснейшие пики и лучшие булавы делаются на низменных островах из самой твердой части стебля кокосовой пальмы и по весьма тщательной отделке их ценятся очень высоко. Жители вообще красивы, хорошо сложены, более сухощавы, чем дородны, роста среднего, ближе, однако, к высокому, чем к малому, чего нельзя было бы предполагать по описаниям многих новейших путешественников.[466] Они весьма деятельны, имеют выражение лиц приятное, чрезвычайно располагающее в их пользу: доброта выражается во всех их чертах. Волосы на голове густые, прекрасного темно-каштанового цвета (весьма редко рыжеватые), обыкновенно собираемые в один большой пучок; лоб весьма высокий, однако заваливающийся назад; нос выдающийся, но плоский и широкий, рот довольно большой, губы толстые, зубы белые, как слоновая кость; глаза большие и осененные густыми ресницами, виски вдавленные, скулы мало высунувшиеся, подбородок острый, с бородой часто густой, но больше редкою.[467] Обыкновенно причисляли этих жителей к малайскому племени, но их с первого взгляда можно отличить от настоящих малайцев, обитающих на островах Индийского архипелага и Филиппинских.

На всех посещенных нами низменных Каролинских островах мы находили тот же народ, то же гостеприимство и ту же приветливость, даже ту же веселость, которая составляет характерную черту этих островитян. Но ни на одном острове мы не встречали распутных нравов, которые полагают господствующими на всех островах Великого океана. Дальние странствия, предпринимаемые островитянами, их частые посещения своих соседей, даже европейских колоний, не изменили нисколько замечательной чистоты нравов их и не возродили в них желания присваивать себе незаконным образом достояние другого. Можно подумать, что дух торговли, их одушевляющий, рано научил их не посягать у других на то, что сами приобретали только трудом и чему знают настоящую цену. Жители группы Улеай, равно как и уединенного острова Фаис, были менее строги к нам в отношении своих жен, нежели жители группы Лугунора: они позволяли им быть в нашем обществе, и в короткое время рождалось между нами самое дружеское обращение. Несмотря, однако, на это и на неограниченное к нам доверие, ни один человек на «Сенявине» не мог похвалиться тем, что снискал даже малейшую благосклонность какой-нибудь красавицы низменных Каролинских островов. Женщины эти не отличаются красотой, они даже более дурны, чем хороши. Отличительные черты их: весьма малый рост, лицо широкое и отвислые груди, лишь только миновала первая свежесть. Они ходят нагие, как и мужчины, за исключением широкой повязки из полосатой ткани, обернутой около бедер. На острове Фаис мы заметили, что молодые девушки носили, кроме того, передник, который опускался от пояса до колен и сделан был из фибр кетмии тополевой (Hibiscus populheus). У многих женщин мы замечали еще весьма странного рода украшение, состоящее из одной или многих линий на руках и на плечах, которые образуются мелкими прыщами, производимыми посредством накалывания в самых молодых летах и натирания соком, вытекающим из ветвей церберы, или посредством некоторого рода моксы, которую жгут над той частью тела, где желают провести черты. Эти знаки неизгладимы и сохраняются в продолжение всей жизни. Островитянки уверяют, что украшение это особенно нравится их мужьям. Прыщи эти, во время нагноения их, очень похожи на пупырья коровьей оспы, так что, увидев их в первый раз, можно подумать, что островитяне обладают средством, могущим заменить открытие, столь драгоценное для человеческого рода. К числу нарядов женщин здешних принадлежат также ожерелья, сделанные из различных предметов индийской и европейской промышленности, и большие браслеты из черепахи или перламутра, которые они носят как на руках, так и на ногах. В них замечается большая страсть к кокетству, которое обнаруживается даже между самыми старыми женщинами. Они беспрестанно просили у нас бисер на ожерелья, показывая вместе с тем на длину руки, чтоб вразумить нас, какое количество его хотелось бы им получить. Но едва успевали мы удовлетворять их просьбу, как они снова протягивали руки, и никогда не было возможности совершенно ублаготворить их, тем более что они обыкновенно являлись к нам в большом числе. В Улеае женщины весьма близко подплывали к нашему шлюпу, но никогда ни приставали к нам в челноках с мужчинами. Они весьма любили кричать, звать нас по именам, которые произносили иногда самым забавным образом. Хотя они беспрестанно повторяли свои просьбы, чтобы выманить у нас еще что-нибудь сверх прежних наших подарков, однако всегда принимали наши подарки с видом пренебрежения, что нас очень забавляло. Многие из них надевали красивые пояски, шириной в два пальца, сделанные из скорлупы кокосового ореха и белых раковин, и их расположение напоминало мозаику, которой украшают себя модницы наших гостиных. Мне хотелось выменять один такой поясок, и я предлагал цену, весьма значительную в их глазах за эту безделушку, но женщины умножали свои запросы по мере того, как я соглашался на их требования, и мне никогда не удалось выменять ни одного. Кажется, женщины ценят эти пояски очень высоко; я видел подобные же иногда и на мужчинах, но и они не хотели с ними расставаться, отговариваясь тем, что украшение это принадлежало их женам.

Нельзя не отдать справедливости этим островитянам в том, что они весьма пекутся о своих женах, и нельзя представить себе, как велико попечение мужей об них: всякое малейшее их желание есть уже закон, который они исполняют с величайшим усердием. Когда подарки наши нравились их женам, то они тотчас уступали им, а жены, в свою очередь, дареными вещами обвешивали детей. Я желал было купить на острове Фаис несколько набедренных повязок из прекрасной ткани, украшенной превосходными узорами, которые можно почти сравнить с нашими шалевыми узорами. Мужья всегда были согласны уступить мне их, но жены всякий раз в таких случаях обращались к ним с возражениями, весьма далекими от кротких и ласковых, вследствие которых мне давали решительный отказ. От этого, впрочем, согласие между ними, по-видимому, нисколько не нарушалось: веселость возвращалась, и через несколько минут никто и подозревать не мог бы, что происходила какая-нибудь малейшая распря.

О нравах и обычаях жителей низменных Каролинских островов

Во вторичное посещение шлюпом «Сенявин» Каролинских островов, в исходе ноября 1828 года, открыта была группа Муриллё. Нас весьма удивило, когда мы заметили в одной из первых лодок, нас встретивших, человека, в котором тотчас узнали европейца по разительной противоположности между белизной его тела и темно-оливковым цветом окружавших его островитян. Он всевозможными знаками умолял нас лечь в дрейф. Капитан не замедлил исполнить его просьбу, которую выражал он с таким жаром, и по приближении нашем на такое расстояние, на котором могли слышать друг друга, узнали мы, что это был англичанин, просивший капитана принять его к себе на шлюп. Начальник наш согласился на его просьбу, и по истечении немногих минут мы имели удовольствие увидеть у себя на шканцах Вильяма Флойда, молодого англичанина из окрестностей Глочестера, который был оставлен на этих островах за полтора года перед этим с китоловного судна «Прудент», под командой капитана Галловера. Флойд был принят гостеприимнейшим образом островитянами, старавшимися по возможности облегчить его участь своими попечениями и вниманием. Они никогда не давали ему повода жалеть о родине, но при виде европейского судна в первый раз с того времени, как он остался между ними, пробудилась в нем любовь к своему отечеству, и он тотчас сообщил островитянам о желании своем опять соединиться со своими земляками. Эти добрые островитяне со всем своим красноречием стали было уговаривать его не покидать тех, которые так искренно любили его и которые всегда готовы были исполнять самые малейшие его желания. Но когда увидели непоколебимую решимость его расстаться с ними, то проводили до нашего шлюпа, осыпали новыми подарками и, наконец, простились с ним, следуя за ним глазами, пока можно было его видеть, и беспрестанно повторяя его имя. Вильям Флойд пробыл у нас на шлюпе до самого прибытия в Манилу, где нам удалось определить его на американское судно. Продолжительное пребывание его у этого гостеприимного народа, языку которого он изрядно научился, дало ему возможность сообщить нам множество любопытных подробностей. Я не замедлил воспользоваться этим счастливым случаем, чтобы собрать сколько можно было новых сведений, которые, конечно, поселят в читателе расположение к этому особенно доброму народу, отличающемуся простотой и непорочностью своих нравов от всех почти жителей Тихого океана.

Один и тот же владетель господствует над группами Фанану и Муриллё, и все двадцать островов, составляющие их, платят ежегодную дань этому верховному владетелю, называемому на их языке тамолом. Дань эта состоит из плодов хлебного дерева, кокосов, циновок и пр. Удивительным покажется, что один из островов Фанану освобожден от этой дани, что обитатели этого острова, хотя и стоящего на том же рифе, не хотят иметь никакой связи со своими соседями, удаленными от них едва на несколько шагов, не повинуются упомянутому владетелю и даже отказываются его признавать. Хотя сам тамол отправляется всегда на рыбную ловлю, однако для него откладывается самая большая и лучшая рыба из общего промысла. Подданные кормят его отлично. Все его повеления признаются непременным законом, хотя, впрочем, не во всем исполняются. Владетель, как и подданные, подчинен законам. Флойд приводил мне многие примеры, которые клонятся к подтверждению его показаний. Если, например, тамол захочет вступить во второй брак, то обязан внести дань, которую требуют от всякого человека, намеревающегося жениться вторично. Он не имеет никакого права над женами своих подданных и при всей своей власти не может жениться ни на одной из них, не получив сперва ее согласия.

Старейшие на острове обыкновенно избираются в судьи; полученный от них выговор почитается величайшим наказанием, какое только можно навлечь на себя. В делах более сложных прибегают к тамолу, который извлекает для себя от этих апелляций большую выгоду, потому что подданные обязаны из благодарности приносить ему дары после решения их дела. Надобно прибавить к чести тамола, что он старается предупреждать ссоры и распри, которые могли бы возникнуть в народе, забывая в подобных обстоятельствах личную свою выгоду. Никогда тяжущиеся не уходят от него, не примирившись. Звание тамола не наследственное, и сын ни в каком случае не может быть преемником отца. По смерти тамола обращаются к брату покойного, а если у него не было брата, то в звание это возводится один из лучших его друзей. Тот, кого изберут, не имеет права отказываться от предлагаемого ему места. Выбор падает всегда на благоразумнейшего и справедливейшего человека преимущественно перед самым богатым или самым сильным.

У островитян вообще бывает только по одной жене, но некоторые из знакомых нам имели их по нескольку. Желающий вступить в брак начинает свое предложение принесением подарков избираемой им невесте, которая тотчас принимает их, если жених ей нравится. Как только девушка представит отцу своему полученные ей подарки, жених получает право проводить с ней ночь, хотя самая свадьба совершается на другой день. Не должно воображать, что свадьба у этих народов подает повод к большой суматохе, напротив, все обходится без особенных приготовлений и без всякого празднества. Обряд бракосочетания собственно состоит в объявлении молодой девушкой согласия своего жить с тем, который избирает ее в свои подруги, и в прощании ее со своими родителями. В случае, если потом они не сойдутся нравами или соскучатся один с другим, то расходятся так же легко, как и заключили сперва союз. При вступлении в брак в первый раз никто не обязан платить никакой подати, но при вторичном сочетании каждый должен внести известную дань, состоящую в некотором количестве циновок или плодов, в пользу островитян. Когда чета решается на развод, то дети остаются при отце, и мать лишается всякого права над ними. Муж, который во всякое время особенно печется о жене своей, удваивает свое старание и внимание к ней в продолжение ее беременности. Лишь только обнаружится это ее состояние, она оставляет все работы и сидит всегда почти дома, окутавшись циновками. Во все это время муж ухаживает за нею. Мужчинам воспрещается есть вместе с ней; впрочем, это не распространяется на мальчиков, которые еще не носят пояса и которым одним поручается приносить кокосы, необходимые ей в большом количестве, потому что всякое другое питье, кроме кокосового молока, ей возбраняется, но в то же время на некоторые кокосовые пальмы и хлебные деревья налагается для нее строжайшее запрещение. Когда приближается пора разрешения от бремени, то собирается около нее много женщин, которые с наступлением страданий начинают кричать и петь, чтобы муж не мог слышать стонов супруги своей в продолжение родов. Женщины довольно сведущи в повивальном искусстве, знают многие приемы и хвалятся многими, только им будто бы известными, способами для облегчения рождения младенца. Ни о преждевременных родах, ни о рождении какого-либо урода здесь не слышно, несчастные эти случаи здесь, кажется, вовсе неизвестны. Два дня спустя после разрешения своего родильница купается в пресной воде и только по истечении пяти или шести месяцев принимается снова за свои обычные работы. Матери не отнимают от груди детей своих в такую пору, как у нас обыкновенно делается, а гораздо позже. Есть такие, которые кормят их до десятилетнего возраста; мы встречали этот же обычай у народов, обитающих около Берингова пролива. Предосторожности, соблюдаемые в продолжение беременности, делаются также и при периодическом очищении женщин; им не позволяется в это время намазывать лицо свое желтой или оранжевой краской, цвет которых им особенно нравится, потому что выказывает, как они полагают, в лучшем блеске все их прелести. Им также запрещается употреблять масло для волос. Предписывается же им купанье в пресной воде, и есть даже пруды пресной воды, предназначенные исключительно для этого. На большей части островов мужчинам не только возбраняется утолять из них свою жажду, но и приближаться к ним они не смеют.

Если муж станет бранить или оскорблять жену свою, то друзья ее тотчас же уводят ее из дому. Заботливость эта и снисхождение, оказываемое женщинам, простираются здесь до высшей степени. В случае даже, если муж застанет жену свою в прелюбодеянии, то единственное наказание, которому он может подвергнуть ее, ограничивается тем, что он несколько дней не пустит ее в свой дом. Но мужчина не так дешево отделывается: муж бросается на него с ужаснейшим криком, сзывающим все население острова, и казнит его небольшим орудием, обложенным зубами акулы и способным нанести царапины, которые долго мучат его в наказание за сделанное им преступление. Злоба мужа в первые минуты доходит до неистовства, он дышит только мщением, и жизнь соблазнителя нередко бывает в опасности, если этот последний слабее мужа. Но вообще собравшаяся толпа не допускает его утолить свое мщение кровью оскорбителя, а старается успокоить и даже успевает помирить их. Муж в подобном случае обыкновенно соглашается взять за обиду несколько циновок, и тот, которого он за минуту до того хотел лишить жизни, получает прощение, и все забывается. Подобные сцены, однажды улаженные, нимало не изменяют дружественных связей, до того существовавших.

Странное обыкновение, господствующее на группе Улеай и состоящее в том, что муж позволяет приятелю своему, зашедшему к нему в дом, заступить на одну ночь его место при жене, совершенно неизвестно на островах, на которых был Флойд; он никогда не слыхивал о таком обычае. Хотя мужья не любят, чтоб жены их принимали к себе гостей-мужчин, однако позволяется обоим полам, до вступления в брак, проводить вместе целые ночи в разговорах и пляске при лунном свете. Флойд уверял меня, что эти ночные собрания почти всегда бывают совершенно непорочные. Несмотря на это нарушение приличий, добрая слава молодой девушки нимало не терпит ни в каком отношении от подобной вольности. Целомудрие почитается долгом только матерей семейств.

Каково бы, впрочем, ни было снисхождение островитян к женщинам, есть некоторые законы, которые они должны исполнять, например, им запрещено говорить когда-либо, если они случатся в домах, где происходят совещания и где помещаются иноземцы. Дома эти строятся на морском берегу, и хотя все жители острова собираются в них для своих совещаний, однако строения эти не принадлежат ни правительству, ни тамолу и являются собственностью какого-нибудь островитянина, желающего доказать тем свой патриотизм. Кроме этих домов, есть еще другие, служащие приютом всех мужчин неженатых. Они также принадлежат частным лицам, добровольно уступающим их для пользы общественной.

Мужчины встают очень рано; первым делом их бывает идти к берегу умыться, выкупаться и выполоскать рот. Им запрещено употреблять на эти потребности пресную воду, и они уверены, что преступивший это запрещение не будет иметь никакого успеха в рыбной ловле. Такое же запрещение распространяется и на женщин, не находящихся в положении, требующем употребления пресной воды, как говорено выше. Женщины должны купаться на стороне, противоположной той, куда приходят мужчины, или в такие часы, когда последних там не бывает. По рассказам Флойда, только мальчики, подстрекаемые любопытством, которые, не участвуя еще в рыбной ловле и не удерживаемые страхом возвратиться с пустыми руками, осмеливаются прокрадываться лесом к морскому берегу, чтоб поглядеть на купающихся женщин, не пугаясь предрассудков и установленных правил. Приличие простирается даже до того, что женщинам возбраняется показываться на берегу в те часы, когда мужчины возвращаются с рыбной ловли, потому что, для большего облегчения, они скидывают с себя и ту малую часть одежды, которая их покрывает. После купанья, если нет никаких работ, мужчины собираются для своей забавы в общественный дом. У них никогда не бывает недостатка в предметах, возбуждающих веселость, но при всем том они скоро утомляются взаимными своими шутками, и потому немного времени спустя все общество предается отдыху. Ничто не может быть неприятнее этим островитянам, как нарушение их утреннего сна, который является для них величайшим наслаждением.

У них нет положенных часов для еды; всякий ест, когда почувствует голод, а в такое время года, когда некоторые из съестных припасов бывают редки, – всегда, когда представится к тому случай. Приготовление кушанья поручается всегда женщинам, на что и отводятся им особые дома. Стряпня и плетение циновок, на которые употребляются листья пандана, составляют почти единственное занятие женщин. Кроме этого, они еще занимаются изготовлением тканей из банановых волокон и луба кетмии тополевой, идущих на одежду обоих полов. Эти ткани, в которых по всей справедливости можно похвалить искусство и красоту отделки, ткутся на некоторого рода станках. Различные предметы, употребляемые при этой работе, особенно же челнок, весьма сходны с теми, которые и у нас служат для того же.

Флойд часто говорил мне, что языку жителей Каролинских островов нетрудно научиться, по крайней мере тому, которым говорят между собой мужчины. Он дошел до того, что его понимали островитяне и он понимал их, но он прибавлял при этом, что чрезвычайно трудно всегда помнить бесчисленное множество выражений, которых должно избегать в разговоре с женщинами. Для их общества есть другой, этикетный язык. Ничто лучше этого обычая не доказывает великого уважения этих диких к женскому полу, так же как и внимательности их к обязанностям общественной жизни. Не следовать этому первейшему правилу разговора было бы поступком, противным всякой благопристойности. Виновный в таком проступке изгнан был бы из общества и не был бы никогда допущен в присутствие женщин. В. Флойд рассказывал мне, однако, что, когда он был один с женщинами, то забавлялся употреблением в разговоре с ними тех же самых выражений, какие употреблял, обращаясь к мужчинам, что язык этот очень смешил их и что они много хохотали и перешептывались между собой при всяком запрещенном в их обществе слове, которое он произносил. Несмотря на вольность эту, которую он позволял себе, будучи один с женщинами, при появлении островитян он вынужден был, однако, менять тон и выражения и соблюдать строжайшее приличие в их присутствии. Они доходили до того, что стращали Флойда ссылкой на необитаемый остров, если не перестанет нарушать должное женщинам уважение употреблением запрещенных выражений. Такая строгость могла бы заставить думать, что в этих выражениях заключается какая-нибудь двусмысленность; ничуть не бывало. Предметы самые обыкновенные, самые употребительные изменяют совершенно свое наименование в разговоре с женщинами обо всем без исключения, и что к тому же еще разговоры весьма часто бывают очень соблазнительные. Вначале Флойду было особенно трудно привыкнуть к этому странному обычаю. Чрезвычайно любили все рассказы его о европейских народах: лишь только он приступал к этому, тотчас собирался около него многочисленный круг мужчин и женщин, слушавших его с величайшим вниманием, но всякую минуту мужчины прерывали его криком: «пеннант! пеннант!» (запрещено). Слово это выражает также все противное закону; например, есть деревья «пеннант», к которым запрещено прикасаться; участки земли, к которым нельзя приближаться, и пр. Это выражение «пеннант» имеет совершенно то же значение, как слово «табу», употребляемое другими жителями Океании. Женщины, однако, в присутствии островитян не улыбались, не изменяли даже выражения лиц своих при произнесении слова «пеннант» и делали вообще вид, будто бы вовсе его не понимают. Смех играет важную роль в беседах этих островитян. В. Флойд уверял даже, будто бы целые фразы можно выражать одним смехом. Они вообще весьма разговорчивы; вечера их проводятся обыкновенно в рассказах о жизни или приключениях тех, которые совершали дальние странствования; они с удовольствием говорят также о новых или неизвестных островах, ими посещенных или виденных, об их жителях, произведениях, о том, как принимали их туземцы, что заметили они в испанских колониях, особенно же о виденных ими кораблях и местах, где корабли им попадались. Разговоры их об этих различных предметах продолжаются нередко далеко за полночь. Посредством этих-то рассказов сохраняются между ними сведения о положении разных островов, составляющих Каролинский архипелаг. Весьма удивлять должна точность, с какой они умеют показать направление, в котором лежат острова, определить число дней, потребных для совершения пути к ним, назвать владетелей их, исчисляя притом еще, сколько где источников пресной воды, жителей, челноков и пр. Должно сожалеть, что В. Флойд не занялся с большей подробностью этими предметами и что шлюп «Сенявин» не мог посетить тех самых островов, на которых он жил, потому что нам, конечно, удалось бы с его помощью собрать драгоценнейшие сведения о статистике Каролинских островов. Жители островов, нами виденных в то время, как находился у нас Флойд, говорили языком, который он плохо понимал. Наречие, на котором Флойд изъяснялся в пребывание у добрых своих приятелей, каролинцев, было, без сомнения, смешением английского языка с туземным. Он столько же научился языку островитян, сколько последние научились его языку, так что были в состоянии понимать его, как привыкли понимать друг друга. Но жители островов, виденных нами после, говорили или другим наречием, или языком, совершенно особым.

Одной из главных отраслей промышленности каролинцев является рыбная ловля; они очень много терпят в то время года, когда в этом продовольствии бывает недостаток. Благодетельная природа наделила эти страны великим изобилием рыб, которые разнообразием цветов и странностью форм превосходят все, что только можно вообразить себе прекраснейшего, блестящего; мясо их нежно и питательно. Рыба ловится в изобилии в продолжение всего года, кроме тех месяцев, которые соответствуют нашим октябрю и ноябрю. В это время рыба становится очень редка, и достать ее можно только с большим трудом. Это время года – самое тягостное для бедных островитян, потому что они претерпевают в то же время почти совершенный недостаток в плодах, так что, лишенные средств добыть припасы, терпят самый ужаснейший голод в продолжение трех без малого месяцев в году. Хотя я обязан В. Флойду многими любопытными подробностями о способах, употребляемых для ловли разного рода рыбы, однако он не мог удовлетворить меня столь совершенно, как бы мне хотелось, потому что он сам только один раз участвовал в значительной ловле. В первые дни пребывания своего на острове Флойд роздал жителям всю свою одежду и не имел уже никакой, когда те ему предложили отправиться с ними на рыбную ловлю. Он с радостью принял это предложение. Сидя в тени величественных хлебных деревьев, не помышлял он, чтобы в приятнейшем климате в мире можно было чувствовать какую-нибудь надобность в одежде. Но когда он в открытой лодке пробыл несколько часов под палящим солнцем, то непривыкшая кожа его так воспалилась, что некоторое время жизнь его была в опасности. Добрые островитяне, нимало не предвидевшие, что поездка их будет иметь столь горестное следствие, удвоили с этой минуты свои попечения и старания о нем и не захотели уже более брать его с собой.

Собираясь на рыбную ловлю, отплывают они с острова с рассветом и возвращаются не раньше двух или трех часов пополудни. По возвращении своем сходятся в большом общественном доме, где едят наловленную рыбу, из которой оставляют для себя самую большую, а женам и детям посылают самую мелкую, потому, что вход в «Ims»[468] запрещается в эту пору не только женщинам и детям, но и мальчикам от десяти до двенадцатилетнего возраста. Всякий, кто готовится к ловле, по установленным законам обязан не иметь никакого общения с женой своей в продолжение восьми или десяти предшествующих дней и должен провести это же число ночей в общественном доме, назначенном для неженатых. Закон этот исполняется во всей строгости; тот, кто пользовался малейшей благосклонностью какой-нибудь женщины, вынужден отказаться на этот раз от ловли, если не желает, по общему поверью, подвергнуться опасности заразиться самыми опасными болезнями, особенно опухолью в ногах. Женщины, обыкновенно утаивающие связи свои с мужчиной, тотчас изобличают того, кто захотел бы нарушить этот непременный закон, станут смеяться над ним и преследовать, называя его «манабур» – слово, значение которого не мог объяснить мне Флойд. Закон этот простирается даже до того, что возбраняет мужчинам прикасаться ко всем принадлежностям ловли в продолжение тех суток, в которые они исполняли супружеский долг. На женщин, однако, закон этот не распространяется, они могут всегда отправляться на ловлю, кроме того времени, когда бывают беременны или кормят ребенка.

Островитяне имеют много различных способов ловить рыбу. С наибольшим успехом употребляют они, в благоприятную для ловли пору, плетенные из прутьев садки, имеющие отверстие в виде воронки, широкое устье которой обращено наружу. Они ставят всегда отверстие садка против течения, утяжеляя его камнями, чтобы погрузить на дно, где оставляют в течение двух дней; только по прошествии этого срока позволяется приходить опять на это место для осмотра. Всякий островитянин имеет два садка, чтобы быть в состоянии добывать себе каждый день рыбу. Садки эти бывают двух родов – большие и малые. В малые (унабаба) кладут для приманки небольших раков, особенно маленьких бернардовых раков (Bernard), и гуро (плод хлебного дерева, заквашенный посредством брожения). Большие садки (уг, Ouh) никогда не имеют приманки и закидываются вне рифа, обыкновенно на малой глубине, иногда же и на довольно значительной. Последние опускают с лодок, наложив в них сперва, как и в первые, камней, чтобы тотчас опускались на дно, и стараются тщательно заметить место, где они упадут в море. По миновании лучшей поры для ловли садки оставляются в продолжение большего или меньшего времени в том месте, где были закинуты, иногда даже в течение нескольких недель. Для отыскания настоящего места, где их закинули, рыбаки, прежде чем приступят к вытаскиванию, начинают с того, что, изжевав кокосовый орех, выбрасывают его на поверхность воды, чтоб сделать ее, при помощи отделяющегося от жеваного кокоса масла, более спокойной и прозрачной, и тогда быстро отыскивают свой садок. Для поднятия садков имеют они кошель из волокон кокосовой пальмы, туго набитый мелкими кусками мадрепорового коралла, сквозь который проходит палка весьма крепкого дерева с крючками с обоих концов; к одному привязывается веревка, закрепленная за лодку. Отыскав место, где опущен садок, осторожно погружают кошель с кораллом, пока не дойдет почти до самого садка, и тогда вдруг опускают его, чтобы нижний крючок пробил крышку садка, остерегаясь, однако, чтобы не раздавить его тяжестью кошеля. После этого садок легко поднимается за привязанную к лодке веревку. Садки вяжутся с величайшим тщанием, даже красиво, из весьма гибких ветвей дерева Volcameria. Они имеют сходство с употребляемыми для той же цели в Англии и Германии. Самые большие бывают длиной до 2 сажен и составляют обыкновенно собственность целой группы островов, которой богатство и важность считается по количеству принадлежащих ей садков. На группе Муриллё имеется их только сорок, между тем как на других число их простирается до двухсот. Для закидывания на значительной глубине избираются старые и ветхие садки, не могущие уже выдержать ударов волн на меньшей глубине. Кроме садков этих двух величин, бывают еще весьма малые различного вида, которые всегда с приманкой закидываются без разбора в лагуне и лишь на несколько часов; они служат только для ловли самой мелкой рыбы и предназначаются для женщин и детей, потому что все попадающееся в них должно принадлежать им и по малости их с ними нетяжело и удобно управляться.

Ловля, производимая ночью, называется «эддоль» и совершается следующим образом: берут самые сухие листья кокосовой пальмы, которые, несмотря на это, раскладывают еще на целый день на солнце, и потом кладут их по три, один на другой, и так связывают. Несколько часов после захода солнца рыбаки приходят за этими приготовленными связками листов и зажигают их в виде факелов, когда все население мужского пола войдет в лагуну; они держат факелы в левой руке, а в правой маленькие сети с рукояткой, которой ловят рыбу, лишь только ее увидят. За каждым рыбаком следует другой, дело которого состоит в том, чтобы вынимать попавшую в сеть рыбу, убивать ее, раскусывая голову, и складывать в садки. Таким же образом ловят и всякого рода раков (crabes, homards, langoustes). Способ ловить рыбу посредством заостренного шеста называется «гаттан». Каролинцы весьма искусны в этом роде ловли, употребляемом почти исключительно для одних зеленых видов скаров (scarus), которых едят сырыми с сохраненным плодом хлебного дерева (мар).

Другой еще способ рыбной ловли, также весьма употребительный, состоит в следующем: кокосовые листья разрезают надвое по длине общего черешка и навертывают их потом на веревку так, чтобы концы листьев торчали во все стороны. Два человека, держа концы растянутой веревки этой, идут с ней вперед, а за ними следует полукругом множество людей, которые гонят перед собой рыбу к садкам, уже прежде для этого расставленным. Так как этот род ловли производится на глубине не больше 2 футов, то концы листьев, торчащие во все стороны от веревки, не допускают рыбу уйти назад. Этот способ особенно употребляется для анаканов, – род длиннорылых щук. Наконец, они более и более суживают круг, который сначала образовали, и успевают таким образом загнать рыбу в садки. Женщины не занимаются ни одним из этих видов ловли; есть, однако, один род, называемый «боше-бок», в котором они принимают очень деятельное участие. Женщины входят ночью в лагуну, без огней, с сетями довольно большими, отверстие которых имеет вид параллелограмма; они становятся в полукруг на весьма малом расстоянии одна от другой. Мужчины, вооруженные шестами, дожидаются с мальчиками на берегу, пока все женщины установятся, а потом бегут к ним с ужасным криком через лагуну, чтоб замутить воду. Рыба, испуганная и приведенная в движение, легко попадает в сети, раскинутые перед тем женщинами.

Эти способы ловли доставляют жителям большое количество рыбы и требуют весьма мало времени; к несчастью, однако, могут они ими заниматься только в те месяцы, когда рыбы много. В это время не употребляют уже удочек, а оставляют их до той поры, когда рыба редка и нельзя ловить ее другими, легчайшими способами. У островитян этих есть три различных рода удочек. Одни, в виде серпа, бывают обыкновенно очень малы, никогда почти не превышая дюйма в длину, и делаются или из дерева или из черепахи, а иногда просто из костяных частей броневидной чешуи кузовков (Ostacion). За средину привязывается нить, продетая в приманку, которая оттягивается потом на этот крючок так, чтобы горизонтальное положение его изменилось в прямое продолжение самой нити. Лишь только рыба схватит и проглотит приманку, нить вытягивается, и этим движением крючок, освобождаясь из притянутого положения, становится поперек рта рыбы. Этот вид удочек служит, собственно, для ловли рыбы из рода смариса (Sparus smaris, Tinga). Другой вид удочек почти одинаков с нашими и делается из перламутра или из черепахи; но преимущественно употребляют крючки европейского изделия, до которых каролинцы весьма жадны. Чтоб втолковать нам желание свое достать от нас крючки, они клали в рот палец и упирали его в щеку, как бы подражая рыбе, попавшейся на удочку. Этими крючками при лунном свете удят в особенности разные виды сериана, бодиана, губана (Labras) и рогоноса (Balistes). Третий род почти сходен с последним, только крючки гораздо больше и употребляются для рыбы значительнейшей величины, как бониты и другие. Способ закидывания этих уд состоит в том, что нить привязывают к лодке и оставляют тащиться сзади с приманкой из рыбы или из неразвернувшихся листьев кокосовой пальмы.

Островитяне едят рыбу иногда сырую, иногда поджаренную на огне или же изготовленную следующим образом: во-первых, выкапывают в земле яму и разводят в ней огонь; когда он хорошо разгорится, кладут в него коралловые камни, на которые, когда они раскалятся и огонь потухнет, настилают слой листьев, потом кладут рыбу, покрываемую таким же слоем листьев, а сверху еще слоем коралловых камней, также раскаленных; после этого совсем засыпают яму, и рыбу оставляют там в продолжение некоторого времени.

В. Флойд уверял меня, что рыбу можно сохранять этим способом в течение недели и больше. Для поджаривания рыбы насаживают ее на шесты довольно крепкого дерева. Рыба, которую едят сырой и неочищенной, – это разные виды зеленого скара и длиннорылых щук, несколько видов из рода макрели (Scomber), пикарели, смарисы (Cerres), краснобородки (Mulles). Многие другие изготовляются между раскаленными камнями; а рыбу, более или менее плоскую, как щетинозуб (Chaetodon), асписур, сковородки (Soles, Pleuronectes) и прочее, как и превосходные губановидные (Labroides), за исключением скаров, всегда жарят на огне. Островитяне, однако, не очень жалуют щетинозуб и едят его только в голодное время. Есть несколько сортов рыбы, которых никогда не позволяется есть мужчинам и даже мальчикам, если не хотят они подвергаться опасности страдать болью в ногах; женщины же едят их во время беременности и периодического очищения с удовольствием и даже с жадностью. Из употребляемой в пищу рыбы они умеют извлекать еще и другие выгоды: они употребляют, например, иглы асписура из хвоста этой рыбы для кровопусканий и для операций, которые можно сравнить с иглопрокалыванием (Acupuncture) японцев. Зубы акулы служат для той же цели, а кожу ее употребляют так же, как и столяры наши, для сглаживания дерева.

Кроме великого изобилия и разнообразия рыбы, море доставляет им множество других животных из семейства моллюсков, ракообразных и ежеватокожных, которыми довольствуются при недостатке рыбы. В. Флойд уверяет, как и сами каролинцы, что осьминоги (Poulpes) и каракатицы (Sйches) составляют прекрасное кушанье через двое суток после того, как были сварены и очищены от слизистого и вонючего вещества, которым бывают сначала окружены. Женщины, которым предоставлена ловля этих животных, употребляют их для усиления своих прелестей следующим образом: они берут на себя осьминога, который окидывает своими длинными ногами их плечи и шею, и действием присосок, которыми ноги животного снабжены, образуются на теле красные пятна, считаемые большим украшением. Осьминоги встречаются иногда пребольшие, такие даже, к которым жители боятся прикоснуться. Мясо их вообще не едят, а идет оно на приманку для рыбы, которая до него очень лакома. Добываемое из него черное вещество служит для окрашивания венков и ожерельев, сплетенных из цветов. Около островов водятся в изобилии раки разных родов. Островитяне снимают бернардовых раков (Pagurus), живущих на земле в течение дня, с турнефорции, дерева, весьма густого, растущего близ берегов, на которое всползают эти животные, чтобы спать. Есть другие виды черепокожных, для ловли которых употребляют садки; но крабы и другие морские раки (homards, langoustes) добываются описанным выше способом, ночью с факелами. Что же касается раковин, которых островитяне собирают чрезвычайное множество, то В. Флойд не мог сообщить никаких удовлетворительных подробностей, не будучи в состоянии определить довольно ясно разные виды их. Есть такие, которые всегда ядовиты, иные же ядовиты только в известное время года, а прочих можно есть во всякое время без малейшего вреда.

Хотя рыба, разные виды моллюсков и черепокожных составляют важнейшую часть пищи островитян, однако они не пренебрегают и птицами, из которых некоторые, впрочем, им запрещены. Мужчины и мальчики, например, не могут есть кубарей голубиных (Turdus columbinus), потому что, если бы вздумали употребить в пищу эту птицу, то непременно стали бы падать с кокосовых пальм, влезая на них; одним женщинам предоставлено право есть ее. Некоторый род черной морской ласточки, может быть, тонкоклёвая (Sterna tenuirostris), совершенно запрещен на многих островах; пища эта не должна заноситься туда ни мертвая, ни живая, потому что неминуемым следствием будет потеря хлебных деревьев. Однако на иных островах, между прочим на составляющих группу Фанану, несмотря на близость групп Муриллё и Руа, не существует закона относительно этой пищи. Морская ласточка глупая (Sterna stolida) везде очень уважается и едят ее жареную. Птица эта является истинным даром небесным для многих островов, потому что кладет яйца в такие месяцы, когда нет ни рыбы, ни плодов. На острове Руа в один сбор добывают до тысячи яиц, а в продолжение всей поры бывает иногда три сбора яиц. Один вид бабы-птицы (Pelicanus piscator) также очень уважается за то, что содержит в себе много мяса. Куры, которые, как островитянам известно, завезены к ним с западных островов, весьма ценятся за яйца, с большим, однако, трудом отыскиваемые, потому что эти дикие куры по природному инстинкту прячут их сколько могут и от крыс, которых чрезвычайно много на островах, и от людей. Островитяне – большие охотники до петушиного боя: вкус этот, вероятно, заимствован ими от испанцев. Длинные перья петушиного хвоста считаются величайшим украшением для головного убора мужчин.

Главной чертой характера жителей Океании можно считать всегдашнюю веселость, вселяющую в них неимоверную страсть к удовольствиям; музыка и пляска – их любимейшие забавы, самое приятное препровождение времени. Жители островов Каролинских, островов Товарищества, Дружества, Сандвичевых и прочих предаются с одинаковой силой тем же удовольствиям. У первых меньше изысканности и больше простоты в обществе. В празднествах на островах этих замечается только слабый очерк тех, которые описывал Кук; искусство у этого народа еще в младенчестве; ему еще неизвестен ни один музыкальный инструмент. Невынужденность и природная веселость составляют всю прелесть его празднеств; песни дышат радостью и весельем. Пение и пляска не составляют на этих островах, как на описанных знаменитым мореплавателем, исключительного занятия одного сословия: все юношество острова или группы островов принимает одинаково деятельное участие в публичных концертах. Каждый год или два островитяне возобновляют свои песни и прилагают всевозможное старание, чтоб выучить и петь их хорошо. Песни эти бывают произведениями какого-нибудь отличного гения их собственной или другой группы островов. В этом отношении беспрерывный взаимный обмен мыслей производится посредством мореплавания. Если, например, придет желание молодым людям какого-нибудь острова, более или менее удаленного, то пускаются в путь, не колеблясь, будучи наперед уверены в радушном и дружеском повсюду приеме, какой всегда встречают все такого рода посещения. Бывают случаи, что подобные поездки назначаются на отдаленные сроки. В тот год, когда открыли мы группу Муриллё, часть жителей островов Сатауаль, Соуг и Таметам согласилась отправиться в июне того года на остров Фанана, местопребывание владетеля этой группы, хотя и отделялись от него расстоянием почти в 200 морских миль, единственно с той целью, чтобы сделать увеселительную поездку, подобную описанной ниже. При нас занимались уже разными приготовлениями и начинали упражняться в пении и пляске. Назначено было, что плавание совершится в семидесяти лодках, в каждой будут находиться пять певиц. Между песнями обоих полов нет никакого сходства, и усиливается всеми мерами, чтобы смысл тех песней, которые будут петь мужчины, никак не мог быть понят женщинами; стараются даже выговаривать таким образом, чтобы никто из непринадлежащих к числу сговорившихся не понимал ни одного слова, потому что песни эти часто бывают слишком вольны или заключают выражения, считаемые «пеннант». Репетиции делаются по той же причине порознь; мужчины избирают для этого общественный дом, а женщины запираются у себя или удаляются в глубину леса. Если на какой-нибудь остров прибудет общество такого рода, то прием ему всегда делается самый гостеприимный. Мужчин помещают в общественном доме; а певиц располагают в жилищах женщин. С вечера уже мужчины начинают готовиться к празднеству, которое всегда откладывается до следующего по прибытии дня, женщины, напротив, проводят ночь в разговорах или сне. На другой день поутру всякий житель острова, которого не удерживают особенные обстоятельства, начинает с того, что отправляется на рыбную ловлю, между тем, как предполагающие быть действующими лицами принимаются за наряд свой, который требует много времени и который мы теперь опишем; он никогда не оканчивается прежде полудня. С самого начала льют себе на голову кокосовое масло, которым натирают волосы и кожу; потом идут купаться в пресной воде, что у них считается величайшей роскошью, по трудности доставать на то воду, очень редкую и слишком дорогую. Это купанье, после натиранья маслом, придает волосам и телу их тот блеск и ту мягкость, которые они ставят выше всего и которые занимают у них место белизны тела европейцев. Обычай, благопристойность, а больше всего предрассудки требуют непременно, чтобы оба пола купались в разных местах, потому что, по поверью этих народов, никогда рыба не пойдет в сети человека, купавшегося в той воде, которая служила для той же цели другому полу. После купанья женщины приступают к своему убранству: вдевают серьги, сделанные из весьма легкого дерева, красиво разрисованные и украшенные цветами пандана: они считают их талисманом, против которого не могут устоять мужчины; потом надевают браслеты из черепахи или перламутра. Волосы их убираются гирляндами из душистых цветов, искусно сплетенных и прикалываемых с особенным вкусом. На шею надевают ожерелья, в глазах их неоцененные, хотя на самом деле они делаются только из листьев, раковин, крашеного дерева и пр. Одежда их состоит из ткани, сделанной из банановых волокон с широкими полосами, желтыми и черными, которую обвязывают вокруг тела над бедрами. Сверх того, они носят еще по верхнему краю ткани пояс, концы которого опускаются до колен; пояс этот бывает из кокосовых листьев. Молодые женщины остаются обыкновенно по пояс совсем нагие, пожилые же на этот случай накидывают род плаща. Мужчины ни в чем не уступают женщинам в нарядах: они украшают свою шею, руки и ноги молодыми кокосовыми листьями, подпоясываются красивым оранжевым поясом, надевают на голову венок, сделанный из банановых волокон и окрашенный самым ярким желтым цветом, который составляет странную противоположность с черными, как смоль, волосами их, тщательно убранными и приколотыми большим гребнем, на котором еще прикреплен пучок пуха с длинным редкой красоты пером, петушьим или фаэтоновым (Paille en cul), почитающимся у них первейшим украшением. Если позволяет время года, то ожерелье их составляется из листьев одного вида банановых растений (Marantha), который весьма уважаем и растет только на немногих островах. По окончании убранства два или три человека торжественно идут в общественный дом и начинают тотчас же петь; на этот призыв сходятся к ним немедленно все прочие певцы и становятся по одной стороне строения. Тогда только являются и певицы, которые по приходе помещаются на противоположной стороне; весь остров сбегается: мужчины, женщины, старики, дети – все толпятся, чтобы присутствовать на празднестве. Мужчины открывают концерт, но немного спустя с голосами их сливаются и женские. Вначале все они сидят, однако скоро встают, с пением соединяют пляску и увеселяют таким образом зрителей в течение трех или четырех часов сряду. Женщины уходят первые и все вдруг, между тем как мужчины продолжают еще праздник и оставляют общественный дом не прежде, как после угощения их всем, что ни есть лучшего на острове. Жители в подобных случаях приносят наперерыв съестные припасы, употребительные у них лакомства, и таким образом празднество снабжается весьма изобильно. Тамол, или владетель, угощает, и когда его собеседники хотят уходить, он настоятельно удерживает их и приглашает на праздник, который жители его острова должны дать в честь гостей несколько дней спустя и совершенно в таком же роде. Кроме больших празднеств, требующих столь многих приготовлений, островитяне часто собираются для пляски и пения, особенно в течение трех летних месяцев, когда бывает большое обилие рыбы. Они сходятся обыкновенно после захода солнца и продолжают пировать далеко за полночь.

Пляска этих народов имеет характер совершенно особенный. Когда должно начинаться это увеселение, в описанные большие празднества, то вся молодежь встает и становится во столько параллельных линий, сколько позволяют многочисленность собрания и избранное для этого место. Все пляшут одновременно, и фигуры, не имеющие недостатка в разнообразии, выделываются с большим единодушием и согласием. Такт соблюдается с удивительной верностью. Впрочем, род пляски их состоит из резких и быстрых движений всего тела, рук и ног и, сверх того, сопровождается большим шумом, потому что они бьют в ладоши и хлопают руками по разным частям своего тела. Вместе с этим кричат они по временам невнятным голосом, что называется у них песнями. Они пляшут не всегда, как мы, стоя: у них увеселением этим можно заниматься и сидя.

Дух, называемый Ганно, или Ганнулап, господствует над каждой группой Каролинских островов. По некоторым из собранных сведений кажется, что дух этот подчинен сам другому существу, несравненно высшему. Немногие пользуются преимуществом видеть его, слышать и сообщать другим его повеления и этим обязаны только ходатайству своих детей, умерших в самом младенчестве; впрочем, избранные не пользуются ни особенным уважением, ни исключительными правами. Иногда же подвержены бывают козням злого духа, обитающего в кораллах, служащих основанием этим островам. Последний завидует им в том, что они наслаждаются созерцанием ясного чела Ганно, которое для него вечно невидимо. Когда злой дух поселяется в теле избранного, то немедленно обращаются за советами к другому избранному, отведя сперва беснующегося в общественный дом, назначенный для холостых: несчастный ревет и кривляется ужаснейшим образом, катаясь по земле. Лишь только придет другой избранный, он тотчас начинает осматривать больного с величайшим вниманием в продолжение некоторого времени и потом торжественно объявляет, что им овладел злой дух и что он немедля должен приготовиться к борьбе с врагом столь могущественным. Вслед за этим он уходит и приказывает принести ему кокосов. Через несколько часов он возвращается, вымазанный, наряженный и вооруженный двумя копьями, крича, ломая себе руки и производя всевозможный шум все время, пока идет к дому больного. Входя, он прямо нападает на беснующегося, который в ту же минуту вскакивает и бросается на своего противника, чтобы уклониться от его ударов. После сильной схватки они бросают копья и оба принимаются за «гур-гур» – палки, употребляемые при пляске, и за борьбой, которая, судя по началу, должна бы быть отчаянной, следует зрелище чрезвычайно смешное: они принимаются плясать самым шутовским образом, раскидывая притом во все стороны вокруг себя кокосы, пока совершенно не утомятся и не выбьются из сил. Бой этот повторяется через разные промежутки времени, часто в продолжение многих недель сряду, пока заклинатель не останется победителем. В несчастиях советуются с такого рода вдохновенными, которые в подобных обстоятельствах стараются проникнуть в намерения Ганнулапа через посредство своих детей, умерших в младенчестве. Ответы оракулов часто бывают двусмысленны, а иногда и совершенно бессмысленны.

Островитяне ежегодно справляют в честь Ганнулапа празднества, продолжающиеся целый месяц и требующие великих приготовлений. В продолжение двух месяцев муж совсем удаляется от брачного ложа; пока длится торжество, не позволяется носить парусов на лодках, ни одна лодка не может даже отойти от берега в течение первых восьми дней, а иноземцам возбраняется приставать к острову.

Четыре дня, предшествующие великому торжеству, посвящаются на сбор такого количества зеленых кокосов, какое только можно собрать, и на изготовление из них вместе с плодом хлебного дерева различных яств. Накануне же праздника бывает большая рыбная ловля: все припасы переносятся в «лед» – обыкновенный дом, обращенный в храм Ганнулапа и который во весь год на эту только ночь запирается. На другой день между восходом солнца и полуднем все жители мужского пола, за исключением детей, собираются присутствовать при вступлении в храм через северную дверь тамола, наряженного в самые богатые и пышные одежды, ожерелья, браслеты и пр. Взор его мрачен и потуплен, в руках он держит палку, которой как бы очищает себе путь, он кажется притом погруженным в размышления и занятым единственно своим монологом, которого никто совершенно не понимает. Брат его, также богато наряженный, обходит его и вступает в храм в противоположную дверь в сопровождении почетнейших жителей острова. Все они садятся, но опять встают, как только покажется тамол, который располагается на трех прекрасных циновках, для него приготовленных, после чего уже и все прочие усаживаются на полу. По вступлении в храм главы острова храм запирается, и никто больше не впускается. Брат тамола подходит потом к припасам, берет по частице всякого кушанья, число которых простирается по крайней мере до пятидесяти. Прибавляет к тому самую большую рыбу и самый большой кокос, складывает все в корзину, сделанную из кокосовых листьев, и подносит своему брату, для которого сверх того открывает от 50 до 60 кокосов. Вслед за тем остальные припасы раздает всему собранию, садится сам подле брата своего, чтобы разделить с ним трапезу, которую ему изготовил, и в награду получает волокнистую кору всех открытых кокосов, дар большой цены по количеству веревок, которые могут быть из нее сделаны. Через полчаса празднество это, для которого требовалось столько значительных приготовлений, кончается: храм обращается опять в простой дом, общий для всех, кто захочет войти в него, расположиться в нем, спать, разводить огонь и прочее, с той только осторожностью, чтобы не коснуться пепла и не навлечь тем чары на весь остров. Этот дом или храм Ганнулапа – обыкновенный приют больных, никто, однако, не осмелится остаться в нем один, потому что здесь пребывает дух Ганно.

К постройке лодок, на которых островитяне совершают свои дальние и опасные плавания, приступают они следующим образом: желающий строить себе челнок ищет сперва по всему протяжению острова удобное для того дерево, которое покупает у владельца за несколько циновок, снастей или других предметов промысла. Он вперед уже полагается на помощь своих земляков, которые точно не отказываются пособить ему срубить дерево как можно ближе к корню; чтобы свалить его, подрубают его со всех сторон кругом до самой сердцевины и считают эту предосторожность необходимой, потому что иначе дерево при падении своем может расколоться в самом основании и сделается вовсе негодным для предположенной цели. Имея только каменные или сделанные из раковин топоры, при всех усилиях успевают они в работе своей очень не скоро и вынуждены бывают производить ее не сразу, а с промежутками времени для отдыха. Они работают день, а два следующих отдыхают. Они тщательно наблюдают, чтобы дерево, падая, не повредило других, потому что владелец их заставит заплатить за причиненный ему убыток. Срубленное совсем дерево перетаскивают веревками к берегу неподалеку от общественного дома, где оставляют его на солнце покрытым немногими ветвями в продолжение нескольких месяцев, чтобы дерево совсем высохло, а потом уже принимаются за настоящее дело.

На большой группе Муриллё находятся только три строителя лодок. Тот, кого изберут для постройки, начинает свое дело речью, которую он говорит всенародно и которая вообще бывает очень длинна; потом стеблем кокосового листа вымеривает длину и толщину кряжа, определяет длину киля, намечает концы его и пр. Ему подчинены все работники, и он надзирает, чтобы все они с прилежанием исполняли свои обязанности. Когда грубо обделают кряж снаружи, то начинают долбить его, в чем успевают довольно скоро, потому что иногда берутся за это сразу до тридцати человек и даже больше. Маленькая гребная лодка выдалбливается вообще в один день. Нос и корма лодок требуют особенного внимания, должны быть сделаны отдельно и отрабатываются с большим тщанием. Случается, что много деревьев срубают напрасно, прежде чем отыщут пригодное для употребления. Для бортов челнока, которыми занимаются после, нужно другого рода дерево. Из этого можно составить себе понятие о затруднениях и продолжительности подобной работы, особенно если принять в соображение жалкие инструменты, употребляемые островитянами, которыми они должны довольствоваться для всех своих работ. Соразмерна бывает и радость их, когда дело приводится к окончанию, и по этому случаю совершаются большие празднества. Мужчины, женщины, дети – все, кто в состоянии работать, стремятся на рыбную ловлю и занимаются приготовлением пищи островитянам, состоящей из кокосов, плодов хлебного дерева, арорута (Marantha arundinacea) и т. д. С этой поры условливаются работать только до половины дня, а потом принимаются за пищу, причем кладут под лодку молодые плоды кокосовой пальмы в виде жертвоприношения духу Ганно. Этот обряд повторяется каждый день до окончания постройки. И тогда только разрешается есть рыбу, испеченную между раскаленными камнями и сохраненную в плотно закрытых ямах. Нос и корма челнока после этого украшаются гирляндами из цветов, и ждут только благоприятного случая для спуска на воду конченной теперь лодки, наследующей название какой-нибудь другой, пришедшей в негодность, от которой всегда сохраняют какую-нибудь часть и вставляют в новую лодку. Строитель челнока вознаграждается вообще за труды свои богатым подарком, состоящим из циновок, плодов и т. п.

Я чрезвычайно сожалею, что не мог собрать подробных сведений о том, каким образом мореплаватели с этих островов делают свои приготовления, собираясь пуститься в дальнее плавание. В. Флойд не мог удовлетворить мое любопытство и сообщил только подробности о плавании от острова Руа к высокому острову Руг или Олла, лежащему на расстоянии не более восьмидесяти морских миль. Для этого плавания, которое обыкновенно совершается в один день, они берут с собой дюжину испеченных хлебных плодов и приготовляют еще кушанье из того же плода, которое едят из раковин. Не забывается и рыба, если можно достать ее, а также и кокосы.

Главные предметы их поисков в предпринимаемые ими плавания – это, во-первых, мар – род квашеного теста, приготовляемого из хлебных плодов, которое почти исключительно служит им пищей в продолжение зимы, потом все, что относится к одежде, а также разная домашняя утварь. По прибытии на Оллу они идут к какому-нибудь гостеприимному жителю, в дружеском приеме которого уверены. Последний, тотчас по приходе их, доносит о том тамолу, который через посланного приказывает им принести к нему и сложить у него свои паруса до отплытия их с острова; этот обряд доставляет им покровительство законов. Обмен начинается в тот же вечер. Предметы торговли жителей низменных островов: челноки, паруса, весла, снасти, копья, булавы, корзины, циновки из листьев пандана, домашняя утварь и прочие, которые они променивают на плащи, пояса и другие принадлежности одежды, сделанные большей частью из волокон банановых и кетмиевых растений, которых эти жители почти совсем не имеют, на мор, на тек, извлекаемые из одного вида банановых растений, дающего превосходнейшую оранжевую окраску; на красную землю и на известковые камни, употребляемые для печения арорута (могмоге).

По окончании торга они отдают свою старую одежду, чтобы ее выкрасили в черную краску, – это делается даром. Следующие дни проводятся в увеселениях, в продолжение которых они довольствуются кушаньями, состоящими из хлебного плода, кокосов и клещинцовых корней. Многие произведения возвышенных островов, как гам, род корня, имеющего сходство с картофелем, апельсины, бананы, вкусный плод кратевы и сахарный тростник, так же как и рыба, там весьма изобильная, запрещены жителям низменных островов, которые свято этому повинуются, будучи уверены, что злой дух, пребывающий в радуге, потопит их на возвратном пути, если они провинятся в подобном проступке. При отплытии с острова лодки их нагружаются съестным веществом, называемым «коие» и приготовляемым из зерен хлебного плода низкого качества, которое весьма питательно и представляет большое подспорье во время голода, случающегося довольно часто зимой на низменных островах. За это кушанье никогда ничего не требуется.

Обратный путь совершается по меньшей мере в пять дней, потому что надобно плыть против ветра. При этом-то случае лоцман их должен показать все свое искусство, чтобы при лавировании не сбиться с пути к острову Руа. Тотчас по прибытии из подобного путешествия дается лоцману особенный обед, называемый «оеддере», в котором строго запрещено участвовать всякому другому. Прежде чем лоцман, которого называют на их языке «апалла», начнет свой обед, произносит он несколько слов, вероятно, выражающих благодарность духу Ганно. Почти все население острова, сложившееся вместе для устройства пира, присутствует, когда он вкушает предложенные ему яства, которых всегда наставлено бывает большое количество. Все, чего он не съест, предоставляется ему же и тотчас относится в его дом. Это единственная награда, получаемая им за службу; но не нужно забывать, что большая часть этих экспедиций предпринимается всем островом сообща, а не частными лицами. Звание лоцмана – весьма почетное. Легко будет представить себе, каким уважением эти люди пользуются, когда узнаем, что их только двое на острове Руа: один из них сам престарелый тамол, а другой – сын его сестры.

Мы упомянули выше, что у островитян этих есть род замазки или мастики, которую употребляют при постройке лодок для более плотной связи досок, их составляющих. Я изложу способ приготовления этой замазки, некоторые подробности, доказывающие, что различные поколения народов, рассеянных по земному шару, прибегают к одинаковым средствам, чтобы извлечь для себя пользу из произведений, даруемых им природой. Для составления этой замазки ищут сперва больших масс мадрепорового коралла, который сносят в отведенное на берегу место, где вырывают довольно глубокую яму, имеющую сообщение с узким каналом, вырытым подле, и разводят в ней огонь, чтобы сильно нагреть ее. Потом складывают туда камни, которые покрывают решеткой из перистых кокосовых листьев, сверх которых накладывают другие, а потом закрывают это старыми циновками и всем, что попадает под руку. Напоследок же засыпают яму землей, песком и пр. Посредством же канала, который сообщается с ямой, вливают в нее столько воды, сколько может войти, и затыкают отверстие, чтобы испарения, выходящие из ямы, в ней удерживались. Коралл этот остается в таком положении несколько месяцев сряду, по истечении которых открывают весьма осторожно яму и находят коралл превратившимся в белую массу, весьма едкую, небольшое количество которой достают в большие раковины. Взятую часть массы растирают на доске, чтобы отделить находящиеся в ней маленькие камешки, мешают потом с углем, добытым из покрывала или волокнистой коры старых кокосов, и тем довершают приготовление своей замазки. Не должно откладывать употребление ее в дело, потому что она затвердеет и тогда уже ни к чему не будет годиться. Ее переносят в жестких листьях красолиста; положив же в дело, покрывают листьями, чтобы не слишком скоро сохла на солнце.

Чтобы добыть огонь, берут обыкновенно обрубок тополевой кетмии, дерева, чрезвычайно легкого, и, сделав вдоль него выемку, кладут на землю. В то же время другой готовит палочку из того же дерева, с конца заостренную, которую упирает в выемку и, держа ее обеими руками перпендикулярно, разводит от одного конца до другого со всевозможной силой и быстротой. Успех совершенно зависит от искусства двигающего палочку и от сухости дерева; иногда одного размаха бывает достаточно, чтобы дерево загорелось, неискусный же может продолжать трение целый час без успеха. Огонь поддерживается волокнистой частью плода баррингтонии, которую перед тем хорошо высушивают.

Кава, напиток, столь употребительный на всех островах Великого океана, здесь вовсе не введена; впрочем, острова эти и не производят растения, из которого она делается. В. Флойд сказывал мне, что ее не знают также на острове Олле или Руге, что весьма удивительно, потому что на Юалане растение, из которого приготовляется этот напиток (Piper methysticum), столь изобильно и в таком употреблении, что составляет единственный доход старшин острова.

Каролинцы вообще здоровы, однако не совсем свободны от болезней. Род оспы, называемый руп, господствует у них и бывает иногда весьма опасен. То же название дают они совершенно другой болезни, которая причиняет большую смертность. Сначала она показывается на ладонях и подошве ног в виде некоторого рода сухой коросты, причем отделяется большое количество дикого мяса, которое должно прижигать без малейшей потери времени для отвращения худых последствий, неминуемых, если не взята эта предосторожность.[469] Ужасная болезнь эта с успехом вылечивается, если вовремя прибегнуть к этому жестокому средству.

Наконец, третья болезнь, которая также носит название руп, совершенно неизлечима; это род проказы (Herpes exedens), которая быстро разрушает организм и искажает ужасным образом больного.

Слоновья или бугорковая проказа (Elephanthiasis) также нередко встречается, и мы видели многих старшин, чрезмерно от нее страдавших. Кровяной гриб (Fungus haematodes) пробивается сквозь глазную впадину детей таким же образом, как и у нас. Слепота нередка и появляется без разбора во всех возрастах.

Oт некоторого рода подагры, называемого островитянами «мак», очень пухнут суставы, а иногда, напротив, только ощущается боль без всякой опухоли. Боль эта почти всегда периодическая. Для излечения этой болезни прибегают к иглопрокалыванию; к концу маленькой палочки привязывают под прямым углом иглу, находящуюся на основании хвоста рыбы асписур. Эта игла наставляется на больную часть и вводится в тело посредством легких ударов по палочке.

Рыбья чешуйчатая проказа (Ichthyosis) весьма обыкновенна, ее называют «эпиза», а одержимого болезнью – «мейдом». Вначале она вовсе незаметна; больной не чувствует боли, ни какого-либо отягощения, кроме почти беспрестанного зуда. При первом появлении этого признака больному запрещают заниматься рыбной ловлей и купаться, потому что от действия морской воды болезнь усиливается. С усилением болезни дыхание становится весьма неприятным. Кожа больного делается неровной, беспрестанно лупится в виде, весьма сходном с рыбьей чешуей, и образуются на ней формы, чрезвычайно напоминающие формы некоторых мадрепор.

Дети весьма подвержены молочнице: болезнь эта похищает большое число их несколько недель спустя после рождения.

На островах этих есть люди, умеющие лечить различные болезни; к ним всегда прибегают, и они хранят в величайшей тайне способ своего пользования. Их щедро награждают за труды различными произведениями острова. Никто совершенно не знает, что входит в состав их лекарств. В. Флойд, которому весьма хотелось исправлять должность лекаря, потому что он полагал себя несколько сведущим по этой части, никогда не мог узнать и малейших средств, употребляемых ими для излечения многих болезней. Эти люди чрезвычайно гордились своими успехами. Многие из них довольно искусны в некоторых легких хирургических операциях, умеют пускать кровь, употреблять иглопрокалывание и моксу, прижигать, ставить промывательные, вправлять вывихнутые члены, перевязывать, и даже довольно хорошо, переломленные части.

Кровопускание употребляют между прочим с успехом для отвращения последствий укусов сколопендры, которых на этих островах водится очень много. Кровь пускается из самого уязвленного места.

Обычая хоронить умерших у них не существует. Если умрет простолюдин, то тело его привязывают к доске, которую нагружают камнями, и потом бросают в море на некотором расстоянии от рифа. Тела же старшин и других важных лиц ставятся в небольшом строении позади их жилищ; эти строения украшаются обыкновенно зелеными ветвями и цветами.

Климат этих островов вообще из самых приятных. Тропическая жара умеряется свежестью ветров и близостью моря. В течение лета господствуют продолжительные штили, но тогда сильная роса охлаждает воздух. Неимоверное количество дождя, выпадающего в это время года и продолжающегося иногда по целым суткам и даже по нескольку дней сряду, делает его часто неприятным. Проливные дожди, впрочем, нередки здесь во всякое время года: не проходит без того пяти или шести дней. Хотя они так часты, жители к ним весьма чувствительны, особенно женщины и дети, которые боятся их удивительным образом. Только когда начинают созревать плоды хлебного дерева, не удерживает их никакой ливень, тогда нет для них препятствий, потому что дело состоит в сборе плодов. Для такого наслаждения всякий готов подвергнуться некоторой неприятности. Самое худое время года соответствует нашему январю и февралю: тогда свирепствуют часто сильные бури. В эту пору островитяне никогда не удаляются от берега; гром («бат») и молния («фи-фи») сильно тревожат их. Явления эти наводят на них величайший ужас и в то же время внушают им особенное благоговение. Когда пожелают они мстить своему неприятелю, то во время грозы идут к старым избранным, несут им подарки, состоящие из плодов, циновок и прочего, и просят их заготовить молнию, чтобы поразить их врагов. Я оклеветал бы этот добрый народ, если бы не прибавил к этому, что несколько часов спустя они приходят опять с новыми дарами, более драгоценными, чем прежние, и просят об утишении грозы и помиловании их врага.

В. Флойд ничего не говорил о землетрясениях, однако большие расселины, замечаемые в рифе, окружающем группы Улеай, ясно доказывают, что острова эти им подвержены.

Частые дожди, а еще больше небольшой черный жук причиняют великий вред крышам хижин, так что островитяне вынуждены возобновлять их постоянно два раза в год и даже чаще. Крыши эти делаются из кокосовых листьев. Каждый раз при перемене крыши жены работников, в числе которых всегда первым бывает сам хозяин дома, готовят прекрасный обед.

Крысы – еще большее зло для этих островов: это животное водится здесь в чрезмерном множестве и уничтожает все запасы. Рассказывают, что на Олле крысы расхитили из различных магазинов значительное количество мара и перетаскали его в подземную пещеру, которую открыли после дети к величайшему удовольствию всех жителей.

Москитов в дождливое время на островах бывает множество. Чтобы защититься от них ночью, островитяне делают большие мешки, открытые только с одной стороны, и совершенно в них закутываются.

Произведения растительного царства столь важны для жителей островов, что я не достиг бы цели, если бы перед заключением этой статьи не поместил некоторых подробностей о том, как они употребляют их. Число видов растений, свойственных низменным Каролинским островам, весьма ограничено, но необходимость заставила островитян тщательно изучать их свойства, чтобы извлечь для себя из них всевозможную пользу; потому-то и не существует почти на островах растения, которое не служило бы к чему-нибудь для их промысла. Никто, конечно, не подумает, чтобы все эти произведения пользовались одинаковой славой, но нельзя не удивиться, видя, какую пользу бедный народ этот умеет извлечь из всего, производимого их неблагодарной почвой.

Подобно нашим садовникам, различающим видоизменения в своих плодовых деревьях и дающим различные названия им, и жители островов этих тщательно наблюдают за различиями между несколькими формами дерева, с которым судьба, так сказать, связала участь их. Все виды хлебного дерева включаются в название «май», а плоды их – в название «майфа».[470] Виды эти делятся, во-первых, на два главных разряда. Те, которые остались вполне в диком, или естественном, состоянии, называются «онесс». В плодах их заключаются семена в виде небольших орехов или каштанов. Другой разряд, под названием «майфа», состоит из тех видов, в которых целый плод, вследствие тщательного возделывания, обратился в однородную массу, составляющую ту пищу, которую мы, европейцы, справедливо сравниваем с добываемой нами из злаковых растений. В последнем разряде отличаются: 1) найгар, плод которого почти гладкий и почти круглый;

2) сеоар, у которого плод продолговатее и менее гладок;

3) меаль, вид низшего качества с листьями, так же глубоко врезанными, как и у онесс; 4) унибаль, поверхность плода которого весьма неровная и желтоватого цвета; 5) унибалла, который отличается от унибаль только тем, что плод его несколько больше. Два последние видоизменения наиболее уважаются за превосходные плоды свои. Унибаль, унибалла и сеоар – виды, идущие на немедленное употребление в тот самый день, как сняты плоды, между тем как найгар и меаль входят в состав кушаний, потому что долее сохраняются.

Для изготовления кушанья, называемого «мар», сперва дают немного скиснуть плоду, который имеет мучнистое свойство, и потом месят, чтобы обратить в род теста, в которое подбавляют соку из мякоти или мяса кокосов. Таким образом приготовленное тесто кладется в две разной величины деревянные чаши и покрывается листьями баррингтонии. Чаши ставят между раскаленными камнями и, продержав там около четырех часов, вынимают, чтобы подать на стол мужчинам в общественном доме, куда не могут входить женщины в часы, определенные для еды. Председательствующий за столом тамол делит содержащееся в большой чаше всему собранию, а меньшую оставляет себе. Буро (пуро, гуро) – кушанье, подобное предыдущему, – приготовляется из плодов онесса, из которых вынуты зерна; в него не входит ни молоко, ни сок кокосовой мякоти и не кладут его в чаши, чтобы дать форму, а просто мнут его руками и, обратив тесто в комки, пекут между сильно раскаленными камнями. Уриман – другое еще кушанье такого же рода – составляется из только что снятых плодов всех видов; замесив их, кладут в сетку и погружают на одну ночь в лагуну, а чтобы не поднялось оно из воды, накладывают сверху камни. На другой день вынимают и приготовляют точно так же, как мар, с той разницей, что наливают в него кокосовое молоко. Строго запрещается угощать кого-либо этими кушаньями: это только семейные блюда. Моэль, кушанье, составляемое из плодов унибаль и унибалла, изготовляется, как мар, с соком из кокосовой мякоти; потом кладут это жидкое тесто в приготовленные вместо чаш большие раковины и, покрыв свежей травой, ставят к огню. Кушанье это – самое дорогое и лакомое из всех употребляемых на низменных Каролинских островах. Способ простого печения на огне плодов всех видов хлебного дерева называется «маун». Чтобы сделать коие, берут без разбору плоды всех видов, разрезают на небольшие куски и покрывают или завертывают в большое количество листьев и свежей травы. Потом все приготовленное таким образом кладут между раскаленными камнями на один час; по истечении этого времени вынимают и разбивают особого рода камнем с острова Руг, который, по рассказам Флойда, должен походить на мрамор. После этого кушанье подается мужчинам. Косточки или зерна хлебного плода называются «кобуль». Чтобы изготовить их, сперва снимают кожицу, потом нанизывают на тростинку и таким образом жарят на огне. После этого приготовления зерна походят вкусом на каштаны. Другое кушанье, приготовляемое из семян хлебного плода, называется «погуль-кобуль». Их варят в воде в кокосовой скорлупе или в раковинах. Наконец, дают название «кум-кобуе» другому еще роду приготовления этих зерен, состоящему в простом поджаривании их на каленых камнях. Самое обыкновенное приготовление этого неоцененного плода состоит в том, что его разрезают пополам и пекут в продолжение почти двух часов[471] между сильно раскаленными камнями, которые покрываются сухими листьями, чтобы дольше сохранить жар. Подают это кушанье совсем горячим на некоторого рода подносах, сплетенных из кокосовых листьев.

Ствол хлебного дерева употребляется преимущественно на большие лодки. Онессовое дерево, весьма тяжелое, идет только на малые гребные лодки; всегда, однако, предпочитают для этого дерево май, несмотря на то, что оно дороже. Это же дерево почитается также превосходным для ящиков и сундуков и, когда недостает гветарды, то употребляют и на топорища, особенно же на длинные.

Молочнистый сок, истекающий из-под коры хлебного дерева, когда в известное время года она надрезается, употребляется вместо смолы для замазывания пазов в лодках, а в смеси с жеваным кокосовым орехом заступает место клея для ловли птиц и для препятствия крысам всползать на вершину кокосовых пальм.

Луб или внутренняя кора этого дерева употребляется, как известно, на многих островах Тихого океана на изготовление некоторой ткани, найденной нами в употреблении также между жителями возвышенного острова Пыйнипет; но на низменных островах из луба этого ничего не производится. Наружная кора идет на дрова.

Кокосовая пальма (ну) не менее важна для жителей островов, чем хлебное дерево: всякая часть этого дерева употребляется на что-нибудь, и сочли бы преступлением пренебрежение малейшей даже частью. Я умолчу, однако, о пользе плодов этого чудесного произведения, потому что всем известна ценность их в качестве пищи для человека.

Волокнистая кора плодов, или, лучше, орехов «пойель» на языке островитян, служит для изготовления прекрасных веревок, но следует заметить, что для этого употребляется только кора плодов, еще зеленых. Лишь только это волокнистое вещество начнет желтеть, что служит признаком зрелости плода, оно становится уже негодным на веревки, потому что тогда волокна теряют свою крепость и упругость и бывают слишком хрупки. Не следует воображать, что эта часть отбрасывается, как бесполезная, она только изменяет свое название, именуется уже «ре» и идет на составление черной краски, которой островитяне много употребляют для своих лодок и разных других предметов. Ее превращают в уголь в сосудах, сделанных из коралла. Старые листья кокосовой пальмы (пейнос) служат для крыш жилищ, молодые листья – для плетения разного рода и вида корзин и подносов. Первые листья, не совсем еще развернувшиеся, носят женщины вместо украшений на руках, на икрах и над поясом.

Твердая часть ствола, находящаяся непосредственно под корой, идет на превосходные копья («силлес») и на булавы, весьма красивые («оак»), с четырехгранными оконечностями, которые продаются обитателям возвышенных островов.

Из скорлупы ореха делают чаши, браслеты, ожерелья и другие украшения. Мякоть молодого еще кокоса составляет приятную пищу и отделяется от скорлупы пальцами. Из мякоти же старых плодов приготовляется, как известно, прекрасное кушанье, но больше добывается кокосовое масло. Для этой цели выбирают преимущественно плоды, свалившиеся на землю, и раскладывают их в несколько рядов по берегу моря, чтоб подвергнуть всей силе зноя почти вертикальных солнечных лучей. В этом положении плоды начинают расти и становятся отменно вкусными, но простота островитян и удивительное гостеприимство их не позволяют им самим лакомиться ими, а побуждают сохранять кокосы эти для иноземцев, которым случится пристать к их островам. Даже тогда, когда решаются на добывание масла, они едят только ближайшую к средине часть мякоти, которая еще мягка и отделяется от затвердевшей ногтями. Все, что находится между этой частью и самой ближайшей к скорлупе, выбрасывается, хотя эта часть содержит больше всего масла, которое, однако, не сохраняется и тотчас горкнет: его нельзя даже употреблять для волос. Следовательно, только самая твердая часть мякоти, почти хрящеватое вещество, идет на добывание масла. Это вещество растирается посредством двустворчатой раковины и складывается в чашу, которая выставляется на два дня на воздух. По истечении этого времени из него руками выжимают масло на солнце. Способ этот употребляется вообще, когда не торопятся получить масло; если же захотят тотчас его употреблять, то все растертое кладется между листьями баррингтонии, и масло само стекает на дно чаши, из которой берут его на другой же день. Но добытое таким образом масло не может никак сравниться с тем, которое получается первым способом; оно всегда имеет неприятный запах и очень скоро горкнет. Масло хорошего качества сохраняется в кокосовых скорлупах, нарочно приготовленных и столь герметически закрываемых, как только возможно.

Из мякоти орехов, уже немолодых, делают род оршада, который называется «гаренг». Этот сок очень нравится жителям и входит преимущественно в состав их разных кушаний.

Однако из всего доставляемого островитянам кокосовой пальмой самое драгоценнейшее – это, неоспоримо, сок, получаемый из кистей и служащий им напитком. Питательное вещество, содержащееся в этом соке, поддерживает бедных островитян в то время года, когда не бывает почти никаких плодов; без этого они были бы вынуждены для утоления своего голода сосать волокнистый пандан и довольствоваться малым количеством мара, коие и других продуктов, привозимых с возвышенных островов и которых, к несчастью, слишком недостаточно. Этот питательный напиток, примешанный к некоторым травам, обращает их в очень полезную пищу, тогда как сами по себе эти травы вредны для здоровья.

Провидение, пути которого непостижимы, в эту же самую пору лишило острова и рыбы. Сколько раз я вспоминал то время нашего плавания, когда мы находились близ островов Ламуррек, Фарройлап, Уллимарай (в марте 1828 года), с которых жители приезжали к нам на шлюп со всеми признаками самого ужасного голода. Все объяснительные знаки их ограничивались одним требованием пищи, и не прежде, как по удовлетворении этой первой жизненной необходимости, начинали развиваться умственные способности несчастных. Тогда только возрождалось в них любопытство ко всему окружающему и начинали они предаваться удивлению, в которое приводило их зрелище стольких новых для них чудес.

Для добывания упомянутого напитка, которому В. Флойд давал название «тодди», хотя каролинцы называют его «аври», употребляют следующий способ. Отыскав дерево, дающее этот тодди, взлезают на него и выбирают цветочное покрывало,[472] которое должно открыться дней через десять. Это узнать можно по одному или многим другим, меньшим, находящимся возле. У основания этого покрывала делается сначала небольшой разрез, чтобы легче было нагнуть его, потом со всевозможной осторожностью наклоняют вниз и ниткой, привязанной к основанию покрывала, обматывают его туго до двух третей от оконечности, чтобы остановить распускание цветка. В этом месте тщательно снимают внешнюю оболочку покрывала до оконечности и закрывают это место молодым листом того же дерева, еще не развернувшимся. Сделав это, срезают весьма острым ножом кончик покрывала, и если дерево действительно хорошо, то в тот же день показывается несколько капель. Непременно нужно тотчас подвесить кокосовую скорлупу, чтобы ни одна капля не могла упасть на землю и запахом драгоценного напитка не приманила крыс, весьма лакомых до тодди.[473] На другой же день сок начинает течь до того изобильно, что приходится менять по три раза в день подвешиваемую кокосовую скорлупу, которая столько же раз совершенно наполняется. Каждый раз, как взлезают для этого на дерево, возобновляют надрез кончика покрывала, потому что без этой предосторожности отверстие скоро засохло бы и закрылось. Они стараются возможно меньше срезать покрывала, потому что это делается для поддержания истечения сока. Когда, однако, дойдут до места, где кончается перевязка, то перестают извлекать тодди из кисти и снимают перевязку, чтобы цветение пошло обыкновенным порядком, ибо эта же самая кисть приносит еще очень хорошие плоды. Как только развернутся другие покрывала, над ними производится та же операция. Таким образом полученный тодди не имеет никакого охмеляющего свойства, его дают даже детям. Употребляют же не иначе, как совсем свежим, а утренний может быть годен только до полудня.

Если случится, что муж на рыбной ловле и не может возвратиться прежде двух или трех часов пополудни, то жена находит средство сохранить для него этот напиток, опуская в него время от времени раскаленные камни. Таким образом тодди сберегается в продолжение двух дней, не без потери, однако, своего качества. Тодди прошедшего дня, который всегда немного кисловат, весьма любят дети; через простое выпаривание делают из него род сиропа, весьма сладкого.

Хорошая пальма может доставлять тодди трем, даже четырем поколениям последовательно. В течение летних месяцев добрый хозяин берет тодди только с одного дерева для питья своим детям, но зимой добывает его из стольких деревьев, сколько позволяет ему достаток.

Не следует, однако, заключать, что всякая кокосовая пальма способна доставлять тодди; напротив, такие, из которых добывают его, довольно редки. О хорошем свойстве пальмы заключают, если при первых нарезках на стволе, делаемых для удобного взлезания, показывается из них сок. До сих пор жители Каролинских островов не имеют никакого понятия об изготовлении из этого благодетельного напитка посредством перегонки или брожения некоторого рода охмеляющей водки, подобной употребляемой на Марианских и Филиппинских островах. Должно желать, чтобы английские матросы долго не посещали этих островов и не сообщили жителям этих опасных сведений.

Оба вида пандана, растущие на этих островах, известны под общим названием «фар», но имеющий широкие листья именуется еще «фарира», а с узкими листьями – «фарнуаль». Оба вида занимают важное место в их быту, особенно последний (Pandanus odoratissimus), который везде в изобилии водится, между тем как фарира чрезвычайно редок на всех низменных островах, так что количество его на группе островов известно каждому жителю. Широкие листья этого вида пандана употребляются на приготовление шляп (акон), форма которых имеет сходство с воронкой. Зерна, заключающиеся в больших плодах, сходных по наружному виду своему с ананасом, весьма ценятся и действительно имеют превосходный вкус; но не должно выбирать других, кроме свалившихся на землю. Так как косточка тверда и окружена волокнистой массой, весьма крепкой, то зубы много терпят от них, потому что слишком сильно увязают между волокнами. Плод этот запрещен собирающимся в путь: тот, кто нарушит этот закон, будет причиной того, что тотчас пойдет проливной дождь («уд»). Трубачу с его семейством плод этот навсегда запрещен, потому что посредством труб или, лучше сказать, звуком тритонова рога, заговариваются дожди.

Листья другого вида пандана, фарнуаль, употребляются на изготовление прекрасных циновок и парусов, вывозимых на возвышенные острова в обмен на другие предметы, приготовляемые из банановых волокон и луба кетмии тополевой. Циновки эти очень дороги; за хорошего качества циновку, не очень большую, дают большой кусок тека, краски ярко-оранжевого цвета, их любимого, тогда как пятьдесят сажен толстых веревок из кокосовых волокон («луль» или «нуль») промениваются на весьма малое количество этой драгоценной краски. Плоды этого вида пандана нравятся только детям на тех островах, на которых жил В. Флойд, они высасывают сахаристое вещество, заключающееся в волокнах молодых маточников. Однако во времена большого голода плоды эти становятся почти единственной пищей островитян, которых нужда заставляет употреблять их. Когда дерево не дает больше плодов, то становится весьма твердым и крепким и употребляется на шесты и копья для рыбной ловли. Воздушные корни его приобретают также большую крепость и идут на дуги, образующие верх рыбных садков. Из оконечностей же этих корней, когда они еще молоды, выжимается сок, служащий лекарством в примеси с пищей. Дерево это почитается содержащим наиболее теплотвора[474] из всех растений на этих островах. Сухие листья идут также на крыши жилищ.

Польза, извлекаемая из пандана, этим не ограничивается: мужской цветок его, разливающий в атмосфере ананасный запах, служит самым изысканным украшением женщин, которые прикалывают его на себя только вечером, чтобы блеснуть в обществе мужчин, для которых цветы эти имеют неодолимую прелесть. Этот клад Каролинского кокетства передается самым молодым девушкам, чтобы заранее научить их этому искусству привлекать обожателей. Бедное семейство трубача также лишено навсегда и этого очаровательного наряда.

Гветарда («маузер») – дерево, особенно отличающееся красотой густой вершины своей и еще больше благовонными цветами, его украшающими и употребляющимися на венки, ожерелья и серьги; оно растет вообще близ жилищ. Из него делают значительную часть кухонной посуды, особенно такой, в которой готовят арорут. Весьма уважаются также весла, сделанные из этого дерева. Кора употребляется как лекарство.

Плюмиерия, «саур» каролинцев, также считается растением приятным и разводится близ жилищ по причине прекрасных цветов, запахом превосходящих даже свою красоту; они служат также для нарядов. Дерево его преимущественно избирается на изготовление станков, а еще больше – для челноков ткацких («абунгаба»), для черенков ножей и для топорищ.

Красолист («роггер»), разновидность ахры (Sapotillier, Achras dissecta, Lin) («ссавелин» каролинцев) и слизник индейский (Erythryna indica) («инга») суть три дерева, пользующиеся величайшим уважением. Они довольно редки, и число их на каждом острове весьма невелико. Деревья эти всегда «пеннант», и к ним нельзя прикоснуться без разрешения общего совета. Их нельзя употреблять на дрова, нельзя жечь ни стружек, ни щеп из него. Все три дерева весьма крепки и идут на весла и на коромысла лодок. Вещи для домашнего хозяйства, сделанные из самых малых обрубков, ценятся весьма высоко, только не из эритринового дерева, потому что оно чрезвычайно горько и сообщает очень неприятный вкус всему, что стали бы в них изготовлять. Иметь эритриновые весла на лодке достаточно уже, чтобы сделаться известным на всех островах человеком. Эти три дерева употребляются сверх того на некоторого рода лестницы для удобного взлезания на кокосовые пальмы, дающие тодди. На это берутся мелкие ветви, которые не довольно длинны для весел или топорищ; их очень крепко привязывают веревками к стволу дерева, сделав на нем наперед небольшие нарубки.

Цветы красолиста и эритрины служат для нарядов, но так как их не смеют срывать с самого дерева, то довольствуются упавшими на землю. Плоды ахры носят вместо серег, листья красолиста служат вместо ложек, а из весьма пахучей смолы («аппароггер»), выступающей из ствола, делается та неизгладимая краска, которая употребляется для выделывания узоров на теле. Для составления этой краски берут кусок смолы и, завернув в перепончатую оболочку кокосовых листьев, еще не распустившихся, зажигают и держат сверху большие гладкие камни, добываемые на острове Руг, с которых потом тщательно соскабливают копоть, приставшую в изобилии при сжигании этой массы. Все, что удается собрать, складывают в сосуд, а когда захотят употреблять, то немного смачивают копоть эту водой.

Обыкновенная смоковница (Ficus indica – «ауен») гораздо ниже упомянутых деревьев и имеет несравненно меньшую крепость; из корней ее, однако, выходят еще довольно хорошие топорища, всегда цельные, между тем как сделанные из ранее упомянутых драгоценных деревьев всегда состоят из двух кусков. В тот из двух кусков, который шире, хотя и короче, вставляется топор из острой раковины, к нему прикрепляют потом другой кусок, гораздо большей длины, из дерева сцеволы.

Мелкие плоды этой смоковницы пурпурного цвета едят иногда сырыми, а иногда пекут, завернув в свежие листья, между раскаленными камнями. Когда они обратятся в некоторый род мармелада, подбавляют кокосового молока и тодди. Луб ее употребляется для приманки рыбы на удочках. Из оскребков с внешней поверхности коры с примесью сока, истекающего из хлебного дерева, когда сделают на нем нарезки, составляют род цемента, который всегда имеется в челноках на случай течи.

Величественная баррингтония («куль») – дерево весьма красивое – идет в употребление мало; употребляют только листья для обертывания обнаженных плодов хлебного дерева, когда приготовляют их для мара, цветы – для украшения вместо серег, и волокнистые оболочки плода – вместо трута. Суеверие в отношении к этому драгоценному дереву простирается до того, что строго запрещено употреблять его на что-либо другое, ибо островитяне питают твердую уверенность, что всякое нарушение этого закона непременно подвергнет смерти кого-нибудь из жителей. Обыкновение, существующее у большей части обитателей островов Тихого океана, усыплять рыбу плодом этого дерева, по-видимому, здесь вовсе неизвестно.

Сцевола (Scaevola Koenigii – «ноэт») походит больше на куст, чем на дерево, и чрезвычайно украшает берега островов этих яркой зеленью своих листьев. Цветы, хотя довольно мелкие и белые, употребляются на венки. Сердцевина молодых ветвей подобна во многих отношениях извлекаемой из нашей бузины и клеща. Она служит для моксы, употребляемой преимущественно для тех знаков на плечах и на шее, которые я сравнивал выше с привитой оспой. В стволе же и в ветвях более старых дерево твердеет и становится очень крепким, так что идет на все поделки, для которых употребляются самые дорогие деревья, если позволяет величина его, в особенности на составные топорища, мной уже описанные. Кора входит в состав черной краски, употребляемой для окрашивания лодок и приготовляемой следующим образом. Берут уголь, добываемый из волокнистой оболочки очень старых кокосов, смешивают его с соком, выступающим из надрубов хлебного дерева, и подбавляют коры сцеволы, напоследок смачивают все водой, чтобы сделать эту черную массу жидкой и годной для употребления в дело.

Легкое и совершенно белое дерево гернандии (Hernandia ovigera – «агран») идет только на дрова, да и на это не очень годится.

Деревом моринда лимонолистная (Morinda cirifolia – «нен») не очень дорожат, любят только видеть его близ жилищ, которые оно украшает густой своей зеленью. Плод его здесь совсем не так нравится, как на других островах этого океана, однако делают из него, когда он очень зрел, и примешивая тодди, род мармелада, составляющего полезное лекарство против колик. Этот же мармелад, распущенный в воде, употребляется иногда для питья.

Плод кратевы священной (Crataeva religiosa – «абоур»), напротив, очень любим. С него соскабливают начисто кору, содержащую в себе горечь, и кладут его на солнце для просушки; через два или три дня складывают для смягчения в корзины, выложенные травой и листьями, а потом разминают и разводят в кокосовом молоке. Кажется, суеверие не распространяется на это дерево.

Из внутренности коры одного вида прокриса («арома») делают весьма крепкие нити, употребляемые на лини для рыбной ловли. Это вещество отлично сохраняется в морской воде, между тем как тотчас распускается в пресной, почему островитяне опускают при дожде лини эти в соленую воду.

Волкамерия («абер») – весьма красивое деревце, ветви которого достигают значительной высоты и, изгибаясь немного, образуют прекраснейшие натуральные беседки. Это свойство и чрезвычайная упругость ветвей заставляют предпочитать это деревце для употребления на рыбные садки и на обручи, которыми островитяне придают приличный вид своим шляпам. Цветы этого растения особенно избираются для венков, но, прослужив один только вечер, ослепительную белизну, их отличающую, изменяют на самый черный цвет.

Ветви очень красивой мирты, называемой «энга», употребляются преимущественно на садки, из ствола же делаются колотушки, которыми разбивают волокнистую кору молодых кокосов для разделения волокон, из которых вьют, как известно, отличные веревки. Внешние оболочки кокосов отмачивают для этого в продолжение одного или двух месяцев в пресной, а потом обмывают в морской воде.

Банан столь редок на низменных островах, что невозможно воспользоваться его волокнами для выделывания тканей, подобных тем, какие привозят жители возвышенных островов. Ограничиваются только употреблением плодов в пищу и листьев вместо подносов в торжественных случаях. Сердцевина бананового дерева идет на лекарства, ее считают столь действительным средством, что прибегают к ней, когда все другие употреблены без успеха.

Цербера («нус»), без сомнения, одно из красивейших деревьев на этих островах, приносит малую пользу. Дрова из него не считаются хорошими. Но молочнистый сок, текущий из молодых ветвей, когда их срежут, служит для лечения молочницы и для поддержания ран, которые должны постепенно обратиться в знаки, на плечах и на шее.

Кетмия с тополевыми листьями (Hibiscus populneus – «сапо»), к несчастью жителей, весьма редка на их островах, а потому и вынуждены они привозить с возвышенных островов всю одежду свою, которая выделывается из луба этого дерева. Прямые ветви его по легкости своей идут на шесты для лодок и для сбивания плодов хлебного дерева с оконечностей самых верхних ветвей. Дерево это употребляют еще для растопки.

Всякий готов был бы назвать иксору червленую (Ixora coceunea – «аррием») прелестнейшим из всех произведений растительного царства островов по редкой красоте цветов ее, распускающихся букетами. И сами жители платят ей должную дань удивления. Лучший наряд молодых девушек – это пояс, сплетенный из цветов иксоры, к которым присоединяют неразвернувшиеся кокосовые листья, когда они имеют еще нежный белый цвет. Если время года позволяет, то новорожденных обмывают в пресной воде, в которую кладут множество этих цветов с листьями маранты («тиллен»). Гибкость ветвей этого дерева позволяет также употреблять их на садки.

Турнефорция серебристая (Turnefortia argentea – «маллесет»), густая зелень которой бывает иногда наполнена различными видами весьма вкусных бернардовых раков, служит здесь всецелебным средством против грудных болезней. Довольно толстые, пушистые листья прикладываются сколь возможно горячие на грудь и крепко прижимаются, чтобы произвести небольшую сыпь.

Такка перистораздельная (Тасса pinnatifida – «моггемог») доставляет островитянам очень питательную пищу: крахмал, добываемый ими из этого растения, не что иное, как род арорута лучшего качества.[475] Островитяне употребляют следующий способ извлечения крахмала: сперва растирают корни на мадрепоровых кораллах, поверхность которых походит на терку, и все истертое, собрав, складывают на больших клещинцовых листьях. Вечером расстилают на лодке циновку, сваливают на нее всю истертую массу и наливают сверху морской воды, которая протекает потом сквозь циновку, как сквозь сито, унося с собой и мелкие частицы крахмала, до тех пор, пока вся лодка не наполнится водой. За ночь вода отстаивается, и крахмал оседает на дно. На другой день осторожно сливают воду и собирают эту муку жемчужными раковинами, потом раскладывают в назначенные для этого сосуды. Чтобы еще лучше промыть эту муку, кладут ее в пресную воду на сутки, по прошествии которых меняют воду, и мука остается в ней опять на такой же промежуток времени. Воду после того еще раз меняют, и тогда уже подвергают эту массу действию огня, расставив сосуды, наполненные мукой, с достаточным количеством воды на сильно раскаленные камни и размешивая ее беспрерывно палочкой. Кашицу эту едят потом горячую и холодную. В последнем случае становится она весьма плотной и твердой массой. Кушанье это, приготовленное таким образом и поданное горячим с масляным соком, выжатым из тертых кокосов, по мнению В. Флойда, отменно вкусно. Называется оно «гарени моггемок». Арорут готовится также с квашеным хлебным плодом («томар») между калеными камнями и, наконец, с зелеными кокосами. Молоко этих плодов, мякоть, арорут смешиваются вместе и, завернутые в листья, пекутся в камнях. Последнее кушанье называется «туруру».

Пустой внутри стебель растения, доставляющего арорут, по недостатку чего-либо лучшего заменяет наши промывательные трубки. Промывательное составляется из теплой воды и кокосового масла и наливается в пустой стебель; способ ставить его состоит в сильном надувании, пока больной не получит всего приема.

Прекрасный оранжевый цвет, которому островитяне умеют давать многие оттенки, переливающиеся в желтый, получается из корней одного вида коста, растущего только на возвышенных островах. Образец этой краски удалось нам достать на Юалане. Способ ее добывания совершенно одинаков с употребляемым для получения арорута. Добытой массе дают определенную форму, которая различна на многих возвышенных островах. Образцы этой краски, привезенные нами с острова Руг или Олла, походят на маленькие сахарные головы. Напротив, на острове Запе имеют они вид большого шара.

Почва низменных островов не позволяет разводить различных клещинцов в таком совершенстве, как на плодородной почве островов возвышенных. Впрочем, на многих из этих островов встречаются небольшие болота, напитанные солоноватой водой, где может расти это полезное растение. Там преимущественно разводится клещинец великокоренной (Arum macrorhizon), который называют «ка». Ни один корень не может быть употреблен раньше двух или трех лет по рассадке растения. Чтобы приготовить корень для пищи, соскабливают раковиной всю кору и всю непосредственно под ней лежащую часть, пока не дойдут до твердого мяса, составляющего сердцевину. Этим очищают корень от всех горьких частей, оставляя только те, которые составляют очень здоровую пищу на первое время бесплодной поры. После такого приготовления корень едят печеным между калеными камнями.

Другой вид клещинцов, стрелолистный (A. sagittiolium), никогда не обрабатывают, хотя он и нередок на этих островах. Едят только тот сорт этого корня, у которого стебель с небольшими шипами; приготовление его почти такое же, как и предыдущего, кроме того, что оставляют его на целую ночь между камнями, которые покрываются сверх того толстым слоем листьев, земли и прочего, чтобы дольше сохранялся жар. Листья обоих этих видов клещинца употребляют вместо посуды для наливания воды; кроме того, всякий хозяин кладет их у подошвы своих кокосовых пальм в знак того, чтобы их не касались; покусившегося нарушить это запрещение неминуемо постигает проказа в наказание за его дерзость.

Самые малые садки, о которых упомянуто было при описании рыбной ловли, делаются из травы, принадлежащей к семейству просяных; они служат недолго, не больше нескольких дней. Вместе с тодди едят во время голода многие вьющиеся растения, которыми украшены острова эти: вьючка (Cassyta), триумфетта стелющаяся (Triumfetta procumbens) и другие травы такого же рода.

Таблица перевода мер, употреблявшихся Ф. П. Литке, в метрические меры

1 верста – 1,07 км

1 сажень – 2,13 м

1 фут – 0,30 м

1 дюйм – 0,02 м

1 морская сажень – 1,83 м

1 немецкая миля – 7,42 км

1 кабельтов – 182,87 м

1 английская миля – 1,61км

1 морская английская миля – 1,85 км

1 итальянская миля – 1,74 км

1 лига – 5,57 км

1 пуд – 16 кг

1 лот (серебра) – 0,01 кг

Четырехкратное путешествие в Северный Ледовитый океан

Путешествие вокруг света на военном шлюпе «Сенявин»

Примечания

1

Головнин В. М. Путешествие вокруг света. – М., Дрофа, 2007.

2

Берх Василий Николаевич (1781–1834) – моряк по образованию, участвовал с 1803 по 1806 год в первой русской экспедиции вокруг света под командой Лисянского на корабле «Нева». По возвращении в Россию посвятил себя литературной деятельности. Среди значительного количества сочинений была и вышедшая в свет в 1821 году «Хронологическая история всех путешествий в северные полярные страны». О ней и упоминает Ф. П. Литке.

3

Путешествие «Рюрика». Ч. 1.

4

Форстер Иоган-Рейнгольд (1729–1798) – натуралист и путешественник. Сопровождал Д. Кука в его втором путешествии. Написал ряд книг о географических открытиях, среди которых особое место занимает сочинение, посвященное истории исследований.

Форстеру принадлежит идея считать Австралию частью света, а также предложение назвать пролив, отделяющий Азию от Америки, Беринговым проливом.

5

Парри Вильям-Эдуард (1790–1855) – английский путешественник, участвовал в 1818 году в экспедиции Росса. С 1819 по 1827 год возглавлял четыре экспедиции, во время которых открыл пролив Барроу.

6

Forster’s History of the Voyages made in the North. Dublin, 1786.

7

Нам известны только по слухам подвиги почти современников наших. Таким образом мы слышим, что около половины прошедшего века архангельский купец Лобанов делал попытки к возобновлению плавания между Енисеем и Двиной. Построены были суда на первой из этих рек, наняты люди, большей частью из казенных матросов. Все это предприятие поручено мезенскому мореходу Рахманину, который, потратив на то пять лет, возвратился без успеха, приписывая, однако же, неудачу не столько естественной невозможности предприятия, сколько тому, что суда были построены слишком великие, с которыми во льдах управляться весьма трудно; что матросы, ко льдам не привыкшие, при всякой встрече с ними устрашались и вынуждали его возвращаться. Он утверждал, что с удобнейшими судами и привычными людьми успех в этом предприятии был бы несомненен. Мы слышим также, что за 25 лет прежде Скоресби кормщик Павков приставал к берегам восточной Гренландии. Он шел на Грумант (Шпицберген); восточные ветры и течения отклонили его к западу так далеко, что он, проплыв гораздо дольше обыкновенного, увидел, наконец, льды и за ними к западу землю. Пробравшись сквозь льды, вошел он в реку или в узкий пролив, по которому поднялся на 30 верст; на берегах нашел он следы людей, кляпцы для ловли зверей и т. п. Выйдя отсюда, пробрался он опять сквозь льды и, поплыв на восток, прибыл к Шпицбергену. Подробности этих плаваний, без сомнения весьма любопытных, останутся нам навсегда неизвестными, by reason of the great nigligence of the writers of those times [ввиду большой небрежности со стороны авторов того времени]; никто не беспокоился о том, чтобы спасти их от незаслуженного забвения. А сколько есть таких, о которых даже и слухи до нас не дошли!

8

Нестор (1056–1114) – монах-летописец Киево-Печорского монастыря; является составителем «Повести временных лет» – летописного свода, объединившего все более ранние летописные произведения.

Заволочьем Летопись называет территорию, расположенную к северу и северо-востоку Волока – водораздел рек бассейна Белого и Балтийского морей и притоков Волги. Финские племена, обитавшие в Заволочье, получили название чуди.

9

Исторические начатки о двинском народе В. Крестинина. Нестерова летопись о Древней Вивлиофике Российской.

10

Исторические начатки В. Крестинина.

11

Достопримечательного путешествия этого Отера доселе на нашем языке не было, почему и поместил я его ниже (Приложение А).

12

Легенда, заложенная в «Повести временных лет», о том, что варяжские князья были призваны по воле народа для «уменьшения внутренних беспокойств своего отечества и безопасности его от внешних врагов», – не соответствует исторической истине. Составителю Летописи важно было доказать законность княжеской династии Рюриковичей и он использовал распространенную тогда легенду о призвании трех братьев-князей.

Ученые-историки считают возможным, что Рюрик со своей дружиной был действительно приглашен, но не как защитник отечества славян, а «… в качестве вспомогательной наемной силы, как это делалось неоднократно и позднее одной из борющихся сторон, когда в Новгороде обострились «усобицы». Рюрику удалось узурпировать власть и, может быть, даже положить начало новой династии Рюрик, однако смог удержать власть только при условии слияния с русским народом, что, как нам известно, и произошло». (История СССР. Т. 1. М.: Госполитиздат, 1947).

«Повесть временных лет» называет в числе призывающих Рюрика кроме славян и неславянские племена – жителей Заволочья. Очевидно, у славян с этими племенами были уже налаженные взаимоотношения и общие интересы, и не может быть, чтобы предприимчивые новгородцы, уже в то время, не селились в богатой пушниной, рыбой и лесом «двинской стороне».

13

Невзирая на торговый дух республики, не оставляли новгородцы страсти к наездничеству и в позднейшие времена. В XIV веке, уже по соединении с Ганзой, предпринимали они наезды без ведома князей.

14

Половники – в северной России крестьяне, арендующие землю за часть урожая – исполу.

15

Исторические начатки В. Крестинина.

16

В российской Летописи по Софийскому списку, ч. 1, с. 110 «в лето 6540 (1032) Великий князь Ярослав поча города ставити по Руси, и тогда ж Улеб изыде из Новгорода на Железная врата, и опять мало их прииде». В Воскресенском списке, ч. 1, с. 184, слово в слово то же. В Никоновом списке, ч. 1, с. 132 «в лето 6540 (1032) Ярослав поча по Руси городы ставити. Того «же лета Улеб иде на Железная врата из Новгорода и вспять мало их возвратишася, но мнози тамо погибоша». В Несторовой летописи и в Новгородском Летописце, что в Продолжении Древней Российской Вивлиофики, ч. 2, о походе этом не упоминается. Странно, что об этом загадочном походе все летописцы говорят с такой необыкновенной краткостью. Железные их Ворота были в то время, по-видимому, место общеизвестное. Весьма жаль, что Миллер не приводит именно мест летописей, давших ему повод отнести это название к Уральскому хребту.

17

Миллер Федор Иванович (Герард Фридрих) (1705–1783) – в 1725 году был приглашен Петром I в Россию преподавать в Академическом университете. С 1733 по 1743 год участвовал в Великой северной экспедиции Академии наук. С 1748 года официально назначен историографом.

Собранные и систематизированные им архивные материалы и летописи имели большое значение для изучения истории, географии, этнографии и археологии Сибири.

18

Samml. Rufs. Gesch. В. V. Р. 396–397.

19

Новые ежемесячные сочинения, Ч. 19. С. 41–42.

20

Там же. С. 3, и Ч. 31. С. 9–10.

21

Новые ежемесячные сочинения. Ч. 19. С. 43–44. «По содержанию древних изустных преданий народа здешних стран, достигнувших даже до нынешнего времени, на Новой Земле, в окрестностях губы Серебрянки, новгородцы добывали чистое «серебро». В выноске к этому месту сказано: «Покойный И. И. Фомин сказывал мне, что, во время молодых лет его жизни, уверял его старый и постоянный подьячий Архангелогородской Губернской Канцелярии Алексей Ступинцов, что есть старинное письменное дело Губернской Архивы об отправлении повелением государя царя Ивана Васильевича рудокопов искать на Новой Земле серебряную руду по примеру новгородцев. Такое свидетельство надлежит почитать уже погибшим, ибо вся Архива здешней Губернской Канцелярии в 1779 году сгорела». Свидетельство «сгоревшей Архивы» ничего не доказывает; притом же покойный академик Лепехин был в Архангельске прежде этого несчастного случая и если б слышал об этом любопытства достойном деле, то, конечно, не оставил бы розысков его. В «Двинском Летописце» читаем мы следующее: «В лето 6999 года князь великий Иван Васильевич послал на Печору руды искать Ивана да Виктора, а с ними послал Андрюшку Петрова, да Василья Иванова сына Болшина, да грека Манойла Лариева сына. И той же осени пришли с Печоры, и сказаша великому князю, что они руду нашли медную на реце на Шилме, не доходя Коемы реки за полдни, и от Печоры реки за 7 дней». Место это показывает, что летописец не пропускал без внимания подобных предприятий, и, верно бы, упомянул и о поисках на Новой Земле, которые не могли ему быть неизвестны, если б только действительно были предприняты. Не эта ли выдержка составляла содержание того сгоревшего дела? Ступинцов мог смешать в памяти своей Новую Землю с Печорой, ч. 31, с. 3: «Между извлекаемыми из внутренности земли, по нуждам человеческим, богатствами, запримечены на Новой Земле: 1) серебро, 2) каменное уголье. Знаки первого состоят в одних изустных преданиях старины». Там же, с. 59–60: «Губа Серебрянка», по имени своему и по старинным преданиям народа, скрывает в своих берегах драгоценный металл, серебро, которое, по прежним запрещениям и по приказным опасностям, частные люди, без позволения правительства, боятся отыскивать. Неутомленное человеческое старание к снисканию серебра, может быть, переменило бы Митюшевскую пустыню в главное Новоземельское становище, если бы вольность была дана нашим поморцам промышлять в тамошних горах серебро…».

22

Амстердамский бургомистр Битсен, написавший огромную книгу о северо-восточной части Европы и Азии (Noord en Oost Tartarye, door Nicolaes Witsen’t Amsterdam MDCCV) и бывший в сношениях со многими русскими вельможами XVII столетия, не мог бы, кажется, об этом не слышать, а посвящая свое сочинение государю Петру Великому, имел сугубую причину не умалчивать о богатстве страны, принадлежащей России. Вот что он пишет о новоземельских рудах: «Некоторый русский господин, желая загладить учиненное им прежде преступление, донес несколько времени тому назад Московскому Двору, что на Новой Земле находятся серебряные руды. Его послали туда, но он возвратился без всякого успеха; будучи отправлен вторично, со множеством работников, не возвращался он оттуда, но со всеми погиб» (с. 927). «Говорят, что на Новой Земле есть металл, имеющий все «внешние признаки серебра, но цвета несколько темнейшего; некто уверял меня, что видел сделанные из него кубки, по которым если ударить, то они разлетаются на мелкие частя» (с. 890). Шкипер Тенис Ейс (Theunis Vs) видел на Новой Земле много мрамора и весьма твердый хрусталь; но думает, что около Костина Шара есть руды» (с. 902). «Горы острова Вайгач блестят от множества маркезита, который по наружности кажется содержащим золото и серебро, но по сути дела не имеет никакой цены; у меня еще есть образчики его» (с. 916). При всем своем желании не мог Битсен упомянуть ни об одном кусочке серебра, на Новой Земле найденном, тем менее о целых рудниках.

Маркезит (правильно – марказит) – серный или медный колчедан.

23

Дорадо (или Эльдорадо) – в Средние века название страны, которая, по представлению европейцев находилась в испанской Гвиане и изобиловала золотом и драгоценными металлами.

24

Noord en Oost Tartarye, door N. Witsen, p. 928. Витсен прибавляет: «Уверение сего писателя, что Новая Земля обитаема, заставляет думать, что в то время была она еще весьма мало известна».

25

Так называли Молуккские острова, открытые испанцами в 1512 году, являются родиной гвоздики и мускатного ореха, за что они и получили название Пряных.

26

Barrow’s Chronological History of Voyages into the Arctic regions. London, 1818. Р. 65.

27

Себастьян Кабот (около 1472–1557) первый выступил в Англии с проектом плавания в Китай северо-восточным проходом. Но сама идея плавания через Северный Ледовитый океан в Китай и Индию впервые была высказана в начале XVI века русским географом Дмитрием Герасимовым.

Своим авторитетом и славой полярного мореплавателя Себастьян Кабот обязан скорее своему отцу, Джону Каботу, открытия которого он часто приписывал себе. Благодаря организаторским способностям и красноречию, С. Каботу удалось привлечь внимание к своему проекту английских купцов и организовать «Общество купцов-изыскателей», которое впоследствии превратилось в известную «Московскую компанию».

28

Hakluyt’s Collection. London, 1809. Vol. 1. Р. 262. Сейнама на нынешних картах нет. Вероятно, должно разуметь под этим названием какой-нибудь из островов по W сторону Нордкапа, может быть, Сейландер, лежащий к SW от острова Валле, на котором известная гавань Гаммерфест, или остров Сениент, лежащий на широте 69. Это согласуется и с показанным у Гаклюйта расстоянием между Лоффоденом и Сейнамом.

29

Ваrrоw. Р. 69. Форстер говорит, что корабль «Bona Confidentia», разлучась с адмиралом, возвратился в Англию (с. 278). Это противно как Гаклюйту, так и свидетельству двинского летописца Древности Российской Вивлиофики. Ч. 18. С. 12.

30

Древности Российской Вивлиофики. Ч. 18. С. 14.

31

Нордкап лежит от ближайшего пункта Новой Земли (Гусиный Нос, широта 72) в 140 лигах на WtS.

32

Путешествие брига «Рюрик». Ч. 1. С. 45.

33

Нakluyt. Р. 508. Вероятно, что это опечатка и что должно читать 68°45′, в противном же случае это определение создаст не слишком выгодное мнение об искусстве Бурро, который ошибся на 3°4′ по крайней мере, т. е. предположив, что он наблюдал широту у самой реки Колы.

34

Гавани этого имени по Канинскому берегу на наших картах нет.

35

См. в этой же книге главу VII (1824, август).

36

Hakluyt. Р. 306–316. Англичане пишут Colmogro или Colmagro. Вероятно, следуя им, сказано в истории путешествий Берха, с. 17, что Бурро зимовал в Колмагро.

37

Adelung’s Geschichte der Schiffarthen amp; с. Halle. 1768. Р. 57.

38

Hakluyt. Р. 324–328.

39

Фробишер Мартин (1535–1594) – английский мореплаватель, совершивший с 1576 по 1578 год три безуспешные попытки открыть северо-западный проход.

40

Там же. Р. 502–511.

41

С. 59–61. Hakluyt. Р. 499–501, 575–578. См. Приложение В. Что около того времени замышляемо было в России какое-нибудь ученое предприятие, делает вероятным обстоятельство, что в 1586 году царем Федором Иоанновичем, еще лучше сказать, Годуновым, вызван был из Германии на весьма выгодных условиях математик Ди (John Dee). Hakluyt. Р. 573–574.

42

Blaues Grooten Atlas oft Werelt Besehryving. Eerste Deel’t Amsterdam, MD-CLXIIII, p. 5, a Leeven en Daaden der Doorluchtigste Zeehelden, door V. D. B.’t Amsterdam. Anno, 1683. Р. 44–62.

43

Планций Петр (1552–1622) – голландский богослов. Обладал большими познаниями в области астрономии, геодезии, географии и мореходного искусства. Выступил с проектом достижения Индии северо-восточным проходом и сам составил карты для этих плаваний.

44

Суперкарг – помощник капитана, заведующий на корабле приемом и выдачей грузов и следящий за их состоянием.

45

В описании путешествий голландцев должно разуметь немецкие мили.

46

Род нырков.

47

Schiffarthen der Hollander in der Orientalische Indien durch Levinum Hulsium. Frankfurt-a-M., 1625. Р. 1; показаны следующие расстояния между этими местами (в милях):

От островов Оранских до Ледяного мыса – 6

От Ледяного мыса до мыса Утешения – 30

От мыса Утешения до мыса Нассавского – 7

48

Барро называет этот мыс Sion’s Point, с. 141. Он говорит также о найденном тут пушечном ядре (a large Cannon shot), приняв, вероятно, gotelingschoot, фальконетный выстрел, за пушечное ядро.

Фальконет – чугунная пушка. На кораблях употреблялись фальконеты, стрелявшие ядрами весом до 1,2 кг.

49

Hulsius’s Scbiffarthen.

50

Сведения Крестинина в Новых ежемесячных сочинениях. Ч. 31. С. 56.

51

Сведения Крестинина в Новых ежемесяных сочинениях. Ч. 31. С. 6, примечание.

52

Там же. Ч. 31. С. 44.

53

См. карту во II части «Хронологической истории» Берха.

54

Noord en Oost Tartarye. Р. 916. Витсен не предполагал, чтобы Максимов остров был то же, что Оранские острова. Он говорит в том же месте: «Doch deze denamingen op het Rufch, en Kanikniet wel toepafsen an de Eilanden die op de Kust van Nova Zemla door de Hollanders zijn benaemt en angewezen, om dat de Ruufche Stuurman het begrip van onze Karten niet konnende Krijgen, zulks niet wist aen te wijzen». [ «Но эти русские названия я не могу применять к острову, который находится около Новой Земли и который был назван голландцами, так как русский штурман не смог прочесть нашей карты и отыскать этот остров»].

55

Барро. С. 139 и 159. Догадки эти напоминают добродушного Дампиера, который, приняв голландское слово Eendragt (согласие) за английское Indraught (вход), полагая, что губа Согласия (на западном берегу Новой Голландии) названа так потому, что в нее идет сильное течение с моря.

56

Noord en Oost Tartarye. Р. 918. Он уже сообщает известия о загадочной особе Беннеля: Het zijn veele Janengeleden, en lange voor William Barentz zoons Reiis, dat eenen Olivier Bunel met een Scheepje van Enkhuyzen uit gevalren, deze Rivier (Печору) heeft bezoch daer hy veel Pelterye, Rufch Glas en Bergkristal vergadert hadde; doch is aldaer Kommen te blyven, p. 946. О путешествиях его упоминается и в Hylsius’s Schiffarthen, p. I. Besohreybung der andern Reytz amp; с nach Gathay Anno, 1595. Р. 23. [ «Уже много лет тому назад, задолго до путешествия В. Баренца, некто Оливер Бенель отплыл на небольшом корабле из Энкхойзена (Enkhuyzen) и побывал на этой реке (Печора) с целью получения пушнины, русского стекла и горного хрусталя; но он там и остался»].

57

Аделунг. С. 111–113.

58

Blaues Grooten Atlas. Р. 6. a amp; seq. Leeven der Doorluchtigste Zeehelden. Р. 44–62.

59

Это подтверждается свидетельством Витсена, который говорит: «… это морская бухта, которая называется также Токсар. Она находится напротив острова Колгуев, там, где кончается мыс Святой Нос».

60

Blaeus Grooten Atlas, p. 6, b.

61

Барро, Берх.

62

Академик Круг производит его от англосаксонских слов: «ва» – бедствие и «гат» – ворота. См. Путешествие брига «Рюрик». Ч. 1. С. 5–6. Тут же сказано, что россияне Вайгацский пролив называют Маточным Шаром. Это, вероятно, ошибка: вместо Маточного должно читать Югорский. Некоторые думают, что «Вайгач» слово самоедское; но самоеды остров этот называют Хаюдей, слово же «Вайгач» известно им только через россиян.

63

Blaeus Grooten Atlas, p. 6.

64

Архангельские простолюдины реку Енисей называли Елисеем. Отчего и могли голландцы принять ее за Гиллиси.

65

Blaeus Grooten Atlas. Р. 6, b.

66

Следует заметить, что капитаном корабля был Гемскерк, но обер-штурман его Баренц во всех описаниях этого путешествия играет первую роль. В некоторых сочинениях о Гемскерке упоминается только мимоходом.

67

Промышленники наши называют этот остров просто Медведем. Англичанам известен он под названием Cherry Island.

68

Склянка во флоте обозначает получасовой промежуток. Отсчет времени производился по песочным часам (которые и назывались склянкой). Счет начинался в 12 ч 30 мин, о чем извещал команду корабля один удар медного колокола. Через полчаса били два раза и т. д. до четырех часов дня. В четыре часа отбивали восемь склянок, после чего счет начинался снова.

69

Это не верно. Плававший вместе с Баренцем Геррит де Фер в дневнике, который он вел во время путешествия, писал: «… но ведя в течение долгого времени сидячий образ жизни, многие заболели болезнью, которую называют цингой».

70

Гемскерк был впоследствии адмиралом и убит в 1607 году в сражении с испанским флотом при Гибралтаре.

71

Наволоком поморы называли тупые мысы.

72

Блау Вильгельм (1571–1638) – голландский математик, картограф и типограф-издатель, составитель земных и небесных глобусов и географических атласов.

73

Grooten Atlas, p. 5.

74

Эфемириды – ежедневные таблицы видимых положений на небесной сфере Солнца, Луны и других планет.

75

Записки Адмиралтейского Департамента. Ч. 4. С. 385.

76

Рефракция (от лат. «рефрактус» – преломленный) – разная степень преломления световых лучей в различных слоях атмосферы, зависящая от их плотности. Путь луча в атмосфере представляется кривой, выпуклой в сторону менее плотных слоев.

Различают рефракцию астрономическую и земную.

В результате астрономической рефракции мы видим небесные светила выше их действительного положения. По этой причине в высоких широтах сокращается продолжительность полярной ночи.

Земная рефракция изменяет действительное положение, формы и размеры предметов. Световой луч, идущий от предмета в глаз наблюдателя, в результате рефракции образует дугу радиусом в 7–8 раз больше радиуса Земли. При этом видимый горизонт повышается и расширяется, что дает возможность видеть предметы, фактически скрытые за горизонтом.

77

Гудсон Генри (1550–1611) в поисках северо-западного прохода в 1610 году достиг Гренландии, открыл пролив, носящий с тех пор его имя. Члены экспедиции вынуждены были зазимовать в заливе, который впоследствии также был назван его именем. Когда над зимовщиками нависла угроза голода, взбунтовавшаяся команда связала Гудсону руки и бросила его с малолетним сыном и пятью сторонниками в шлюпку, которую пустила в открытое море.

78

Наклонение магнитной стрелки (или магнитное наклонение), измеряется углом, который образован магнитной стрелкой, подвешенной на нити, и плоскостью горизонта.

Магнитное наклонение подвержено вековым, годичным и суточным колебаниям.

79

Адмирал Крузенштерн говорит, что Форстер умалчивает о плавании Гудсона к Новой Земле в это путешествие. (см. Путешествие «Рюрика». Ч. 1. Но у него именно сказано: «… and soon reached Nova Zembla, where he found the whole country blockedup with firm amp; solidice», p. 422. [«… и вскоре он достиг Новой Земли, берега которой были блокированы крепким и твердым льдом»]. Барро же об этом не упоминает.

80

Новое путешествие на Север Ламартиньера, в котором описываются обычай, быт и предрассудки норвежцев, лопарей, килопов, борандийцев, сибиряков, москвичей, самоедов, жителей Новой Земли и исландцев. См. Beckmann’s Litteratur der alteren Reisebeschreibungen. I B. Р. 102, 113.

81

Николаиты – религиозная секта, члены которой допускали получение «божественного откровения» непосредственно отдельными лицами из среды их секты.

82

Однако Китайской Мавритании у него нет. Кажется, что автор перевел таким образом слова Аделунга: «welche sich bis an die Mauern von Cataya erstrecket», т. е. простирающаяся до стен Китая. В оригинале: «qui s’etend jusqu’aux murailles de Cataya».

83

Автор при этом делает также объяснения слова Вайгат: «Если бы можно было идти этим путем, то дорога океаном в Индию была бы сокращена более чем на 3/4; поэтому-то этот путь и назван Voygatt, что означает на нашем языке тупик (chemin) или дно мешка (cul de sac) от «дорога» (weig) и «зад» (gatt)».

84

Но против Молчанова, автора описания Архангельской губернии, Ламартиньер не виноват, хотя это и полагает Берх (Хронологическая история. Ч. 1). Молчанов все свое описание Новой Земли выписал слово в слово из известий Крестинина (Новые Ежемесячные Сочинения). Вообще, кажется мне приговор, сделанный Берхом этой книге, слишком строгим. Молчанов, собирая, где что мог найти об Архангельской губернии, составил довольно плохую топографию и статистику, но вовсе не глупую, лживую и бестолковую книгу.

85

Герберштейн Сигизмунд (1486–1566) родом из Хорватии. После двоекратного посещения России составил ее подробное описание, которое вышло в свет в 1549 году, а на русском языке впервые появилось в 1748 году.

Описание Герберштейна и составленная им карта основывались на личных наблюдениях и памятниках русской письменности.

86

Ваrrоw, p. 261 amp; seg Adelung, p. 65 amp; seg. Путешествие это в истории Баррова описывается вкратце. У Аделунга же помещен журнал Вуда со всеми подробностями; из него извлечены широты и долготы, показанные в нашем описании.

87

Adе1ung. Р. 92 в примеч. Eugel, Memories Gйographiques, Lausanne, 1765. «He последовав своим намерениям и не направив своего пути посредине между Шпицбергеном и Новой Землей, Вуд из боязни, что совершенно не к его чести, пошел, как и его предшественники, по пути, ведущему вдоль берега. Там на широте 76° он встретил льды и потерял возможность ориентироваться. Эти факты, как я говорил, доказывают без всяких исключений несостоятельность аргументов Вуда. Они были ему продиктованы трусостью и заботой ее оправдать». Reisie nach dem Nordpol v. Phipps. Bern, 1777, im Anhang. Р. 132–135.

88

Отшествие – морской навигационный термин, означающий удаление от меридиана отшедшего пункта в милях, считаемое по средней параллели между параллелями отшедшего и пришедшего пунктов, и равно пройденному расстоянию (плаванию), умноженному на синус угла.

89

Склонение компаса (или магнитное склонение) измеряется углом, образованным линиями магнитного и географического меридианов. В зависимости от того, в какую сторону отклоняется северный конец магнитной стрелки, склонение будет западное или восточное. Восточное склонение принято считать положительным.

90

Ломоносов, Барянгтон, Енгель и прочие.

91

Лудка (или луда) – распространенное на севере поморское название небольших, длинных, каменистых, чаще прибрежных, островов.

92

Бусами [бейзами] называются в Голландии суда, на которых ходят на промыслы сельдей.

93

Витсен пишет, что россияне хотели даже на Новой Земле заложить крепость, но что предположение это не исполнилось.

94

Подобные холмики промышленники наши называют сопками.

95

Не найдя подлинных журналов лейтенантов Муравьева и Павлова, заимствовал я настоящие сведения из IV части Записок Г. А. Д. Описание же экспедиции преемников их извлечено из подлинных журналов.

96

Так сказано в записках Г. А. Д. (Ч. 4. С. 367). Вероятно, следует разуметь под этим названием деревню Тельвиску, в 17 верстах ниже Пустозерска лежащую, или речку Косвиску, в пяти верстах от Городецкого озера. Кеевидки же по всей реке Печоре нет.

97

Завоз («верпование») позволяет развернуть судно, снять с мели или перетянуть на другое место без помощи парусов. На шлюпке завозится якорь (чаще верп), и судно подтягивается к нему путем сматывания якорного троса.

98

Форштевень – деревянный брус, составляющий переднюю оконечность судна.

99

Щер-боты (или шхер-боты) – боты, построенные с учетом особенностей плавания в шкерах.

100

Бот лейтенанта Скуратова, старшего из обоих, назывался первым, а лейтенанта Сухотина – вторым.

101

Прикладной час – средний промежуток времени между моментом прохождения луны через меридиан места и полной водой во время прилива.

102

Обсервованная широта – географическая широта места, определенная путем астрономических наблюдений.

103

В Записках А. Д. и Хронологической истории несправедливо сказано, что на коче к Архангельску отправлен лейтенант Скуратов.

104

Так называются из оленьих шкур сшитые палатки, в которых обитают самоеды.

105

Новые ежемесячные сочинения. Ч. 19. С. 45.

106

Новые ежемесячные сочинения. Ч. 31. С. 8–54. Предание о плавании Лошкина сохраняется и по сей день между архангельскими мореходами точно в той силе, как передал нам его Крестинин.

107

Кочмарами называются в Архангельске трехмачтовые суда, поднимающие груза до 500 пудов, и потому это не собственное имя, как сказано в Записках А. Д. Ч. 4. С. 579.

108

Крестинин говорит только об отыскании руды; в Записках А. Д., ч. 4, упомянуто об одном описании берегов.

109

Пеленг – определенное по компасу направление на предмет, удаленный от наблюдателя.

110

Сизигия – положение луны, когда ее долгота равна долготе солнца (новолуние) или отлична от нее на 180° (полнолуние).

111

Описание это составлено с рукописного журнала штурмана Розмыслова, хранящегося в Государственном Адмиралтейском Департаменте.

112

Шканечный журнал тендера «Пчела», хранящийся в Государственном Адмиралтействе.

113

В статье Берха говорится об острове Темном, какого в Костином Шаре нет. Из шканечного журнала видно, что Лудлов съезжал на Междушарский остров.

114

Островов этих только два, а не три, как сказано в статье Берха.

115

В вышеприведенной статье сказано: «Главным затруднением были частые туманы и лед чрезвычайной величины и твердости». В шканечном журнале не упоминается ни об одной льдине. Погода тоже стояла неплохая, поскольку Поспелов ежедневно мог определять наблюдениями широту своего места.

116

В вышеприведенной статье. С. 298–299.

117

Лапландия – название культурного региона, расположенного в Северной Европе. Территория Лапландии поделена между Норвегией, Швецией, Финляндией и Россией.

118

Я могу взять на себя исправление одной только ошибки в этом месте: горы на Новой Земле начинаются от широты 72°45′, а не от 75. Лудлов не бывал на берегу Новой Земли севернее 75^1/2.

119

Лудлов говорит также об окаменелом дереве. Но горы Новой Земли первородные, в которых окаменелостей не бывает.

В данном случае Литке неправ: находка Лудлова вполне возможна. Горы Новой Земли в основном сложены метаморфизованными, смятыми в складки и разбитыми сбросами, осадочными породами, лишь изредка переслаивающимися с изверженными породами.

120

Маркшейдер – горный межевщик, чин 10-го класса по Табели о рангах, соответствует капитан-получику в пехоте.

121

Например, на картах Арросмита находим мы Cape Gelania, Cape Ooteshenia, С. Narsavskoi, С. Ferwinskoi (Veruinten) и прочее, доказывающие, что географ этот перенес к себе Новую Землю с какой-нибудь русской карты, между тем как в отношении к этой части Новой Земли справедливее было бы следовать голландским.

122

Ныне капитан 2-го ранга.

123

Саленг – деревянная рама, укрепленная на продолжении мачты – стеньге и служащая для отвода снастей.

124

Остров Вайгач едва бывает виден в ясную погоду и от Кусова Носа, и потому следует полагать, что в этом случае, как часто случается в больших широтах, за землю принят был туман.

125

Счислимая широта – географическая широта места, определенная по расчету скорости движения судна, времени пути и истинного курса.

126

Альфред Великий (871–901) – король англосаксов, умело использовавший разложение и упадок родовой аристократии для укрепления королевской власти. Покровительствовал наукам, содействовал развитию торговли, интересовался путешествиями и сам снаряжал экспедиции на Север.

127

Forster’s Northern Voyages, p. 62–64. Аделунг относит это путешествие к 871 году. Nordцstliche Geschichte, p. 28.

128

Ныне генерал-майор флота, генерал-интендант и непременный член Государственного Адмиралтейского Департамента, состоявший в то время по особым поручениям при морском министре адмирале маркизе де Траверсе.

129

Дом главного командира в Соломбале.

130

Известия о первобытном состоянии Архангельска почерпнуты мной из «Истории о городе Архангельском» В. Крестинина, С. – Петербург, 1792, и из «Исторических начатков» этого же писателя.

131

Этими сведениями о лесах обязан я почтенному другу моему, ученому форштмейстеру Петру Ивановичу Клокову.

132

Эллинг – сооружение у воды в виде наклонного помоста с крышей, на котором строились суда.

133

Килевать судно – класть судно набок так, чтобы можно было производить осмотр и ремонт его подводной части. Специально обрудованный для этого участок берега называется киленбанкой.

134

Ворса – обрубки старого пенькового такелажа. В зависимости oт их состояния они по-разному утилизируются. Лучшая ворса используется для перевязывания парусов, худшая – для изготовления стирок (маленьких швабр).

135

Грот-мачта – самая большая мачта на судне, обычно – вторая с носа.

136

Брандвахта – сторожевое военное судно (как правило, фрегат), используемое для таможенных, санитарных и других целей. На нем производилась регистрация приходящих на рейд и уходящих с него судов.

137

Палы – пучок свай, забитых в грунт. Служат для прикрепления к ним судна.

138

См. Описание Архангельской губернии К. Молчанова, С. – Петербург, 1815.

139

См. главу первую.

140

Хлеб есть сравнительная точка ценности снаряжения промышленных судов.

141

В 1825 году мука 1 рубль 50 копеек; сало 4 рубля 25 копеек.

142

Правильные и постоянные наблюдения этого явления производятся в Архангельске только с 1734 года.

143

Бриг, на котором плавал лейтенант Лазарев, получил при этом прежнее свое название «Кетти».

144

Корабельный мастер 5-го класса Андрей Михайлович Курочкин.

145

Шпангоут – поперечное ребро судна. При сплошном наборе шпангоуты набираются вплотную.

146

Рангоут – деревянные приспособления парусного вооружения судна: мачты, реи, буш, приг и т. д. К ним прикрепляются снасти и паруса.

147

Сбитень, отпускаемый на суда, идущие от города Архангельска в Балтику или обратно, и варимый из меду и воды с примесью уксуса, хлебного вина и некоторых пряностей, напиток весьма полезный, особенно после трудных работ в холодную и сырую погоду. Он согревает и производит испарину и, следственно, данный людям перед раздачей коек, много способствует предупреждению простуд.

148

Сапоги, употребляемые промышленниками нашими. Они идут выше колена вершков на пять или шесть и шьются так, что вода сквозь них не проникает.

149

Называемых, собственно, моржовками, потому что употребляются только против моржей.

150

Порты – здесь: отверстия в борту судна. Для грузов – грузовые порты; для стрельбы из орудий – орудийные порты.

151

Боканцы – деревянные или металлические прямые балки, выступающие за борт судна и служащие для подвешивания шлюпок. Боканцами также называются небольшие выстрелы (бревна) в носовой части парусного корабля, к концам которых через блоки тянут парус (фока-галс).

152

Из барометра при перевозке его в Архангельск вылилась частица ртути, отчего абсолютная его высота была менее надлежащей, но перемены в давлении атмосферы показывал он исправно. Инклинаторий, принятый мной в Архангельске, был также поврежден и по этой причине употребляться не мог.

153

С помощью инклинатория (инклинатора) измеряется магнитное наклонение.

154

Фосбрей – пониженный вал, перед более высоким главным валом, использовался как стрелковая позиция.

Эскарт – откос земляного рва, ближайший к главному валу; противоположный откос – контр-эскарп, расположенная за ним земляная насыпь – гласис.

155

Двинская Летопись Древней Российской Вивлиофики. Ч. 7.

156

Ретраншемент – дополнительная внутренняя оборонительная ограда.

157

8-го класса Петр Петрович Мехренгин.

158

Теория и практика кораблевождения. Ч. 2.

159

Хотя им это и запрещается. Порядок переводки судов через бар описан весьма хорошо в «Опыте морской практики» Гамалеи, ч. 1.

160

По малому населению Архангелогородской губернии, всемилостивейше дозволено крестьянам (с 1820 года) при рекрутских наборах вместо рекрут вносить деньги.

161

Стоп-анкер – самый большой из якорей типа верпов, употреблялся для завоза с судна на шлюпках в тех случаях, когда судно надо было снять с мели, перетянуть на другое место или закинуть корму.

162

Мили везде разумеются итальянские, румбы везде правые, кроме мест, где упомянуто противное.

163

Он состоит из глины. См. Путешествие Лепехина. Т. 4.

164

Правый галс – курс судна относительно ветра, который в этом случае дует в правый борт.

165

Бейдевинд – курс парусного судна, когда оно идет почти против ветра. Когда угол, под которым дует ветер, равняется 40–67,5°, курс судна относительно ветра называется крутым бейдевиндом, при больших углах – полным бейдевиндом.

166

Шкафут – досчатые переходы, лежащие по бортам и соединявшие поднятую кормовую часть (бак) с верхней палубой (шканцами).

167

Перлинь – пеньковый трос толщиной от 3 до 5 см.

168

Брам-стеньга – рангоутное дерево, служащее продолжением стеньги, которая, в свою очередь, является продолжением мачты. В зависимости от принадлежности к той или иной, мачте брам-стеньги получают название: фор-брамстеньга, грот-брам-стеньга и т. д.

Лисель-спирт – также рангоутное дерево, предназначенное для постановки вспомогательных парусов.

169

Руслень – деревянная площадка, расположенная снаружи борта парусного корабля, на которой укрепляются блоки для натягивания вант – снастей, держащих мачты. На грот-русленях помещались блоки, натягивающие ванты грот-мачты.

170

Часовой угол – сферический угол, образованный при полюсе меридианом наблюдателя и меридианом светила. Часовой угол измеряется дугой экватора от точки его пересечения с меридианом наблюдателя в сторону запада до точки пересечения с меридианом светила и выражается как в градусной, так и в часовой мере.

171

Ростры – совокупность запасных рангоутных деревьев на парусном судне. Они обычно складываются вместе, обвязываются и покрываются матами.

172

Марсели – второй снизу прямой парус. «Зарифить марсели» – значит уменьшить их площадь, собрав к кромке и увязав короткими веревочками – рифами. По принадлежности к мачте марсели называются фор-марсель, грот-марсель и т. д.

173

Ундер-зейль – крепкий ветер, при котором судно может нести только самые нижние паруса.

174

Траверс – направление, перпендикулярное диаметральной плоскости судна.

175

Так сказано было в моем журнале. Но теперь известно, что мы видели южную часть Гусиного берега, простирающегося от Костина Шара к N. Определение долготы в этом году оказалось весьма сходным с определением 1823 года.

176

По сути дела мы видели часть берега, заключенную между губами Строгановской и Широчихой. Островки Бритвины (а не Бриттен) лежат на 50 миль далее к востоку. Данные нами этому пункту приблизительно широта и долгота оказались впоследствии довольно близкими к истине.

177

Фордевинд – попутный ветер, дующий в корму корабля.

178

Фокстаксель – треугольный парус, поднимающийся по лееру перед фок-мачтой.

179

В следующем году названная Первоусмотренной, а теперь обозначенная буквой А.

180

Прошу читателя припомнить, что в это время карта и виды штурмана Поспелова были мне еще неизвестны.

181

См. главу первую.

182

Подобных столбиков, которые промышленники называют гуриями, находится по всему берегу очень много. По гуриям они различают его разные места.

183

Названной нами в 1822 году Первоусмотренной.

184

Это был мыс Бритвин.

185

При становых избах бывают всегда бани, которые промышленники топят обыкновенно раза два в неделю. На белужьих промыслах и чаще, так как тогда работают они по пояс в воде.

186

Как, например, случилось с лейтенантом Лазаревым, который, спустясь 8 августа от берегов Новой Земли, прибыл в Архангельск не ранее 5 сентября.

187

Крюйс-пеленг – навигационный прием, позволяющий определить расстояние от корабля до визируемого предмета. В этом случае берут через известный промежуток времени два пеленга одного и того же берегового пункта. После этого, зная скорость движения, построением треугольника на карте точно определяют местонахождение корабля.

188

Барродова, показания которого, исправленные пропорциональными частями полной погрешности 7′, приняты были за истинные для всего плаванья. Арнольдов хронометр, в ходе которого замечены были большие неровности и который, наконец, показывал долготу с лишком нa 1° западнейшую, не был принимаем во внимание.

189

Булинь – снасть, при помощи которой наветренная сторона паруса вытягивается к ветру. Принимает название того паруса, к которому прикреплена. У каждого паруса по два булиня: булинь «справой» и булинь «слевой».

190

Фальшфееры – бумажные гильзы, набитые горючим материалом, жгли на судах для указания своего места. Фальшфееры употреблялись также и для иллюминации.

191

Архангельские лоцманы мерят обыкновенно глубину футштоком, а не лотом. Первое средство на малой глубине, конечно, удобнее и вернее последнего.

192

Шкот – снасть, с помощью которой растягиваются нижние свободные концы парусов.

193

См. главу первую.

194

Впоследствии узнал я, что этот мыс промышленниками называется Сухим, а что Митюшев Нос есть высокий, отрубистый мыс, прилежащий к губе Серебрянке.

195

Контр-адмирал (ныне вице-адмирал) Антон Васильевич Моллер.

196

Зеефакел – распространенное в XVII веке собрание географических карт и лоций, изданное в виде атласа голландцем Фан-Кейленом.

197

Весновальский промысел (веснованье, весина) – весенний промысел на морского зверя и треску в Северном океане и Белом море.

198

Здесь показаны средние выводы наблюдений не только этого, но и последующих годов.

199

Заколы – способ ловли рыбы сетями, распространенный на Севере России. При этом способе сети располагаются в два ряда. Один ряд состоит из сплошной сети, а второй – из нескольких сетей меньшего размера. В промежутках между малыми сетями ставятся сетевые воронки, узкой частью направленные к сплошной сети.

200

Adelung’s Geschichte amp; с. Р. 346.

201

Еще раз должен я упомянуть, что указанные как здесь, так и всюду ниже этого выводы наблюдений есть результаты сличения между собой наблюдений всех годов, принятых Государственным Адмиралтейским Департаментом за истинные.

202

Фертоинг (фертоен) – стоянка судна на двух якорях.

Ошвартоваться – укрепить судно при помощи троса или цепи (швартов) к причальному фронту набережной или к другому судну.

203

Русские мореходы все этого рода глухие бухты называют Озерко.

204

См. главу первую.

205

Плехт – правый становой якорь.

Дагликс – левый становой якорь.

206

Антретное расстояние – расстояние, определенное приблизительно, «на глаз».

207

Сулой – поверхностное волнение в виде завихрений и всплесков. Образуется в местах встреч течений или ветра и течений, имеющих разное направление. Сулой у Святоносского мыса, по рассказам поморов, заметен в море более чем на 10,5 км.

208

Обсушными губами русские промышленники называют такие, где суда их в малую воду остаются на мели, обсыхают и куда, следственно, большим судам ходить нельзя, разве по необходимости. Помещенные здесь известия о местах, которых мы сами не осматривали, собраны были много от наших мореходов.

209

На иностранных картах остров этот нанесен под названием Dalina Olinca.

210

Все таким образом собранные сведения помещены были в моем журнале 1882 года, но так как в следующем году описали мы эти места подробно, то помещение этих сведений здесь было бы излишне.

211

Становище это было разорено до основания одним английским судном во время последнего разрыва с Англией. Я сначала приписывал этот гнусный поступок какому-нибудь неуспешному в своем деле смугглеру, но впоследствии узнал точно, что судно это было военное.

Смугглер – контрабандист.

212

См. «Описание Колы и Астрахани» Озерецковского, с. 57.

213

Обсерватория Румовского стояла на высокой горе Соловарке, около полуверсты к SO от города.

214

Описание Колы и Астрахани, с. 2.

215

Дрег – шлюпочный якорь весом до 48 кг.

216

В этом (1826) году отправлен в Колу лейтенант Рейнике для описи как Кольского залива, так и всех мест, к О и W от него лежащих, которые не были осмотрены бригом «Новая Земля».

217

См. главу I.

218

Histoire des Pиches, des Decouvertes amp; des Etablisemens des Hollandois dans les mers du Nord. Тraduit du Hollandois par ce С Bernard de Reste. Paris. An IX de la republique.

219

Кольский залив, покрывающийся льдом обыкновенно на расстоянии 20–25 верст от Колы, не замерзал ныне вовсе под самым городом. По берегам Белого моря промыслы были самые худые, ибо совершенно не было льда, на котором поморцы ловят серок и других морских животных.

Детеныши гренландских тюленей первые восемь дней своей жизни называются «зеленцом»; до четырех недель, когда они имеют густой и пушистый белый мех, «белком», а после первой линьки (во время которой называются «хохлушей») они приобретают серый мех с темными пятнами и в этот период называются «серка».

220

В то время морской министр; содействовал Ф. П. Литке в снаряжении экспедиций.

221

См. главу I.

222

Благодаря тому, что берега Новой Земли испытывают поднятие, сейчас это уже полуостров.

223

Следует заметить, что мне в это время были неизвестны ни карта, ни подробное описание путешествий голландцев, которые я нашел впоследствии в сочинении Блау (grooten Atlas, door J. Blaeu), и что я мог соображаться только с картой Адмиралтейского Департамента и неполными описаниями, находящимися в сочинениях Форстера, Барро и других.

224

См. главу I.

225

Начальник экспедиции произведен в следующий чин, лейтенант Лавров пожалован кавалером ордена Св. Владимира 4-й степени, мичман Литке – ордена Св. Анны 3-й степени. Прочие чиновники и все служители получили в единовременное вознаграждение годовой оклад жалованья.

226

Галиот – голландское двухмачтовое судно небольшой осадки. Во времена Литке употреблялось преимущественно на Ладожском и Онежском озерах и реже на реках бывшей Олонецкой губернии.

227

Ошта – обширное село в 64 верстах от Вытегры, где около Благовещенья бывает большая ярмарка, на которую съезжаются белозеры, олончане и каргополы со своими произведениями.

228

Островами называют в тех местах мшистые холмики, возвышающиеся посередине болот, непроходимых летом, но через которые зимой прокладывают проселочные дороги.

229

См. Новые ежемесячные сочинения. Ч. 31. С. 50.

230

По возвращении из похода были они награждены медалями на лентах ордена Св. Анны: Герасимов золотой, а Откупщиков серебряной.

231

Выводы всех наблюдений, произведенных здесь в этом году, соединены в прошлогоднем описании Иоканских островов. То же надлежит разуметь и об Оленьем острове.

232

Так казалось нам и так утверждал наш лоцман. Но впоследствии нашел я в журнале штурмана Харламова, описывавшего в 1778 и 1779 годах Терский берег, под начальством капитана Доможирова, следующее известие, полученное им от одного Кольского жителя: «… в 6 верстах от Круглого становища есть становище Дворовое, окруженное большими горами, в котором можно стоять и большим кораблям; окружность его две версты, глубина до 12 сажен. В сию губу заходят от N и других ветров провиантские российские суда, которые от города Архангельска ходят в Колу с провиантом; вода пресная имеется, а лесу нет». Это обстоятельство заслуживает проверки.

233

Рыбные промышленники и лопари называют Пахта высокую гору, отрубистую к морю. Над якорным местом их судов в этой губе находится такая гора; они лежат под Пахтой, откуда и название.

234

Ладьи – трехмачтовые суда, поднимающие груз от 25 до 70 и 80 тонн. Имеют однодеревые мачты, из которых на двух передних поднимается по одному рейковому парусу, а на задней один гафельный. Шняки – открытые лодки, длиной от 20 до 40 футов, имеющие острые нос и корму.

235

Стеклинь – линь спущенный (свитой) из шести нитей лучшей пеньки.

236

С вершины этого утеса, имеющего высоты 38 сажен над поверхностью моря, виден противоположный берег Финмаркена, а в правой руке небольшой остров Кий. На этой вершине поставлен был нами гурий, привязанный посредством треугольников к берегу гавани. Утес, равно как и все около лежащие высотки и кругляки, состоит из полевого шпата.

237

Заплески – никогда не затопляемая полоса берега между линией наивысшего предела заплесков волн и наибольшего приливного (или полного) уровня.

238

Кут в этом краю значит крайний предел чего-нибудь, как, например, кут невода (мотня), кут мешка, кут залива и т. п. Кутова губа есть последняя к W Мотовского залива, откуда и название ее.

239

Без сомнения, тот самый, который мы находим в описаниях и на картах старинных мореплавателей под названием Кегор. Но что они разумели под именем гавани Кегор, определить трудно: может быть, губу Зубову. В выборе гаваней своих были они не разборчивее наших мореходов.

240

См. Молчанова «Описание Архангельской губернии».

241

До этого места простирают претензию свою лопари наши, но кочующие финмаркенцы (их называют в том краю фильманами) полагают со своей стороны границу гораздо далее к востоку и даже до полуострова Рыбачий. До этого выходили между ними большие ссоры, для усмирения которых съезжались несколько раз с обеих сторон пограничные исправники. И, наконец, в прошлом (1825) году послан был квартирмейстерской части подполковник Галямин для окончательного установления границы, сообща с чиновником, назначенным от шведского правительства. Договор, ими заключенный, до сих пор еще не утвержден.

242

См. Крестинина «Известия» в «Новых ежемесячных сочинениях». Ч. 31. С. 23. В журнале лейтенанта Лаврова не нахожу я также, чтобы где-то около середины пролива компас его перестал действовать, как сказано в известии о Новой Земле, помещенном в журнале «Северный Архив», 1824 г., № 13–14, с. 33. О таковом важном обстоятельстве Лавров, конечно бы, упомянул в своем журнале, если б оно было справедливо. Из этой же статьи узнал я впервые, что в бытность нашу в Маточкином Шаре однажды ночью «стоявшие на вахте слышали серный запах, наносимый береговым ветром». Очень жаль, что стоявшие на вахте не дали мне знать в то же время об этом обстоятельстве, которое также весьма достойно было исследования. И то также несправедливо, что будто бы мы в 1821 году видели много северных сияний. Это явление тогда было столь же редко, как и в следующие годы.

243

См. Крестинина «Известия» в «Новых ежемесячных сочинениях». Т. 31.

244

См. главу I.

245

См. там же.

246

См. часть I.

247

См. главу I.

248

См. Крестинина «Известия» в «Новых ежемесячных сочинениях». Т. 31.

249

Удары были столь жестоки, что ртуть в барометре, висевшем в капитанской каюте, в двух местах разделилась. Некоторые бимсы дали продольные трещины.

Бимсы – деревянные (или железные) поперечные балки в корпусе судна, соединяющие борты корабля и служащие основанием для настила палубы.

250

Поворот через фордевинд – поворот судна, когда оно пересекает линию ветра кормой.

Оверштаг – поворот судна при пересечении линии ветра носом.

251

В лето этого года остров Колгуев будет подробно описан посланным на реку Печору штурманом Бережных.

252

Кавалер Александр Яковлевич Глотов в прошлом (1825) году окончил деятельную жизнь свою.

253

Кильсон – продольный брус, обеспечивающий продольную крепость и связь между шпангоутами.

254

Греп – у парусных судов нижняя часть водореза (деревянного бруса, крепившегося к форштевню), которая соединялась с передним концом киля (главной балкой в корпусе судна).

255

Старнпост – часть кормы, выступающая над местом крепления руля.

256

Спации (шпации) – промежутки между шпангоутами (поперечными креплениями корпуса судна).

257

Транцы – горизонтально расположенные брусья, которыми набирается нижняя часть «срезанной» плоскости кормы.

258

Симпиезометр – прибор для измерения давления воздуха.

259

Бумаги дошли исправно по своему назначению.

260

Брамвант – снасть стоячего такелажа, удерживающая брам-стеньгу с боков.

261

Покойный академик Шуберт, оставивший трудами своими бессмертную по себе память, оказал, между прочим, великую услугу мореплавателям изобретением способа определять широту по расстояниям. Способ этот сколь простой, столь же и точный, наиболее полезным окажется в малых широтах, где известный Дувесов способ часто бывает слишком недостоверен. Нельзя не подивиться, как это простое средство, столь сходное со способами определять широту по двум высотам солнца и по высотам двух звезд, так долго не приходило никому в мысль, особенно в Англии, где столь много трудятся над усовершенствованием всех отраслей мореходной науки.

262

Эти и прочие названия узнали мы от самоедов, с которыми встретились на другой день.

263

Анахарсис – скифский мудрец, герой сочинения Бартелеми.

264

Письма эти достигли исправно своего назначения, но, как мы и думали, гораздо позже нас самих.

265

Найтовный конец – трос, которым перевязывают, соединяя несколько предметов.

Для этого обычно применяется бывший в употреблении, но еще достаточно прочный трос.

266

Вероятно это было гало – явление, которое обычно наблюдается, когда солнце (или луна) бывает закрыто легкими перисто-слоистыми облаками или пеленой тумана. Оно происходит вследствие преломления и отражения световых лучей в мельчайших ледяных кристалликах.

В арктических морях наблюдается довольно часто.

267

См. главу I.

268

См. Новые ежемесячные сочинения, 1761 г. ноябрь и декабрь.

269

Экспликация (лат.) – разъяснение.

270

Из надписи на карте Беляева видно, что в 1741 году «флота мастер Евстихей Бестужев» описывал Канинский берег. Ни журнала, ни карты Бестужева в Адмиралтейском Департаменте нет, а потому о действиях его мне ничего не известно.

271

Все в настоящей главе помещенные сведения о прежних описях почерпнуты из рукописных журналов, хранящихся в Государственном Адмиралтейском Департаменте.

272

Часть этой карты, содержащая Зимний берег от Архангельска до реки Золотицы, приложена к вышеупомянутой генеральной карте, напечатанной в 1774 году. Не знаю почему, сочинение ее приписано тут штурману Толмачеву, тогда как Беляев был и начальник экспедиции, и сам производил опись. Вероятно, что Гамалея в то же заблуждение был введен этой же картой (см. Теория и практика кораблевождения. Ч. 3).

273

Истинная широта 66°8′.

274

Мнимый пролив этот, будто бы отделяющий Канинскую землю от материка, есть не что иное, как две реки – Чеша и Чижа, вытекающие из одного болота, из которых последняя впадает в Белое море, а первая – в Чешскую губу.

275

Банка до сих пор остается нам неизвестной. Мне рассказывал о ней Откупщиков точно то же, что пишет Беляев.

276

Cм. также «Описание Белого моря» А. Фомина. С. – Петербург, 1797.

277

Не удивительно ли, что предположенное Коллегией в 1778 году было исполнено не ранее как в 1822 году.

278

Широта, выведенная по меридиальной высоте, обсервованной Гадлеевым квадрантом, почти на 2^1/2 больше истинной. Но это, вероятно, ошибка переписчика.

279

Чтобы прилив поднимался тут на 5 сажен, совершенно невероятно. Столь великая разность происходила, без сомнения, оттого, что при одном течении судно стояло гораздо ближе к банке, чем при другом, ибо подъем воды замечаем был с судна по лоту. Мы нашли в этом месте высоту прилива 12 футов.

280

Ныне генерал-лейтенант и флота генерал-казначей.

281

Эта карта неизвестно каким путем перешла в Англию и там выгравирована. Ею руководствуются все английские купеческие суда, приходящие в гавань.

282

Инструкцию, данную Длотовскому, можно видеть в V части Записок Адмиралтейского Департамента.

283

Такие неверности прилива совершенно невероятны. Глубина была замечена по лоту с судна, которое обыкновенно рыщет из стороны в сторону, и потому эти скоропостижные перемены глубины должно скорее приписать неровностям дна.

284

Это расстояние выведено мной из его пеленгов и счислений. Домогацкий почитал себя около трех миль далее. Широта, определенная им по меридиональной высоте солнца, отличается только на 40 от той, какая выходит по означенному пеленгу.

285

Выше показано, откуда взялась эта пятисаженная банка.

286

Этот же шквал имели мы в Иоканских островах в половине третьего часа; следовательно, расстояние 85 миль пробежал он в 4^1/2часа.

287

То же замечено было и 14 числа.

288

Шпирт-бакен – поплавок, к которому прикрепляется шест вехи, ограждающей опасное место или указывающей фарватер.

289

Рым канатного стопора – железное кольцо у приспособления, предназначенного для удержания якорного каната, когда отдан якорь.

Брашпиль – машина для подъема якорей.

290

А может быть, и осыхающая, потому, что обозначенная глубина была на ней в полную воду.

291

Отсюда следует рассказ в собственных словах Иванова.

292

Государственные крестьяне – крестьяне, не являвшиеся частной собственностью владельца. Впервые появились при Петре I.

Подушный оклад был введен Петром I как источник содержания армии, им облагалось все население. С течением времени от подушного оклада были освобождены купцы и мещане, и эта подать приобрела характер крестьянского налога. С 1894 года подушный оклад был заменен другими налогами.

293

Орешником называют в том краю мелкие камни, округлившиеся от постоянного трения в воде одного о другой.

294

Бакштов – конец, выпускаемый с кормы судна, стоящего на якоре, для крепления шлюпки, находящейся на воде.

295

Не от этой ли речки происходит название самоедов.

Это предположение Литке неверно. Большинство ученых считают, что слово «самоед» произошло от финского корня «саами», «суоми», «саме».

Интересна гипотеза, высказанная в свое время известным художником-путешественником А. А. Борисовым, полагавшим, что «самоед» происходит от «сам один», т. е. живущий особняком, отдельно.

296

Phoca Lepus Marinus.

297

Здесь подразумеваются морские зайцы. Морской заяц, или лахтак, самый крупный представитель семейства тюленей.

298

Анжу Петр Федорович (1797–1869) – моряк, в 1820 году был начальником экспедиции, направленной для описи северных берегов Сибири. Эта экспедиция впервые составила точную карту побережья Сибири от Оленёка до Индигирки и доказала отсутствие земли к северу от островов Котельный, Фадеевский и Новая Сибирь.

299

В конце введения изложили мы вкратце плоды этой экспедиции.

300

До 1848 года Сахалин считался полуостровом. После того, как Г. Невельской впервые прошел между материком и Сахалином, было доказано, что последний является островом. Теперь наиболее узкая часть Татарского пролива носит название «пролива Невельского» в честь этого исследователя.

301

Кордонады – короткое гладкоствольное морское артиллерийское орудие конца XVIII века, весившее меньше обычной пушки.

302

Изданы на русском языке Академией наук, 1833 год.

303

Мы имели три термометра с индексами для измерения температуры на глубинах; и все три при самых первых наблюдениях были извлечены с глубин разбитыми, вероятно, от давления воды, что и лишило нас возможности продолжать эти наблюдения.

Измерение температуры глубинных вод океана очень затруднительно из-за огромных давлений. Давление воды искажает показание прибора и даже разрушает его. Первые попытки измерения температуры на глубинах относятся еще к XVIII в., но лишь русским морякам в начале XIX века впервые удалось получить достаточно верные наблюдения. Начал такие наблюдения И. Крузенштерн в своем кругосветном плавании (1803–1806), затем их развил О. Коцебу в плавании на «Рюрике» (1815–1818) и особенно на «Предприятии» (1823–1826).

304

Травник – гербарий.

305

В этой книге употребляется старый стиль.

306

Маятниковые, или гравиметрические, наблюдения производятся с целью определения величины силы тяжести и ее аномалий. Эти наблюдения заключаются в точном определении периода качания маятника заданной длины. Так как этот период зависит от длины маятника и от силы тяжести, то, зная с высокой точностью длину и период качания маятника, можно вычислить и величину силы тяжести. Такие наблюдения чрезвычайно важны для определения фигуры Земли и ее внутреннего строения.

307

Речь идет о катастрофическом наводнении 1824 года в Петербурге. Это наводнение описано А. Пушкиным в его «Медном всаднике».

308

Нам объяснили загадочный поступок здешней крепости против нашего шлюпа «Предприятие» в 1823 году. Капитан Коцебу намеревался остановиться в Санта-Крусе, но его приветствовали ядрами и вынудили продолжать путь прямо в Бразилию. Тогдашний губернатор, республиканец, счел для себя непозволительным принять судно, принадлежащее союзнику его государя. Один из консулов в Санта-Крусе говорил нам, что на настояние его о допущении к порту шлюпа, который, может статься, имеет в том крайнюю надобность, губернатор отвечал: «В таком случае он пришлет парламентера, и тогда я буду готов оказать ему всевозможную помощь; без того же не могу».

309

Это у нас техническое выражение.

310

Моряки определяют направление ветра по румбам, разбивая горизонт на 32 части: сначала по направлению север-юг и восток-запад, затем каждый из получившихся прямых углов снова пополам (румбы – северо-восток, юго-восток, юго-запад, северо-запад) и т. д. Каждый румб обозначается комбинацией начальных букв названий четырех сторон света: N (Nord – север), S (Sud – юг), О или Е (Ost или East – восток) и W (West – запад).

Средние между ними направления обозначаются двумя буквами, например, северо-восток – NO, или NE, юго-запад – SW. Следующие деления обозначаются тремя буквами: северо-северо-восток – NNO или NNE, западо-юго-запад – WSW (т. е. посредине между юго-западом и западом) и т. д. Наконец, дальнейшее деление обозначается приписыванием справа к названию одного из 16 румбов буквы t (ten) с буквой того направления, к которому румб отклоняется от ближайшего из 16; например, NNWtN обозначает направление от N на один румб к западу и т. д.

Таким образом, все 32 румба от севера по часовой стрелке обозначаются так: N, NtE, NNE, NEtN, NE, NEtE, ENE, EtN, E, EtS, ESE SEtE, SE, SEtS, SSE, StE, S, StW, SSW, SWtS, SW, SWtW, WSW, WtS, W, WtN, NNW, NWtW, NW, NWtN, NNW, NtW.

311

Школа их устроена по методу Ланкастера.

Метод Ланкастера – система взаимного обучения, заключавшаяся в том, что лучшие ученики помогали учителю вести занятия. Это позволяло учителю иметь большее количество учеников и расширяло возможности народного образования. Литке, как человек весьма образованный и интересовавшийся вопросами культуры и народного образования, вероятно, был знаком с этим методом. Однако уже к середине XIX века этот метод был окончательно забракован из-за его крупных недостатков, главный из которых состоял в том, что работа учителя перекладывалась на самих учеников, которые никак не могли заменить самого учителя.

312

С некоторого времени учредились между Вальпарайсо и Сант-Яго дилижансы, которые, однако, до сих пор не вошли в общее употребление; они ходят не регулярно, а когда наберется довольно ездоков.

313

В это время появились в продаже, как у нас, окрашенные яйца, из обсахаренного теста сделанные святые, которых вам называют поименно, и между ними странные фигуры, подбоченившиеся и в шутовских шапках, которых называли – «русские». Кажется, что в демонологии чилийцев занимаем мы место чародеев или чернокнижников. Г-жа Грагам слышала от одной старушки о множестве чудес, совершенных святыми против замыслов еретиков и в особенности «русскими». Это напомнило мне португальского офицера, считавшего русских греками (см. Путешествие кап. Головнина на шлюпе «Камчатка». Ч. 1).

314

Это движение прекращается с 3 до 5 часов, когда все правоверные наслаждаются сиестой, так же необходимой для испанца, как воздух. Здесь есть пословица, что в это время видны бывают на улицах только собаки да англичане; под названием инглез (Inglez) разумеют они вообще иностранцев, подобно тому, как у нас в простонародье – немец.

315

Буэнос-Айресская республика – в настоящее время Аргентина.

316

Корабль этот вместе с бригом «Ахиллес» был послан из Испании для усиления королевских войск в Америке; но на Марианских островах экипажи обоих судов взбунтовались, высадили офицеров на берег и перешли в Мексику.

317

Капитан 2-го ранга Петр Егорович Чистяков.

318

Мне приятно изъявить здесь чувствительную мою признательность нынешнему начальнику колоний многолетнему моему другу барону Врангелю, доставившему мне многие любопытные материалы, равно как и бывшему правителю Ново-Архангельской конторы Хлебникову, дозволившему мне воспользоваться подробными записками, составленными им в 15-летнее его в том краю пребывание.

319

В 1796 году он еще извергал дым и пламя; но 8 лет спустя капитан Лисянский восходил на него и нашел его уже в покое.

320

Сарычев, Давыдов, Лангсдорф, Лисянский, Головнин, Коцебу; «История открытия Алеутских островов» Берха, Coxe’s Russian Discoveries. Также весьма любопытная статья Хлебникова в журнале «Радуга», издаваемом в Ревеле, 1833, кн. II, III и V.

321

Кекуром называется в том краю, как и у города Архангельска, стоящий отдельно в море утес. Название это несправедливо придано скале, на которой стоит крепость, но уже освятилось временем. Говорят: живу на Кекуре, иду на Кекур. Шкипера Соединенных Штатов [Америки], участвовавшие в пирушках, во время оно тут бывавших, прозвали его Пунч Хилл (Punch Hill).

322

«Кажим» слово кадьякское, означающее большой сарай для игрищ. Слово это удержано для означения казарм, в которых помещаются алеуты.

323

Служащих компании: русских (чиновники, мореходы, приказчики, матросы, мастеровые) 300 человек и алеутов 100 человек. Неслужащих: алеутов (мужчин, женщин и детей) 400 человек.

324

Замечательно, что во всех изобилующих рыбой местах, как, например, у города Архангельска, в Сибири и пр., предпочитают соленую и даже с букетом рыбу свежей.

325

Все эти рыбы суть только разные виды и отличия породы семги. Красная рыба есть то же, что нерка; хайко есть камчатское название для рыбы, называемой по-русски кета.

326

Табак впоследствии запрещен.

327

Китайка – бумажная ткань различного сорта.

328

Приобретшего впоследствии особого рода знаменитость в службе Бразильской империи и возведенного в сан графа Франкентальского.

329

Тойон или тоён – якутское слово, введенное с давних времен во всем том крае для означения старшины, начальника.

330

Настоящее его имя Наушкетль или Наушкекль; но попросту зовут его Наушкетом.

331

Юкола – вяленая рыба.

332

Сарана – лилейное растение с черно-пурпурными цветами, распространенное в странах северной части Тихого океана.

333

В 1831 году туда отправлены принадлежности для устройства такой мельницы.

334

Англичанам весьма легко было бы это сделать из поселения, основанного ими недавно в соседстве нашем на материковом берегу Америки в 55 широты, в заливе, названном Ванкувером заливом Обсерватории. Цель сего заведения недвусмысленна.

335

Путешествие на шлюпе «Камчатка». Ч. 2.

336

С распространением промышленности на Курильских островах они составят, по всей вероятности, особый отдел.

337

Путешествия Лисянского. Ч. 2.

338

Управляя почти 30 лет безотчетно колониями, Баранов не оставил по себе никакого состояния. Весьма желательно, чтобы со временем издана была биография этого примечательного мужа, для которой записки, веденные им все время, могут дать достаточные материалы. Верный и беспристрастный очерк его характера сделан Давыдовым. См. его путешествие, ч. I.

339

Два чиновника, посланные на смену Баранова, не доехали до Ситки. Один, Кох, умер на Камчатке, другой, Борноволоков, потонул при крушении корабля «Нева» у самого входа в Ситкинский залив. Баранов оставил колонии на корабле «Кутузов» в 1818 году, но не был в состоянии выдержать внезапной перемены климата и жизни и умер на Батавском рейде.

340

Ясак – дань, уплачиваемая натурой, обычно – пушниной.

341

Ловля бобров в море стрелками описана подробно многими путешественниками. На Андреяновских островах ловят их еще сетями, но это преимущественно осенью и в бурное время, когда бобры ищут укрытия между камнями. Иногда убивают спящих из ружей.

342

Выкидной лес – лес, выбрасываемый морем.

343

Еврашки – суслики.

344

Парка – длинная рубашка, которую изготавливали из шкур зверей и птиц. Использовалась не только как одежда, но и как постель.

345

Камлея – длинная рубашка с капюшоном; изготавливалась из кишок сивучей, иногда – моржей, китов и медведей. На рукавах и капюшоне была специальная шнуровка, позволяющая их затягивать для сохранения тепла.

346

Из которого вытекает река Квийчак, впадающая в вершину Бристольского залива.

347

Мамонтову кость находят здесь в осыпавшихся берегах реки, а иногда и на полях, близ поверхности земли. По уверению жителей, нередко встречаются целые скелеты этого животного. Бывают клыки длиной до 2 аршин, частью уже окаменелые.

348

Цукли – длинные и узкие раковины моллюска, которые использовались коренным населением Аляски для украшений.

349

Качество бобров уменьшается с удалением к востоку и югу; курильские лучше всех; за ними следуют андреяновские, потом лисьевские, американские и, наконец, калифорнийские, уступающие как цветом, так и шелковистостью шерсти всем прочим.

350

В бумагах покойного Баранова должны находиться многие любопытные сведения об этих народах, как и вообще о том крае. Желательно, чтобы они были спасены от забвения.

351

Оленные чукчи также уважают ворона. «Сибирский вестник». 1824. Ч. 2.

352

Богачи имеют по 30–40 невольников.

353

Аманат – заложник.

354

Что же подумать об уверении того же путешественника, будто один отец из колошей, рассерженный криком сына, бросил его в кипящий китовый жир. Не то ли, что кто-нибудь хотел позабавиться над легковерием морехода?

355

По прибытии «Сенявина» в Ситку, заметив на нас однобортные мундиры, они потребовали, чтобы все прежде им данные были так же переделаны, чтобы ни в чем от нас не отстать.

356

Сарацинское пшено – рис.

357

В некоторых родах есть обыкновение соединять браком не возмужавших еще детей.

358

Жители пролива Хуан де Фука ткут ковры или одеяла из шерсти белых собак, нарочно для этого разводимых.

359

Шикша – растение, ягоды которого использовались как лекарство от цинги, а также как краситель.

360

Обычай сжигать мертвые тела встречается не у всех племен северо-западной Америки. Более южные кладут их на особых возвышенных местах в лодки, вместе с оружием, домашней утварью и пр.

361

При описях берегов, когда часто случается приставать к берегу в бурунах, переезжать через мелкие места и т. п., никакое судно не может сравниться в удобствах с алеутской байдаркой. Она безопасна и притом легка так, что два человека без труда ее подымают, ходит весьма скоро, ее удобно починить. Байдарка служила нам всегда при больших гребных судах, подобно конному ординарцу.

362

Перевод этот напечатан в нынешнем году в С. – Петербурге. К нему приложены весьма любопытные замечания о языке алеутов вообще.

363

Кук, Сарычев, Лангсдорф.

364

Например, в достопамятную зиму 1821 года и здесь, как и в Европе, продолжались почти беспрестанные дожди при крепких ветрах от О и SO и частых землетрясениях.

365

Обыкновенно говорится «сивуч», но здесь произносится «сиуч».

366

Следующие здесь известия об островах Прибылова почерпнуты из записок Хлебникова.

367

По новейшим известиям, послано было в прошлом году (1833) из Ситки судно для поисков островов между широтой 40 и 46 и долготой 144 и 155, однако без успеха.

Догадка Литке о существовании островов к югу от Уналашки позднейшими исследованиями не подтвердилась.

368

Обвал мыса Отвесный ясно показывает пластовое образование острова.

369

Некоторые будто бы слышали: «сивульпе» (s’il vous plaоt) (пожалуйста). Я этого не слышал.

370

О приготовлении сека будет говориться подробнее в другом месте, почему я здесь об этом не распространяюсь.

371

Две следующие песни показались нам ими любимыми; я пишу их сообразно французскому правописанию, кроме «ы» во второй песне:

Sondé Ouagma Catanazic,

Combien non non

La sacrè ça (bis)

Nin nin couluca (bis).

Здесь опять встречаются чистые французские слова, без связи и смысла.

372

Кроме ножей, ножниц, топоров, железных инструментов, гвоздей и множества безделиц, подаренных Сипе и его женам, получил он от меня еще стакан с латинской надписью имени судна, года, месяца и пр. Будущему посетителю Юалана приятно будет встретить следы его предшественников. В таком удалении от Европы, в ином, так сказать, мире всякая безделица, напоминающая об отечестве, радует. Баночке из-под одеколона у Сипе (единственная вещь, доказывавшая пребывание «Кокили») обрадовался я, как старому знакомому; вспомните о восхищении Кинга, когда ему на Камчатке попалась ложка с надписью «Лондон». Из инструментов, нами оставленных, многие трудно будет узнать. При нас уже струги наши нередко использовались как топорики.

373

Капитан Дюперре пишет «Уалан», но нам всегда слышалось «Юалан» (французское произношение), с чем и капитан Дюрвиль согласился.

374

Островитяне выговаривают не Леле, а Лелла, точно так, как бы русский выговорил это слово.

375

Далтон нашел на острове Целебесе подобное обыкновение, Nouvelles Annales des Voyages, Octobre, 1852, p. 59.

376

Замечательно, что подобный же обычай проявлять любовь или уважение существовал в древности между кочующими аравийскими племенами. Книга Бытия, 1. 27; 26–27: «И рече ему Исаак, отец его: приближися ко мне, облобызай мя, чадо. И приближается, лобыза его: и обоня воню риз его, и благослови его, и рече: се воня сына моего» и т. д.

377

Лессон называет эти дома «лом уну» или «пае». Нам не случалось слышать этого названия.

378

У Сипе и Тогожи сека приготовляли по два человека. Не знаю, важности соответствует ли это сана или числу посетителей.

379

Замечательно, что на острове Минданао также в обыкновении уносить все остатки пиршества за гостем.

380

Нас удивляло относительно малое количество кокосовых деревьев на острове, разведению которых, кажется, ничто бы не препятствовало. Юросы так дорожат этими плодами, что приделывают иногда к деревьям горизонтальные решетки на высоте футов тридцать от земли в защиту от незваных гостей, – предосторожность, в других местах не виданная.

381

См. Wilson’s «Missionary oyage».

382

Для сбора кокосов надевают они себе на ноги путы из пандановых листьев или веревочные, так чтобы нога от ноги была на фут. Взлезая на дерево, обнимают они дерево путами вокруг и могут держаться весьма крепко. Снимание хлебных плодов требует большой осторожности, ибо, упав на землю, плод разбивается в куски. Для этого употребляют особый инструмент, называемый тангас; это длинный шест с рогулькой на конце, которым, задев за ветку, отламывают плод и осторожно подают вниз.

383

Voyage mйdical autour du monde exйcutй sur la corvette la Coqille par R. P. Lesson. Observation sur le sol, sur les productions de l’оle Oualan, et sur ses habitants, leur langage, leurs moeurs, etc. par R. P. Lesson; journal des Voyages, publiй par D. Frick et N. Dewibleneuve, Mai et Juin. Журнала начальника этой экспедиции капитана Дюперре не было в России, когда писались эти замечания.

384

«Journal des Voyages», XXVI, р. 286. «Voyage medical», p. 130 и 194 сказано: boisson fermentйe, но это явная ошибка.

385

Г. Клапрот в «Nouvelles Annales des Voyages». Decembre, 1833.

386

См. Известия А. Шамиссо в III томе «Путешествия «Рюрика».

387

В этом слове «ы» не совсем так произносится, как в русских словах, но есть какой-то странный, дикий звук, занимающий середину между «а» и «ы», чрезвычайно трудный для выговора и неприятный для слуха.

388

См. Известия о Каролинских островах А. Шамиссо в III томе путешествия брига «Рюрик». Каду ошибся, назвав Фанопе низменным островом.

389

Лядвеи – бедра.

390

Таково было общее мнение на шлюпе в то время и так означено в моем журнале; но Мертенс говорит (том III, № 11), что они употребляют на это кору хлебного дерева. Образчики этого изделия, нами привезенные, во всем подобны таким же с островов Товарищества и Сандвича, которые, наверное, делаются из коры тутового дерева. Даже диагональные полосы, следы колотушек, которыми кора разбивается, на тех и других одинаковы. Употребление этого вещества, какое бы оно ни было, на ткани – одно из отличий этого народа от обитателей всех других островов Каролинского архипелага, которые ткут свои ткани только из волокон бананового дерева и из кокосовых. У пыйнипетцев есть ткани обоих родов.

391

Вант-путенсы – железные полосы на наружной стороне борта, служащие для закрепления вант (снасти, которыми укрепляют мачты).

392

Считаю нелишним упомянуть еще раз, что подробности всех чисто географических исследований и соображений предоставлены мореходному отделению путешествия.

393

На английских картах «Семь островов» и «Вороньи острова». Острова эти открыты в 1773 году испанским капитаном Дон Фелипе Томпсон, назвавшим их Лoc-Валиентес. Потом видели их английский капитан Мусграв в 1793 году и испанский Дон Иоаким Лафита в 1802 году.

394

Остров этот открыт во второе путешествие Mенданы (1595), уже после смерти его и на испанских картах назван был по имени Квироса, первого штурмана на корабле Менданы. Капитан Бурней, рассчитывая плавание корабля этого, полагал долготу острова около 206 W («Chronological History» etc. II, 179).

395

Шторм-трап – веревочная лестница с деревянными ступеньками для перехода с судна в шлюпку.

396

По сведениям, собранным впоследствии, Пыгирап, или Пыгирам, лежит около широты 2^1/2° и долготы 206°.

397

Коралловые острова не всегда, однако, бывают лишены пресной воды. Капитан Бичи, вырывая колодцы на острове Боу (широта 180^1/4°, долгота 140^3/4° W), находил в изобилии хорошую пресную воду (Beechey’s Voyage).

398

О разных обрядах и торжествах, происходящих при этом, см. в известиях, собранных Мертенсом.

399

Приложенные здесь чертежи заимствованы из путешествия капитана Фресинета вместе с некоторыми подробностями в описании.

400

Так заметили мы в лугунорских лодках. Фресинет нашел в сатауальских, с которых и рисунки его сделаны, особое гнездо наверху на подветренном борту лодки (см. фиг. 1), в которое нижний конец мачты, упираясь, обращается свободно.

401

Гакаборт – задняя кормовая часть борта.

402

Имя, нимало не похожее на Каролинское, может быть, данное ему на Гуахане.

403

Читателю удобнее будет, отступя от хронологического порядка, которого я должен был держаться, прочесть за этим главы XII и XIII, содержащие остальные сведения о Каролинских островах.

404

Выражение, употребляемое в Охотске и на Камчатке.

405

Виттрин, человек лет под шестьдесят и хворый, вероятно шутя, говорил о намерении выписать себе жену с Сандвичевых островов и поселиться здесь навсегда (см. Capt. Beechey’s Voyage, P. II, 232).

406

Бизань-мачта – ближайшая к корме мачта.

407

Дыра, провернутая не в том месте, где надо, и после не заделанная.

408

Виттрин оставил шлюп только в Лондоне, а Петерсен с Камчатки отправился в Охотск и там определился на службу Российско-Американской компании.

409

Beechey’s Voyage, II, 239.

410

Когда строки эти писались, английское правительство действительно помышляло о заселении острова Бонин-Сима, которое уже и исполнено, как видно из публичных листов.

411

Крашенинников. Описание Камчатки. 2-е изд. Т. 1. С. 46.

412

Доктор Эрман нашел высоту ее 15 508 французских, или 16 532 английских, фута.

413

Она бывает ясно видна из Верхне-Камчатска, на расстоянии 300 верст по прямой линии. Но Верхне-Камчатск лежит также высоко.

414

Крашенинников. Т. 1. С. 9.

415

Там же. С. 49.

416

Название это будет часто нам встречаться, и потому мы считаем нужным здесь его объяснить. Оно в употреблении во всем северном нашем поморье и, вероятно, происходит от коска, уменьшительное косы. Здесь кошками называются гряды мелкого камешника, возвышающиеся над водой от нескольких дюймов до 6 или 7 футов и обыкновенно простирающиеся по одному прямому направлению или с малым и притом правильным изгибом, они всегда соединяются с берегом, близ них обыкновенно бывает хорошее якорное место. При рытье ям встречается на уровне моря вода между таким же камешником. Эта странная геологическая форма, сколько мне известно, нигде так часто не встречается, как на этом берегу; она составляет, конечно, половину всего пространства от мыса Восточного до Лопатки. Взглянув на кошку, мы убеждаемся, что она обязана происхождением своим действию моря, но не столь легко объяснить, что именно благоприятствовало образованию ее на этом берегу.

417

«От устья реки Караги идет кошка, другая от Карагинского острова, обе надводные; островная же кошка длиннее; пролив между кошками верст 10 и прочее».

418

«В оную гавань впадают две речки: Уимновская и Игнилковская, между которыми прежде был острожек» (те же известия).

419

Но этому был причиной туман.

420

Известно выражение: солнце поднялось сажени на три. Часовые наши на салингах на вопрос, много ли растворились мысы или т. п., часто отвечали: «Сажени полторы будет».

421

Кухлянка – верхняя меховая одежда у народов северо-восточной Сибири.

422

Third Voyage. V. 2. Р. 472.

423

Подобные описные поездки, очень неудобные для ботаника или зоолога, всегда предпочитались Постельсом, ибо они давали ему средства исследовать на наибольшем пространстве и в большем числе мест горные утесы и осыпи и умножать свою коллекцию, не отягощая себя.

424

Известно, что чукчи, заколов оленя, затыкают рану, чтобы не потерять крови, из которой приготовленное кушанье считают первым лакомством. От этого мясо бывает чернее и скорее портится.

425

Южная из двух губ, виденных Куком.

426

Неровности дна в этой части Берингова пролива представляют замечательное явление. От пологого американского берега дно склоняется постепенно к средине пролива, где в немногих только местах глубина доходит до 27 сажен; дальше к западу оно опять значительно возвышается и потом, на расстоянии около 7 миль от берега Азии, вдруг падает и образует глубокую, высокими горами обставленную котловину – пролив Сенявина, которая таким образом от неглубокой средины моря отгорожена возвышенной грядой, не достигающей поверхности моря не больше как на 8 или 10 сажен.

427

Байдарка при большом ходе баркаса не могла за нами держаться, и мы должны были взять ее на буксир. Положение ее было преопасное, и особенно от беспрестанного рысканья баркаса. Тут мы имели случай видеть проворство, искусство и присутствие духа наших алеутов.

428

В мореходной части изложено подробно, как узнавались места, о которых упоминается в путешествии Беринга.

429

Это не согласуется со сказанным в путешествии Биллингса, что Павлуцкий доходил до Берингова пролива, что, впрочем, и само по себе невероятно. Сауер (An account etc. Р. 252) рассказывает, что из ущелий одной горы, лежащей на NO берегу Анадырского залива, чукчи перебили много русских и заставили Павлуцкого воротиться за подкреплением в Анадырск, где он рассказывал, что чукчи стреляли в него из сердца гор, отчего и гора названа Сердце-камень. Откуда почерпнуто это известие, Сауер не говорит, но замечательно, что по восточную сторону входа в залив Св. Креста есть действительно близ берега гора, называемая по-чукотски Линглингаи, то есть Сердце-камень. Ни в каком случае, однако, чукотское название не может происходить от рассказов Павлуцкого в Анадырске. Князь Шаховской говорит, что Павлуцкий убит между Анадырем и Пенжиной (см. Северный архив. Ч. 4). Имлерат не мог быть тогда на свете, ибо Павлуцкий убит в сороковых годах прошлого столетия.

430

Великий начальник – так именуют они царя.

431

Следовательно, чукчами несправедливо называются намоллы, а не оленные чукчи, как говорит ученый автор Этнографического атласа земли (см. таблицу. ХI, 860).

432

Жители Уналашки и Кадьяка друг друга не понимают, хотя языки лисьевский и кадьякский – только наречия того же языка, впрочем, весьма различные.

433

Клапрот называет их Polar Amerikaner in Asien. Asia Polyglotta, p. 332.

434

«Сибирский вестник», ч. I, стр. 88, 93, 123.

435

Сарычев П. Изображения у Биллингса. Cook. II. Р. 448.

436

Это напоминает монголов, так же как и обряд проведения гостей через огонь, о котором говорит Биллингс (С. 7 и 8. Сравн. в «Истории» Карамзина).

437

Это напоминает монголов, так же как и обряд проведения гостей через огонь, о котором говорит Биллингс (С. 7 и 8. Сравн. в «Истории» Карамзина).

438

В одной Колючинской губе убивают их по пяти-десяти и более в год (Сибирский вестник. 1824. Ч. 1. С. 125).

439

Капитан Коцебу нашел у мыса Восточного чукчей, не курящих, – исключение весьма необыкновенное.

440

О Колымской ярмарке много любопытных сведений должно заключаться в журналах экспедиции капитана Врангеля к северным берегам Сибири, появление которых в свет все любители полезного ожидают с большим нетерпением.

441

Один путешественник говорит, будто чукчи не любят медных котлов до того, что даже и луженых не берут. Или вкус чукчей переменился, или пешеходный путешественник ошибся, потому что ныне чукчи медные котлы предпочитают железным и даже нелуженые ценят вдвое и втрое выше.

442

Я не мог доискаться, кем именно.

443

Братом известного правителя колоний Американской компании.

444

Замечательны следующие обстоятельства: Анадырский острог, имевший до 600 человек гарнизона, часто терпевший голод и в последние 36 лет своего существования стоивший казне на нынешние деньги до миллиона рублей, имел целью обуздание непокорных чукчей. (См. известия о Гижиге князя Шаховского в «Северном архиве», ч. IV.) Во все время он подвергался беспрестанным нападениям чукчей; все покорившиеся России племена – беспрестанным от них обидам; было против них несколько походов, и не всегда удачных. Наконец, велено было упразднить острог; последних переведенцев преследовали чукчи даже до Гижиги, где, однако, были разбиты. Через 10 лет с небольшим эти немирные заключают мир, хранимый ими свято до сего дня, и ни одно из племен, подданных России, не видит от них никаких обид. Спустя еще несколько лет селится между ними горсть русских и живет до сих пор – уже около полувека – в мире и спокойствии, не зная ни в чем недостатка. Это событие стоит тома рассуждений о причинах немирности чукчей и вообще народов, называемых нами дикими.

445

Это предположение Литке не оправдалось, так же как и предположение об островах к SE от Гавайских.

446

Между Каролинскими островами встречаются часто те же названия по нескольку раз, что немало прибавило запутанности в географии этого архипелага.

447

См. главу IX.

448

Теперь узнал я, что Суккизём-сотоанец, приезжал сюда для торговли, ныне намерен возвратиться домой и быть также в Гуахане. Мы написали с этой оказией к гуаханским нашим знакомцам.

449

Как в Лугуноре кричали: «Мамаль Лугунор», чем подтверждается догадка, что «мамаль» и «маулик», как на Радаке «айдара», понимается также в смысле друга.

450

Как далеки жители островов этих от того простодушия и благонравия, в каком еще нашел их капитан Вильсон! Уже Шамиссо говорил об этом. Теперь они просто грабят и отнимают суда, подобно жителям Новой Зеландии и Маркизских островов, и тем только от них отличаются, что не едят своих пленных.

451

Сравнить замечания наши об этом в главе VIII.

452

Достопримечательный пример этого рода представляет известная уже нам группа Улеай. Группа эта на всех прежних картах занимала по параллели от 2 до 3 градусов. Капитан Фресинет стеснил ее до 70 миль, между тем как на самом деле она в этом направлении не более 6 итальянских миль в длину.

453

Между множеством примеров один из примечательных – это беспокойство капитана Мирса, когда он вынужден был пройти через то пространство, где означались Каролинские острова. Испанским галеонам на пути из Акапулько к Филиппинским островам было строго запрещено к ним приближаться.

Сцилла и Харибда – чудовища древнегреческой мифологии, будто бы жившие у противоположных берегов Мессинского пролива и угрожавшие неминуемой гибелью морякам, проходившим этим проливом. Основой для создания мифа послужили водовороты и сложные сильные течения в проливе. Обычно выражение «пройти между Сциллой и Харибдой» обозначает успешное преодоление опасностей.

454

Гордиев узел – по легенде один из азиатских царей – Гордий – завязал необычайно сложный узел, который никто не мог развязать. Предание гласило, что тот, кто развяжет этот узел, станет властителем мира. Когда Александр Македонский во время своих войн с персами узнал об этом предании, он попросту разрубил узел. Выражение «разрубить гордиев узел» теперь обозначает быстрое решение какого-нибудь сложного, запутанного вопроса радикальным образом.

455

Сравнить наши замечания об этом в главе VIII.

456

Кормчий и старшина одного из Каролинских островов, приходивший в 1787 году на остров Гуахан и сообщивший многие сведения об этом архипелаге. См. Разб. Атл. Южного моря адмирала Крузенштерна. Путешествие «Рюрика».

457

См. главу VIII.

458

Изъяснение Атласа Южного моря. Ч. 2. Ст. 35. С. 35.

459

Voyage de l’Uranie. Т. 2. Р. 101.

460

Не этот ли порошок ввел нашего путешественника в заблуждение насчет цвета их тела?

461

Путешествие «Рюрика», ч. III, с. 175.

462

А Grammar of the Tonga language (Mariner’s Account of the Islands), Part II.

463

Выстрел – шест, выставляемый за борт для каких-либо надобностей; выстрелить – значит, поставить выстрел.

464

Геогностические – т. е. геологические.

465

View of the Russian Empire during the reign of Catharina, II, 1799, p. 186.

466

Чтобы дать более ясное понятие о росте этих островитян, я полагаю здесь размеры тела человека, весьма мало превышающего средний рост:

Рост человека – 510

Окружность головы – 1′11′′

Величина головы от темени до подбородка – 0′11′′

Окружность шеи – 1′4′′

Ширина в плечах – 1′8′′

Ширина груди – 1′41/2′′

467

Непостижимо, как Лессон мог заключить о японском происхождении островитян из очертания их лиц, столь же не сходного с японским, как и наши.

468

Должно думать, что так называются общественные дома; но в оригинале об этом не упоминается.

469

В. Флойд, страдавший этой болезнью, когда прибыл на шлюп «Сенявин», совершенно был вылечен малыми приемами сулемы.

470

Плоды этого неоцененного дерева Artocarpus incisa довольно велики и превосходят объемом своим самые большие наши яблоки; цвет их зеленый, форма продолговатая, а поверхность покрыта невысокими бугорками, наподобие шлифованных алмазов; мякоть его желтовато-белого цвета и содержит множество зерен.

471

Тут, должно быть, недоразумение: мы всегда видели, что плоды поспевали менее, чем в полчаса.

472

Расширение обыкновенно лиственного образования, но в пальмах из вещества почти древесного, которое сперва покрывает цветок, а потом трескается и открывается, когда цветок должен распуститься.

473

Между всеми жителями этих островов существует предание, что крысы научили их добывать тодди. Они заметили, что животные часто взбирались на кокосовый ствол и срывали кончик кисти и что множество других собиралось у корня, чтоб лизать сок, истекавший из отверстия, сделанного всползавшими на вершину крысами.

474

Теперь говорят о «теплотворной способности», которая характеризует запасы тепловой энергии в разных видах топлива. Слово «теплотвор», употребляемое Литке, носит на себе отпечаток представлений о таинственной невесомой жидкости – «теплороде», – которую и считали теплом. Эти ложные представления были уничтожены окончательно лишь в XIX веке.

475

В группе Улюфый находится остров, называемый туземцами Моггемог, вероятно, по этому растению.

Content

Федор Петрович Литке
Плавания вокруг света и по Северному Ледовитому океану

Ф. П. Литке – мореплаватель и географ

ЧЕТЫРЕХКРАТНОЕ ПУТЕШЕСТВИЕ В СЕВЕРНЫЙ ЛЕДОВИТЫЙ ОКЕАН

Предисловие

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава первая

Глава вторая Первое плавание брига «Новая Земля» 1821 года

Глава третья Второе плавание брига «Новая Земля» 1822 года

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава четвертая Третье плавание брига «Новая Земля» 1823 года

Глава пятая Четвертое плавание брига «Новая Земля» 1824 года

Глава шестая Беломорская экспедиция

Глава седьмая Печорская экспедиция

ПУТЕШЕСТВИЕ ВОКРУГ СВЕТА НА ВОЕННОМ ШЛЮПЕ «СЕНЯВИН»

Введение

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пя тая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая и последняя

Приложения

1. А. ПОСТЕЛЬС Из «геогностических замечаний»

2. К. МЕРТЕНС О Каролинских островах и жителях этого архипелага

Примечания