Мэйдлин Брент

Тени прошлого

Глава 1

Была уже почти полночь. Толстая и сердитая Луиза ставила на мой поднос тарелки в кухне ресторанчика «Раковина», когда в белом фартуке, залитом вином, вошел вислоусый Арман.

– Он еще там? – спросила я.

Арман покачал головой:

– Ушел.

Мы говорили о толстом, с круглым, как луна, лицом посетителе, который час просидел за одним из столиков Армана и не сводил с меня глаз, стоило мне показаться в зале. Я сразу поняла, что его привлекла вовсе не моя молодость, уж в этом-то я научилась разбираться. В его взгляде не было даже намека на непристойность, он словно размышлял о чем-то, а мне-то каково?

Арман сказал, что он англичанин, но по-французски говорит получше многих. Нет, на то, что он англичанин, мне было плевать. Я уже давно научилась не вздрагивать, завидев соотечественника, и теперь злилась на себя. Еще не хватало, чтобы мужчины своими взглядами выводили меня из равновесия.

– Пришла парочка золотых часиков, – сказал Арман, пристраивая на столе поднос с грязными бокалами. – Четверо, и ни слова по-французски. Дикари. Ханна, папаша Шабрье зовет тебя переводить.

Арман и папаша Шабрье всегда называли англичан золотыми часиками, потому что почти все они носили в кармашке жилета золотые часы на цепочке через весь живот. Арман не сомневался в том, что они сумасшедшие, если позволяют себе столь откровенно искушать и мелких воришек, и апашей, особенно после того, как проклятая война всех довела до нищеты.

Мне по-настоящему повезло, что я всю зиму проработала в «Раковине», ведь, как писали газеты, такой зимы не было уже лет тридцать. Началось еще в конце 1890 года, а в январе город уже вымерз. Почти на всех улицах и площадях жгли костры, для бездомных были устроены убежища, а благотворители варили суп в больших котлах на заваленном снегом Марсовом поле, чтобы накормить голодных. Дела шли из рук вон плохо, особенно в кабаре и ресторанах на Монмартре, однако «Раковина» не прогорала и папаша Шабрье не выгонял меня.

Однако уже запахло весной, и вновь появились англичане, которым парижане обрадовались, как никогда, потому что они легко тратили деньги. Последние два года, то есть с весны 1889 года, когда весь мир устремился в Париж на всемирную выставку, англичане тоже охотно переплывали Ла-Манш. Наверное, папаша Шабрье держал меня, несмотря на плохую зиму, потому что я хорошо говорила на обоих языках и он надеялся использовать меня как переводчицу в лучшие времена, поэтому я очень обрадовалась, когда он позвал меня переводить.

– Нельзя заставлять его ждать. Ты не поможешь мне с угловым столиком? Пожалуйста, – попросила я Армана.

Он поглядел на мой тяжелый поднос и вздохнул. Луиза заворчала на него, а я выскочила через крутящиеся двери в зал, где папаша Шабрье ужом вился вокруг четверых англичан, смеявшихся какой-то шутке и по-настоящему наслаждавшихся удовольствиями, которые предлагал им Париж, – кабаре, танцевальными залами, театрами. На двоих были котелки и пелерины, на двоих – бриджи и соответствующие кепи, и все четверо курили трубки, по которым парижане узнавали английских туристов.

Весь светясь и не закрывая рта, папаша Шабрье начал делать широкие жесты в мою сторону, означающие, что я приму у них заказ. Несмотря на усталость, мне, хоть и не без труда, удалось изобразить беззаботную улыбку, и, присев в реверансе, я сказала:

– Месье, добрый вечер. Не хотите ли аперитив, пока будут выполнять ваш заказ.

Как всегда, они заохали-заахали и забросали меня вопросами. Ах, как вы прекрасно говорите по-английски! Неужели вы англичанка? Англичанка, да еще молодая, и официантка в семейном ресторане на Монмартре! До сих пор они еще не видели ни одной официантки в Париже, только официантов. А как меня зовут? И сколько мне лет? Ханна Маклиод? Восемнадцать? Похоже, они все-таки решили, что я шотландка, а не англичанка.

Я коротко рассказала им свою историю, которую обыкновенно рассказываю в подобных обстоятельствах и в которой нет ни слова правды. Мать у меня была француженкой, школьной учительницей. Отец – капитаном корабля. Он родился в Лондоне, хотя предки у него наверняка были шотландцы. Я тоже жила в Лондоне до двенадцати лет. А потом корабль отца потерпел крушение, вскоре умерла мать, и ее парижские родственники предоставили мне кров, а так как они бедны, то мне пришлось подыскать себе работу, чтобы зарабатывать деньги.

Иногда эта история приносила мне приличные чаевые, хотя рассказывала я ее вовсе не для этого. Мне надо было ее придумать, чтобы попроще и поправдоподобнее объяснить свое появление в «Раковине». Англичане слегка заигрывали со мной, и я тоже в ответ улыбалась им и немножко кокетничала. Это было бы невозможно, если бы мы встретились в Лондоне, но мы были не в Лондоне, а в Париже, тем более на Монмартре, где обитает богема и где англичане напрочь забывают о своей чопорности. К тому же, в отличие от официантки в Лондоне, я говорила на хорошем английском, который эти туристы привыкли слышать из уст своих жен и дочерей. Грамматику и манеры я усвоила как la professeuse в общении с ученицами Колледжа для юных девиц на Рю де Мулен, который уверенной рукой правила мамзель Монтавон.

Изображая некоторую робость и не очень охотно отвечая на игривые замечания, я довольно быстро познакомила английских джентльменов с коротким меню, написанным фиолетовыми чернилами крупным летящим почерком Луизы.

– Месье, у нас есть два супа. Суп из бычьих хвостов и каталонский. Каталонский – с луком, порезанной ветчиной, белым вином, овощами, яичными желтками и всякими травами. Мне очень жаль, что у нас немного овощей, зима была плохая, но если вы рассчитывали на легкий ужин, то омлет вам понравится. А если хотите поесть как следует, то могу вам предложить мушкетерские котлеты – бараньи отбивные, маринованные в растительном масле, в бренди и петрушкой. Или вы предпочитаете барашка, рагу из почек? Раковина сан-жак подается только у нас...

Этот вечер в «Раковине» был в точности похож на все остальные, разве только погода была получше и потому посетителей побольше. Отправляясь с заказом на кухню, я мечтала, чтобы больше никто не пришел. Летом в это время кафе и театры, кабаре и концертные залы уже переполнены, но, увы, вечера еще стояли холодные и почти все они еще были закрыты.

Я совершенно забыла о круглолицем господине, глазевшем на меня, но когда все разошлись и мы с Арманом ставили стулья на столы перед закрытием, он вдруг вспомнил о нем, и мурашки побежали у меня по спине. В половине второго я надела пальто, шляпку, попрощалась с папашей Шабрье и Луизой и вместе с Арманом дошла до угла Рю Муллер, откуда мне надо было идти одной.

Темные и пустынные улицы не пугали меня. Ни один приличный господин не посмеет заглянуть в столь поздний час на Монмартр, в квартал апашей, где женщине ничего не стоит завести дурака в местечко потемнее прямо в объятия мужчины, который оглушит его кожаным чулком, набитым дробью, и ограбит. Мне же ничто не угрожало, потому что я здесь жила, потому что на мне было дешевое пальто и у меня нечего было украсть, а вовсе не потому что местные грабители не трогали своих.

Я очень устала, и мне было холодно, поэтому я опять забыла о круглолицем господине. Тем более меня ждала холодная комната. Все свои небольшие сбережения я потратила зимой на уголь, а иначе мне бы не расколоть лед в кувшине, когда я приходила ночью с работы. Но едва потеплело, мне пришлось от этого отказаться. На три франка, которые мне платит в день папаша Шабрье, не очень разгуляешься, хотя жаловаться вообще-то грешно, жалование неплохое, но мне пришлось недавно купить себе новые туфли и кое-что из другой одежды, а то я совсем пообносилась.

И все-таки, несмотря ни на что, подходя к крутой каменной лестнице, поднимавшейся между домами, я была довольна. Полтора года назад я жила почти в роскоши у мамзель Монтавон в одном из лучших колледжей на Рю де Мулен. Да, я, Ханна Маклиод, получившая неплохое образование, охотница до книг и знаний, немного скрытная и молчаливая, но вполне дружелюбная девица, хотя иногда и довольно своевольная. А сегодня все совсем по-другому. Сегодня я отработала с полудня в «Раковине», а теперь иду домой, в маленькую промерзшую комнатку, с несколькими су в кошельке, и мне еще надо прожить на них пару дней до недельной получки. Но я не хочу ничего менять. Глава моей жизни, прожитая на Рю де Мулен, закончилась, и у меня нет желания ее перечитывать.

Я стояла на верху лестницы, и подо мной был весь Париж, освещенный яркой луной и тысячей фонарей, прочерчивавших в нем широкие бульвары и выделявших особенно знаменитые здания, а с самой верхушки Эйфелевой башни скользил луч прожектора над городом, туманясь по краям. Позади меня поднималась ввысь громада все еще недостроенной церкви Святого Духа, стоявшая в самом центре Монмартра.

Я помедлила несколько мгновений, глядя на город, который теперь был моим домом, и размышляя, не стоит ли мне податься куда-нибудь на юг подыскать себе работу учительницы или няни или перестать дурачиться и вернуться в Англию, чтобы найти там работу. Правильно, только для начала надо отложить немного денег, чтобы было чем заплатить за хлеб и за угол, пока я буду осматриваться. А это нелегко...

Сунув замерзшие руки под мышки, я двинулась дальше по крутым улочкам, через дворы и под арками к своему дому. Налево чернели на фоне неба скелеты двух ветряных мельниц, свидетели тех времен, когда на Монмартре было полным-полно таких мельниц.

Всего в ста шагах от дома на Рю Лабарр я завернула за угол и увидела в свете фонаря три мужские фигуры. Один мужчина лежал на земле, и его шляпа скатилась в канаву, которая огибала последний дом на улице. Двое других наклонились над ним. Я плохо их видела, но и так знала, что это воры, апаши, которые роются сейчас в карманах своей потерявшей сознание жертвы. Наверно, он пришел из Мулен де ла Галетт, танцевального зала, который располагался немного ниже, и заблудился в путанице уточек. Если так, то он сглупил, отправясь гулять один, потому что здесь было опасно для всех, кроме местных жителей. Здешние люди подозрительно относятся к чужакам и даже опасны для них.

Пока я стояла и смотрела, двое выпрямились, и я увидела что это мужчина и женщина. Мужчина что-то рассматривал, наверно, бумажник, поднеся его чуть ли не к носу. Потом он пнул ногой лежавшего. Девушка что-то сердито ему сказала, и я услышала имя Анри. На секунду я подумала, что она с ним ссорится, но нет, она тоже ударила ногой лежавшего мужчину. Анри сплюнул, потом ударил его во второй раз, сильнее.

Мне ничего не оставалось, как подхватить юбки и бежать, пока они его не убили. Я ненавидела апашей. В наше время очень модно делать из них героев, но для меня они были не героями, а эгоистичными порочными мужчинами, жившими за счет женщин, да еще бившими их, если им не удавалось заработать денег на вино и табак.

Скажу честно, мне было страшно, но все-таки не очень страшно. Не то чтобы я была храброй, но я очень разозлилась. Отвратительная сцена задела какие-то струны в моей памяти, которые казались мне похороненными там навеки, и сердце у меня заколотилось так, что едва не выпрыгивало из груди. Выходя из «Раковины», я сняла туфли и сунула их в сумку, висевшую у меня на руке, а вместо них надела сабо. Деревяшки громко застучали о камни мостовой, и двое, перестав избивать лежавшего неподвижно мужчину, уставились на меня.

Я подумала, что они убегут, но они разглядели, что я одна, и мужчина, уперев руки в бока, расхохотался. Он еще раз пнул свою жертву и сказал:

– Тоже мне богатый иностранец! Без часов, без колец, с пятью франками в бумажнике... Тоже мне!

Я остановилась в двух шагах от апаша и, придерживая шляпку одной рукой, поглядела ему в лицо со всей ненавистью, на какую только была способна.

– Убирайтесь! Убирайтесь отсюда, грязные свиньи! Он повернулся ко мне худым, желтовато-бледным лицом и замахнулся, чтобы ударить меня по щеке, но я уже знала, как апаши обращаются со своими женщинами, поэтому заранее приготовила шестидюймовую шляпную булавку. Дернув головой, чтобы уклониться от удара, я всадила ему в ладонь булавку. Он завопил от боли, и, пока разбирался со своей рукой, я сделала шаг вперед и изо всех сил стукнула его в коленку тяжелым деревянным сабо. Он опять закричал, и теперь в его голосе был страх. Он отскочил в сторону, а пока его девушка раздумывала, что предпринять, я ударила ее сумкой прямо по лицу. Она тоже заорала, потом еще раз заорала, когда я стукнула ее сабо.

– Убирайтесь отсюда, звери! – вне себя от злости крикнула я, не выпуская из рук шляпную булавку. – Я знаю тебя, Анри! Ну-ка, подойди поближе, и я выколю тебе глаз, грязная крыса! Я знаю, где тебя найти, Анри, и тебя и твою потаскушку. Смотри, а то я сообщу в полицию или моему дружку Louis le surineur! Вот уж кто поговорит с тобой от души!

Конечно же, я все выдумывала, но пока я орала на них, они, не поворачиваясь ко мне спиной, стали потихоньку удаляться. Я понятия не имела, где найти Анри, просто услышала, как его назвала девушка, a un surineur – это вор, который пускает в ход нож, в отличие от вора, который душит свои жертвы, но у меня не было дружка Луи ни среди тех, ни среди других. Однако мои слова возымели действие, и апаш, схватив свою подружку за руку, заковылял прочь. Я смотрела им вслед, пока они не скрылись с глаз.

Вся дрожа от страха и сама не понимая, как я решилась на такое, я вколола обратно на место шляпную булавку и встала на колени возле лежавшего мужчины. Глаза у него были открыты, но когда я наклонилась над ним, он их закрыл. В свете фонаря он показался мне совсем молодым, по крайней мере, не старше тридцати. У него были темные волосы и аккуратные усики, пальто и пиджак расстегнуты, карманы выворочены наизнанку Анри и его подружкой, искавшими деньги и ценности, одна щека вся в крови. Да и дышал он тяжело. Я даже подумала, не сломаны ли у него ребра.

На улице не было ни одного человека, кроме меня. Кое-где на четвертом-пятом этажах неярко светились окна, но какой мне от них прок? В такой час трусливые консьержки, стерегущие входные двери, ни за что не встанут со своих кроватей.

Я положила голову мужчины себе на колени и довольно сильно похлопала его по щеке.

– Месье...

Тут мне в голову закрались сомнения, и я заговорила по-английски. Французы обыкновенно думают, будто все англичане – блондины, но я-то знала, что это не так. У меня самой волосы были такие же темные, как у незнакомца. Апаш, верно, знал, что этот человек иностранец, ну а в таком случае он, скорее всего, англичанин.

– Сэр! Вы меня слышите? – спросила я. – Пожалуйста, очнитесь. Сэр?

Я довольно сильно защемила между пальцами мочку его уха, потому что уже начинала отчаиваться. Оставить его я не могла, он бы замерз в такую холодную ночь, значит, мне надо было куда-то его деть, а куда и как, если он не приходит в себя? Я вонзила ноготь ему в ухо и опять зашептала:

– Пожалуйста, о, пожалуйста, очнитесь, сэр.

К моей несказанной радости, он пошевелился, что-то пробормотал и попытался отвернуть голову. Тогда я начала его трясти, щипать за ухо, самым настойчивым образом просить его не впадать опять в бессознательное состояние. Он с трудом открыл глаза и, ничего не понимая, уставился на меня. Потом что-то спросил по-английски, но я ничего не поняла. Еще несколько минут мне пришлось повозиться с ним, чтобы поднять его на ноги. Я понимала, что он не в себе и мало что понимает, да и слова, которые он произнес совершенно нечленораздельно, не несли в себе никакого смысла. Однако постепенно до него дошло, что я хочу ему помочь, и в конце концов мне удалось поставить его на ноги, обхватив его за пояс и положив его руку себе на плечо. Простояли мы так, покачиваясь, какое-то время, а потом медленно пошли к моему дому, качаясь на ходу как пьяные.

Я помнила о своей сумке с туфлями, но о шляпе джентльмена забыла совершенно, пока не было слишком поздно. Оставить его одного, чтобы идти за шляпой, я не посмела. По пути мне пришлось все время подбадривать его.

– Так, так, сэр... Прямо, сэр. Еще один шаг, еще один, пожалуйста. Вот так, хорошо. Уже недалеко. Идемте, я вас...

Дважды за пять минут, которые нам потребовались, чтобы одолеть расстояние до дома номер восемь, он почти терял сознание и повисал на мне, и я чуть не падала с ним вместе, так что когда мы остановились около двери высокого темного здания, правая рука у меня горела огнем. Ключ висел у меня на шее, и каким-то образом мне удалось вытащить его, снять с шеи и вставить в замочную скважину. В холле слабо горела керосиновая лампа. Консьержка мадам Бриан всегда оставляла ее для меня, что свидетельствовало о ее неслыханной благосклонности ко мне. Мадам Бриан была женщиной со вздорным и неуживчивым характером и довольно острым языком, но за время, что я снимала комнату на шестом этаже, она вроде бы прониклась ко мне симпатией. Наверное, она видела, как я отшила ее муженька, не зная, что она стоит наверху. Гюстав был жирным лентяем, и она его презирала, в чем я была с ней полностью солидарна.

Прислонив своего полубесчувственного кавалера к стене, чтобы немного отдышаться, я в первый раз подумала, как мне удастся, если удастся, втащить его на шестой этаж, где я жила. Со многими из своих соседей я мило болтала в урочное время, но мне не надо было иметь богатое воображение, чтобы представить, что они мне скажут, если я подниму их в это время и попрошу помочь мне доставить наверх безденежного и раненого иностранца. Единственный, кто еще мог бы мне помочь, это полуирландец-полуангличанин Тоби Кент, снимавший комнату на одном со мной этаже, но он, увы, ушел в плавание.

Наверно, мы наделали много шума, потому что неожиданно появилась мадам Бриан в ночной рубашке и в ночном чепчике со свечой в руке.

– Господи! – воскликнула она, поглядев на нас. – Уж не вернулся ли сумасшедший англичанин? Пьяный?

– Нет, это не он. Это не месье Кент, – задыхаясь, ответила я. – Наверно, он турист, мадам. Я набрела на него, когда его избивали апаш со своей подружкой. Бедняжка, он в полном сознании, только уж очень избит. Они били его ногами, когда он лежал на земле.

Мадам Бриан пожала плечами.

– Наверное, у него оказался пустой бумажник – Она подняла свечу повыше. – А ты что с ним будешь делать, девочка?

– Ну не могла же я оставить его замерзать на улице, – словно прося прощения, проговорила я. – Вы ведь не будете против, если он отдохнет в моей комнате, а завтра, если понадобится, я позову к нему врача.

Она хмыкнула:

– У тебя появились деньги?

– Н-нет... – Пока я говорила, мужчина упал на колени, и мне пришлось наклониться, чтобы он не скатился по лестнице. – Я думала, может быть, мне удастся занять пару франков...

– Только не у меня, глупая девчонка, – совсем не сердито сказала мадам Бриан. – А ты его дотащишь к себе?

– Не знаю. Я не думала, что он так плох.

Глаза у меня наполнились слезами от охватившего меня отчаяния, потому что я совсем не представляла, что мне делать дальше.

Взгляд мадам Бриан загорелся злобой.

– Подожди, крошка, – сказала она. – Гюстав тебе поможет.

Она вернулась к себе, и через несколько мгновений я услыхала ее пронзительный голос и хриплый голос ее мужа. Мужчина, теперь сидевший на ступеньке, вдруг отшатнулся от стены и привалился ко мне, все еще не приходя в сознание, но я так устала, что взяла и закрыла глаза.

Через две минуты, шаркая шлепанцами, появился Гюстав в штанах на старых-престарых помочах. Жена отвергла все его возражения и дала пару наказов. Мы встали рядом с раненым и подняли его, положив его на руки и на плечи месье Бриану, а потом началось наше бесконечное восхождение по узкой лестнице. Месье Бриан согнулся вдвое под тяжестью иностранца. Он с трудом переводил дух, но все-таки умудрялся громко проклинать все на свете. Консьержка и я помогали ему, идя сзади, поддерживая, подталкивая, шепотом давая указания, а я еще все время благодарила его. Мадам же Бриан отпускала язвительные замечания.

Наверное, мы представляли собой довольно забавное зрелище, во всяком случае, когда мадам Бриан, шипя, обвинила своего мужа в том, что он хочет ее убить, свалившись на нее вместе со своей ношей, я не удержалась и хихикнула, хотя сама падала с ног от усталости. Время от времени несчастный стонал и что-то бормотал, вселяя в меня надежду, что он все-таки приходит в чувство.

В конце концов мы дошли до шестого этажа. Я отперла дверь и придержала ее, пока Гюстав Бриан втаскивал иностранца, ногами загребавшего по полу, а потом свалил его на мою кровать, которая недовольно скрипнула, но, как ни странно, не сломалась. Я зажгла лампу, не переставая бормотать благодарности, но месье Гюстав не обращал на меня внимания, стоял с опущенными плечами и открытым ртом и, тяжело дыша, злобно глядел на жену.

– Ничего, – сказала она, похлопав меня по руке. – Гюстав рад был помочь.

Она вывела его на лестницу, но даже, я заперев дверь, я слышала его шипение, все время пока он спускался вниз.

Помедлив, я разожгла плиту. Я приготовила уголь на воскресенье, на свой выходной день. Что ж, придется померзнуть завтра, потому что мне больше не на что купить угля, пока я не получу деньги от папаши Шабрье, но по крайней мере ночью мне будет тепло рядом с моим негаданным англичанином.

Я поставила нагреть немножко воды, убрала пальто и шляпку, стянула со своего гостя ботинки. Потом вытащила его руки из рукавов пальто и вытащила пальто из-под него. Потерев руки и подышав на них, чтобы немножко согреть, я стала стаскивать с него пиджак, жилет и рубашку. Мне было очень стыдно, но я чувствовала к нему более отвращение, нежели даже жалость. Надо же быть дураком, чтобы гулять одному в такой час и в таком месте, и он с лихвой заплатил за свою глупость, но я-то тут при чем?

Мне было очень нелегко снять с него рубашку, и, когда я склонилась над ним, подложив руку ему под голову, он вдруг открыл глаза и глухо спросил:

– Клара? Клара, это ты?..

По-английски он говорил с незнакомым мне акцентом. Я ответила ему тоже по-английски, постаравшись его по возможности успокоить:

– Я не Клара. Только, пожалуйста, не волнуйтесь. Вы в полной безопасности.

Он что-то пробурчал, потом его глаза опять закрылись и голова стала тяжелой. Раздев его, я обнаружила, как и ожидала, ужасные синяки на боках. В нескольких местах даже лопнула кожа, наверное, где апаш бил его особенно сильно.

Осторожно я ощупала все ребра. Не знаю, может быть, в них были трещины, но ничего страшного я не заметила. Успокоившись, я достала из шкафа склянку с мазью, которой растирала себе руки, чтобы кожа не трескалась, и растерла ему спину и бока. О медицине я ничего не знала, кроме того, что выудила по мелочам из студента-медика, племянника мамзель Монтавон, который частенько бывал у нас в колледже. По ее просьбе я иногда проводила с ним пару часов, проверяя его знания по учебнику. Наверно, она остановила свой выбор на мне, потому что меня звали в колледже la professeuse, но, как бы то ни было, мне это очень нравилось, и если многому я все равно не научилась, то тем не менее поняла, что удары, нанесенные молодому человеку по голове, гораздо опаснее тех, от которых остались синяки на теле.

Немножко спокойнее мне стало, когда я увидела, что ни из носа, ни из ушей у него не текла кровь, а та, что измазала ему щеку, была из раны на скуле. Я смыла кровь чистой тряпкой, которую нашла в шкафу, смазала ранку своей мазью и залепила ее кусочком пластыря.

Джентльмен, судя по одежде, открыл глаза, посмотрел на меня, ничего не понимая, и пробормотал:

– Холодно... холодно...

– Сейчас, сейчас. Не волнуйтесь, сэр. Скоро согреетесь.

Я быстренько натянула на него одеяло, поверх одеяла накрыла пальто, которое сняла с него, и пожалела, что у меня нет хотя бы капельки бренди. Тут в дверь постучали, и вошла, немного запыхавшись, мадам Бриан, неся в руке маленькую коричневую бутылочку.

– Коньяк, – без всяких предисловий заявила она. – Посади его, девочка, чтобы он не захлебнулся.

Я принесла ложку из буфета, и мы вместе посадили его, после чего он открыл глаза и обвел взглядом комнату.

– Я слышал... – пролепетал он. – На улице... Слышал, что вы сказали. – Он посмотрел мне в лицо, но тут же опять закрыл глаза и задрожал всем телом. – Холодно... – прошептал он, стуча зубами. – Х-холодо...

Мне пришлось поддерживать его голову, пока мадам Бриан наливала в ложку бренди. Потом она поднесла ее к его рту.

– Хорошо, – сказала она. – Он все проглотил. – Она налила еще. Когда он проглотил, не захлебнувшись и не пролив ни капли, с полдюжины ложек, я не выдержала:

– Может быть, хватит, мадам? Не стоит давать ему слишком много коньяка.

Она неохотно кивнула.

– Может быть. Но здесь не только коньяк, здесь еще немножко опия.

Я быстренько положила его голову на подушку и укрыла по шею одеялом. Опий – сильнодействующее лекарство, и я не знала, насколько хорошо смешивать его с коньяком.

– А не плохо, что мы дали ему так много? – спросила я, стараясь не показать своего критического отношения к ее методу лечения.

Она опять пожала плечами.

– Ровно столько я давала своему дураку, когда у него были колики, и ничего, не умер же. – Она заткнула бутылку пробкой. – Да, почти столько же. Теперь он будет спать, наверно, целый день, а что может быть для него лучше? И для тебя тоже?

Она повернулась и пошла к двери, но я догнала ее и поблагодарила гораздо теплее, чем мне бы хотелось.

После ее ухода я сварила себе кофе и присела к столу, не отрывая глаз от мужчины в моей постели. Он лежал на спине, повернув ко мне голову, и, вероятнее всего, крепко спал. В этом не было ничего удивительного после вливаний мадам Бриан, но все равно время от времени его охватывала сильная дрожь.

От лучших времен у меня еще осталось кое-что приличное из одежды, так что, выпив кофе, я разделась, натянула на себя две теплые ночные рубашки и шерстяные носки, расчесала волосы и завязала их лентой, потом надела халат и уселась возле плиты. В полдень мне опять надо было быть в «Раковине» и работать целый день, а в комнате у меня стоял лютый холод, и я поняла, что, сидя в кресле, вряд ли усну. Если завтра я что-нибудь разобью, то мне придется выложить собственные денежки. От этой мысли мне стало еще холоднее, потому что тяжелая зима съела все мои сбережения.

Мне пришло в голову узнать хотя бы имя джентльмена и, чем черт не шутит, название отеля, где он остановился. Я встала и, чувствуя себя весьма неловко, осмотрела его карманы, но нашла два ключа на кольце, ножичек для сигар, носовой платок, карандаш, ресторанный счет и пару билетиков из кабаре.

Сложив его одежду, я пригасила лампу и опять уселась у плиты. Ничего не вышло, а я-то уже представляла, как утром отправлюсь в отель и скажу его родственнику или тамошнему управляющему, что джентльмена ограбили. Увы, у него не было никаких документов. Что ж, придется подождать, пока он проснется и сам все расскажет, только, не дай Бог, мадам Бриан окажется права, и он еще будет спать, когда я уйду на работу.

Я задремала, но примерно через час, совершенно закоченев, проснулась. Плита остыла, потому что я забыла закрыть заслонку. Тогда я зажгла свечу. На часах была половина четвертого. Плиту теперь не разожжешь. С завистью я посмотрела на господина, спящего в моей постели. Он все так же лежал на спине, немного приоткрыв рот, и дышал без натуги, даже слегка похрапывал. Явно крепко спал.

Мне тоже очень хотелось спать, и, решив, что никто не узнает, да и узнавать некому, что я делала ночью, я сняла халат, задула свечу, подняла край одеяла и неслышно скользнула под бок к англичанину.

Глава 2

Кровать у меня была узкая, но не настолько узкая, чтобы мы оба не поместились. Я его немножко подтолкнула, сама легла на бок спиной к нему и, радуясь тому, что начала понемножку согреваться, скоро заснула.

Обыкновенно я ложилась около двух и не вставала раньше восьми, но в то утро я проснулась, когда еще не было семи. Скорее всего, ни он, ни я ни разу не пошевелились во сне. Солнце освещало комнату сквозь тонкую занавеску. Джентльмен рядом со мной глубоко дышал, то и дело похрапывая, и я повернула голову, чтобы взглянуть на него. На щеке у него был фиолетовый синяк, при виде которого у меня защемило сердце.

Осторожно, чтобы не потревожить его, я вылезла из постели и прошла за занавеску в угол комнаты, где у меня стояли таз и кувшин с водой. Когда я только начала тут жить, я думала, что никогда не привыкну мыться холодной водой, потому что в колледже у меня были все удобства, но ничего, привыкла, и теперь мне даже нравилось это пятиминутное обливание. Таким образом я доказывала себе, что мне не страшны никакие невзгоды, как будто не я, а кто-то другой страдал от свалившихся на него напастей.

Потом я насухо вытерлась полотенцем, надела все чистое, расчесала волосы и заплела их в две косы. Джентльмен в постели спал. Я надела пальто, шляпу, взяла кошелек и сумку и отправилась вниз. Солнце уже светило вовсю, но и жизнь в моем дворе начиналась чуть позже пяти часов звоном молочных бутылок и скрипом тележек с хлебом. Во всех домах консьержки вытаскивали мусорные ящики в ожидании мусорщика, который обычно объявлял о своем приближении звоном колокольчика, подвешенным к шее лошади.

Всю первую неделю, что я прожила тут, прежде чем начала работать в «Раковине», меня ужасно раздражала вся эта суматоха, потому что я никогда не знала ничего подобного. Теперь я, конечно же, привыкла и могла точно сказать время по звукам, доносившимся до меня из двора, потому что все всегда происходило в одно и то же время. Выставят мусор – появятся люди и животные, которые будут в нем рыться. Первыми прибегут собаки. Обычно это были стаи из полудюжины псов, которые искали остатки еды, методично обегая весь двор и почти никогда не дерясь между собой.

Потом приходили люди, поодиночке или семьями, но самое странное, что каждый из них искал что-то свое, например, одни – старые ботинки, другие – ношеную одежду, третьи – бумаги, тряпки, четвертые – разбитую посуду или кости, пятые – кусочки непрогоревшего угля. Следом за ними появлялись дворники. У нас это была женщина-великанша с такой же великаншей-метлой, которая обрызгивала водой камни и ругательски ругала побирушек, раскидывавших мусор.

В семь часов жизнь во дворе уже кипела ключом, вовсю стучали по камням сабо и громыхали ведра. Из ближайшего винного погребка доносилось постукивание отмываемых бочек, а чуть подальше в кузне молот ударял по наковальне. В семь приходили с центрального рынка уличные торговцы, в основном женщины с огромными корзинками. Они уже в четыре часа набирали себе товар по вкусу, кто – капусту, кто – картошку, кто – еще что-нибудь.

В этой на первый взгляд суете был раз и навсегда установленный порядок. Женщина, продававшая рыбу и мидий, всегда привозила свой товар раньше торговки сыром, и никогда раньше ее не появлялись ремесленники, готовые чинить все на свете. Когда их время заканчивалось, являлись уличные музыканты и нищие.

В это субботнее утро я могла купить только немного хлеба и молока и уже через пять минут была обратно в своей комнате, где готовила себе обычный завтрак, намазывая хлеб маслом и медом, собираясь запивать его кофе с молоком. Мед я покупала очень дешево, потому что у брата папаши Шабрье была пасека, и мне уже было привычно подслащивать им кофе.

Когда я поела и убрала со стола, то решила попробовать разбудить англичанина. Приглядевшись к нему поближе, я заметила, что он бледный и в испарине, а пульс у него, хотя и ровный, но гораздо слабее моего. Я подняла ему веко и, обнаружив, что зрачок совсем маленький, вспомнила, что это что-то значит, но никак не могла вспомнить, что именно. Пришлось побить его по здоровой щеке, потом потрясти за плечо, но это ни к чему не привело. Мадам Бриан усыпила его на совесть, и мне оставалось только ждать, когда он сам проснется. Тем временем мне уже было пора кое-что сделать.

На случай, если бы он вдруг вздумал проснуться без меня, я достала из ящика расшатанного стола листок бумаги и чернила и написала по-английски:

Сэр,

Пожалуйста, не волнуйтесь. Ночью возле этого дома на вас напали апаши и ограбили. Я вас нашла и принесла в свою комнату. Больше мне некуда было вас нести. Вернусь около девяти часов.

Искренне ваша,

Ханна Маклиод.

Я придвинула к кровати стул, повесила на него полотенце и пришпилила к нему записку, чтобы джентльмен, проснувшись, сразу ее увидел. Взяв корзину с грязным бельем, я пошла в прачечную, которая располагалась на моей же улице всего в двух минутах ходьбы.

Я увидела там все знакомые лица. Женщины поздоровались со мной с едва заметной настороженностью, что, впрочем, было для них вполне естественно по отношению к чужестранке, да еще явившейся из другого мира. Поначалу они вообще были подозрительны, чуть ли не враждебны, но, поняв, что я не лезу к ним, понемногу оттаяли.

Без десяти девять я уже была в своей комнате и развешивала белье на плоской крыше за окном, пока светило солнце и дул легкий ветерок. Англичанин еще спал. Тогда я взяла ведро и большой кувшин и отправилась за водой. Спускаясь по лестнице, я заметила следившего за мной Гюстава Бриана, а когда возвращалась, встретила его жену, которая спросила меня о незваном госте.

– Он еще спит, мадам, – сказала я – У него нет ни бумажника, ни чего бы то ни было еще. Я не знаю, кто он и что мне делать. Как вы думаете, идти мне в полицию сейчас или подождать, когда он проснется?

– Ну, нет, мамзель, только не полиция, – сурово заявила она, и по ее обращению ко мне я поняла, что звать полицию нельзя ни в коем случае. – Когда он проснется, дайте ему его пальто и отправьте восвояси. Вы и так для него много сделали.

– Да... Не знаю. Он такой бледный, мадам. Не очень-то хорошо выгонять больного человека на улицу. А как вы думаете, доктор Клуар не согласится посмотреть его, если я ему заплачу через неделю? Я хочу сказать, если англичанин не заплатит сам, а он, наверное, заплатит, как только повидается с родственниками или друзьями.

Мадам Бриан хмыкнула:

– Доктор Клуар? Этот старый дурак убил больше людей, чем доктор Гильотин. Но он совсем не так глуп, как вы, юная леди, и деньги захочет получить прежде, чем поставит ногу на нижнюю ступеньку лестницы.

Она пренебрежительно взмахнула длинным фартуком и удалилась к себе.

А я отправилась наверх, причем мне пришлось дважды отдыхать из-за тяжелого ведра. Спящий не шевелился. Через несколько минут, когда я выгребала уголь из плиты, в дверь постучали. Мне пришло в голову, что это может быть мадам Бриан, но, открыв дверь, я увидала перед собой мужчину с круглым лицом, который не спускал с меня глаз накануне вечером в «Раковине». На нем было короткое пальто в бело-коричневую клетку поверх простого коричневого костюма и прихотливого жилета, а в руке он держал серый котелок с низкой тульей и загнутыми полями.

– Мисс Маклиод? – спросил он. – Мисс Ханна Маклиод?

Я подалась назад, удивленная появлением этого человека у моей двери, которое почему-то показалось мне зловещим, и ответила ему по-английски:

– Да, я – Ханна Маклиод. Мне кажется, вы это хорошо знаете, разве не вы следили за мной вчера?

– Правильно, – сказал он, и я уловила в его произношении укороченные гласные, естественные для выговора жителя северных графств. – Можно мне поговорить с вами, мисс Маклиод? Надеюсь, это будет вам только на пользу.

И он дал мне карточку, на которой было написано:

ТОМАС БОНИФЕЙС

(Посредник)

Чэнсери-лейн, 22

Лондон

– Ну и что, мистер Бонифейс? – спросила я.

Он слегка поклонился:

– Я вам объясню, мисс, если вы уделите мне пять минут.

Помедлив, я все-таки отступила от двери.

– Хорошо, мистер Бонифейс. Но я не понимаю... – Я замолчала, чувствуя, как у меня краснеют щеки. Я совсем забыла о спящем в моей постели господине, и только взгляд мистера Бонифейса напомнил мне о нем.

Он было сделал несколько шагов, но остановился как вкопанный от неожиданности и пробормотал что-то вроде:

– Гм!..

– О нет, мистер Бонифейс, не подумайте ничего плохого, – торопливо проговорила я. – Я нашла этого джентльмена на улице. Его избили апаш и его подружка. – Я коротко объяснила ему, как было дело, потому что после первого замешательства быстро поняла, что мне совершенно безразлично, какие мысли могли прийти ему в голову. – Садитесь, пожалуйста, – сказала я, махнув рукой на деревянный стул возле стола. – Извините, что не предлагаю вам кресло, но у него ножки еле держатся, и вам придется опираться на стенку или вы упадете.

Мистер Бонифейс не сел, а подошел к кровати взглянуть на спящего джентльмена.

– Он еще не приходил в себя?

– Нет, но он просто спит. Консьержка напоила его коньяком, а там было много опия, правда, я этого не знала, пока он все не выпил.

Мой гость стоял, склонив набок голову, словно что-то подсчитывая, и прошло несколько минут прежде, чем он спросил:

– Вы не знаете, кто он?

– Нет. Мне придется подождать, пока он проснется, чтобы это выяснить.

– О нападении? А где это случилось, мисс Маклиод?

– О, совсем близко отсюда. Около фонаря перед поворотом на Рю Бертран. – Меня ужасно раздражали его вопросы, наверно, потому что я устала и не выспалась. – Месье, мне скоро на работу, а до этого еще надо кое-что сделать. Что вы хотели мне сказать?

Минуту-две он о чем-то думал.

– Хорошо, мисс Маклиод, давайте поговорим. – Он сел, положив шляпу на колени, и с любопытством уставился на меня. – Я нахожусь в Париже по делам мистера Себастьяна Райдера, английского джентльмена. Он вдовец, живет в Хертфордшире, это в Брадуэлле, с сыном восемнадцати лет и дочерью пятнадцати лет. Одно из его поручений заключается в том, что я должен подыскать для него юную леди с хорошим образованием, желательно англичанку, которая бы в совершенстве владела английским и французским языками и могла научить его детей говорить и писать по-французски.

Я была настолько поражена, что сама чуть не села в свое кресло, забыв опереться на стенку. Чтобы понять, не во сне ли я, мне пришлось оглядеть свою комнатушку, грязный фартук и стоптанные сабо.

– Вы это несерьезно, месье, – сказала я в конце концов.

– Совершенно серьезно, мисс Маклиод, – довольно резко возразил он. – Я здесь уже около месяца и должен вам сказать, что чертовски трудно найти кого-нибудь, одинаково свободно владеющего обоими языками. Разве в высшем обществе. Но там я даже не осмелюсь заикнуться о таком предложении. Во всем Париже, кажется, вы одна подходите, замечательно подходите, тем более что вы англичанка.

– Мистер Бонифейс, как вы меня разыскали? – спросила я.

– Не случайно. Я много встречался с разными людьми. Задавал вопросы. – Его отрывистая речь меня больше не удивляла, потому что я признала в нем выходца из Йоркшира, где все так говорили. – Несколько дней назад познакомился с англичанином, он сказал, что есть одна девушка в «Раковине». Я пришел, поговорил с хозяином. Как его? Папашей Шабрье.

– Да? А он мне ничего не сказал.

– Я ему заплатил за молчание. Хотел поначалу побольше о вас узнать. На следующий день я отправился на Рю де Мулен.

Я выглянула в окно. Небо было серое. Потом опять перевела взгляд на мистера Бонифейса.

– Итак, вы знаете, что я была в колледже?

– Знаю. И беседовал с мадмуазель. Поговорили о том о сем. Она рассказала мне о вас. Она считает, что у вас лучше получится быть учительницей, чем ученицей.

Я с горечью подумала, что так оно, верно, и было. Мадмуазель Монтавон могла это сказать. И теперь мне было понятно, почему он на меня смотрел с таким любопытством.

– Вы считаете, что мое пребывание в колледже – хорошая рекомендация, чтобы стать учительницей французского языка для детей английского джентльмена?

– Моего нанимателя не интересуют ничьи отзывы, – решительно заявил мистер Бонифейс. – Кроме моих, конечно. Ваша мать преподавала в школе английский язык. Вы воспитывались в Англии до тринадцати лет, и она сама вас учила. В колледже вы усовершенствовали свои познания во французском языке, а ваша директриса и ваши товарки считают, что вы весьма начитаны в английской и французской литературе. Для меня этого достаточно, и, могу обещать, этого будет достаточно для мистера Себастьяна Райдера.

– Кто вам рассказал о моей матери и о том, что я жила в Англии? Мои подруги? – спросила я.

Он кивнул:

– Правильно. Мадмуазель, не помню, как ее зовут, позволила мне переговорить с юными леди, которые были вашими лучшими подругами.

– Понятно.

Значит, с Аннет и Маргерит. Одна была на год старше меня, другая – на год младше. Из-за них мне было жаль покидать колледж.

Я встала.

– Спасибо, мистер Бонифейс, но я не могу принять ваше предложение.

Он вытянул губы трубочкой и несколько минут не сводил с меня пристального взгляда. Потом кивнул:

– Правильно. Вы меня не знаете и не хотите ехать на чужбину с незнакомым человеком. Вполне естественно. Я бы мог вам много чего порассказать, но, как я уже сообщил, мистер Райдер – деловой человек и известен в Британском консульстве, где также знают, что я его агент. Если желаете, мы можем немедленно отправиться туда, и они вам подтвердят, что я человек честный.

Я покачала головой:

– Спасибо, мистер Бонифейс. Я не хочу ехать в Англию.

Он не спеша оглядел комнату, потом меня.

– Не могу поверить, что вы серьезно. Живете на чердаке беднее церковной мыши и сами не знаете, от чего отказываетесь. Мы еще не обговорили ваше жалование, так что, может быть, вы хотите набить себе цену, но это глупо. Мистер Себастьян Райдер не будет скупиться, но вряд ли ему понравится слишком жадная юная леди...

Я перебила его:

– Сэр, вы ошибаетесь. Я, правда, бедна, но мне хватает того, что я зарабатываю, и у меня есть нечто гораздо более для меня важное – моя независимость. Я не набиваю себе цену. Я просто не желаю ехать в Англию, и это все.

Он не сводил с меня ничего не выражавших, застывших серых глаз, и я почувствовала, как внутри меня зарастают злость и усталость.

– Не глупи, девочка, – сказал он в конце концов. – Нельзя терять такую возможность убежать из трущобы и начать новую жизнь. Такой шанс один на миллион, это я тебе говорю.

– Наверно, мистер Бонифейс, – ответила я, – но пожалуйста, дайте его кому-нибудь еще.

– Да нет же никого, – раздраженно заявил он. – Будь я проклят, но я провел в Париже целый месяц и не нашел никого, кроме вас.

– Прошу прощения, но я не желаю ехать в Англию. А теперь извините меня, мистер Бонифейс. У меня больше нет времени.

Он, не торопясь, поднялся со стула, и я подумала было, что он будет еще спорить, но он постоял немного со шляпой в руке, глядя на спящего господина в моей постели, а потом пожал плечами и направился к двери.

– Буду вам очень признателен, мисс Маклиод, если переменив свое решение, вы поставите меня в известность. Отель «Плезан». Всю следующую неделю я еще тут. Адрес вы найдете на обратной стороне карточки.

Он открыл дверь, водрузил шляпу на голову и ушел.

Тут я почувствовала, что меня немножко трясет, я поняла, что возможность вернуться в Англию взволновала меня гораздо сильнее, чем можно было предположить. Мистера Себастьяна Райдера я не знала, однако не сомневалась в честности мистера Бонифейса, который готов был отправиться со мной в Британское консульство.

Я не успела ничего обдумать и отказала ему, повинуясь непонятному инстинкту, однако я была уверена, что сколько я ни думай, ответ будет «нет». Я не изменю своего решения.

Тогда я выкинула мистера Бонифейса из головы и принялась за дела. Уже давно я нашла для себя приемлемый способ избавляться от ненужных воспоминаний, представляя себе, что то или иное случилось не со мной, Ханной Маклиод, а с какой-нибудь другой девушкой, естественно, малознакомой, которая поделилась со мной своими переживаниями. Таким образом я выкидывала из головы все, что могло мне досадить.

В половине одиннадцатого я закончила с уборкой. Англичанин еще спал. Лоб у него был горячий, губы сухие, но почему-то я не сомневалась, что долгий сон поможет ему выкарабкаться. Когда я сняла повязки с мазью, чтобы взглянуть на его синяки, он что-то пробормотал, но не проснулся. Вид у него, конечно, был не ахти, но раны не воспалились, и я осторожно промыла их теплой водой, а потом присыпала борным порошком, почему-то решив, что это лучше, чем мазь. Когда же я занялась его лицом, то он вдруг открыл глаза и очень четко спросил:

– Кто вы?

Я ответила:

– Ханна Маклиод, сэр. А как вас зовут и где вы живете?

Мне показалось, что он не понял вопроса, но он внимательно вслушивался в мой голос и потом медленно проговорил:

– А... вспомнил. Вы та девушка, которая... которая...

Глаза у него закрылись, он умолк, вздохнул и вновь погрузился в сон. Я же поймала себя на том, что улыбаюсь, сдувая лишнюю присыпку с его щеки, хотя радоваться было нечему. По правде говоря, я не испытывала к этому господину никаких добрых чувств. Он доставил мне массу хлопот, и я бы с удовольствием передала его в чьи-нибудь другие руки, однако никто не хотел его брать, а мне пришлось напомнить себе, что бедняжка ни в чем не виноват.

Вскоре мне надо было уходить на работу, а вернуться я должна была примерно к полуночи, потому что в субботу мы закрывались немного раньше, и я была в панике, не зная, как мне поступить с незваным гостем. Он наверняка проснется в мое отсутствие и испугается, обнаружив себя без одежды на нищем монмартрском чердаке. Неожиданно мне припомнилось, что в учебнике студента-медика говорилось о том, что человек, перенесший травму, может все забыть, и я представила себе, как он испугается...

А если я вернусь, а он все еще будет без сознания? Это будет значить, что он серьезно болен, и мне придется звать врача, сколько бы это ни стоило, иначе, не дай Бог, он умрет и меня обвинят в его смерти. Завернувшись в одеяло, я немножко посидела и подумала. Апаш Анри не заметил золотых запонок, и я их вынула из манжет, когда понесла стирать его рубашку. Я выдвинула ящик и убедилась, что они в самом деле золотые. Можно было бы их продать, чтобы заплатить врачу и купить для него еды, но я не посмела этого сделать, боясь, как бы меня не приняли за воровку.

Я подошла к буфету, который служил мне также платяным шкафом, подняла доску с пола и вынула маленькую шкатулку, в которой хранила свои драгоценности. Тут было мое свидетельство о рождении, свидетельство о рождении моей матери, ее обручальное кольцо, письмо, которое она написала мне перед смертью, ее молитвенник и пустой кошелек, куда я обычно прятала свои сбережения. И еще одно кольцо из мексиканского золота с выгравированными на нем инициалами Р.Д. Оно было мне велико, и я могла бы продать его, потому что оно принадлежало мне, но в тот день, когда оно стало моим, то есть около двух лет назад, я дала себе слово, что никогда с ним не расстанусь. Я улыбнулась своим воспоминаниям, и на глазах у меня появились слезы, но через минуту я уже сердилась на себя за излишнюю чувствительность. Запонки я положила в шкатулку и засунула ее обратно под пол. Я не бывала в своей комнате примерно часов двенадцать в день, и, хотя вряд ли она могла привлечь вора, рисковать мне было ни к чему.

К этому времени ветер и солнце уже почти высушили мое белье, так что мне пришлось опять лезть на крышу, а потом доставать утюг и приниматься за глажку. Свои вещи я отложила в сторону, а его рубашку, жилет и все прочее погладила и повесила на спинку стула.

В кошельке у меня оставалось двадцать су, и я решила прежде, чем идти в «Раковину», купить сыру и устриц, то есть что подешевле, и оставить на столе вместе с хлебом, молоком и медом, чтобы, если он проснется, ему было что поесть. Еще мне надо было оставить ему записку и объяснить, что с ним случилось, а также предложить ему, если он желает, отдохнуть у меня до моего возвращения.

Это тем не менее не решало всех проблем, потому что ни у меня, ни у него не было денег на кэб, и хотя у меня в воскресенье выходной день, следовательно, я могла пойти в его отель или пансион, оставалось еще решить, как нам быть ночью. Если он не будет спать, значит, я не смогу сделать то, что сделала этой ночью, а если он еще будет без сознания, мне ничего больше не останется, как идти в полицию, даже несмотря на угрозу разозлить мадам Бриан и потерять комнату.

Сначала надо было купить еды, а потом уже писать записку, так что я быстро накинула пальто, надела шляпку, еще раз посмотрела на спящего господина и, взяв сумку, пошла вниз, не заперев двери. Почему-то мне показалось, что нехорошо запирать его в моей комнате. Спустившись вниз, я постучала к мадам Бриан и сказала ей, что собираюсь оставить джентльмену еды и записку, если он к моему уходу на работу не придет в себя. Она слушала меня, вытаскивая шпильки из своей прически и вновь втыкая их обратно, что у нее служило признаком чрезвычайного волнения, а потом покачала головой и сказала, что я сглупила, приведя к себе иностранца.

Спорить тут было не о чем, так что я поддакнула ей с виноватым видом и пошла дальше, предупредив, что вернусь через десять минут. Но так получилось, что я немножко задержалась. В одном месте у меня на пути жарили цыплят, и мне пришлось подождать, потому что я подумала, что холодная куриная грудка как нельзя кстати придется человеку, который, наверно, проснется зверски голодным.

В итоге у меня остались три су, и это было совсем неплохо, потому что для себя у меня еще была еда. Впрочем, она мне была нужна только на воскресенье, потому что в субботу я рассчитывала поесть на кухне в «Раковине» во время перерыва с половины девятого до девяти. В понедельник же мне должны были заплатить. Мне повезло, что я работала у папаши Шабрье, так как он с самого начала платил мне вперед за неделю, и это было редкой удачей, но он знал, что делает. Его ресторан очень зависел от английских туристов, и ему нужен был кто-нибудь для переговоров с ними.

Возвращаясь по Рю Лабар, я очень удивилась, увидав у дома номер восемь карету, перегородившую узкую улицу. Она была на четырех колесах и в нее были впряжены два откормленных и сильных, но очень изящных коня по сравнению с Першеронами, которые тащили омнибусы, известные как империалы, вверх и вниз по Монмартру. Кучер держал в руке кнут и настороженно озирался, потому что вокруг уже собрались любопытные.

Наверно, я очень глупа, но мне даже в голову не пришло, что карета может иметь отношение к моему безымянному гостю, пока я не поднялась на четвертый этаж, где, подняв вверх глаза, стояла мадам Бриан. С моего этажа доносился шум, в котором особенно выделялись два голоса, один из них – женский.

Мадам Бриан дернулась, когда я остановилась рядом с ней, и уставилась на меня испуганными глазами.

– Говорила я вам! – прошипела она. – Что? Не так? Вон они пришли за ним, уж не знаю, кто она, сестра или жена, богатая, видно, так смотрит, так смотрит, всех бы нас гильотинировала, если бы могла!

С этими словами моя консьержка припустилась вниз, еще раз повторив, что она не имеет ко всему происходящему никакого отношения.

Я неохотно двинулась дальше, завидев, как несколько человек стали спускаться по лестнице. Снизу до меня донесся удар двери. Это мадам Бриан отгораживалась от всего мира. Наверху довольно грубый голос говорил по-французски:

– Прямо, месье... подождите. Гастон, пустите меня вперед. Вот... я его держу. Тихонько теперь...

Еще я слышала не умолкавший женский голос, скорее всего, дамы из высшего света, говорившей по-английски, но с акцентом, свойственным приезжавшим в Париж американским туристам:

– Я с тобой, Эндрю. Я с тобой, дорогой. Все в порядке. Теперь все будет хорошо. Не надо ничего говорить. Скоро мы будем дома... О, пожалуйста, поосторожнее. Как вы неловки! Я хочу сказать... как это... prenes garde! Faite attention!

Последние слова она произнесла на чудовищном французском.

Они все уже были на пятом этаже. Впереди шла молодая женщина в изысканном туалете, без передышки успокаивавшая, утешавшая, подбадривавшая спасенного мной незнакомца. За ней следом спускались два служащих отеля в униформе и между ними англичанин. Он шел с полузакрытыми глазами и, очевидно, ничего не соображая, потому что повиснул на слугах и еле волочил ноги. Они натянули на него пальто и застегнули его, но всю остальную его одежду, включая башмаки, молодая дама несла в руках.

– Ох, слава Богу! – сказала я. – Мадмуазель, мне так жаль...

Тут я умолкла, потому что она развернулась и уставилась на меня васильковыми глазами, сверкавшими такой яростью, что мне с трудом удалось сохранить видимое спокойствие. Она была очень красивая, белокурая, с немного выступающим подбородком и великолепным ртом, хотя в эту минуту губы у нее были крепко сжаты. Мне показалось, что она совсем молодая, лет двадцати, не больше, но властная и уверенная в себе не по годам.

– Что? – резко переспросила она. – Вы кто?

– Ханна Маклиод, мадмуазель, и...

– А, вы говорите по-английски. Хорошо. – Глаза у нее заполыхали еще сильнее, и она ткнула пальцем вверх. – В вашей комнате мы нашли мистера Дойла?

– Да. Я притащила его к себе вчера ночью после того, как на него напали. Он был без сознания...

Она оборвала меня, и, хотя совсем не повысила голос, слова ее разили меня, как ножи.

– Вы думаете, вам поверят? – насмешливо спросила она. – Ну уж нет, мадмуазель! Вы лжете! И еще вы воровка! У меня сейчас нет времени с вами разговаривать, но когда мистер Дойл поправится, я еще займусь вами. Отойдите!

Я почувствовала, что бледнею, когда до меня дошел смысл ее слов.

– О нет, мадмуазель, – пролепетала я. – Я хотела помочь вашему другу, но откуда мне было знать, кто он такой? Пожалуйста, поверьте мне...

Один из слуг протянул руку и оттолкнул меня. Они прошли мимо. У мистера Дойла голова качалась из стороны в сторону. Он все еще был не в себе. Молодая дама давала распоряжения слугам, подбадривала молодого человека, а я шла за ними и пыталась объяснить даме, что произошло на самом деле. Я обращалась к ней по-английски, к слугам – по-французски, но они словно не видели меня. Вытащив мистера Дойла на улицу, они усадили его в карету, следом за ним в нее уселись дама и один из слуг, а другой слуга пристроился рядом с кучером, который тотчас хлестнул коней, и они поскакали по булыжникам мостовой, провожаемые взглядами толпы. Едва они завернули за угол, как все обратили свои взгляды на меня.

Внутри у меня все дрожало, но я уже давно научилась не показывать своих чувств и являть миру безмятежное лицо, так что я даже улыбалась, когда вошла в подъезд и мадам Бриан открыла дверь в ответ на мой стук.

– Мадам, мне жаль, что у вас были из-за меня неприятности, – сказала я. – Молодая дама ошибается на мой счет, но я уверена, все уладится, когда джентльмен придет в себя. Вам не придется иметь дело с полицией.

– Ха! Это вы так говорите. – Мадам Бриан не выпускала из рук шпильки. – Она же как дикая кошка, эта иностранка, выпустила когти и зубы...

– Она была очень взволнована, а когда успокоится и поговорит с джентльменом, все будет хорошо. Вы ей что-нибудь говорили, мадам?

– Я пыталась ей сказать, – не очень уверенно ответила мадам Бриан. – Ну, конечно же, я пыталась. – И она нахмурилась. – Откуда мне знать, что у вас там произошло? Меня там не было.

Я продолжала улыбаться, несмотря ни на что.

– Но вы же видели, как я его тащила, мадам. Об этом вы не сказали молодой леди?

– Сказала ей? Да как я могла ей сказать? Она же ничего не слушала. Все время сама говорила и говорила. Да даже если слушала, это не имеет значения, потому что она не понимает человеческого языка.

– О да, вам трудновато пришлось, – сказала я, очень надеясь, что она не услышала насмешки в моем голосе. – А вы не знаете, кто им сообщил о том, что джентльмен у меня?

– Я ничего не знаю, девочка, – раздраженно отрезала мадам Бриан. – Уж не думаешь ли ты, что эта женщина мне что-то объясняла? Не знаю уж, что она говорила, но она была очень недовольна. Чтобы это понять, мне не надо учить английский. – Она сунула в волосы еще одну шпильку и ткнула в меня пальцем. – Будем надеяться, что мы больше никогда о них не услышим.

Дверь закрылась, а я осталась стоять, только теперь почувствовав, насколько все это измучило меня. Не сразу до меня дошло, что если я еще постою, то могу опоздать в «Раковину», и я бросилась наверх, чтобы оставить на столе покупки и бежать на работу. Мне было очень страшно. Если мистер Дойл ничего не вспомнит, а леди отправится в полицию, мне будет трудно доказать свою невиновность. И мадам Бриан мне не поможет.

Вниз по лестнице я бежала бегом. Впереди был двенадцатичасовой рабочий день, и я не могла позволить себе расслабиться и натворить глупостей. Как мне было не радоваться тому, что я научила себя выкидывать из головы все плохие мысли? Это немало помогало мне в прошлом, но на сей раз сослужило дурную службу, потому что заодно со всем прочим я забыла о пустячке, ставшем причиной многих моих несчастий.

Глава 3

На другое утро я проснулась в восемь часов от того, что кто-то барабанил в мою дверь, и сердце у меня быстро-быстро заколотилось от страха, когда я вспомнила вчерашние угрозы молодой дамы.

– Подождите! – крикнула я, стараясь ничем себя не выдать. Стучать перестали. Я сунула ноги в домашние туфли, стоявшие возле кровати, надела зимний халат, сохранившийся у меня со времен Рю де Мулен, и пошла к двери. – Кто там?

Ответа не последовало. Я удивилась, но все-таки, хотя и неохотно, открыла дверь, вздохнула с облегчением и распахнула ее настежь. Рыжие волосы, зеленые глаза, веснушки и широкая улыбка, заметная даже несмотря на бороду. Огромный мужчина с коричневым от загара лицом и в морской форме стоял на лестничной площадке.

– Доброе утро, Ханна Маклиод, – сказал он. – Как поживаете, красавица?

Это был Тоби Кент, мой сосед, полуангличанин, полуирландец, взявший себе в привычку называть меня «красавицей». Он был моим единственным соседом на нашем последнем этаже, и я увидела, что у него тоже дверь распахнута настежь. Отбросив за спину косички и запахнув потеснее халат, я не смогла удержаться от упрека:

– Ой, Тоби, вы меня очень напугали. Я думала, это полиция.

Он наморщил лоб:

– Полиция? Это еще зачем?

Я покачала головой:

– У меня вчера был тяжелый день. Я вам потом расскажу. Как хорошо, что вы опять дома.

– Только на два дня, пока корабль разгружают и нагружают в Гавре, а потом я опять исчезну на несколько недель. Мы пойдем на Мартинику. Послушайте, я приглашаю вас на завтрак, если вы его приготовите. На английский завтрак с яйцами, беконом, почками и черт знает с чем еще. Я там много чего приволок.

Я улыбнулась:

– В Англии у меня никогда не было такого завтрака, но я с удовольствием, Тоби, принимаю ваше приглашение. Дайте мне двадцать минут, чтобы умыться и одеться, а потом приходите хоть с живым теленком. Я с удовольствием его для вас зажарю.

– Ну уж нет. Я приглашаю вас в студию, Ханна. – И он широким жестом указал на открытую дверь. – Я уже разжег плиту, это было час назад, и у меня тепло и уютно, и места побольше, есть где вам развернуться.

– Хорошо. Через двадцать минут.

– Идет. Вам нравится моя борода, юная Маклиод?

– Не очень, Тоби. Я к ней не привыкла.

– Тогда я ее сбрею до завтрака.

Он рассмеялся, развернулся и исчез. Я закрыла дверь и торопливо нагрела воды на духовке, радуясь тому, что Тоби вернулся, и огорчаясь, что так ненадолго.

Мы познакомились полтора года назад и стали добрыми друзьями и соседями, наверно, потому что оба были англичанами. У Тоби комната была намного больше моей. Что-то вроде студии и еще маленькой спаленки, но он поселился в этом доме задолго до меня. В первую же неделю, когда я устраивалась и покупала себе кое-что из необходимых вещей, он постучал в мою дверь, назвал себя и заявил, что если мне нужна помощь, чтобы я не стеснялась и звала его.

Поначалу я его боялась, что было вполне естественно для молодой женщины восемнадцати лет, живущей одиноко в таком месте, но через несколько недель я убедилась, что он хороший надежный друг и мне не нужно ничего опасаться с его стороны. Он знал, что я была ученицей в колледже для девиц, а когда мы узнали друг друга получше, я рассказала ему о том, как жила в Англии и как оказалась в Париже вскоре после смерти матери. В свою очередь он тоже поведал мне свою историю.

Он писал не только пейзажи, а все, что занимало его воображение: цветок, уличную сценку, портрет – меня он тоже писал несколько раз, – нищего, солнечный закат или переполненный мусорный ящик. Меня огорчало, что он не мог заработать денег живописью, несмотря на все свое трудолюбие, хотя я сама в его картинах с трудом узнавала изображенный предмет. Он поражал меня своей манерой, и, хотя краски обыкновенно были самые изысканные, но он их не жалел, и они выступали с холста, словно он размазывал их пальцем, что он, кстати, иногда в самом деле делал. Мне самой было странно, как, стоило мне прикрыть глаза, и я начинала видеть в них то, что никак не ожидала увидеть. Но когда я ему это говорила, он хмыкал и заявлял, что есть надежда излечить меня от мещанских взглядов. Он знал мое невысокое мнение о его картинах, так как я не находила нужным ему врать, но это его совсем не огорчало. Что ж, писать картины, чтобы их смотрели, полузакрыв глаза, – дело нескучное для художника!

Тоби родился в Англии, там же учился, но его мать была ирландкой, так что в один прекрасный день семья переехала в Дублин и Тоби отправился в Тринити-колледж изучать право. Его отец был очень известным адвокатом, и два старших брата пошли по его стопам, а Тоби, когда ему исполнилось двадцать, восстал против семейной традиции.

– Я хотел заниматься живописью, – сказал он, ничуть не рисуясь, когда как-то утром сидел на моем единственном стуле у меня в комнате, а я, расположившись на кровати, чинила ему брюки. – Больше всего на свете, Ханна, я хотел заниматься живописью. И меньше всего мне хотелось стать адвокатом. О, что было! Мой отец такой человек, который знает, кому что надо, он даже вроде сомневается, что Бог все устроил хорошо, и считает, что он бы справился лучше, будь у него такая возможность. Он не любит меня, я не люблю его, но мои братья его боятся, поэтому хотели уговорить меня подчиниться. Мама тоже, наверно, попыталась бы, бедняжка, если бы не умерла за полгода до этого, но ведь я только ради нее ходил в университет.

Он отпил кофе, который сам сварил и принес ко мне в комнату, скривился и вскричал:

– Господи, какой ужасный кофе, правда, Ханна?

– Да, Тоби, хуже я не пробовала.

– Вы думаете, его недостаточно кипятить десять минут?

Я так и уставилась на него.

– Кипятить? Что ж, ничего удивительного. Я вам напишу, как надо его варить, а теперь рассказывайте дальше.

Он пожал плечами.

– Это все. Он кричал, что я, Тоби Кент, паршивая овца в стаде и он вышвырнет меня без единого шиллинга, и я больше не буду членом семьи. – Он коротко рассмеялся и запустил руку в свои рыжие волосы. – Ну, я и не член семьи теперь. Записался в Иностранный легион и три года отбухал в Алжире.

Я совсем забыла о шитье и разве лишь рот не открыла от изумления.

– Вы были в Иностранном легионе? Ох, Тоби, вы в самом деле сумасшедший, как говорит мадам Бриан. Разве легионеры занимаются живописью?

– А я и не занимался, красавица, – с важностью проговорил он. – Но я почувствовал себя мужчиной, и мне это было важно, прежде чем взяться за писание. Двадцать лет я прожил в гнездышке и ничего не знал ни о себе, ни о жизни.

– О себе?

– Ну, конечно. Вот когда лежишь в пустыне с парочкой еще таких же молодцов и смотришь на толпу туарегов, которые готовы тебя растерзать на месте, начинаешь понимать, что за человек сидит внутри тебя.

– Ну и что вы поняли, Тоби?

Он рассмеялся.

– Что мне так же страшно, как моему соседу, но со временем можно привыкнуть к страху и делать что надо. Да и вы, Ханна, это знаете не хуже меня. Но дело не только в опасности. Там были мужчины со всей земли, бедные и богатые, хорошие и плохие, джентльмены и крестьяне, святые и грешники, приличные и головорезы, так что, отслужив свое, я понял: если хочу писать, надо ехать в Париж. Два года я учился у Жерома, пока у меня не кончились деньги...

Он рассмеялся, что-то вспомнив.

– Вы не представляете, что творят студенты. Могут зажечь костер под твоим стулом, когда ты пишешь, или нарисовать ленточку на твоей блузе, или сотворить что-нибудь с твоей картиной, стоит тебе выйти за дверь. У нас был один парень, который целый час пытался выдавить из тюбика краску, а в нем был лак.

– Тоби, что такое лак?

– О, такая темно-красная резина. О чем это я говорил?

– О том, что у вас кончились деньги.

Я откусила нитку и отложила в сторону его выходные штаны.

– Ну, остальное вы знаете. Кончились деньги, и я отправился в Гавр. Я так всегда делаю, когда у меня выходят деньги. Еду в какой-нибудь порт и нанимаюсь на корабль. – Он усмехнулся. – Если не очень придираться, всегда можно что-нибудь найти. Иногда на две-три недели, иногда на девять-десять. Я никогда не хожу дальше Французского Сомали или Мексиканского залива, если в другую сторону, но, как бы то ни было, я привожу достаточно денег, чтобы пожить здесь несколько месяцев.

В конце шестой недели нашего знакомства Тоби пригласил меня пообедать с ним на Монпарнасе в хорошем ресторане. Я уже знала, что ему ничего от меня не нужно, кроме дружбы, и с радостью приняла его приглашение. Мы надели все самое лучшее, что у нас было, и провели вместе хороший вечер. В ресторан и из ресторана мы ехали в кэбе. Позднее мне пришло в голову, что он истратил на это свои последние деньги, потому что на следующий день отплыл в Касабланку.

Мне всегда было грустно, когда Тоби отправлялся в плавание, и я радовалась его возвращению. Других друзей у меня не было, и иногда мне становилось одиноко в его отсутствие, когда его комната пустовала. Мне нравилось, что он счастливый человек, и я была благодарна ему за дружбу, в которой не было ничего дурного. Из-за моей работы мы не могли часть видеться, но иногда мы вместе обедали или завтракали по воскресеньям. Он меня приглашал, и я платила ему, хотя ему не требовалось никакой платы, тем, что чинила его одежду, прибиралась у него в комнате и время от времени готовила что-нибудь вкусное, как собиралась сделать теперь.

Все соседи были уверены, что я его женщина, и это его очень беспокоило, потому что он не знал, как я к этому отнесусь, поэтому в один прекрасный день он взял и выложил мне все. Я его быстро успокоила.

– Тоби, пусть они думают, что хотят. Так даже лучше, если вы не возражаете. Когда молодая женщина живет одна в таком месте, ее репутация все равно подмочена, а мне безразлично, что люди думают. Если честно, то это защитит меня от других мужчин, которые, не дай Бог, начнут приставать.

Так оно и было. Служа в Иностранном легионе и на кораблях, Тоби Кент был настоящим силачом, и апаши не рисковали становиться ему поперек дороги, так что за год у меня было всего три случая, когда мужчины делали мне ненужные предложения. Несмотря на молодость, мне было нетрудно поставить их на место, но как же я радовалась, что такое случалось нечасто.

Когда я все это объяснила Тоби, он вздохнул с облегчением и коротко рассмеялся своим заразительным смехом, от которого мне самой всегда хотелось смеяться.

– Ну и ладно, красавица, – сказал он. – Я провожу вас сегодня в «Раковину», если вы разрешите, чтобы усилить всеобщее заблуждение.

В это воскресенье, когда он неожиданно вернулся, я была почти рада, что за последние тридцать шесть часов так много случилось всякого, ведь я редко могла что-нибудь рассказать ему, а он, конечно же, привозил из своих плаваний множество самых фантастических историй о тех странах, в которых бывал. Иногда он, правда, заявлял, что половину выдумывал и что все доки на одно лицо, скучные, мрачные и грязные, будь то во Франции или любом другом заграничном порту, неважно, в Порт-Саиде или Панаме.

Но сегодня мне было что порассказать. Во-первых, мистер Дойл, ограбленный апашем с подружкой, которого я притащила к себе домой в бессознательном состоянии. Я представила, как Тоби будет смеяться, когда узнает, что мадам Бриан поила его опием с коньяком и мне было не под силу его разбудить. Во-вторых, мистер Бонифейс, явившийся ко мне в то же утро со своим фантастическим предложением стать домашней учительницей в Англии. И, наконец, энергичная молодая особа, забравшая у меня мистера Дойла и заодно обругавшая меня в довольно сильных выражениях История, правда, не очень веселая. Ее угрозы порядком напугали меня, но все же я рассчитывала, что в конце концов она поймет, как была не права.

Вымывшись, одевшись, причесавшись и надев фартук, я отправилась в соседнюю квартиру. У меня уже слюнки текли, потому что Тоби обыкновенно привозил что-нибудь вкусное и я предвкушала необыкновенный завтрак.

Когда я вошла в его студию, там уже было тепло от растопленной плиты. Тоби чисто выбрил лицо и возился в углу, где у него были краски и кисти, счищая засохшую краску с палитры. Я сразу почувствовала запах скипидара и в отчаянии воскликнула:

– Ох, нет, Тоби, только не это! Не надо портить завтрак!

Он оглянулся на меня, нахмурился и сказал осуждающе:

– Вы уложили волосы.

– Ну, конечно. – Я подошла к нему и закрыла пробкой бутылку со скипидаром. – Я всегда закалываю их наверх, когда меня куда-нибудь приглашают.

– Мне больше нравятся косы.

– Ну нет. Вы сами мне сказали, что с косами я похожа на четырнадцатилетнюю девчонку, а мне уже не четырнадцать. И в последний раз, когда вы писали меня, вы попросили, чтобы я заколола их наверх.

– Правда, иногда мне так нравится, но сегодня я бы хотел видеть вас с косами. – Он никогда мне не льстил и сейчас смотрел на меня скорее как на объект для своего творчества, чем как на живую женщину, но он и не грубил мне. Я узнала этот его взгляд. Его не интересовало ничего, кроме его холста, на котором он хотел изобразить нечто, и этим нечто на сей раз была я. Мне уже приходилось видеть у него этот взгляд раньше, так что я не смогла сдержать улыбки, когда он нетерпеливо махнул рукой: – Косы, Ханна, косы.

– Вы пригласили меня на завтрак, – напомнила я ему.

– О Господи, прошу прощения. Вон, видите там, возле раковины? Давайте, готовьте, готовьте, и побыстрее!

– Я приготовлю, – твердо ответила я, – когда вы поставите ваш скипидар в шкаф, вымоете руки и отправитесь за молоком.

– Молоком? – Он сверкнул зелеными глазами. – Это еще зачем?

– Потому что мы будем пить кофе, а у меня почти не осталось молока.

– Но сегодня воскресенье.

– Я знаю, что воскресенье. Слушайте внимательно. Тоби склонил набок голову. Снизу до нас донеслись звуки дудочки. Это пришел продавец козьего молока со своими восемью козочками, как приходил каждое воскресенье. Его очаровательные пушистые подопечные стояли тихо-тихо, пока он доил молоко прямо в кастрюлю покупателя.

– Ходячие молочные бидоны, – сказал Тоби и взял кувшин.

– Сначала руки! – крикнула я. – Уберите вашу тряпку и вымойте руки. Тоби, мы будем пить хороший кофе.

Он сделал круглые глаза, состроил гримасу, открыл окно, чтобы выбросить тряпку на крышу, и направился к раковине.

– Вы ужасная женщина, вот вы кто, юная Маклиод, – мрачно заявил он. – Господи упаси, а я-то иногда так жалел, что у меня нет младшей сестрички. Нет уж, а то она была бы похожа на вас.

– А если бы у меня был старший брат, такой, как вы...

У меня вдруг застрял комок в горле и на глаза навернулись слезы. Если бы действительно мне посчастливилось иметь старшего брата, вроде Тоби Кента, моя жизнь была бы совсем другой.

Он подошел ко мне, вытирая руки, потом отбросил полотенце в сторону и, как всегда, стараясь не коснуться меня, озабоченно спросил:

– Я вас обидел, Ханна? Простите меня.

– Нет, нет, – торопливо возразила я. – Просто мне в голову пришла одна глупая мысль, а теперь уже все в порядке. Ну, вы идете? Или у нас не будет козьего молока!

Через двадцать минут мы уже наслаждались великолепным английским завтраком, или ирландским, как называл его Тоби, поскольку бекон и почки пришли из Ирландии. Мы мало говорили за едой, потому что я блаженствовала, поедая все подряд, зато Тоби молчал совсем по другой причине, судя по тому, как он ел, не различая вкуса блюд, зато смотрел на меня во все глаза и витал где-то в своем мире, наклоняя голову то так, то этак, то отодвигаясь от меня, то немного придвигаясь ко мне, прищуриваясь, покусывая губу и что-то почти неслышно бормоча.

Меня это совершенно не смущало, ведь это был всего лишь Тоби Кент. Закончив есть, он одним глотком выпил свой кофе и принялся ерзать на стуле, однако я не торопилась.

– Тоби, если вы хотите, чтобы я вам позировала, я это сделаю, – сказала я, – но вам придется набраться терпения. Сначала я закончу есть, потом выпью две чашки кофе, нет, три, и мы с вами будем разговаривать как приличные люди, у которых много слуг. Расскажите мне о Новом Орлеане.

– О Новом Орлеане?

– Вы ведь там только что были?

– О да. – Он забарабанил пальцами по столу. – Ну, мы пошли туда и... ну, потом вернулись.

– И с вами не произошло ничего интересного?

– Нет вроде. Не помню.

– А почему вы приехали всего на два дня?

– Потому что я подписал еще один контракт на Бомбей. Это займет побольше времени, зато я хочу подкопить денег, чтобы никуда не уезжать все лето. – Он махнул в сторону окна. – Дни будут длиннее. Света будет больше. И у меня будет больше времени для моих картин.

Я налила себе еще кофе.

– А зачем вы вообще тогда ехали сюда из Гавра? Оставались бы там.

Он посмотрел на свои руки.

– Мне очень надо было вернуться к моим кистям и краскам, хотя бы на два дня. – И он неожиданно улыбнулся. – Я по ним изголодался. Ханна, вы думаете, что я сумасшедший?

– Нет. Конечно же, нет. Я просто хотела бы...

Я умолкла, а он откинулся на стуле и расхохотался.

– Хотели бы, чтобы я не был таким скучным мазилой?

– Ну, нет же, Тоби. Нет. Просто я не совсем понимаю, что вы делаете. А теперь послушайте, что я вам расскажу.

Он сложил на груди руки, сосредоточил на мне свое внимание и сказал:

– Начинайте, красавица.

Я видела, что поначалу он не очень внимательно прислушивался к моим словам, но так было только поначалу.

– Шляпной булавкой? – переспросил он. – О Господи, где были ваши мозги, безрассудная девчонка? Он же мог вас зарезать!

– Нет. Он очень растерялся, ведь я сабо чуть не сломала ему ногу в коленке. В любом случае все обошлось, так что не ругайтесь.

Тоби рассмеялся, когда я начала рассказывать ему об опии с коньяком, и нахмурился, когда я поведала ему, как залезла под одеяло рядом с моим бесчувственным гостем. Когда же я заговорила о мистере Бонифейсе и его предложении, он очень удивился.

– Почему вы его не приняли?

– Ну, вы же знаете, я совсем не хочу возвращаться в Англию. Не хочу, чтобы мне что-то напоминало о моей тамошней жизни.

– Все равно, – медленно произнес он, – если работа честная, вам было бы там гораздо лучше.

– Он предлагал пойти к консулу.

– Неплохо. Так что же? Стоит вам опять там оказаться, и все ваши сомнения исчезнут без следа. – Он помолчал. – Знаю, у вас Англия связана со всем тем, что с вами случилось после смерти матери, но и Франция для вас не самое счастливое место, если вспомнить ваш колледж.

– Все это глупо, – сказала я, – но я все равно ничего не могу поделать. Тоби, не могу же я заставить себя чувствовать иначе, чем чувствую. Ладно. Я не еду, а вы перестаньте меня перебивать, потому что так я никогда не кончу. У меня ведь был еще один гость.

Я рассказала ему о молодой даме и двух слугах, которые унесли мистера, как я узнала, Дойла, хотя он все еще был без сознания.

– Мне кажется, она американка, – сказала я, – и очень злая к тому же. Ох, Тоби, это было ужасно. Она сказала, что это я ограбила джентльмена, ну, налетела на меня, обозвала потаскушкой и воровкой. Я была так ошарашена, что не могла слова вставить, да она меня и не слушала. И мадам Бриан мне не помогла. Она ушла к себе и сидела тихо, пока все не закончилось.

– Старая дура, – сказал Тоби и со злостью стукнул по столу, так что зазвенела посуда. – Если бы у этой американской идиотки были мозги, она бы сообразила, что вы его не ограбили, а предоставили ему свою постель, да еще выстирали ему рубашку. Какого черта вы приволокли его к себе, юная Маклиод?

– А что мне было делать? – с раздражением ответила я. – Не могла же я оставить его на улице. Он был без сознания и наверняка бы замерз и умер.

– Тогда он, наверно, научился бы не гулять в одиночку по таким местам, да еще ночью.

– О, не будьте таким бессердечным.

– Это он бессердечный. Тоже мне приключение для иностранного туриста – бродить по кварталу апашей. Но уж если ему очень захотелось, он должен сам расхлебывать последствия. Расквашенный нос или нож в сердце – это не имеет значения. А тут, на тебе, какая-то американская мегера еще честит девушку, которая спасла его никчемную жизнь.

Тоби выскочил из-за стола, чуть не перевернув стул, на котором сидел, и принялся ходить по студии. Веснушки еще ярче выступили у него на лице, потому что он побледнел от ярости.

– Она не приведет полицию, – прорычал он. – Если она еще сама ничего не поняла, они ей там быстренько разъяснят. Но я бы, клянусь честью, очень хотел, чтобы она пришла. Меня-то уж она не испугает. Я бы ей все сказал, это точно.

Я поднялась и подошла к нему, чтобы прекратить его бессмысленное хождение.

– Нет, пусть она не приходит. Пусть все так и закончится. Я буду только рада. Тоби, пожалуйста, успокойтесь. Все прошло, и давайте об этом забудем. Я совсем не хотела, чтобы вы рассердились, наоборот, я думала, вы посмеетесь.

Он долго смотрел на меня сверху вниз, и постепенно выражение лица у него изменилось. В глазах у него опять появился азартный огонек, и он взглянул на окно. Утро было на удивление ясное, солнечное, на небе не было ни облачка. Так иногда бывает в самом конце зимы. Неожиданно он бросился к столу и принялся торопливо собирать грязную посуду и ставить ее в раковину.

– Свет идеальный, – бормотал он. – Ну-ка, Ханна, помогите мне.

– Пожалуй, я помою посуду, пока вы будете готовиться.

– Нет, нет, – нетерпеливо проговорил он. – Пусть будет полная раковина. Подождите минутку. – Он схватил себя за подбородок и, не отрываясь, смотрел на меня. – Я хочу косы. Да. Заплетите косы и... – Глаза у него засверкали, и он ударил кулаком в ладонь другой руки. – Пойдите и наденьте ваше темно-синее платье. Пожалуйста, Ханна. То самое, с большим вырезом, черт его знает, как вы его называете.

– Но это мое самое старое платье, – сказала я. – Лучше я надену новое.

– Нет, нет, нет! Синее. Пожалуйста. Будьте хорошей девочкой. – Он бросился к двери. – Только, пожалуйста, побыстрее. Я уже смешиваю краски.

Мне стало смешно от его нетерпения, но он больше ничего не сказал, и, когда я оглянулась, уже стоя возле своей двери, он ногой отодвигал стол и ставил стул возле раковины. Через десять минут я вернулась. Он уже стоял возле мольберта.

– Что вы от меня хотите?

Конечно, я вымылась, и платье было глаженое, но все-таки с косичками и в старом платье я выглядела не лучшим образом. Правда, меня это не волновало, потому что на картинах Тоби все выглядело совсем иначе, чем в жизни.

– Садитесь на стул, красавица, на стул, пожалуйста, – сказал он. – Нет, подождите. – Он схватился за волосы. – Послушайте, мне надо, чтобы вы обнажили плечи. Ханна, не возражаете, если мы приспустим платье с плеч, а?

Я улыбнулась ему, правда, не без иронии. Как это было похоже на Тоби! Спрашивать, не возражаю ли я, когда все благородные дамы носят куда более откровенные декольте. Я расстегнула две пуговицы и сказала:

– Нет, я не возражаю. Так хорошо?

– Еще немножко. Нет, на полдюйма меньше. Вот. Прекрасно – Он отступил на три шага. – Медленно повернитесь. Интересно, что это у вас на правом плече?

– Придется рисовать так. Это от рождения.

– От рождения? – Он удивился. – Ну нет. Не похоже.

– Ничего не поделаешь, Тоби, это не я рисовала. Посмотрите сами.

То, что он разглядел, было сзади, и я сама с трудом видела родинку, повернув сколько могла голову, но в колледже я часто разглядывала ее в зеркале – золотисто-коричневатую, не больше дюйма бабочку с аккуратными круглыми крылышками.

Тоби подошел поближе.

– Господи, вот это да! – ласково проговорил он. – Прелесть какая!

Я рассердилась:

– Совсем не прелесть.

– Не будьте мещанкой. Это же родинка, только гораздо лучше. И вам очень идет. Если бы вы бывали на балах, все великосветские дамы вскоре стали бы рисовать у себя на плечах что-нибудь подобное.

– Я это запомню. Так где мне сесть?

– На стул. Смотрите в окно поверх раковины, на крыши и трубы. Хорошо. Повернитесь немного вправо. Вот! Так и сидите. А теперь одну ногу немножко вперед. Хорошо. Колени вместе. Положите на них руки. Держите голову, как я сказал, а сами немножко подайтесь вперед. Прекрасно!

Сначала я услыхала тихий скрип мольберта, потом стукнула палитра, зашипели тюбики с красками, и наступила тишина, абсолютная тишина. Я сидела боком к Тоби и могла видеть его только краешком глаза, но я знала, что он смотрит на меня, как, не раз замечала, он смотрел. Потом он вздохнул и нанес первый мазок на холст.

Я глядела на крыши Монмартра, на ясное синее небо и совсем забыла о Тоби Кенте, потому что так было гораздо легче сидеть, не меняя позы. Если бы я думала о нем, я бы напрягалась, а он бы кричал на меня и потом просил прошения. Меня не обижали его крики, но что от них пользы для его картин?

В студии тепло, за окошком светит солнышко. Зима уже почти прошла. У меня есть работа, и завтра я должна получить деньги. Я независима. Никто не имеет на меня никаких прав. Только что меня накормили вкусным завтраком. У меня есть друг, который меня уважает. Что мне еще нужно. Я была довольна и ни о чем не думала.

Книги... Я привезла с собой на Монмартр книги, но мне пришлось их все заложить зимой. Мне за них почти ничего не давали, но я все равно была рада и этому, потому что собиралась немножко собрать денег в ближайшие недели и выкупить их обратно. Если мне повезет с чаевыми, то я смогу даже купить одну-две новые книжки. Мне было тоскливо без книг, недаром меня в колледже прозвали la professeuse. У Тоби были целых две полки, и он предложил мне брать любую книгу, какую захочу, чем я, естественно, воспользовалась, но все-таки мне хотелось иметь свои собственные книги в моей маленькой комнате.

Примерно полчаса я почти не замечала присутствия Тоби, хотя он тяжело дышал, словно сердился, ругался вполголоса, со скрежетом счищал краску с холста, фыркал недовольно. Все это я уже слышала раньше, поэтому не обращала внимания, но потом появилось нечто новое – полная тишина, прерываемая лишь редкими возгласами и яростным стуком, когда он смешивал краски на палитре. Скосив глаза, я увидела, что Тоби чуть ли не повис на холсте, и, наверно, немножко повернула голову, потому что он сразу заорал:

– Сидите смирно, Ханна! Смирно!

И я опять стала смотреть в окно. До меня доносились бормотание и фырканье, по которым я понимала, что Тоби доволен своей работой, и была рада за него, но не могла не думать о том, разделит ли кто-нибудь с ним его удовлетворение.

Шло время. Сидеть мне было удобно и даже уютно. Воскресенье вообще было лучшим днем в неделе, когда мне не надо было двенадцать часов проводить на ногах в «Раковине», и я могла делать, что хотела – убирать, штопать, готовиться к следующей неделе или, если погода была хорошей, садиться в омнибус и кататься по городу, а потом гулять вдоль Сены, и всего за три су.

Наверно, я задремала, потому что солнце уже передвинулось за трубами, когда я пришла в себя. Тело у меня немного затекло, ведь я ни разу не пошевелилась за все время. Я прислушалась. Но Тоби не было слышно. Он как будто даже перестал дышать. Скосив глаза, я увидела мольберт, но Тоби рядом не было. Тогда я осмелела и повернула голову.

Две кисти и палитра лежали рядом с мольбертом на полу, а Тоби сидел позади меня за столом, положив голову на руки. Я тут же вскочила и стала трясти его:

– Тоби! С вами все в порядке?

Он поднял голову и без всякого выражения взглянул на меня. Глаза у него были широко открыты. Он не спал.

– Что случилось, Тоби? Что-нибудь не так?

Он покачал головой, вскочил, и глаза у него засверкали:

– Все так. А вы уже меня слышите, юная Маклиод?

– Слышу? Конечно же, слышу! О чем это вы?

– Просто я хочу быть уверенным, что вы услышите то, что я вам сейчас скажу, Ханна Маклиод. Если вам когда-нибудь что-нибудь понадобится, если вам нужен будет друг, даже чтобы послать его в ад, приходите к Тоби Кенту. Вы поняли?

Я даже отшатнулась от него, правда, со смехом.

– Тоби, вы совсем сошли с ума. Правильно говорит мадам Бриан. Ради всего святого, почему вы так говорите?

– Потому что вы есть на свете, красавица. – Он задрал голову и радостно рассмеялся. Потом встал. – Господи, да это же лучший день в моей жизни. Так и есть. Я пробился, Ханна. Я нашел то, что искал все эти годы. – Он хлопнул себя ладонью по лбу. – Теперь все здесь. В голове и в руке. Да нет, конечно, мне не будет легко, мне и не надо, чтобы легко, потому что всегда должны быть страсть и боль, но я нашел... Господи Милосердный, что я нашел? Нет, это не секрет и не правило. Я нашел, как делать рукой то, что у меня в голове. И это пришло ко мне через вас, Ханна. Через вас. Я никогда этого не забуду. Ну, посмотрите же.

Он бросился к своему мольберту, и я пошла следом за ним, чтобы посмотреть на свой портрет, потому что его волнение заронило во мне надежду. Но когда я увидела картину, сердце у меня упало. Она была точно такая же, как все остальные его картины с небрежными мазками и немножко незаконченным фоном: пол, раковина, стена у окна. Я узнала девушку, сидевшую на стуле, но в ней было что-то такое, от чего мне стало не по себе. Что-то печальное, наверно. Ощущение было очень сильным, но я не понимала, откуда оно бралось.

И я неохотно сказала:

– Не думаю, Тоби, что она на меня похожа.

Он рассмеялся и махнул рукой:

– Дорогая Ханна, если вам хочется увидеть точное ваше изображение, то я могу подарить вам вашу фотографию. Разве я вам уже сто раз не объяснял, что такое импрессионизм?

– Вы много говорили о качестве света и... подождите минутку... да, о наслоении красок в зависимости от... как их?.. оптических законов дополнительных цветов, что бы это ни значило. Больше я ничего не помню, кроме того, что вы говорили, что импрессионисты были так поглощены светом, что забыли о форме. Правильно?

– Неплохо, – сказал Тоби, – правда, для вас это только слова, но сойдет для начала. Сделайте шаг назад, еще, красавица. Посмотрите еще раз. И не говорите мне о фоне. Я сам знаю. Там на полчаса работы. Просто посмотрите. Да не глазами и не мозгом, потому что я хочу, чтобы вы на минутку перестали быть рассудочной реалисткой. Глядите сердцем. Так надо смотреть картины.

Я охотно подчинилась ему и стала смотреть, стараясь ни о чем не думать. Поначалу у меня ничего не получалось, но потом потихоньку со мной стало происходить что-то странное. То, что вблизи казалось нагромождением мазков, теперь оживало. Это было похоже на оптический обман, хотя, наверно, обманом было то, как я раньше видела картину. Теперь я поняла, что это мое лицо, даже больше мое, чем когда я вижу себя в зеркале, и что-то во всей фигурке было такое, что как-то непонятно трогало меня.

Я подошла поближе, и картина вновь превратилась в хаотическое нагромождение красок.

– Как у вас это получается, Тоби? – удивленно спросила я. – Откуда вы знаете, что это будет смотреться так, а не иначе?

Он рассмеялся.

– Да я сам только сегодня разобрался, Ханна, и еще ничего не могу объяснить. Но если вы видите, значит, больше я не буду начинать наши разговоры с мещанских вкусов. Ну, теперь вам больше нравится?

– Да, – медленно проговорила я. – Намного больше. Но почему я у вас такая печальная? Я не о лице. Я сама не знаю, о чем я.

– Смотрите еще.

Я отошла назад и еще раз вгляделась в картину. Удивлению моему не было предела.

– О, нет. Я теперь не печальная, правда? Это в прошлом. Печаль осталась в прошлом и... я даже чем-то довольна, нет, спокойна. – Я повернулась к Тоби. – Вы такой меня видите?

Он кивнул, не отрывая глаз от картины:

– Не возражаете?

Пришлось улыбнуться.

– Если вы, судя по картине, так хорошо меня изучили, то вы должны знать, что я не возражаю. Я думаю, вы очень умны, и я рада, что вы довольны. А теперь мне надо умыться, так что вы пока подберите, что вам надо починить. Тоби, вы меня слышите?

– Ну, конечно, слышу, – ответил он, словно откуда-то издалека. – Что вы сказали? Ханна, я задумался... остались три дня, пока еще принимают картины на весеннюю выставку во Дворец искусств. Правда, мне еще нужна рама. Но если я ее сегодня закончу, старый Дюпюи завтра утром сделает мне раму, и я успею отдать ее до отъезда.

От страха я закрыла рот рукой:

– Ой, Тоби, я буду там висеть?

– Кто знает? Ее еще должны принять величайшие художники Франции. Они сидят, а перед ними проносят картины, и если они поднимают руки, это значит, они одобряют картину, а если не поднимают, то отвергают ее. Но если вы против, я оставлю ее дома.

Естественно, я была против, но Тоби был так счастлив своей удачей, что я не посмела ему отказать.

– Нет, конечно, несите, – торопливо проговорила я. – Просто мне вдруг стало чего-то стыдно, а вообще-то я польщена.

Тоби отвел взгляд от картины и, склонив голову набок, посмотрел на меня, улыбаясь.

– Ладно, еще подумаем, – сказал он. – Если бы у меня была сестра, она бы наверняка была хуже вас.

Следующий час мы оба были заняты делами. Я мыла посуду, немножко штопала, принеся все, что мне было нужно, к Тоби, а он не больше чем за полчаса закончил картину, был весел и все время болтал со мной. Потом он отправился к старому Дюпюи договориться насчет рамы, а я убрала у него в комнате и принялась убирать у себя, с улыбкой вспоминая, как два года назад видела этот последний день, когда принимали картины на выставку. Каждый год там было одно и то же, но в тот раз мы уговорили мамзель разрешить нам взять экипаж и поехать посмотреть.

Со всех концов Парижа несли картины. Их несли из дорогих студий и с дешевых чердаков знаменитые мэтры и голодные студенты. Многие из этих голодных тратили свои последние франки на рамы, и среди них были самые причудливые на вид. Мне казалось странным, что картины писались в последний момент. Мы с Маргерит видели художника, который торопливо накладывал последние мазки, пока нанятый им за несколько су человек нес его картину на спине. Вообще картины привозили в каретах, на тележках, на омнибусах, и их портили в дороге.

То, как студенты одевались и вели себя, напоминало цирк. На некоторых были цилиндры, на других заляпанные краской блузы. В шесть часов прекращался прием картин, а перед этим у широких дверей Салона собиралась толпа, и когда двери закрывались, студенты толпами шли по Елисейским полям. Они пели, плясали, разражались смехом, когда кто-нибудь пытался одолеть эту толпу, особенно если это был прилично одетый господин. Наблюдали мы за ними с интересом, но я была рада, что Тоби не придется быть в этой толпе в последний день.

Я уже почти заканчивала уборку, когда услыхала его шаги на лестнице. Он постучал в мою дверь и крикнул:

– Ханна, когда закончите, приходите перекусить со мной. Я купил немецкую колбасу и вино.

Я открыла дверь и ответила ему:

– Тоби, спасибо. Мне нужно еще несколько минут. Кстати, у меня есть кусочек холодного цыпленка и сыр. Мы сегодня пируем, правда?

– Сегодня необыкновенный день, красавица, так что будем пировать.

Я закончила уборку, вымыла руки, переодела платье, взяла еду, которую купила для мистера Дойла за день до этого, и пошла к Тоби. Он лежал поперек кровати. Прошло всего десять минут, и у меня не было ни малейшего сомнения, что он лег немного отдохнуть, пока меня нет, да и крепко заснул. Я подумала, что он, наверно, не спал всю предыдущую ночь, потому что приехал в Париж на рассвете, а из Гавра путь неблизкий. Потом он вовсю работал над своей картиной, работал в горячке и, видно, выдохся совсем. Ничего удивительного в том, что он заснул.

Я развязала шнурки на его башмаках и стянула их с него как можно осторожнее, чтобы он не проснулся, накрыла его одеялом, разожгла плиту и устроилась на стуле с книгой, которую взяла с полки. Она не очень давно вышла в свет и была написана Эмилем Золя, а называлась «La Terre». Прошло часа два прежде, чем Тоби пошевелился, открыл глаза, удивленно мигнул, озираясь, и вскочил, схватившись рукой за голову.

– Боже милостивый, который час? – спросил он, ничего не понимая.

Я отложила книгу.

– Почти пять, и вы неплохо поспали.

– Пять? Какого же черта вы меня не разбудили?

– А зачем? Вам надо было поспать.

– Вы ели?

– Нет. Но после такого завтрака я не очень проголодалась. Хотела подождать вас.

Он встал, подошел к раковине, налил в кувшин холодной воды и вылил ее себе на голову. Вытирая лицо, он ходил по комнате, то и дело взглядывая на картину сначала с любопытством, а потом с облегчением и удовольствием.

– А, значит, она мне не привиделась во сне. Теперь слушайте, Ханна. Вы ничего не ели, а так как уже поздно для ленча, почему бы нам не сделать себе бутерброды с сыром и не отправиться потом на омнибусе погулять по бульварам, по набережной Сены и не заглянуть на Монпарнас на часок в «Ле Солей д'Ор», а потом всерьез в «Мэзон Дарблэ»? – Закончив говорить, он отнял от лица полотенце. – Ну, как?

Хорошо бы. Мне нравилось кататься на омнибусе и гулять по берегу Сены, тем более что еще было тепло, и в «Ле Солей д'Ор» собиралась всякая богема – писатели, художники, поэты, музыканты, – и все они что-нибудь делали, играли, пели, читали стихи или прозу. Одни были очень хороши, другие просто ужасны, но когда я пару раз была там с Тоби, мне все очень понравилось.

Но я сказала:

– Нет, мне нечем платить за обед, Тоби, и вы это знаете.

– Я знаю, что вы чертовски независимы, – рассердился он. – Нет, нет, прошу прощения. Итак, вы не хотите, чтобы я платил, а у вас нет денег. Так?

– Да. До завтра.

– Значит, – он отложил полотенце, – вы сегодня позировали мне три часа, а я плачу по франку за час. Вот ваша доля за обед. Все улажено.

Мне это совсем не понравилось.

– Я не беру денег за позирование.

– Неужели? – Он погрозил мне пальцем. – Значит, это благотворительность? Мне не нужна ваша благотворительность, юная Маклиод. Вы что думаете, у меня нет гордости, что вы можете изображать щедрую леди со мной? Еще не хватало вашей благотворительности, тоже нашли бедного морячка! Клянусь небом, вы самая жестокая и бессердечная женщина, но на сей раз вам не удастся меня обидеть. Немедленно поднимайтесь, идите к себе и надевайте пальто, будьте хорошей девочкой.

Ах, какой это был вечер. Нет, ничего особенного тогда не случилось, но мне было приятно в обществе Тоби, и я знала, что воспоминания об этом вечере будут согревать меня еще много недель. Наверно, мне было особенно хорошо, потому что я знала, что Тоби должен на следующий день уехать надолго и мне не с кем будет поговорить, разве что во время работы в «Раковине». Меня не особенно мучило отсутствие друзей, потому что в каком-то смысле я всегда была одинока и привыкла к этому. В самом деле, я редко вспоминала о Тоби, когда его не было рядом, потому что мы были всего лишь добрыми соседями, но я также понимала, что когда он приезжал, жить мне становилось намного веселее.

Мы возвратились в десять часов, и, зная, что мадам Бриан всегда подсматривает из-за двери, когда мы проходим мимо, я взяла Тоби под руку, чтобы еще раз убедить ее в том, что я его женщина. Чем больше людей будет знать о моем защитнике, огромном сумасшедшем англичанине, тем спокойнее для меня. Когда мы добрались до нашего этажа, я поблагодарила Тоби за замечательный вечер и отправилась спать.

Утром, в самом начале восьмого, пришел старый Дюпюи измерить картину Тоби для черной с золотом рамы.

Незадолго до полдня я попрощалась с Тоби и пожелала ему всего доброго, потому что он вечером уезжал в Гавр. В «Раковине» поначалу было тихо, как всегда во время ленча, а к девяти часам все столики были заняты и четыре из них англичанами, которые пришли пообедать прежде, чем отправиться в Мулен Руж или какое-нибудь другое кабаре.

В десять часов я была в кухне и уставляла поднос всевозможной едой, когда туда чуть ли не ворвался папаша Шабрье, красный от злости.

– Два господина за угловым столиком. Один англичанин и второй – француз, – пролаял он. – Вы с ними говорили?

– Нет еще, – ответила я, не прекращая работы, потому что в это время мы с Арманом были обыкновенно очень заняты. – Я приму у них заказ, как только обслужу столик у окна.

– Я уже принял у них заказ, – сердито сказал он, насаживая листок бумаги на гвоздь для Луизы. – Англичанин кое-как говорит по-французски. Вы его знаете? Он не из тех, кто любит всякие глупые розыгрыши? Он мне сказал, что скоро придется нанимать другую официантку, потому что полиция вас завтра арестует.

Я чуть не задохнулась и ужасно покраснела.

– Полиция? – переспросила я. У меня сразу пересохло во рту. – Почему он так сказал?

– Откуда мне знать? – Папаша Шабрье не сводил с меня тревожного взгляда. – Господи, неужели это правда? Что же вы натворили?

– Ничего. Ничего. Это какая-то ошибка, уверяю вас. – Я была рада, что в субботу, когда мы открывали ресторан, я рассказала Луизе о том, как помогла молодому джентльмену, на которого напали апаши, и как меня обругала молодая леди, которая приехала за ним на другое утро. Папаша Шабрье был тогда с нами, так что слышал мою историю. – Наверно, это из-за того английского господина, которого я приютила у себя. Но я у него ничего не украла, честное слово.

Его это не убедило, и он махнул мне головой на дверь.

– Идите и поговорите с ними. Я отнесу ваш поднос.

Два господина сидели у стены, попивая вино в ожидании, когда им принесут заказ. Один был светлый, лет тридцати пяти, как мне показалось, с длинным носом и надменным выражением лица. Другой, наверно, лет на десять старше, темноволосый, с узким лицом, козлиной бородкой и в очках. Когда я подошла к ним, светловолосый рассмеялся и заговорил по-английски:

– Вот и она, Жак. Черт побери, вы оказались правы. Я-то думал, она удерет через заднюю дверь.

Другой пожал плечами и сказал по-французски:

– Куда ей бежать? Мы ее все равно найдем.

– Это еще вопрос. – Англичанин посмотрел на меня: – Вы Ханна Маклиод? Живете на улице Лабарр?

– Да, сэр. Могу я поговорить с вами?

Он взглянул на меня через стол и наморщил лоб.

– Жак, это вы полицейский. Я всего лишь служу в посольстве. Могу я ее выслушать?

Второй ответил ему по-французски:

– Это не имеет значения.

Каждый говорил на своем языке, но в этом не было ничего странного, потому что понимать чужой язык всегда легче, чем говорить на нем. Светловолосый опять взглянул на меня:

– Хорошо, девочка. В чем дело?

– Хозяин сказал, будто вы его предупредили, что меня завтра заберут. – Я слышала, как у меня от волнения дрожит голос. – Это правда, сэр? Клянусь, я не сделала ничего плохого.

– Это будут решать другие люди, – с важностью проговорил он. – Я тут ни при чем. Мои дела в английском посольстве, а этот джентльмен – инспектор Лекур. Он мой друг. Когда ему на стол лег сегодня иск к вам от некоего мистера Дойла, инспектор счел необходимым поставить в известность посольство, поскольку вы все-таки британская подданная. Мы, конечно, обратили на вас внимание, но пока вы сами не попросите, мы не имеем права вмешиваться.

– Но я прошу помощи, сэр, – промямлила я, стараясь изо всех сил подавить противный страх.

Набрав в грудь воздуха, я стала рассказывать, что произошло в тот вечер, но джентльмен из посольства оборвал меня, махнув рукой.

– Не тратьте понапрасну свое и мое время, – сказал он, правда, довольно сочувственно. – Я уже вам сказал, ко мне это не имеет отношения. Но я так понял, что вы живете здесь уже несколько лет, так что должны были бы знать, как работает французская юстиция. Когда вам будет предъявлено обвинение, вам придется пойти в полицию, и потом вас допросит судья. Он будет решать, что делать с вами дальше, отпускать на свободу или отправлять в тюрьму.

Я была в отчаянии.

– Да, сэр, я понимаю, но, может быть, вы убедите консьержку дать свидетельские показания? Она знает, как все было, но ужасно боится полицию, поэтому...

На этот раз меня перебил инспектор, но обратился он к своему приятелю, словно бы увещевая его.

– Дорогой Чарльз, вы нарушаете всякие правила. Бестактно было заговорить об этом деле с ее хозяином, но это еще ничего, а вот с обвиняемой вам нечего разговаривать, пока судья не вынес решение.

– Да не бойтесь, Жак, я не буду, – сказал светловолосый и взялся за бутылку. – Прошу прощения, что заговорил здесь об этом. – Он откинулся на спинку стула. – Займитесь своими делами, юная леди. Если вы не виноваты, вам нечего бояться.

Я почти не слышала его, потому что неожиданно новая мысль пришла мне в голову и я одеревенела от страха. Я проследила взглядом за рукой господина, когда он потянулся к бутылке, и увидала, как сверкнули его серебряные запонки.

В голове у меня словно вспыхнул свет, как бывает в ателье у фотографа, и я окончательно осознала свою безысходную глупость и свое отчаянное положение.

Запонки.

Золотые запонки, которые я вытащила из манжет мистера Дойла, все еще были в моей комнате, в маленькой шкатулке под полом, а я-то о них совсем забыла.

Глава 4

Немного погодя я подумала, что моя глупость не была такой уж безысходной, как мне показалось вначале, ведь я вытащила запонки, чтобы смыть кровь с рубашки, и спрятала их в потайное место в своей комнате, чтобы получше сохранить, когда решила не запирать моего неизвестного гостя одного, уходя за покупками.

Вернулась же я, когда его уже тащили по лестнице вниз под предводительством разгневанной американки, обозвавшей меня воровкой и пригрозившей мне полицией, отчего я совсем забыла про запонки. А уже через несколько минут я бежала в «Раковину», боясь опоздать на работу. Проведя на ногах почти двенадцать часов, я только к полуночи вернулась домой, и мне, естественно, было не до запонок, а утром меня разбудил Тоби Кент, в мановение ока рассеявший все мои страхи, когда я рассказала ему об угрозах юной дамы. Весь день мы провели вместе, и я думать забыла о том, что женщина с васильковыми глазами может заявить в полицию.

Если принять это во внимание, не удивительно, что я ни разу не вспомнила о запонках мистера Дойла, но, стоя возле столика, за которым сидели английский дипломат и французский полицейский, я почувствовала, как чья-то ледяная рука сжимает мне сердце, и, не слыша, что мне говорит англичанин, ругала себя за то, что могла забыть такое.

Но было уже слишком поздно. Если я отдам им запонки и скажу, что забыла о них, мне не поверят, а притвориться, будто их украл апаш, вместе с бумажником и другими ценностями, я не смела, потому что у меня никогда не было никаких способностей к вранью. Похоже, скажу я правду или нет, все равно меня сочтут виновной.

Тут я услыхала голос англичанина:

– Девочка, с тобой все в порядке?

Мое сознание прояснилось, и я увидела двух хмурых мужчин за столом. Наверно, я очень побледнела, по крайней мере, мне так показалось.

– Да, – ответила я. – Что-то было, но уже прошло. Извините, сэр, мне надо проследить за вашим заказом.

Я еле добрела до кухни, а там ноги у меня подкосились и я чуть было не упала. Луиза ставила на поднос тарелки с котлетами и стала украшать их луком, грибами и петрушкой, а папаша Шабрье шел за мной следом из зала с горой грязной посуды и, едва переступив порог, спросил:

– Ну? Что они сказали?

Мне стоило большого труда взять себя в руки.

– Все так, как я думала. Они ошиблись, но так или иначе это уладится, папаша Шабрье. Англичанин – из посольства, и он понял, как было на самом деле.

Толстуха Луиза метнула в меня подозрительный взгляд, а папаша Шабрье никак не мог решить, говорю я правду или нет. Я не хотела ему врать, но мне нужно было время подумать, так что пусть он пока считает, что все в порядке.

– Хорошо. Хорошо, – проговорил он, энергично кивая головой, а сам в это время уже работал руками, уставляя поднос тарелками. – Ханна, там в углу трое золотых часиков. Они совсем не говорят по-французски. Прими-ка у них заказ.

Я взяла блокнот, ручку и вышла в зал. Все, что я делала следующий час, я делала автоматически, не думая. Принимала заказы, улыбалась, отвечала на вопросы, переводила, таскала подносы, подавала вино. Удивительно, но я не совершила ни одной ошибки, ничего не разбила и даже пару раз получила хорошие чаевые.

Англичанин и французский полицейский съели свой обед и ушли. Никто больше не заговаривал со мной, разве что заказывали еще кофе или сыр. Потом я приняла еще один заказ у американцев, которые, как обычно, охали и задавали вопросы. Мне восемнадцать, моя мать была француженкой, отец – англичанином, родилась в Лондоне и живу в Париже с двенадцати лет... о да, для молодой женщины так необыкновенно быть официанткой, но хозяин с удовольствием взял меня, потому что я свободно владею английским и французским.

Внешне я была спокойна, внутри словно окаменела, и только в голове билась одна-единственная мысль, как птичка в клетке. Судья не поверит, что я забыла вернуть золотые запонки. Что бы я ни сказала, он сочтет меня виновной и посадит в тюрьму. Теперь я была в этом уверена и не могла справиться с накатившим на меня страхом. Если меня осудят как воровку, никто больше не даст мне работу.

Я подумала было убежать. Сесть в утренний поезд и уехать куда-нибудь подальше. Но у меня будет только недельная получка, которую вечером вручит мне папаша Шабрье, а с этими деньгами далеко не уедешь. Надо же где-то жить и что-то есть, пока не найдется работа. Да и к тому же пусть английский дипломат проговорился о моем будущем аресте, француз был совершенно убежден, что никуда я от него не денусь.

В своей жизни я уже не раз бывала близка к отчаянию, и мне приходилось немало побороться, чтобы справиться с ним, но на этот раз положение складывалось почти безвыходное. Ожидая в кухне, когда Луиза уставит поднос тарелками с овощными блюдами, я вспомнила, как Тоби Кент сказал мне вчера, что если только мне понадобится помощь, я должна прийти к нему. У меня не было никаких сомнений в его искренности, и тем более тягостно для меня было то, что всего несколько часов назад я еще могла к нему обратиться, а теперь он вне досягаемости для меня на много недель.

Когда я вновь вышла в зал, Арман принимал заказ у мужчины, одиноко сидевшего за столиком на двоих. Это был тот самый круглолицый господин, который явился ко мне домой и сделал мне странное предложение. При виде его сердце у меня подскочило от радости. Я поняла, что есть хотя бы одно место, куда я могу убежать от инспектора Лекура. В эту минуту мое нежелание возвращаться в Англию показалось мне детским капризом по сравнению с тем ужасом, который ждал меня во французской тюрьме.

Когда Арман отошел, мистер Бонифейс взглянул на меня без особого интереса, потом обвел взглядом зал и закурил трубку. Я же торопливо накрыла столик, которым занималась, и бросилась в кухню, чтобы успеть перехватить Армана. Он повесил на стенку заказ для Луизы и наливал пиво, заказанное, по-видимому, мистером Бонифейсом. Я подбежала к нему и шепотом спросила:

– Это для того англичанина, который следил за мной на днях?

Арман кивнул, не глядя на меня, и сказал:

– Он просит английское пиво, а у нас его нет. Дурак какой-то, еще рассердился.

– Арман, пожалуйста, давай я отнесу ему пиво. Мне нужно с ним поговорить.

Арман встревожился и поднял на меня глаза:

– Ханна, случилось что-нибудь?

– Да, но только, пожалуйста, не спрашивай меня ни о чем.

– Как хочешь.

Он подал мне высокую пивную кружку с крышкой на маленьком подносе, подергал себя за длинный ус с мрачным видом и сказал:

– Удачи тебе, малышка.

Я его поблагодарила и пошла в зал. Когда я поставила на стол поднос, то тихонько проговорила:

– Сэр... Я изменила свое решение. Если место еще не занято, я с удовольствием приму ваше предложение, но только в том случае, если мы уедем из Парижа сегодня же.

На последних словах голос у меня предательски задрожал.

Он удивленно поднял голову.

– Что? О чем вы?

– О том, зачем вы приходили ко мне, – прошептала я, стараясь вести себя так, чтобы папаша Шабрье ничего не заподозрил. – О семействе в Хертфордшире, сэр. О мистере Райдере. Так, кажется, вы его назвали? Вы уже нашли кого-нибудь?

– А? Нет. Пока нет, – сказал он, все еще не проявляя особого интереса. – А почему так срочно?

У меня сердце упало.

– Полиция думает, будто я ограбила того джентльмена, которого вы видели у меня в комнате. Мне сказали, что они собираются арестовать меня завтра утром.

У меня не было выбора. Приходилось говорить правду, потому что даже если бы я придумала какую-нибудь подходящую ложь, мне все равно не удалось бы произнести ее достаточно убедительно. Правда, пока я говорила, я все более отчетливо понимала, что сама себя гублю и мистер Бонифейс ни за что не согласится взять меня, и в конце концов у меня не осталось ни малейшей надежды.

– Значит, так они думают? – спросил он с задумчивым видом и отпил пива. Я оглянулась. Папаша Шабрье был занят с французами. На меня никто не обращал внимания. Арман занимался столиком, о котором я совершенно забыла, и я мысленно поблагодарила его. Мистер Бонифейс поставил кружку на стол, вытер салфеткой рот и уставился в стол. – Есть один поезд с Северного вокзала в пять с минутами. Он прибывает на место прямо к пароходу, – проговорил он неторопливо и неожиданно поднял голову. – Вы должны быть на вокзале без четверти пять. Я встречу вас там с билетами для нас обоих. – Голос у него стал твердым, и в маленьких карих глазках появилось очень неприятное выражение. – Не вздумай надуть меня, девочка. У меня будет много хлопот из-за столь поспешного отъезда, и мне совсем не понравится, если ты опять переменишь решение.

– О нет, сэр, не переменю, – с горячностью заверила я его. – Без пятнадцати пять на вокзале. Но... простите... у меня почти совсем нет денег. Немножко больше двадцати франков, и все.

– Это не имеет значения, – учтиво проговорил он. – Вы справитесь с вашим багажом?

– О да, сэр. У меня всего один чемодан. Да, я справлюсь.

– Хорошо. – Он кивнул в сторону кухни. – Тогда скажите, пожалуйста, официанту, чтобы он поторопился с ужином, а то мне рано вставать утром.

Следующие два часа я работала, как во сне. Тем, что все закончилось без особых накладок, я обязана только Арману, который не сводил с меня глаз и помогал где и как мог.

Мистер Бонифейс ушел сразу же, как только покончил с ужином. Гости приходили и уходили, но постепенно ресторан опустел, и вскоре после часа мы уже начали ставить стулья на столы и мыть пол. Я надела шляпку, пальто и стояла в ожидании, когда папаша Шабрье откроет кассу и отсчитает мне мои деньги. Арману платили по субботам за прошедшую неделю.

Мне было не по себе. Я знала, что не приду больше в «Раковину», но тем не менее ничего не сказала папаше Шабрье. Еще не хватало, чтобы у него были неприятности, если полиция выяснит, что он знал и не донес на меня.

Арман ждал меня у двери, и мы, как всегда, вместе дошли до угла. Когда мы остановились под фонарем, он вздохнул, и я не посмела его обмануть.

– Ну да, Арман. Я уверена, все будет в порядке. Спасибо, что помогли мне сегодня.

Он грустно улыбнулся.

– Одинокие люди должны помогать друг другу. Вспоминай обо мне иногда, Ханна.

Кивнув мне, он повернулся и исчез в темноте. На мгновение я от удивления забыла обо всех своих страхах. Я знала, что у Армана нет жены, ведь мы проработали вместе больше года, но мне никогда не приходило в голову, что он чувствует себя одиноким, и мне стало стыдно, что я только теперь задумалась об этом.

Около двух часов я была в своей комнате и принялась за сборы. Чемодан у меня был еще со времен колледжа. Я старалась все делать как можно тише, а когда закончила, то села к столу и написала три письма. Одно предназначалось мадам Бриан. За квартиру было уплачено вперед, так что я только сообщала ей, что уезжаю, просила сказать в полиции правду о том, что она видела, если ее спросят, и предлагала забрать к себе мебель, если она ей нужна. Однако одеяла, постельное белье и всякую мелочь я просила отдать месье Тоби Кенту.

Два других письма дались мне с большим трудом. Сначала я достала из своего тайника запонки мистера Дойла и завернула их в тряпочку, заколов для верности булавками. Потом взяла лист бумаги и написала:

Мистер Дойл!

Я вытащила из манжет запонки, чтобы постирать рубашку, и совсем забыла о них, когда госпожа пришла за вами, потому что она меня очень огорчила, заподозрив в воровстве. Боюсь, вы мне не поверите, к тому же мне известно, что полиция хочет арестовать меня, так что я уезжаю, но я говорю вам правду и прилагаю к письму ваши запонки.

Искренне ваша

Ханна Маклиод.

Письмо мне не очень понравилось, но я не стала его переписывать. Вряд ли у меня получилось бы лучше, потому что я очень устала. Я сложила лист бумаги и вложила его вместе с запонками в конверт, на котором написала: «В полицию – для мистера Дойла». Мне подумалось, что слово «полиция» удержит мадам Бриан от ненужного любопытства. Это письмо я оставила на столе вместе с письмом для мадам Бриан.

Третье письмо было для Тоби Кента.

Дорогой Тоби,

Я поступила очень глупо, совсем забыв о золотых запонках мистера Дойла. Полиция придет за мной утром. Мне не под силу доказывать свою невиновность, поэтому я решила бежать вместо того, чтобы идти в тюрьму. Не буду писать, куда я направляюсь, на случай, если письмо попадет в руки полицейских. На столе я оставила письмо с запонками мистера Дойла. Не могли бы вы поговорить с инспектором Лекуром, чтобы он получил их в целости и сохранности? Если это, конечно, вас не очень затруднит.

Я попросила мадам Бриан отдать вам кое-что из моих вещей. Пожалуйста, сделайте мне одолжение, продайте их. Надеюсь, наберется восемнадцать франков, чтобы вернуть папаше Шабрье, потому что он заплатил мне вперед.

Вы были очень добры ко мне, и я вам от всей души благодарна за это. Верю, ваши картины принесут вам настоящий успех.

Ваш друг

Ханна Маклиод.

Я написала на конверте имя Тоби, запечатала письмо, потихоньку подошла к соседней двери и подсунула его под нее. Пройдет много недель, прежде чем он приедет и найдет его, но я подумала, что никуда оно не денется. У мадам Бриан был ключ от его двери, как ото всех других дверей, но вряд ли она посмеет прикоснуться к его письму, так она боится сумасшедшего англичанина.

С часик мне все-таки удалось полежать, но спать я не стала. В четыре я поднялась, надела шляпку и пальто, взяла чемодан и вышла на лестничную площадку. Заперев дверь, я оставила ключ в замке и пошла вниз, стараясь не скрипнуть ни одной ступенькой и радуясь, что мадам Бриан не проснулась и не вышла из своей комнаты, что мне удалось без шума открыть входную дверь, что на улице, хоть и прохладно, но нет дождя, что тащить чемодан мне надо вниз, а не вверх. Все же мне пришлось пару раз остановиться передохнуть, хотя вокзал был меньше чем в миле от моего дома. Городские улицы уже наполнялись жизнью, с грохотом проезжали мимо телеги и фургоны, направляясь на центральный рынок.

Когда я наконец добралась до вокзала, то совсем выбилась из сил, и еще я очень боялась, что мистер Бонифейс возьмет и не придет. Почему бы ему не переменить решение? Почему бы не сообщить в полицию, что я хочу сбежать? Вдруг они меня ждут?..

Я чуть не подпрыгнула от испуга, когда чья-то тень отделилась от стены, и тотчас вздохнула с облегчением, узнав мистера Бонифейса.

– Я уже взял два билета, – сказал он и сунул мне в руку несколько монет. – Пойдите купите один билет до Орлеана на случай, если полиция будет спрашивать. Кассир направит их по ложному следу. А потом приходите на вторую платформу. Поняли?

– Да. Вторая платформа.

– Не приближайтесь ко мне и не разговаривайте со мной. Просто заходите в тот же вагон.

Он повернулся и зашагал прочь.

Я все сделала, как он сказал, чувствуя себя настоящей преступницей. Народу на вокзале было немного, но мне казалось, будто все следят за мной, и за каждой колонной мне мерещился полицейский с наручниками наготове. От усталости и страха мне хотелось плакать, но в последний раз я плакала пять лет назад и обещала себе, что больше это не повторится. Поезд уже прибыл, и от паровоза изредка доносилось шипение, словно он с нетерпением ждал, когда можно будет двинуться в путь. Мистер Бонифейс стоял, опершись на свою палку, рядом был его кожаный чемодан, и я тоже пристроилась неподалеку. Через пару минут он взглянул на часы, взял чемодан, открыл дверь и вошел в вагон. Я последовала за ним. Он вошел в купе и оставил дверь открытой. Когда я приблизилась к ней, он уже сидел в углу спиной к паровозу с открытой газетой, а чемодан лежал на полке наверху. Больше в купе никого не было.

– Садитесь рядом, – приказал он, не глядя на меня, – и не заговаривайте со мной до отхода поезда.

Я с трудом взгромоздила чемодан наверх, потом с радостью устроилась в другом углу. Как же приятно посидеть и отдохнуть, но все равно двадцать минут показались мне целой вечностью, и я каждую секунду ждала, что войдет жандарм и арестует меня.

Наконец я услышала свисток, и поезд с шипением тронулся с места. Что-то скрипело, визжало, но тем не менее мы покидали Париж. Мистер Бонифейс оторвался от газеты.

– Что с вами? – спросил он. – Вы похожи на привидение.

Я покачала головой.

– Я не больна, мистер Бонифейс. Просто я не спала и очень устала. Да и напугана тоже.

– Ладно, все страхи остались позади, – брюзгливо произнес он. Поискав в кармане жилета, он достал билет и протянул его мне. – Это вам. Мы с вами незнакомы, пока не окажемся на корабле в Кале. – Он осмотрел меня с головы до ног. – Одеты вы неплохо, так что никто не удивится, что мы путешествуем вместе. У вас есть деньги?

– Мои двадцать франков и пятьдесят сантимов от тех денег, что вы мне дали на билет.

Он хмыкнул.

– Не шибко богато. Ничего, не волнуйтесь. Как только мы попадем на корабль, пойдем завтракать. Поедим от души. Вам это вроде не помешает.

Он снова принялся за свою газету, а я сняла шляпку, прислонилась головой к стенке и закрыла глаза. Вновь меня охватило чувство некоей нереальности происходящего. Я бегу от полиции, возвращаюсь против воли на родину в компании с незнакомым человеком, потому что его хозяину в Хертфордшире потребовалась англичанка, свободно говорящая по-французски. Забавно. Мамзель Монтавон и мои товарки по колледжу подумали бы, что я сошла с ума, отправившись в путь с мужчиной, о котором мне ровным счетом ничего не известно, но как раз это меня не пугало. Я была совершенно уверена, что мистер Бонифейс не имеет на меня никаких видов. Все, что я знала, убеждало меня в том, что он действительно посредник мистера Себастьяна Райдера, кстати, он сам предлагал мне обратиться в Британское консульство, если мне нужна дополнительная информация.

Моя усталость и ритмичное покачивание вагона сделали свое дело. Я заснула, а когда проснулась, солнце было уже высоко в небе и шея у меня не поворачивалась из-за неудобного положения, в котором я пробыла несколько часов. С ревом поезд проскочил какую-то маленькую станцию. Я успела прочитать название. «Рю». И стала вспоминать, откуда я его знаю. Это заняло довольно много времени, но в конце концов я вспомнила. В Рю родилась Аннет. До Кале, значит, всего тридцать—сорок миль, и я проспала почти два часа.

В купе все так же никого не было, кроме мистера Бонифейса, и я предположила, что проводник сжалился надо мной и не стал меня будить. Мистер Бонифейс, отложив газету, смотрел в окно. Он повернулся ко мне, когда я проснулась, но потом опять отвернулся. Я прошла по вагону в туалет, вымыла руки и лицо, причесалась, вернулась в купе и, усевшись, стала смотреть на бесконечные поля по обеим сторонам.

Через час мы были в Кале. Когда мистер Бонифейс нанял носильщика, я сделала то же самое, потому что понятия не имела, сумею ли поменять свои французские деньги на корабле, и в этом случае на два су больше, на два су меньше – не имело для меня ровно никакого значения.

Только на пристани, где проверяли билеты, мистер Бонифейс жестом позвал меня присоединиться к нему. Тут я вспомнила о своих документах и спросила шепотом:

– Мои бумаги? Нужно что-нибудь?

Он нетерпеливо покачал головой:

– Нет. Зачем?

– Просто я читала в газете о том, что обсуждался вопрос введения паспортов для путешествий из одной страны в другую.

Мистер Бонифейс хмыкнул:

– Дурацкая идея. Ничего у них не вышло и, помяните мое слово, не выйдет.

Больше он мне не сказал ни слова, пока мы не сели завтракать.

– Значит, вы читаете газеты, – сказал он, словно продолжая начатый разговор.

Но мне как раз не очень хотелось разговаривать, потому что на английском корабле нам подали английский завтрак и я наслаждалась двумя пухлыми копчеными рыбинами, которых не пробовала уже много лет.

– Не так часто, как раньше, – ответила я. – Но у меня было мало времени.

– Теперь у вас будет много времени. Не думаю, чтобы вы очень уставали от юных Райдеров.

– Это хорошо, – сказала я и вновь принялась за рыбу. Минут через пять мистер Бонифейс произнес изменившимся голосом:

– Проклятый корабль... Проклятый пролив...

Он прижал к губам салфетку и бросился вон из столовой. Я заметила, что он сильно побледнел. Только тут до меня дошло, что корабль довольно сильно качает, и я поняла, почему официант налил лишь полчашки чаю. Сама я ничего не ощущала. Более того, поспав в поезде и вдохнув морского воздуха, к тому же почувствовав себя свободной, я страшно хотела есть. Заметив, что мистер Бонифейс не притронулся к своей рыбе, я переставила тарелки, справедливо решив, что он не вернется к завтраку, и продолжила трапезу.

Потом я пошла на палубу и долго ходила по ней, вдыхая соленые брызги. Я не позволила себе думать о том, что будет, когда я доберусь до места. Всему свое время, и не стоит мучиться или радоваться заранее. Из легкого тумана выступили скалы Дувра. До них было не больше пары миль, и я крепко вцепилась в поручни, потому что сердце у меня дрогнуло от страха, как всегда бывало, когда я допускала в голову мысли об Англии.

«Не будь дурочкой, Ханна Маклиод, – сказала я себе. – Помнишь, как говорил Тоби Кент? «Если тебя сбила лошадь в Париже, не стоит винить всю Францию». Он уже давно мне это сказал, когда я в первый раз открыла ему, почему уехала из Англии и не желаю туда возвращаться. Когда я ему объяснила, что ничего не могу поделать со своими чувствами, он пожал плечами: «Ханна, это все ваши воспоминания. Поезжайте туда и избавьтесь от призраков. Вместо прежних воспоминаний у вас будут другие. Ведь это люди вас обидели, а не страна, и нехорошо, что вы так относитесь к Англии, которая дала вам жизнь. Неважно, хотите вы там жить или нет, важно избавиться от страхов, и другого способа сделать это нет. Надо посмотреть страху прямо в глаза».

Потом я поняла, что он прав, и теперь могла только радоваться, что сама судьба заставила меня вернуться, потому что сама я бы никогда на это не решилась. Знай об этом Тоби, он бы, наверно, был доволен, и от этой мысли мне стало теплее на душе.

Мистера Бонифейса я увидела, только когда корабль пристал к берегу. Наши два чемодана все так же стояли возле столика, за которым мы завтракали, и я пошла и села возле них. Когда появился мистер Бонифейс, я выразила ему свое сочувствие, но он мне ничего не ответил и вроде даже обиделся, что меня морская болезнь не коснулась. Он подозвал носильщика, который взял оба чемодана, и через двадцать минут мы уже были в поезде.

На сей раз я не спала и с удовольствием смотрела в окно. В Англии я мало что видела, кроме узких улиц, где жили мы с матерью, да еще раза три ездила от воскресной школы, которую посещала, к морю. Тогда я была зачарована всем вокруг – зелеными лугами, золотыми полями, домами, мельницами. Теперь я снова видела все это. Это была моя Англия, и призраки, которых я так боялась, растворились в воздухе и исчезли.

К полудню мистер Бонифейс совсем пришел в себя и пригласил меня на ленч в вагон-ресторан.

– В Лондоне мы не будем задерживаться, – сказал он мне. – Я уже послал телеграмму моей компаньонше, миссис Хескет, и она нас встретит. Мы поедем прямо ко мне домой на Чэнсери-лейн.

Я вся сжалась и недовольно спросила:

– К вам домой? Зачем, сэр?

Он поднял на меня глаза и замахал рукой:

– Да не волнуйтесь вы. У нас там контора. Миссис Хескет посмотрит ваш гардероб. Вам потребуется еще много вещей, ведь того, что у вас в чемодане, совсем недостаточно для Серебряного Леса. Как только миссис Хескет подготовит список, мы отправимся по магазинам за платьями, ботинками и всем прочим на ее усмотрение, а также за чемоданами, чтобы было куда все сложить.

– Кто будет платить, мистер Бонифейс? – спросила я.

– Ну, конечно же, ваш наниматель, кто же еще? У мистера Райдера открыт в армейских и военно-морских магазинах счет, и я могу покупать в них все, что нужно.

Я смотрела на него во все глаза:

– Наверно, он очень добр, сэр?

Мистер Бонифейс пожал плечами:

– Сомневаюсь. Он просто богат и в состоянии заплатить за то, чтобы по его дому ходила прилично одетая женщина, а не оборванка с Монмартра.

– Прекрасно.

Пальто и платье, которые я надела в дорогу, были вполне приличными, но большую часть своих вещей я продала зимой, а все остальные видели лучшие дни, так что мне было приятно сознавать, что свою жизнь в Англии я начну с новым гардеробом. Я была совершенно уверена, что мистер Бонифейс хотел обидеть меня, назвав «оборванкой с Монмартра», наверно, потому что я хорошо перенесла дорогу, только он не знал, что я уже давно научилась быть недосягаемой для насмешек.

Миссис Хескет оказалась довольно разговорчивой, но приятной дамой лет сорока, появившейся, едва мы въехали на Чэринг-кросс, и говорившей о мистере Бонифейсе, словно он не сидел с нами в одном экипаже, пока мы добирались до Чэнсери-лейн.

– Не сомневаюсь, он брюзжал всю дорогу, – доверительно заявила мне миссис Хескет, сидя рядом со мной. – Он даже в лучшие времена ужасно раздражительный, но когда ему надо пересекать пролив, тут уж он совсем невыносим. Пятнадцать лет я его компаньонша и ни разу не видела, чтобы он улыбался. Не обращайте на него внимания. Дайте-ка мне поглядеть на вас. – Она повернулась ко мне. – Не слишком ли вы молоды для учительницы? Ну, да это дело клиента, правда? Давайте посмотрим... Нет, мне кажется, это пальто и платье не подходят, но ничего, мы подберем другие. А туфли? У вас есть другие в чемодане? Ничего, ничего, пустяки. Все будет. Сколько времени, мистер Бонифейс?

Он вытащил часы из жилетного кармана и мрачно уставился на них:

– Двадцать семь минут второго, миссис Хескет.

– Надеюсь, мистер Бонифейс, вы не отказались от ленча?

– Нет, миссис Хескет.

– Тогда мы можем отправиться по магазинам прямо в два часа. В половине четвертого мы все купим, и вы можете успеть на поезд в четыре пятнадцать. В пять двадцать вы будете в Брэдуэлле, а там вас с пяти часов будет ждать экипаж. Вы меня слушаете, мистер Бонифейс, или нашли за окном что-нибудь поинтереснее?

– Я смотрю в окно на суд ее величества, – с достоинством ответил мистер Бонифейс, продолжая смотреть на сказочный замок, мимо которого мы проезжали. – Но я слышал все, что вы сказали, миссис Хескет.

– Сэр, вас все устраивает?

– Да, мадам.

– Я вам очень признательна. – Она повернулась ко мне. – Наверно, у Бонифейса плохой характер от диспепсии, но если он будет и дальше поедать в таком количестве пикули, то ничего хорошего ждать не приходится.

Через несколько минут мы были на Чэнсери-лейн. Миссис Хескет подхватила мой чемодан, и, пройдя через две конторы и поднявшись по лестнице, мы оказались в просторной спальне. Когда мы вошли в дом, я насторожилась, но все было, как сказал мистер Бонифейс.

– Снимайте шляпку и пальто, милочка, и открывайте ваш чемодан, – сказала миссис Хескет. – Давайте посмотрим на ваши вещи. Что оставить, а что еще надо подкупить... Хмм... Симпатичное платьице. Белье у вас хорошее. А это нет... И это...

Пока она рассматривала мои вещи, я оглядела комнату, которая в равной степени принадлежала мужчине и женщине, потому что в ней были как мужские, так и женские предметы туалета.

– Бонифейс не войдет, пока мы здесь, – сказала миссис Хескет, с сомнением разглядывая блузку. – Если ему хочется подремать после ленча, он может это сделать в кресле в конторе. Мне кажется, вам нужно свежее платье для последней части вашего путешествия. – Она вытащила мое темно-зеленое платье. – То ли это, то ли то, которое мы купим, не знаю. Это очень милое, а в привычном туалете вы будете чувствовать себя увереннее, правда? Так. Надевайте его, милая девочка, пока я запишу, что нам нужно.

Я сняла платье, которое надела еще на улице Лабарр, и спросила, не могу ли я сначала вымыть руки и лицо.

– О, ну конечно, конечно, – сказала миссис Хескет и бросилась к большому кувшину, стоявшему возле мраморной раковины. – Посмотрим, есть ли горячая вода. Есть, есть. Вот мыло, полотенце, если хотите, одеколон.

В самом деле, эта спальня принадлежала миссис Хескет и мистеру Бонифейсу, и, вспоминая их странную беседу в экипаже, я от души удивлялась их забавному компаньонству.

Не прошло еще и двадцати минут, а мы с миссис Хескет уже были в экипаже и ехали на Виктория-стрит. Там, в здании под названием «Армейское и военно-морское кооперативное общество», мы провели почти полтора часа, переходя из отдела в отдел и покупая все по списку, составленному ею, – блузки, юбки, два платья, корсеты, белье, чулки, туфли, две шляпы, пальто и кое-какие мелочи, которых мне не хватало. Все это было уложено в сундук и стоило сорок шесть фунтов семь шиллингов восемь пенсов и три фартинга, как было указано в счете для мистера Себастьяна Райдера.

У меня голова шла кругом. Еще не доехав до его дома, я уже стоила мистеру Райдеру больше, чем он, вероятно, платит за год двум служанкам, а мне, в сущности, нечем ему отплатить за это. Конечно, я умела говорить и писать по-французски, но я никогда никого не учила. При мысли, что эти деньги могут быть вычтены из моего жалования, я вспомнила, что мы не обсуждали с мистером Бонифейсом вопрос о жаловании. Я было хотела поговорить об этом с миссис Хескет, но сразу же отказалась от этой мысли. Со временем все разрешится само собой, к тому же в любом случае у меня нет выбора, разве лишь принимать все как есть. Слава Богу, что я здесь, на свободе, а не в парижской тюрьме и не перед судьей, которого стараюсь убедить, что я не крала запонки мистера Дойла.

Мистер Бонифейс ждал нас на вокзале, куда мы приехали в экипаже, привезя с собой мой чемодан и новый сундук.

– Вы еще не наняли носильщика, мистер Бонифейс? – строго спросила миссис Хескет, едва мы вышли из экипажа.

– Носильщиков не нанимают заранее, миссис Хескет, – мрачно ответил ей компаньон.

– Носильщики должны делать то, что им скажут, – отрезала она. – Носильщик! Носильщик! – закричала она. – Эй, вы идите сюда! Вот это и это, пожалуйста. Да не смотрите вы на того джентльмена. Мне все равно, что он первый вам кричал. Берите вещи, милый человек, и пошли. Что? Это вы мне? – Она повернулась к рассерженному господину. – Разве мы с вами знакомы, сэр? Да как вы смеете разговаривать со мной в таком тоне? Еще одно слово, и я позову полицейского. Ужасно, так вести себя с приличной дамой в общественном месте, но я знаю таких, как вы, сэр, и найду на вас управу!

Господин торопливо ушел, а мистер Бонифейс и я последовали за миссис Хескет. Поезд уже ждал нас. Миссис Хескет проследила, чтобы мой багаж был аккуратно уложен, потрепала меня по руке и сказала:

– Ну вот, милочка. Надеюсь, вам понравится в Серебряном Лесу. Не обращайте внимания на Бонифейса. Ему все равно нечего сказать такого, что было бы кому-нибудь интересно. До свидания, милая, до свидания.

Она повернулась и быстро пошла прочь. Мистер Бонифейс вздохнул, снял шляпу, хмуро посмотрел на нее и надел обратно.

– Она обижается, потому что я не женюсь на ней, – рассеянно проговорил он. – И так уже пятнадцать лет. Ладно, пойдемте в вагон-ресторан пить чай.

Я думала, что больше никогда не увижу миссис Хескет, и ошибалась, но я была уверена, что всегда буду вспоминать о ней с уважением и восхищением. Как она мне посоветовала, я не стала приставать к мистеру Бонифейсу с разговорами. Мы молча выпили чай, пока поезд мчал нас через мрачные северные пригороды Лондона, а потом через луга и свежевспаханные поля, и минут сорок я пребывала словно в грезе, позволив своим мыслям отдыхать, а глазам лениво обозревать почти не меняющийся пейзаж.

Небо было покрыто тучами, поэтому рано начало темнеть. Посланный встретить нас кучер стоял на платформе. Он проследил, чтобы носильщик взял мои вещи и хорошенько привязал их к отличному экипажу. Несмотря на сумерки, мне удалось кое-что разглядеть, пока мы ехали в гору, а потом вдоль речки, бежавшей по лесу. Потом лес стал светлее, и я увидела высокие сверкавшие белизной деревья. Тогда я поняла, почему это место назвали Серебряным Лесом. Здесь было много берез.

Минут через десять мы подъехали к дому с колоннами у входа. В нем было четыре этажа, и по обеим сторонам вверх поднимались невысокие башенки. Лампы горели у входа, и за занавесками в окнах первого и второго этажей тоже был свет. Я не могла хорошенько рассмотреть дом в сумерках, но мне показалось, что на фасаде нет никаких украшений, и стены сложены из темно-серого камня. От прямоугольных окон, простого парапета на крыше, квадратных башен на меня повеяло холодом.

Начал моросить дождь, и едва экипаж подъехал к крыльцу, как из дома выбежал человек с большим зонтом. Он не был в ливрее, но я почему-то решила, что он тоже лакей. Когда он открыл дверь кареты, первым вышел мистер Бонифейс и зашагал к дому. Лакей, который был ненамного старше меня, подал мне руку в перчатке, и эта ни к чему не обязывающая учтивость несколько облегчила мне первые минуты пребывания в чужом доме.

Уже через несколько мгновений я стояла в отделанном деревянными панелями холле Серебряного Леса. Мужчина за сорок, с редкими темными волосами, в черном костюме и черном галстуке довольно холодно разговаривал с мистером Бонифейсом.

– Добрый вечер, сэр. Через несколько минут хозяин примет вас. – Потом он повернулся ко мне – Мисс Маклиод? – произнес он куда любезнее. – Добро пожаловать в Серебряный Лес, мисс. Я – Фарроу, дворецкий. – Он показал на дубовую скамейку. – Посидите, пожалуйста. Сейчас придет миссис Мэтьюз и проводит вас в вашу комнату.– Пока он говорил, появились кучер и лакей с моими вещами, сложенными в сундуке, и мальчик с чемоданом. – Это наверх в комнату мисс Маклиод, – быстро проговорил дворецкий. – Там Хетти. Она все распакует. Ланг, вытри ноги! Вот так-то лучше. А теперь идите.

В дальней стене холла отворилась дверь, и вошел человек, который сначала показался мне очень старым, потому что у него были совершенно седые волосы, но когда он подошел поближе, легко ступая, я увидела квадратное лицо пятидесятилетнего мужчины. Его седые волосы были очень густые, глаза – живые, подбородок – крепкий. Из-за широких плеч он весь казался квадратным, потому что был всего дюйма на два, на три выше меня. На нем были смокинг, белая рубашка, черный галстук-бабочка. Между пальцами он держал сигару.

– А, вот и вы, Бонифейс, – произнес он низким глубоким голосом с северным акцентом. – Привезли девушку? Хорошо. Мы сейчас поговорим.

– Как пожелаете, сэр, – ответил мистер Бонифейс и, держа шляпу в руке, пересек холл. Седоволосый мужчина, не отрываясь, смотрел на меня, пока мистер Бонифейс не скрылся в комнате за его спиной. – Все в порядке, юная леди, – сказал он мне наконец. – Мы поговорим с вами позже. Займитесь ею, Фарроу.

– Конечно, сэр.

Когда дверь закрылась, я шепотом спросила:

– Простите, мистер Фарроу, это и есть мистер Себастьян Райдер?

– Да, мисс, – ответил дворецкий, – это был хозяин. А вас я должен просить, коли вы будете жить наверху вместе со всей семьей и миссис Мэтьюз, обращаться ко мне просто Фарроу.

– О да. Спасибо.

Пухлая, средних лет дама в простом коричневом платье спустилась в холл по широкой лестнице. Дворецкий сказал:

– Миссис Мэтьюз, приехала юная леди. Ее вещи понесли в ее комнату.

– Спасибо, Фарроу, – сказала дама, и я услышала в ее голосе мягкую напевность, которую помнила еще с детства у сельских жителей. Я встала, а она подошла ко мне и поздоровалась за руку. Я увидела круглое, гладкое лицо и спокойный взгляд. – Добро пожаловать в Серебряный Лес, дорогая. – Она улыбнулась. – Я – миссис Мэтьюз, домоправительница, и вы должны звать меня Мэтти. Так меня зовут хозяин и его дети. А теперь пойдемте, вы ведь целый день в дороге, правильно? Даю слово, вы устали, хоть и улыбаетесь. Я покажу вам вашу комнату, и вы сможете немножко отдохнуть перед обедом. Господи, да вы выглядите ненамного старше мисс Джейн. Наверно, будет лучше, если она и мастер Джеральд будут звать вас Ханна, а не мисс Маклиод. Как вы думаете?

– О, ну конечно. Спасибо.

Я была всем очень благодарна за милый прием и чувствовала себя гораздо спокойнее, когда мы шли по лестнице наверх, хотя все еще думала о домоправительнице как о миссис Мэтьюз и знала, что мне придется побороться со смущением, когда я буду звать ее Мэтти.

Моя комната в самом конце длинного широкого коридора была почти такой же большой, как студия и спальня вместе Тоби Кента, и к тому же со вкусом меблированной. Как я обрадовалась, увидев в углу ванну. Сундук и чемодан были уже открыты, и юная горничная в черном платье и длинном белом фартуке распаковывала мои вещи. Она была совсем худенькой, курносенькой, с огромными глазами и волосами, гладко зачесанными под чепчик с оборочками. Я вспомнила, что Фарроу назвал ее имя, и поздоровалась с ней:

– Здравствуйте, Хетти.

Она застыла на мгновение, с удивлением взглянула на меня и прошептала:

– Добрый вечер, мисс. Мэтти сказала:

– Это мисс Маклиод. Ты будешь прибирать у нее в комнате, Хетти. А теперь продолжай, будь умницей.

Занавески были задернуты, но Мэтти сказала мне, что окно выходит на лужайку и немножко виден сад, короче говоря, весной отсюда божественный вид.

– Может быть, вы хотите принять ванну и отдохнуть часок, дорогая, – предложила она. – Моя комната неподалеку, так что я постучу вам в половине восьмого и с удовольствием покажу Серебряный Лес, чтобы вы знали, где вам предстоит жить. Обедаем мы в половине девятого. Хозяин, его дети, вы и я. Но приходим в гостиную на несколько минут раньше, тогда вы увидите всех. Один Бог знает, зачем вдруг хозяину потребовалось обучать мисс Джейн и мастера Джеральда французскому, ну, да это его дело, а я рада, что вы будете жить в Серебряном Лесу. Вы мне нравитесь, и я думаю, мы подружимся.

– О, конечно, – ответила я. – Вы, правда, думаете, что я могу принять ванну? Мистер Себастьян Райдер видел меня внизу и сказал, что хочет поговорить со мной попозже, только я не знаю когда.

– После обеда, – сказала Мэтти. – Тогда он поговорит с вами, дорогая Ханна. После обеда. – Она повернулась к горничной. – Заканчивай поскорей с вещами, Хетти, и приготовь для мисс Ханны ванну. Не забудь выложить полотенца, прежде чем уйдешь. Потом она будет отдыхать, так что не тревожь ее, а убери, когда мы пойдем обедать.

Через десять минут я уже была одна в комнате, стаскивала платье и в себя не могла прийти от сказочного дома, в котором я оказалась. Не прошло еще двадцати четырех часов, как я служила официанткой на Монмартре, работала по двенадцать часов в сутки и жила на чердаке, с трудом сводя концы с концами. Нет, я ни в коей мере не жаловалась на свою участь и никогда бы не приехала в Англию, если бы не несчастье, случившееся со мной из-за того, что я хотела помочь мистеру Дойлу, но за один день так переменить жизнь! У меня роскошная спальня в отличном доме, мне прислуживает горничная, у меня новые платья, и вечером меня ждет великолепный обед, а потом, не сомневаюсь, три раза в день вкусная еда. Правда, в кармане у меня всего несколько франков, но мне наверняка будут платить жалование как учительнице, да и куда мне их тратить, по крайней мере, в ближайшее время?

Завязав голову полотенцем, чтобы не намочить волосы, я села в горячую ванну и стала лениво намыливаться, подсчитывая свои благоприобретения. Удивительно, как мой укоренившийся глубоко страх перед Англией совершенно исчез всего за несколько часов. Тоби Кент был прав. Я победила призраков, которые отравляли мне существование, заменив воспоминания реальной жизнью, и она оказалась куда лучше, чем я могла мечтать.

Неожиданно скрипнула дверь. Я быстро оглянулась и увидела, что она чуть-чуть отворилась. Никто не вошел, и я поняла, что ее просто плохо закрыли. Тогда я рассердилась на себя за то, что сама не проверила замок. Вряд ли кто-нибудь войдет, да еще не постучавшись, но мне совершенно не хотелось, чтобы получилась какая-нибудь неловкость, да еще в мой первый день здесь. Впрочем, она открылась всего на пару дюймов, и ванна стояла на той же стороне, где была дверь, так что меня никто не мог увидеть из коридора, но я решила все-таки запереть ее.

Я вылезла из ванны, завернулась в полотенце, вытерла ноги о половичок, чтобы не оставить мокрых следов, и пошлепала к двери. Неожиданно я услыхала голоса. Поначалу я не могла разобрать слов, но сразу узнала певучий голос Мэтти и почти шепот Хетти Они шли по коридору, и Мэтти, по-видимому, указывала Хетти, что еще надо сделать.

Я уже было закрыла дверь, когда до моего слуха донеслись несколько фраз Хетти, как раз проходившей мимо моей двери и не заметившей, что она открыта.

– Да, миссис Мэтьюз, я их все поставлю в сушилку. – Потом она совсем понизила голос, дрогнувший от любопытства: – А правда, что мисс Ханна – девушка с бабочкой, да?

Глава 5

Что ей ответила Мэтти, я не расслышала, а через несколько мгновений они были уже в другом конце коридора. Ничего не понимая и даже немножко растерявшись, я тихонько прикрыла дверь и повернула ключ.

Как Хетти сказала? «С бабочкой»?

Повернув голову, я долго разглядывала золотистое родимое пятно у себя на плече, похожее на бабочку. В Серебряном Лесу никто не мог о нем знать, и тем не менее Хетти наверняка от кого-то слышала о «девушке с бабочкой», иначе она бы не задала вопрос, который я случайно подслушала.

Медленно я возвратилась к ванне и принялась тереть себя большим пушистым полотенцем. О том, что я провела несколько лет в колледже, мистер Бонифейс знал. Он даже разговаривал с моими подругами. О моей бабочке им было известно, потому что мы часто в одних рубашках помогали друг дружке мыть волосы, но ни Аннет, ни Маргерит не стали бы рассказывать чужому мужчине о таких вещах.

Я даже подумала, не послышалось ли мне, но скоро оставила эту мысль. Как бы то ни было, единственной связью между моим колледжем и Серебряным Лесом был мистер Бонифейс, и, сколь это ни неправдоподобно, наверняка он сболтнул кому-нибудь здесь о девушке с бабочкой. Больше я ничего не могла придумать, но от кого-то ведь Хетти слышала о моем родимом пятне!

Мне стало очень неспокойно, но я ровным счетом ничего не могла поделать. Решив в первую же удобную минуту поговорить об этом с Мэтти, показавшейся мне довольно дружелюбной, я вытерлась насухо, надела халат и улеглась на кровать, стараясь не думать ни о чем неприятном.

Когда купленные мне миссис Хескет часы показали, что прошло около получаса, я встала, привела в порядок прическу, надела новое белье и одно из новых платьев. Было всего две или три минуты восьмого, когда Мэтти постучала в дверь, и мне показалось, что она очень обрадовалась, увидав меня одетой и готовой следовать за ней.

Большой дом был построен мистером Райдером около двадцати лет назад. На верхнем этаже жили слуги, и мы туда не пошли. Мэтти мне сказала, что всего в доме пятнадцать слуг, а она получила свое место домоправительницы девять лет назад после смерти жены мистера Себастьяна Райдера – Мэри. На втором этаже размещалось семейство хозяина и еще комнаты для гостей, две из которых занимали Мэтти и я. Еще – музыкальная комната, детская, учебные комнаты мисс Джейн и мастера Джеральда и библиотека.

Пока мы ходили по коридорам и спускались по очень красивой лестнице, нам то и дело встречались слуги и служанки, с которыми Мэтти коротко знакомила меня, а я прилагала все усилия, чтобы запомнить их имена. Столовая и гостиная показались мне очень большими и роскошно меблированными, однако было в них что-то мрачное и давящее, что я почувствовала, когда в первый раз увидела дом. Кабинет хозяина, как сказала Мэтти, был на первом этаже, где также располагались курительная, швейная, бильярдная, кстати, довольно просторная, и бальный зал, вмещавший оркестр и не меньше пятидесяти пар.

В конце концов мы дошли до кухни, где миссис Флетчер была занята приготовлениями к обеду, но мы не стали ей мешать в это неподходящее время, и, едва представив меня, Мэтти заспешила прочь. Пока мы обходили дом, мы не встретили никого из хозяйской семьи, но Мэтти сообщила мне, что мисс Джейн посещает днем какую-то особую школу для девочек, правда, недалеко от дома, а мастер Джеральд недавно закончил закрытую частную школу, но в университет не собирается.

– У самого мистера Райдера не так уж много времени для книжек, – говорила Мэтти, когда мы поднимались с ней по лестнице. – Он сам всего добился и очень этим гордится, так что он позволил мастеру Джеральду все лето заниматься музыкой, а уж осенью ему придется работать на одной из фабрик, чтобы самому узнать что почем.

– У мастера Джеральда есть способности к музыке? – спросила я.

– О, есть, очень даже есть, дорогая. Заслушаешься, когда он играет. Только имейте в виду, мистеру Райдеру это не очень по вкусу. Он считает, что музыка – занятие, скорее, для девочек, но, увы, у мисс Джейн к музыке никаких талантов. Она, правда, брала уроки, когда была помладше, но душа у нее к ним не лежала. А теперь, если хотите, можете отдохнуть в своей комнате. Гонг вы услышите. Или можем посидеть в библиотеке и поболтать.

– О, лучше поболтать в библиотеке, – ответила я. – Мне так хочется взглянуть на книги. Может быть, мне разрешат их почитать!

– Конечно же, разрешат, Ханна, и я уверена, вы найдете там очень хорошие книги. В мои обязанности входит просматривать списки новинок в газетах, и чуть ли не каждую неделю я заказываю по полдюжине книг у Линдена. Мистер Райдер сам не читает ничего, кроме газет и деловых бумаг, но ему нравится иметь хорошую библиотеку.

Мы пошли в библиотеку и уселись в кресла возле камина, в котором весело горел огонь, немало удививший меня, ведь именно сюда, как мне стало известно, хозяин, если и заглядывал, то крайне редко.

– Вы думаете, мастер Джеральд огорчится, когда ему придется бросить музыку и заняться фабрикой? – спросила я.

Мэтти поджала губки:

– Не мое дело это обсуждать, дорогая. Нет, ко мне здесь относятся как к члену семьи, но все-таки не следует забывать, что я всего лишь домоправительница, и не больше. Когда миссис Райдер была жива, благослови ее Бог, я была кухаркой и домоправительницей, а после ее смерти мистер Райдер попросил меня подыскать кухарку, так я и стала только домоправительницей. В доме должна распоряжаться женщина, а мистер Райдер не желал никаких новых лиц. К тому же дети любили меня, а я их. Да, поначалу я ужасно волновалась, но все пошло как надо, и со временем я привыкла. – Улыбка осветила ее по-домашнему милое лицо. – Девять лет уже, даже не верится. Теперь я всегда сижу с ними за столом, и они очень хорошо ко мне относятся. Иногда я сама не понимаю, кто я: то ли нянюшка, то ли домоправительница, то ли любимая тетушка. Но я никогда не забываю свое место и вам не советую, дорогая, потому что мы обе на жаловании тут, хотя у нас и есть кое-какие привилегии.

– Я понимаю, – сказала я, – я ни за что не позволю себе переступить черту, Мэтти, даже в мыслях. Пожалуйста, простите меня, если мой вопрос о мастере Джеральде показался вам излишне смелым.

– Нет, нет, совсем нет, – возразила она, махнув рукой. – Конечно же, он не будет работать на фабрике. Я хочу сказать, он не будет работать руками. Он будет учиться управлять делами, как это делают управляющие мистера Райдера.

Я поняла, что у мистера Райдера была не одна фабрика и на него работал не один управляющий.

– Что это за фабрики? – спросила я.

– На них делают ружья и все такое, – чуть-чуть испуганно ответила Мэтти. – Они называют это вооружением. Винтовки, пушки... Тысячи, тысячи винтовок и пушек. Не только для наших солдат. Со всего мира к мистеру Райдеру приезжают покупатели.

Сначала я подумала, что мистер Райдер занимается довольно жестоким бизнесом, но потом сообразила, что если уж есть солдаты, то должны быть люди, делающие винтовки для солдат, чтобы им было чем сражаться, а мы все должны быть благодарны нашим солдатам и матросам за то, что они защищают нас в минуту опасности. Неожиданно я поймала себя на слове «нашим» по отношению к солдатам и матросам, а ведь я уехала из Англии ребенком и вернулась всего несколько часов назад.

– Мэтти, вы мне разрешите задать вам один вопрос? Он не имеет никакого отношения к семейству хозяина, зато имеет отношение ко мне.

Она подняла на меня удивленный взгляд:

– Ну, конечно, дорогая.

– Совсем недавно вы с Хетти проходили мимо моей двери. Она была открыта, и я услышала, как Хетти спросила вас. Она спросила: «А правда, что мисс Ханна – девушка с бабочкой?» Я совсем не хотела подслушивать, все получилось случайно... и все-таки вы не могли бы мне сказать, что она имела в виду? Вы не знаете, Мэтти?

Мэтти нахмурилась, словно вспоминая, но потом ее лоб разгладился, и она кивнула:

– Да, правильно, она что-то такое сказала, Ханна, о вас и о бабочках, но я не обратила внимания. Она такая выдумщица. Вечно что-то, глупая, фантазирует. Если я не ошибаюсь, то приказала ей придержать язычок и заняться делом. – Она вновь нахмурилась: – Однако мне не хочется, чтобы она фантазировала на ваш счет. Надо же, девушка с бабочкой.

Неожиданно она показалась мне совсем с другой стороны. Несомненно, она была доброй и милой, но был в ней и металл, была твердость, благодаря которой она могла легко управлять домом с большим количеством челяди. Поднявшись с кресла, она подошла к переговорной трубке из полированного дерева и приложилась к ней губами. Наверняка она соединялась с кухней, потому что Мэтти спросила:

– Фарроу, Хетти с вами? Пожалуйста, когда она освободится, пришлите ее ко мне в библиотеку. Спасибо.

Она положила трубку на место и вернулась в свое кресло.

– Фарроу очень хорошо работает, – с прежней ласковостью проговорила она. – Гораздо лучше прежнего дворецкого, старого мистера Бенсона. Когда хозяйка, бедняжка, умерла и хозяин попросил меня заняться домом, он рассчитал всех старых слуг и нанял новых. Он сказал, что так мне легче будет подняться над ними, ведь с ними я не была на равных. Он оказался прав.

– Хорошо, что он подумал об этом, – сказала я.

– Да, хорошо, дорогая. – Она медленно кивнула. – Он поверил в меня и с тех пор всегда был мне добрым другом и хозяином. – Она искоса, усмехнувшись, поглядела на меня. – Однако он сам говорит, что лучше не делать из него врага, особенно в делах. Поверьте, я знаю, как он губил людей, которые пытались подставить ему подножку. Впрочем, никаких тайн я вам не выдаю. Он бы и сам вам обо всем с удовольствием рассказал.

В дверь постучали, и в комнату вошла Хетти, виновато присевшая перед Мэтти.

– Миссис Мэтьюз, вы хотели меня видеть? – жалобным голосом спросила она.

Мэтти не замедлила с ответом.

– Подойди ко мне, Хетти, стой спокойно и не дергайся. Я просто хотела спросить тебя, не говорила ли ты мне недавно о девушке с бабочкой? Ты не помнишь?

Хетти метнула на меня быстрый взгляд, щеки у нее порозовели, и она принялась перебирать в пальцах передник.

– Я не говорила при мисс Ханне, – прошептала она.

– Ну, конечно же нет, девочка, – подбодрила ее Мэтти. – Никто тебя ни в чем не обвиняет, по крайней мере, пока. Мне только не нравится, когда ты сочиняешь всякие сказки, поэтому, пожалуйста, ответь на мой вопрос и повтори, что ты сказала.

– Ну... Я только сказала, что подумала, будто мисс Ханна – девушка с бабочкой, – чуть не плача, проговорила Хетти.

Мэтти поглядела на меня, потом на служанку.

– Что ты имела в виду?

– В виду? О, я не знаю, миссис Мэтьюз. Я думала, вы знаете.

– Что знаю?

– Не знаю, – в отчаянии произнесла Хетти, прижав руки ко рту. – Миссис Мэтьюз, неужели я в чем-нибудь провинилась?

– Только в своих глупых фантазиях. А почему ты спросила меня о девушке с бабочкой?

– О, понятия не имею, правда, сама не понимаю, – затараторила Хетти. – Помню только, Альберт заговорил об этом, ну да, еще на прошлой неделе. Накануне он подавал хозяину виски с содовой, а у него в кабинете был тот человек, который приехал сегодня с мисс Ханной. Как его? Мистер Бонни... Ну, в общем, Альберт слышал, как хозяин ему сказал: «Привезите мне девушку с бабочкой, мистер Бонни... сколько бы это ни стоило». Точно я не могу повторить, но смысл такой, а когда он сегодня приехал, этот человек, не Альберт, я вспомнила, как Альберт мне рассказывал, и поэтому спросила вас, миссис Мэтьюз, потому что подумала, что вы-то уж должны знать, а иначе зачем бы мне спрашивать?

Выпалив все это, Хетти замолчала, тяжело переводя дыхание. Мэтти повернулась ко мне, словно предлагая задавать вопросы, и я, улыбнувшись напуганной девушке, сказала:

– Все в порядке, Хетти, просто мне было любопытно, что вы знаете. А Альберт – здешний лакей?

– Да, мисс.

– Он знает, что имел в виду хозяин, когда так говорил?

– О нет, мисс. Он сам очень удивился. Поэтому-то я и спросила.

Я тоже удивилась и даже немного испугалась. С чего это мистер Себастьян Райдер называет меня девушкой с бабочкой, да еще во что бы то ни стало жаждет заполучить в Серебряный Лес? Вероятно, все само собой разъяснится, когда он будет разговаривать со мной после обеда, а если нет, то тоже ничего страшного, во всяком случае, я решила не задавать моему нанимателю лишних вопросов. К тому же мне пришло в голову, если он хотел заполучить Ханну Маклиод в учительницы французского к своим детям, чего бы это ни стоило, значит, он собирается неплохо мне платить. Наверное, эти приятные размышления отразились у меня на лице, потому что Мэтти спросила:

– Ханна, ради Бога, чему вы улыбаетесь? Вам понятно, о чем говорил хозяин?

– Нет, Мэтти, – сказала я, – и мне все равно. Когда мужчины остаются одни, они иногда очень странно говорят о молодых женщинах, мы и представить себе не можем как, но, в сущности, это совершенно неважно, и нам лучше об этом забыть. Главное, что Хетти ничего не придумала, так что и не о чем беспокоиться.

Мэтти несколько секунд не отрывала от меня пристального взгляда, а потом едва заметно кивнула.

– Хорошо, дорогая. Думаю, вы правы. – Она повернулась к горничной – А ты. Хетти, не болтай, где ни попадя, о чем не знаешь. Должна тебе сказать, это ничуть не лучше, чем твои глупые выдумки.

– Да, миссис Мэтьюз. Прошу прощения.

– Ладно. Иди.

Хетти с облегчением вздохнула и, благодарно взглянув на меня, быстро вышла из комнаты.

– Альберт еще очень молод и довольно глуп, – озабоченно проговорила Мэтти. – Не удивлюсь, если он что-нибудь перепутал, но, как бы то ни было, больше мы об этом ничего не услышим. – Она посмотрела на часы на стене. – Нам пора в гостиную, дорогая. Сейчас там все соберутся.

Я ни одной минуты не сомневалась, что Альберт ничего не перепутал, но мне больше не хотелось об этом говорить. Наверняка в колледже для молодых девиц, когда мистер Бонифейс был там, кто-то что-то сказал. Не исключено, что он даже не знал, почему меня так прозвали. Потом он выследил меня в «Раковине», убедился, что я подхожу по всем статьям мистеру Райдеру, и, вернувшись сюда, рассказал обо всем своему нанимателю. Очевидно, его рассказ пришелся мистеру Райдеру по душе, если он послал его обратно в Париж, чтоб он немедленно заключил со мной договор. Мне стала понятна настойчивость мистера Бонифейса и его раздражение, когда я отказалась от заманчивого предложения.

Спускаясь вместе с Мэтти по лестнице, я подумала, что если ошибаюсь и в желании мистера Райдера непременно заполучить из Парижа девушку с бабочкой есть что-то зловещее, я все равно скоро об этом узнаю и тогда буду решать, что мне делать дальше. А до тех пор не стоит зря мучиться. Я уже давно научилась стойко принимать удары судьбы, которые невозможно предотвратить, и знала, что с легкостью выкину из головы то, что не требует моего немедленного решения.

Мы вошли в гостиную, и я увидела возле одной из бронзовых ламп рядом с камином стройного молодого человека, читавшего огромных размеров, но не толстую книгу. У него было нежное лицо и густые волосы, падавшие ему на лоб. Когда он оторвался от книги, в глазах у него появилось удивленное выражение. Меня он не ожидал увидеть.

– Добрый вечер, мастер Джеральд, – сказала Мэтти.

– Добрый вечер, милая Мэтти, – вежливо ответил он. – Э... – И тотчас лоб у него разгладился. – Ну, конечно же. Как я забыл? Вы... простите, не помню, как вас зовут, вы приехали из Франции?

– Знаете, мастер Джеральд, вы скоро забудете, как вас самого зовут, – ворчливо проговорила Мэтти, не скрывавшая своей любви к молодому хозяину. – Позвольте мне вас познакомить. Ханна, это мастер Джеральд Райдер. Мастер Джеральд, это мисс Ханна Маклиод, и вы можете звать ее Ханна.

Он виновато улыбнулся и протянул мне узкую руку с длинными пальцами, очень сильную руку, которую я пожала, присев в реверансе. В ту минуту я поняла, что у него в руках были ноты, и вспомнила, как Мэтти говорила, будто он замечательный пианист. Пожимая мне руку, он не сводил с меня внимательного, но дружеского взгляда и говорил:

– Ханна, я рад, что вы приехали в Серебряный Лес, и надеюсь, вы об этом не пожалеете.

От его слов у меня стало легче на душе, и я улыбнулась ему в ответ:

– Спасибо за теплый прием, мастер Джеральд.

На мгновение выражение его глаз изменилось, и он наклонил голову, словно прислушиваясь.

– Приятно звучит... – проговорил он задумчиво, как будто беседовал сам с собой, и сделал движение пальцами, словно пробежал по клавиатуре. – У вас красивый голос. – Его глаза вновь обрели прежнее осмысленное выражение. – Надеюсь, Ханна, я не очень буду вам досаждать, но предупреждаю заранее, французским я совсем не занимался в школе. Мне кажется, у меня нет к нему никаких способностей, но папа почему-то решил, что он мне будет совершенно необходим в моих делах, так что придется вам потерпеть.

Мэтти сказала мне, что Джеральду недавно исполнилось восемнадцать, так что он был всего на несколько месяцев младше меня, хотя я сразу почувствовала себя на много лет старше милого и артистичного мальчика. Он мне очень понравился, так же, как и Мэгги, и я сказала:

– Наверно, мастер Джеральд, вас очень много заставляли зубрить по книжке, а у вас хороший слух, и я не сомневаюсь, что вы очень быстро заговорите. Этим мы и займемся.

Он не успел мне ничего ответить, потому что отворилась дверь и в комнату вошла девушка, а сразу за ней сам мистер Себастьян Райдер. На ней было очаровательное кремовое платье, с темными волосами и чертами лица она так походила на моего нанимателя, что я сразу распознала в ней его дочь, пятнадцатилетнюю Джейн Райдер Мне подумалось еще, что если она так похожа на отца, то Джеральд наверняка и лицом и характером в мать.

Мэтти представила меня мистеру Райдеру и Джейн, и мы обменялись несколькими вежливыми фразами. Оба были очень милы, но я не ощутила к ним и в малой доле того, что ощутила к Джеральду. Напористо допрашивая меня, как я перенесла путешествие, они, казалось, больше всего интересовались, соответствовали ли расписанию прибытие и отбытие поездов и парохода да как меня обслуживали по дороге и в их магазинах. Во время этого почти делового разговора Джеральд не отрывался от нот, пока отец не обратился к нему с неожиданной резкостью:

– Ты не мог бы забыть о них на пять минут, парень?

– Прошу прощения, папа – Джеральд захлопнул партитуру и положил ее на стол. – Я не хотел быть невежливым.

Заложив руки за спину, мистер Райдер стоял спиной к камину, и хотя он был не очень представителен с виду, тем не менее его присутствие ощущалось весьма сильно. Поглядев на меня, он сказал:

– Мой сын – мечтатель. Надеюсь, вы сумеете удержать его на земле, если ему захочется повитать в облаках на ваших уроках, юная леди. – Он кивнул на дочь, которая уселась рядом с Мэтти на просторном кожаном канапе. – Зато с ней у вас не будет хлопот. Она вся в меня.

– Но это не значит, папа, что я всегда с вами согласна, – сказала Джейн, просовывая руку Мэтти под локоть.

– О, тогда бы ты не была в меня, – коротко возразил мистер Райдер. – Хотя лучше бы тебе придержать язычок, пока ты не повзрослеешь.

Джейн рассмеялась:

– Вы точно так же будете говорить, папа, когда мне стукнет девяносто.

Мне стало ясно, что Джейн ничуть не боится отца, в отличие от своего брата Джеральда. Мистер Райдер заговорил о пони, которого они с Джейн несколько дней назад показывали ветеринару, и я заметила, что Мэтти не участвует в семейных разговорах, так что решила вести себя точно так же и молчать, пока ко мне не обратятся. Джеральд сидел на стуле с прямой спинкой, зажав руки между коленями и уставившись в пол, вероятно, проигрывая в уме какую-нибудь мелодию.

Минуты через две пришел Фарроу и объявил, что обед подан.

Мистер Райдер предложил руку Мэтти:

– Пойдемте, Мэтти.

И они направились в столовую. Следом за ними двинулась Джейн, и я уже намеревалась идти последней, как Джеральд, улыбнувшись, предложил мне руку. У меня не было ни малейшего представления, как на это посмотрит его отец, но и отказаться я не могла, так что мне осталось только возблагодарить Бога, что при нашем появлении в столовой выражение лица мистера Райдера не изменилось. Джеральд подвел меня к моему месту за столом.

Во главе, конечно же, сел мистер Райдер. По правую руку от него Джейн, по левую – Джеральд, Мэтти – напротив. Я села слева от Мэтти и рядом с Джейн. Едва все уселись, мистер Райдер сказал:

– Помолимся.

Мы наклонили головы, и он произнес благодарственную молитву, но таким тоном, что было ясно, с Божьей помощью или без нее, он все равно сумел бы заработать себе на пропитание.

За обедом прислуживали два лакея, руководимые Фарроу, и они подали великолепное мясо, йоркширский пудинг, жареный картофель и весеннюю зелень. В детстве, когда я жила в Англии, мне не приходилось так хорошо есть, а последние пять лет я ела по-французски, так что для меня ощущения были совершенно новые, и я от души наслаждалась ими. Заговорили о домашних делах, и тут Мэтти сказала свое слово. Было совершенно очевидно, что дети не только очень любят ее, но и глубоко чтят, так что я мысленно отдала ей должное.

Сама я не старалась завладеть разговором, лишь коротко и с улыбкой отвечала на обращенные ко мне вопросы, но мне все чаще и настойчивее приходило в голову, что я – это не я, не Ханна Маклиод. Удивительнее всего было то, что лишь шестнадцать часов прошло с того момента, когда я убежала с холодного чердака на Монмартре, и мой бедный мозг отказывался осмыслить столь быстрые и драматичные перемены в моей жизни. Наверное, отчасти из-за этого я не испытывала особого волнения, думая о том, что сижу в великолепном особняке за одним столом с очень богатым семейством.

Джеральд больше не витал где-то далеко и во время одной из коротких пауз в застольной беседе спросил меня:

– Ханна, вы умеете ездить верхом?

– К сожалению, нет, мастер Джеральд, – сказала я и откинулась на спинку стула, чтобы лакею удобнее было поменять передо мной тарелку, мгновенно вспомнив горы посуды, которые мне пришлось перетаскать в «Раковине». – Я ни разу в жизни не сидела на лошади.

Он удивился:

– Правда? Разве во Франции не любят лошадей?

– Любят. Просто у меня не было такой возможности.

Он взглянул на отца.

– Папа говорил, что в детстве вы жили в Англии. Неужели вы и тогда не катались?

Мистер Райдер недовольно хмыкнул, но я быстро сказала:

– Только богатые люди могут позволить себе лошадей и во Франции, и в Англии, мастер Джеральд. Мой отец умер вскоре после того, как я родилась, и мы жили довольно бедно.

– Я тоже, Ханна, – сказал мистер Райдер, – а этот парень совсем не знает жизни. Ничего, скоро узнает, когда начнет работать.

Джеральд не отрывал от меня изумленных глаз и не слышал, что говорил ему отец. Он сказал:

– Но вам дали хорошее воспитание. Вы прекрасно говорите, и манеры у вас, как у аристократки.

– Благодарю вас, – смутившись, с запинкой произнесла я. – У меня была образованная мама, учительница. После ее смерти меня отослали во Францию, и там я провела пять лет в привилегированном колледже для юных девиц. Нашим манерам придавали там большое значение.

– Понятно. – Джеральд задумался. – Папа говорит, что наше образование ему дорого стоит. А если вы были бедной, то как вам удалось попасть в колледж?

– Я получила стипендию, еще когда жила в Англии, солгала я, обворожительно улыбаясь.

– Если уж говорить о манерах, мастер Джеральд, – вмешалась Мэтти, – не слишком ли много вы задаете вопросов? Это никуда не годится, вы не согласны?

Джеральд покраснел до корней волос и торопливо пролепетал:

– Прошу прощения. Я не хотел... просто я... Пожалуйста, простите меня, Ханна.

Я было хотела его успокоить и сказать, что ничуть не обижена его интересом к моей особе, как мистер Райдер с самым недовольным видом проговорил:

– Из тебя никогда ничего не выйдет, парень, если ты не научишься сначала думать, а потом уже трепать языком. Да нет, у тебя не получится быть грубым, даже если ты захочешь, но тем не менее ты был груб, это точно.

Отхлебнув воды из бокала, Мэтти спокойно сказала:

– Сэр, я уже сделала замечание мастеру Джеральду. Не стоит вам повторяться.

Мистер Райдер уставился на нее через стол, но она, не дрогнув, встретила его взгляд, и – мистер Райдер, не прошло и минуты, пожал плечами и рассмеялся:

– Неплохо вы поставили меня на место, Мэтти. Все правильно, я виноват.

В эту секунду я восхищалась Мэтти, понимая, что ей понадобилось мужество исполнить то, что она считала своим долгом, несмотря на страх рассердить хозяина. Несчастный Джеральд сидел, не сводя глаз с нетронутого рисового пудинга. Не прошло еще десяти минут, как я дала себе слово помалкивать и ждать, когда меня спросят, но мне стало очень жалко мальчика, и я переменила свое решение.

– Мастер Джеральд! – Я подождала, когда он поднимет голову, и улыбнулась ему: – Все в порядке.

Это было все, что я могла сделать, не вступая в соперничество с Мэтти, чего я вовсе не желала. Тем не менее Джеральду и этого оказалось достаточно. Он с облегчением вздохнул и прошептал:

– Спасибо.

– Мы с Джеральдом, – вступила в разговор сидевшая рядом со мной Джейн, – очень любим кататься верхом, и мы вас научим, если вы не возражаете. Я лучше езжу, чем он, но он терпеливее меня, так что, наверное, он будет лучшим учителем.

Я посмотрела на ее отца.

– Если ваш папа не возражает, я буду только рада. Мистер Райдер покачал головой.

– На уроки французского отводится три часа в день, так что все остальное время в Серебряном Лесу принадлежит вам.

– Три часа! – недовольно воскликнула Джейн. – Но, папа, я уезжаю в школу в восемь и возвращаюсь в четыре. Где мне взять еще три часа на французский? Джеральд – другое дело. Он уже не учится, и вообще ему нужен французский, если он будет ездить за границу по делам, а мне не нужен, и...

– Помолчите, юная леди! – резко оборвал ее отец. – Ты не будешь заниматься три часа. Два часа Ханна будет учить Джеральда и один час, отдельно, тебя во время каникул. Когда же ты начнешь ездить в школу, то будешь заниматься по полчаса каждый день. Это тебя не уморит до смерти.

Он подозвал лакея, чтобы тот налил ему еще вина.

– А мы можем пить чай во время занятий? – спросила Джейн.

– Это зависит от Ханны. Она повернулась ко мне.

– Мы будем в основном разговаривать, – сказала я, – так что если ваш папа и Мэтти не возражают, чай нам совсем не помешает.

Мне показалось, что я уловила одобрительное выражение в глазах мистера Райдера.

– О нет, дорогая, – сказала Мэтти, – никаких возражений.

Джейн коротко кивнула.

– Ну что ж, вот все и улажено, – сказала она, и я еще раз подумала, как она похожа на отца не только внешне, но и внутренне.

После обеда мистер Райдер приказал подать в кабинет кофе себе и мне.

– Миссис Мэтьюз и дети, как обычно, будут пить кофе в гостиной, – сказал он, обращаясь к Фарроу, и встал из-за стола.

– Хорошо бы, папа, вы не называли нас детьми, – сказала Джейн. – Мы ведь уже взрослые.

– Все равно вы мои дети, даже взрослые, – упрямо возразил мистер Райдер. – Кроме того, я не собираюсь произносить два слова там, где могу обойтись одним. Прошу вас, Ханна.

Он направился к двери, которую Фарроу поспешил открыть перед ним. Я тоже встала, и лакей отодвинул мой стул, после чего я двинулась следом за мистером Райдером, пробормотав остальным:

– Прошу прощения.

У мистера Райдера был очень просторный и опрятный кабинет с застекленными шкафами, на полках которых расположились картотеки в ящиках и множество толстенных книг, наверное, справочников. Он указал мне на полированный красного дерева стул с прямой спинкой, а сам уселся за стол, обитый сверху тисненой кожей, на котором не было ничего, кроме бронзовой чернильницы, промокашки с кожаными уголками и вечерней газеты, положенной так, чтобы привлечь его внимание.

– Мы поговорим за кофе, – сказал мистер Райдер и углубился в чтение.

Я постаралась получше рассмотреть кабинет, насколько это возможно, не поворачивая головы, чтобы не показаться излишне любопытной. Часы на стене пробили половину десятого. На Монмартре у меня сейчас было бы самое напряженное время. Хорошо бы, папаше Шабрье удалось найти кого-нибудь на вечер, чтобы Арману было полегче.

Потом я молча помолилась, благодаря Бога за свое счастливое освобождение и обретение райского приюта в Англии. Правда, мой наниматель, мистер Себастьян Райдер, не проявил ни особого гостеприимства, ни участия по отношению ко мне, но, в сущности, какие у меня были основания ждать этого от него? Мэтти правильно сказала, что я тут не гостья, а всего лишь служанка с некоторыми привилегиями. А если так, то мне ужасно повезло заполучить расположение самой Мэтти, которая вполне могла оказаться драконом в юбке и ревниво оберегать свое положение. Джеральд тоже был очень мил со мной.

Ну а если Джейн вела себя, как отец, то тут уж ничего не поделаешь.

Через несколько минут отворилась дверь и вошел Фарроу с подносом, на котором стояли чашки и серебряный кофейник. Он поставил поднос на письменный стол, налил черного кофе хозяину и вопросительно посмотрел на меня.

– С чем вы будете пить кофе, мисс Ханна?

– Мне, пожалуйста, немножко молока или сливок и кусочек сахара.

Фарроу налил мне кофе, подал чашку и спросил мистера Райдера:

– Сэр?

– Вы свободны.

Дворецкий вышел, после чего мистер Райдер отложил газету и поглядел на меня.

– Я думал, официантка оробеет перед слугой, а вы нет. Это хорошо.

Я поняла, что он не хотел меня обидеть этим замечанием. В конце концов, всего сутки назад я была официанткой. Поэтому я улыбнулась ему и вежливо ответила:

– Сэр, у нас в колледже были слуги, так что я научена вести себя с ними.

Он кивнул и помешал ложечкой кофе.

– Конечно. Теперь к делу. У вас есть деньги?

– У меня нет английских денег, сэр, но есть около двадцати французских франков.

Он вновь потянулся за газетой, что-то изучал в ней несколько минут и сказал:

– Сегодняшний курс – двадцать четыре за один фунт. Завтра утром после завтрака принесите мне ваши франки сюда, и я их поменяю. К ним я добавлю десять шиллингов на булавки. Кроме того, вы будете получать три фунта в месяц в последний день каждого месяца, естественно, на всем готовом. Я оставляю за собой право разорвать наш с вами договор, предупредив вас за неделю, однако вы должны письменно удостоверить ваше согласие работать у меня два года. Ну как?

Я зажмурилась, пытаясь что-то подсчитать в уме, но оказалась не в силах это сделать из-за незнакомых мне фунтов, тем не менее я поняла, что три фунта в месяц – необычайно щедрая плата, и сказала:

– О да, сэр. Спасибо. – Посомневавшись немного, я все-таки решила выложить все до конца. – Сэр, я знаю, что вы потратили много денег на мои платья и юбки. Сколько мне придется платить за них в месяц?

– Ничего. – Он махнул рукой, и мне даже показалось, что у него немножко смягчилось лицо, что, вероятно, можно было принять за улыбку. – Насколько я понимаю, вы умеете трезво мыслить. Весьма похвально.

Я не поняла, что он имел в виду, и, не зная, что отвечать, просто промолчала. Через пару секунд его лицо приняло прежнее выражение.

– Все, что вам купили, – сказал он, – принадлежит вам. Что же до ваших обязанностей, то вы должны каждое утро заниматься два часа с Джеральдом и один час каждый вечер с Джейн. Более точно договоритесь с Мэтти. У детей есть школьные учебники, но если понадобятся еще книги, я закажу. Понятно?

– Да, сэр. Где вы желаете, чтобы я занималась с ними?

– У обоих есть учебные комнаты. Занимайтесь там.

– Хорошо, сэр. Если я буду занята всего три часа у меня окажется масса свободного времени. Будут у меня еще какие-нибудь обязанности?

– Никаких, – отрезал он. – Даже речи не может быть, чтобы вы становились на один уровень со слугами. Может быть, вы сумеете быть полезной Мэтти, но об этом спросите ее. Все остальное время делайте, что вам угодно, однако прошу соблюдать приличия. – Он впился в меня ничего не упускающим взглядом. – Наверно, нет нужды говорить вам, что я не потерплю в Серебряном Лесу никаких богемных привычек.

– Вам, верно, известно, мистер Райдер, – сказала я, – что последние полтора года я жила на Монмартре одна, а Монмартр – это богема, но, уверяю вас, я вела очень правильный образ жизни и не окажу плохого влияния на ваших детей.

– Бонифейс навел справки и совершенно уверил меня в этом, – сухо проговорил мистер Райдер. – Вы какой веры?

– Воспитывалась в англиканской, а в колледже посещала католическую церковь, но не исповедовалась, просто ходила на службы.

– По воскресеньям мы посещаем заутреню, и я надеюсь, вы будете ездить в церковь вместе с нами. Местные дворяне не очень меня привечают, поскольку я тружусь, но они любят мои деньги и им нравится новый орган, который я купил. Мы здесь всего пятнадцать лет, так что до сих пор считаемся чужаками наряду с торговцами и мастеровыми, но все-таки нас уже принимают. Правда, Мэтти здесь полюбили, за исключением разве лишь парочки высокомерных дур, но она всего лишь домоправительница, поэтому утренние визиты ее не касаются. Однако она посещает церковные собрания, концерты в церкви, приемы в саду и представит вас симпатичным людям. Вы когда-нибудь сами правили двуколкой?

– О нет, сэр, никогда.

– Конюх или дети покажут вам, как это делается. Пони у нас смирные, так что ничего трудного. У вас есть вопросы?

Я немного подумала и сказала:

– Сейчас нет, сэр.

– Хорошо. Тогда все.

И он вновь уткнулся в газету.

Пока мы с ним говорили, я выпила почти весь кофе, поэтому теперь сделала последние несколько глотков, поставила чашку на поднос, присела в реверансе и сказала:

– Благодарю вас, сэр. И вышла из кабинета.

Все еще были в гостиной. Мэтти занималась рукоделием. Джейн за столом просматривала что-то, похожее на альбом с фотографиями, и писала в длинной узкой тетради. Джеральд читал все тот же клавир.

– А, вот и вы, дорогая, – сказала Мэтти. – Мы еще посидим полчаса прежде, чем лечь спать, но если вы устали после долгого путешествия, то идите отдыхать сейчас же.

– Нет, мне бы хотелось побыть с вами, – сказала я, – хотя я благодарна вам за заботу. Мисс Джейн, можно мне посмотреть, что вы делаете?

– Конечно, пожалуйста.

Когда я подошла ближе, то поняла, что перед ней альбом с марками. Она брала лупу, смотрела на какую-нибудь марку, а потом записывала что-то в узкой книге.

– Это моя собственная коллекция, – пояснила она мне. – Здесь только колониальные марки. У меня их почти пятьсот, и я хочу сделать каталог. Вы что-нибудь знаете о марках?

Я покачала головой:

– Нет. К сожалению, нет.

– А! Ну, ничего.

И она вновь взялась за лупу.

Джеральд встал с канапе и обратился к Мэтти:

– Вы меня извините, если я пойду в музыкальную комнату попрактиковаться немного перед сном?

Она подняла голову:

– Что-то из Шопена?

Фамилию композитора она произнесла с довольной забавной ошибкой. Джеральд кивнул:

– Да. Этюд ми бемоль минор.

Мэтти улыбнулась:

– Мастер Джеральд, да я их все равно один от другого не отличу. Может быть, Ханна вас послушает?

Джеральд покраснел:

– О нет, я очень плохо играю. Правда.

– Чепуха, – возразила Мэтти и поглядела на меня. – Он очень хорошо играет, Ханна, вы только послушайте.

– Мастер Джеральд, мне бы очень хотелось послушать, – сказала я, не кривя душой, потому что, несмотря на свой отказ идти спать, чувствовала ужасную усталость и думала, что, слушая музыку, буду меньше привлекать к себе внимание, чем оставаясь в гостиной.

– Ну, ладно, – сомневаясь и радуясь одновременно, проговорил Джеральд. Он открыл передо мной дверь, и мы поднялись этажом выше в музыкальную комнату, где он поставил удобное кресло в шести шагах от фортепиано и робко пригласил меня сесть. – Я сыграю пару вещиц, которые хорошо помню, чтобы наделать поменьше ошибок, – запинаясь, сказал он и стал рыться в нотах. – Я не буду останавливаться, если возьму не ту ноту, а то ужасно скучно слушать, как человек упражняется.

Я уверила Джеральда, что скучно мне не будет, и он сел, открыл крышку рояля, поставил перед собой ноты. Когда он начал играть, я была поражена его мастерством. Музыка была нежная, медленная и на удивление запоминающаяся, и если он где-то сфальшивил, то я этого не заметила. Я слушала его, как зачарованная, и только когда он сложил руки на коленях и застыл с опущенной головой, я пришла в себя и захлопала в ладоши.

– Ох, мастер Джеральд, это было так прекрасно. Не могу вам сказать, как мне понравилось.

Он просиял от моих слов и повернулся ко мне:

– Правда? Я играл хуже, чем обычно, но я рад, что вам понравилось. – Он открыл другую страницу. – Мэтти любит, когда я играю, а Джейн и папа не очень. Это из Моцарта. Отрывок из концерта для фортепиано. Он очень живой, страстный. Послушайте...

Он опять заиграл, и я опять подпала под чары музыки и его тонких длинных пальцев, летавших по клавишам. Я подумала, что мастер Джеральд Райдер, наверное, очень хороший музыкант, и мне стало грустно оттого, что он не сможет продолжать свои занятия из-за непреклонного желания отца сделать из него делового человека. Он сыграл еще веселый танец Брамса, а потом спросил, что ему сыграть напоследок.

Я призналась, что не получила музыкального образования и мало что понимаю в музыке, но мне бы хотелось еще раз послушать Шопена. Кажется, ему понравилось, как я ему ответила, и когда он заиграл, я откинулась в кресле и закрыла глаза, отдаваясь на волю прелестной протяжной, как колыбельная, мелодии.

С моей стороны это было неразумно. Я не спала всю предыдущую ночь и за день одолела сотни миль на поезде и на корабле, чего только не перечувствовав в дороге. Теперь напряжение спало с меня, и ничего удивительного, что я задремала.

Я открыла глаза и с ужасом увидела стоявшего рядом со мной на коленях Джеральда. Глаза у него смеялись, когда он легонько похлопывал меня по руке и нежно звал:

– Ханна! Просыпайтесь, Ханна!

Я мгновенно выпрямилась, схватившись за ручки кресла, и крикнула:

– Ради Бога, простите меня! Пожалуйста, мастер Джеральд, простите меня. Я... Я просто не знаю, что сказать. Пожалуйста, не подумайте, что мне было скучно, мне очень понравилось. Я закрыла глаза, чтобы мне ничто не мешало слушать, и...

Он встал и покачал головой:

– О, не надо извиняться, Ханна. Вы совсем меня не обидели. Наоборот, я очень рад. Вы так храбро держались весь вечер, хотя я был уверен, что вы устали до полусмерти. Мэтти нам сказала, что вчера около полуночи вы еще были на работе. Вы ведь работали официанткой в парижском ресторане? А потом целый день провели в дороге. Не сомневаюсь, что многие девчонки сделали бы из этого трагедию и сразу отправились бы спать, а по вас и заметно ничего не было.

– Мастер Джеральд, вы очень добры ко мне. – Мысленно я вздохнула с облегчением и, чтобы показать, как я ему благодарна, улыбнулась. – Однако с моей стороны было непростительно заснуть, и я не знаю, как мне...

Отойдя на шаг, он склонил набок голову и, сложив перед собой руки, тихо проговорил:

– Ханна, я еще никогда не видел такой прелестной улыбки. Когда вы только вошли в гостиную перед обедом... мне показалось, будто солнце осветило наш дом.

Я вскочила на ноги и мгновенно проснулась от страха. Джеральд не сводил с меня нежного и немножко отрешенного взгляда. Ему исполнилось восемнадцать, он только что закончил школу и наверняка был чувствительным юношей, который видел во мне романтическую героиню. Хорошо воспитанная английская девица, потерявшая родителей, вынуждена после школы работать официанткой на Монмартре, чтобы не умереть с голоду. Для чувствительного юноши это в самом деле должно было быть весьма романтично. А к тому же я буду жить в Серебряном Лесу и учить его французскому произношению. Мне придется проводить с ним довольного много времени, и ему нравится моя улыбка. Опасное начало.

Глава 6

Я вскочила. Меньше всего на свете мне хотелось, чтобы сын моего хозяина вообразил себя влюбленным в меня.

– Благодарю вас, мастер Джеральд, – вежливо проговорила я, – за то, что позволили мне послушать, как вы играете. Я вижу, что для музыки вы не щадите сил, надеюсь, с французским вы тоже справитесь. А теперь, если позволите, я хотела бы пожелать вам спокойной ночи.

Однако желанного результата мне достичь не удалось, потому что, не в силах сдержать зевок, вынуждена была отвернуться и закрыть рукой рот, безуспешно стараясь делать вид, что ничего особенного не происходит. Джеральд рассмеялся:

– Ах, бедняжка Ханна, как же вы устали. Идите, ложитесь спать. Я желаю вам спокойной ночи.

Поблагодарив его, я отправилась вниз, а он принялся убирать ноты. Мэтти все еще вышивала, Джейн закрывала каталог, а мистер Райдер прятался за газетой, сидя в кресле. Рядом с ним на столике стоял бокал с янтарным напитком, по всей видимости, виски с содовой, хотя, может быть, и бренди с содовой. Я вспомнила, что англичане имеют привычку разбавлять коньяк, чем очень удивляют французов.

Еще раз извинившись, я пожелала всем спокойной ночи и пошла в свою комнату. Там я испытала несказанное удовольствие, зажигая газ одним легким движением руки. Кровать уже была расстелена, и ночная рубашка лежала наверху. Я разделась, распустила волосы, завязала их лентой, зажгла свечу на ночном столике и уже хотела выключить газ, как вдруг вспомнила о своей шкатулке, и у меня закололо в сердце, когда я подумала, что с ней могла сделать горничная, разбиравшая мои вещи.

Она была в целости и сохранности в шкафу на верхней полке, и я, взяв ее в руки, села к туалетному столику, сама не зная, чего я собственно хочу. Наверное, из-за быстрой и драматичной смены событий и необыкновенной усталости я чувствовала себя как во сне, и мне необходимо было взглянуть на свои сокровища, которые всегда и везде были со мной, чтобы еще раз убедиться, что я все та же Ханна Маклиод.

Я прочитала свидетельство о рождении моей матери, потом свое с пустыми местами, где должны были быть записи, свидетельствующие о моем отце и роде его занятий. Отложив их в сторону, я развернула письмо моей матери.

Ханна, любимая!

Будь стойкой, моя девочка. Доктор сказал, что мне недолго осталось жить, а когда ты будешь читать мое письмо, меня уже не будет на свете. Мне очень больно и горько, что я оставляю тебя совсем одну, совсем малышку, в этом мире. Я очень тебя люблю, и ты тоже меня любила, поэтому мы были с тобой счастливы, несмотря ни на что.

Мне очень жаль, что я не сумела обеспечить твое будущее, но ты знаешь, я делала все, что могла, и ты простишь меня. Нам удалось накопить совсем немного, и после того, как будет заплачено за похороны, у тебя останется всего тридцать фунтов, о которых я позаботилась заранее. Эти деньги я оставила миссис Тейлор, и она взамен обещала мне на три года принять тебя в свою семью, однако с условием, что ты присмотришь за маленькими и научишь читать и писать ее старших детей. Через три года тебе исполнится пятнадцать, и я молю Бога, чтобы ты получила место младшей учительницы. Я оставляю тебе все свои книги и умоляю тебя, не бросай учебу.

Я плачу, стоит мне подумать, как мало я могу сделать для тебя. Ханна, пожалуйста, будь храброй девочкой и постарайся жить, как я тебя учила. Как бы тебе ни было тяжело, работай и не пренебрегай хорошими манерами, будь сильна и никогда не жалуйся, не стыдись бедности, если она порождена не ленью, не стыдись ударов, что судьба может обрушить на тебя, стыдись только собственных прегрешений и старайся избегать их, не жалей себя, потому что это может привести только к гибели, не копи обид, потому что это тоже может привести тебя к гибели, и не доверяй ни одному мужчине.

Если обстоятельства сложатся так, что у тебя не будет иного выхода, иди к господину Финчу и Лаутеру. Их адвокатская контора находится на Уорнер-стрит. Назови себя и скажи, что хочешь видеть их по поводу благотворительного общества Теннанта. Они посоветуют тебе, как быть.

Ты спишь в своей постели, пока я пишу это письмо. Я смотрю на тебя, мое милое дитя, и едва не кричу от злости. Разве это не жестоко отбирать меня у тебя? Но я не кричу. Я не позволяю себе обижаться на весь мир. Я только молю Бога, чтобы он сохранил и защитил тебя, ибо я отдаю тебя в его руки.

Твоя любящая мама

Кэтлин Маклиод.

Я медленно сложила письмо, и мама встала перед моими глазами, как живая, худенькая, темноволосая, некрасивая, но и не простушка, моя строгая любящая мама. Она работала в школе неподалеку от дома, в котором мы снимали две комнаты на верхнем этаже, и я не помню, чтобы ее когда-нибудь не заботило, что мы будем есть, что носить, где жить, но все равно у нас было чисто и благопристойно.

К своему стыду, я не всегда была добра к ней и не всегда понимала ее, особенно когда она заставляла меня лишний час позаниматься вечером, но я любила ее, и она знала это. Только после ее смерти, когда я в первый раз увидела свое свидетельство о рождении, в котором не было имени моего отца, и не нашла свидетельства о браке, я усомнилась в достоверности ее рассказа о моем отце, будто бы погибшем где-то за границей. В ее письме я тоже не нашла никаких объяснений, но я была слишком маленькой тогда, чтобы понять, что такое ложь во спасение.

Наш нижний сосед, мистер Тейлор, много говорил об этом, ругаясь на каждом слове. Они с миссис Тейлор нанимали весь небольшой дом, сдавая от себя две комнаты нам с матерью. Он работал на мясном рынке, и я никогда не видела его без кружки с пивом. Он был грубый и жестокий человек, и его жена и дети трепетали перед ним. У них было семеро детей, и все погодки. Худенькая миссис Тейлор много работала и старалась быть хорошей матерью, но у нее был слабый характер, да и ума ей Бог не дал.

Я быстро поняла, что мама ошиблась, выбрав ее мне в опекунши, но, с другой стороны, у нее не было выбора. Поначалу, когда я не знала, куда деваться от горя, и когда мое горе стало понемногу затихать, наверное, мне все-таки было бы лучше у Тейлоров, чем в сиротском доме.

И миссис Тейлор и дети любили меня, так как миссис Тейлор владело похвальное и трогательное желание «научить своих детей жить прилично, как твоя мать», то я стала понемножку учить их, как надо себя вести. Это всегда вызывало раздражение у мистера Тейлора, если он был дома. Он садился за стол в носках, брюках на подтяжках и нижней рубахе и издевался над всякой моей попыткой как-нибудь привить его детям приличные манеры.

– Нет, вы только поглядите на эту мисс Штучку! Ну и выкрутасы. Ла-де-да-де-да! – Набрав полный рот еды, он тыкал в меня ножом. – А сама-то она кто? У матери-то штучки-дрючки, а принесла ее в подоле.

Его жена робко возражала ему:

– Не надо, Берт. Не говори плохо о ее матери. Сама я никогда ничего ему не говорила и в тех редких случаях, когда не могла избежать встречи с ним, старалась быть повежливее. Я не понимала, что значит «принести в подоле», и в конце концов пристала с расспросами к миссис Тейлор, огорчив ее ужасно.

– Ох, птичка моя, не обращай внимания. Он просто свинья, вот и все.

– Но, миссис Тейлор, что это значит?

– Понимаешь... – Она была очень смущена. – Он хотел сказать, что у тебя не было отца.

– Как это – не было отца?

– Нет, отец, конечно же, был, просто он не был женат на твоей матери.

Я была сбита с толку.

– Не понимаю, как это – отец и мать, но не женатые?

Миссис Тейлор неловко поправила выпавшую из прически прядь волос.

– Все может быть, девочка. Вырастешь – поймешь. Я скоро все поняла, но не потому, что мне объяснили, а потому что посмотрела в словаре слово «незаконнорожденная» после того, как мистер Тейлор несколько раз назвал меня так, и потому что узнала много всяких отвратительных вещей о мужчинах, женщинах и детях от младших членов семьи Тейлоров, которые всему этому обучались на улице, едва начинали говорить.

Все еще сидя у туалетного столика, я убрала письмо обратно в шкатулку и достала молитвенник. Он принадлежал моей матери, и страницы в нем потемнели, потому что, сколько я себя помню, она каждый день доставала его и молилась по нему. Для меня он был чем-то вроде талисмана. Стоило мне взять его в руки и закрыть глаза, она снова оживала в моей памяти, неся мне покой и поддержку. Еще у меня сохранился ее старенький потертый кошелек и золотое колечко, которое она носила как обручальное, но, как я теперь понимала, исключительно для видимости, чтобы все думали, будто она вдова. Что бы там ни было с моим отцом и моим рождением, я ни на йоту не стала относиться к ней хуже.

В моей шкатулке была еще одна вещица. Еще одно кольцо. Кольцо из мексиканского золота с выгравированными на нем инициалами Р.Д. Взяв его в руки, я немедленно вспомнила лицо Рамона Дельгадо, его ястребиные черты и темные глаза, горевшие неизбывной печалью, когда он с отчаянием рассказывал мне о бедственном положении своей родины, о нищете и унижении мексиканцев.

Он ни слова не знал по-французски, зато неплохо говорил по-английски, что, естественно, объясняет, почему мамзель Монтавон всегда посылала меня к нему, когда он наведывался в колледж. Наверное, я была для него хорошей слушательницей, потому что он находил радость в выплескивании на меня своих идей о том, как надо все переустроить в его стране. Мне сказали, что он революционер, поэтому вынужден был оставить родину, но в один прекрасный день, чем черт не шутит, может стать весьма могущественным. Меня же привлекало то, что богатый человек, который мог бы жить припеваючи, так искренне заботился о судьбе своих бедных сограждан.

В то лето, что синьор Дельгадо прожил в Париже, я видела его несколько раз. Сначала он был погружен в отчаяние, а под конец оживился и с оптимизмом смотрел в будущее. Он считал, что обязан этим в основном мне, и перед его отъездом из Парижа мамзель Монтавон призвала меня в свой кабинет. Синьор Дельгадо заехал тогда попрощаться и, сняв кольцо с пальца, вручил его мне.

Теперь кольцо лежало у меня на ладони, и я с улыбкой смотрела на него, потому что синьор Рамон Дельгадо был одним из двух мужчин на этом свете, давших мне странное обещание, которое я не склонна была принимать всерьез. Всего два дня назад, а мне казалось, что прошла целая вечность, ирландский матрос и художник закончил писать мой портрет и сказал: «...если вам будет нужен друг... приходите к Тоби Кенту».

За два года до этого худой смуглый человек надел мне на руку серебряное кольцо и сказал: «Мы с вами разговаривали, синьорита, но я произносил сто слов, а вы всего пять, и все равно, если я покидаю Париж воодушевленный новыми надеждами, то только благодаря вам. Это кольцо я дарю вам в знак моей благодарности. Если когда-нибудь вам потребуется моя помощь, можете быть уверены, я ни в чем вам не откажу».

Он написал для меня адрес французского адвоката, через которого я могла послать ему письмо, но позднее я куда-то его затеряла. А кольцо я берегла, потому что у меня было совсем немного вещей, которые что-нибудь значили для меня, и кольцо стало памятью о человеке, который умел сострадать и умел страстно мечтать и которого я искренне уважала.

Я положила кольцо в шкатулку, закрыла ее и встала, чтобы поставить ее на место. Забравшись в теплую мягкую постель, я ощутила настоящее блаженство, настолько она была не похожа на постель, в которой мне приходилось спать на Монмартре. Великолепные простыни ирландского полотна, легкое шерстяное одеяло. Я задула свечу и несколько минут лежала в темноте, вспоминая необыкновенные приключения последнего дня. В это самое время вчера в маленьком парижском ресторанчике на Монмартре французский полицейский инспектор и господин из британского посольства предупредили меня о грозящем мне аресте за воровство, и у меня не было другого выхода, кроме как доказать свою невиновность или исчезнуть. А теперь...

– Тебе повезло, Ханна Маклиод! – сказала я себе.

Закрыв глаза, я поблагодарила Бога за спасение, помолилась за Тоби Кента и моих подруг в колледже – Аннет и Маргерит, потом еще за Армана и всех остальных из «Раковины», а потом мне пришло в голову, что я должна еще помолиться за владельцев Серебряного Леса, но этого я сделать не успела, потому что заснула.

* * *

К концу первой недели, что я прожила в Серебряном Лесу, я хорошо изучила дом, окрестности, деревню Брадвелл и втянулась в будничную жизнь дома, которая была куда менее напряженной, чем на Монмартре. Я уже знала всех слуг по именам, и мне казалось, что они неплохо относятся ко мне, наверное, потому что я старалась быть с ними предельно вежливой.

Мне не пришлось изменить первое впечатление, которое я получила от семьи мистера Райдера. Мэтти отлично управляла домом и от души помогала мне приспособиться к новой жизни в стране, которую я покинула ребенком и которую почти совсем забыла. Себастьяна Райдера я почти не видела, разве что за обедом. Его мало интересовали разговоры на домашние темы, но он был не прочь обсудить то, что печаталось в газетах о политике, правительстве и бизнесе. Лучше всех его понимала Джейн. Мэтти даже не делала вид, что ее интересует что-нибудь за пределами дома и деревни, а Джеральд вечно витал где-нибудь, ибо его увлекали только музыка и, к сожалению, моя персона. Одна только Джейн обязательно прочитывала утреннюю газету, и поскольку ее интересы полностью совпадали с интересами отца, она легко поддерживала с ним разговор.

У них обоих была привычка подшучивать над Джеральдом, спрашивая его мнение о том или ином предмете, который они обсуждали, и вынуждая его признаваться в полном своем невежестве. Обратив на это внимание, я тоже начала читать утреннюю газету, чтобы хоть что-нибудь знать о событиях в мире и время от времени отводить язвительные стрелы от Джеральда, вставляя несколько слов, правда, я остерегалась высказывать собственное мнение, а обыкновенно предпочитала задавать вопросы.

Джейн была так же равнодушна ко мне через неделю, как в первый вечер. Она не выказывала ни дружелюбия, ни вражды, но ее бесцеремонность никогда не переходила границ приличий. Она была аккуратна и внимательна во время занятий, и если раздражалась, когда я делала ей замечания по поводу произношения или грамматики, то на себя, а не на меня. Я тоже не могу сказать, что полюбила ее, но она вызывала у меня уважение.

Джеральд был совершенно сражен своей любовью, и ничего удивительного. Мальчик влюбился или думал, что влюбился, в первый раз в жизни. Не заметить это было невозможно, но, к счастью, мистер Райдер и Джейн, по-видимому, относились к этому с юмором, однако не терзали мальчика насмешками. Один-единственный раз мистер Райдер заговорил со мной об этом, когда мы оказались в гостиной одни перед обедом. Оторвавшись от своей газеты, он, не тратя лишних слов, сказал:

– Не волнуйтесь из-за Джеральда. Вы не виноваты, я вижу, и я не сомневаюсь, что скоро он придет в себя. Если же мальчик начнет вам надоедать, скажите мне, но лучше вам самой привести его в чувство.

Я была ему очень благодарна.

– О да, сэр. Я беспокоилась только из-за того, что вы можете подумать.

– О, не беспокойтесь. Если бы я был недоволен, вы бы первая об этом узнали.

Тут пришли Джеральд и Мэтти, и на этом наш разговор оборвался. Мэтти, конечно, тоже все видела и немного волновалась, пока не убедилась, что я не принимаю щенячьей любви Джеральда всерьез.

– Ну, тогда все в порядке, дорогая, – сказала она. – Из этого все равно ничего не выйдет, ведь он хозяин, а вы всего-навсего учительница без роду, без племени.

– Мэтти, я все понимаю. Да и мистер Райдер уже говорил со мной и знает, что я стараюсь отвадить Джеральда.

– Ну и хорошо.

Но шли недели, а отношение Джеральда ко мне не менялось. Правда, он был очень робок и не позволял себе ничего лишнего ни в словах, ни в поступках, но как бы я ни была с ним холодна, продолжал смотреть на меня обожающим взглядом.

Через месяц после того, как я обосновалась в Серебряном Лесу, меня представили викарию и кое-кому из местных дворян, а также всем лавочникам и мастеровым в деревне. Мистер Райдер был прав, когда говорил, что местные дворяне не в восторге от него. У меня сложилось впечатление, что они его презирают и в то же время боятся, наверное, потому что он был богат и могуществен, и слов на ветер не бросал.

Джеральд научил меня править двуколкой, и это в самом деле оказалось нетрудно, потому что лошади и пони в Серебряном Лесу были смирные и хорошо выученные. Еще он начал было учить меня ездить верхом, но через несколько дней Джейн взяла на себя эту заботу, чему я была ужасно рада, потому что, во-первых, она гораздо лучше его понимала особенности женского седла, а во-вторых, потому что Джеральд был излишне мягок со мной. Я немножко боялась лошадей, и он относился к этому с сочувствием, а Джейн не желала терпеть никаких капризов ни со стороны лошади, ни с моей стороны, так что ее твердость помогла мне быстрее обрести уверенность в себе.

В семье не было охотников, однако в конюшнях Серебряного Леса стояли две или три горячие лошадки, но к ним я не посмела ни разу приблизиться, оставляя их для Джейн и Джеральда, которые, как и их отец, были искусными наездниками. Через месяц я уже могла сама ездить на двуколке в деревню или кататься на Иве или Заплатке, тихих лошадках, которые мне нравились больше остальных. Джейн отдала мне свою амазонку, а Мэтти пригнала ее по мне, и ежедневные прогулки верхом стали для меня необходимостью. Каждое утро я час каталась верхом иногда с Джеральдом, иногда с Джейн, иногда с ними обоими, а иногда и одна.

К моей радости, Джеральд со своим музыкальным слухом легко усваивал французскую речь, о чем я с удовольствием доложила мистеру Райдеру. В школе у него тоже был французский, но зато учитель был англичанин, поэтому у него очень страдало произношение, но с этим он легко справлялся. Наверняка слух сыграл тут свою роль, к тому же на уроках он был очень внимателен и сосредоточен. Его письменные работы, правда, были много хуже, но мистер Райдер сказал мне, что это его не очень волнует. Ему было нужно, чтобы Джеральд свободно говорил по-французски.

Джейн, наоборот, гораздо успешнее продвигалась в письме, а с ее произношением я никак не могла справиться. Мне пришлось сообщить об этом ее отцу, когда он спросил меня о занятиях с его детьми, и я с облегчением вздохнула, когда он пожал плечами и сказал:

– Нельзя быть во всем первым. Для Джейн это не так важно.

Мой учительский опыт ограничивался тем временем, что я жила у миссис Тейлор после смерти матери и пыталась научить ее детей буквам и цифрам. Теперь мне приходилось по меньшей мере час проводить вечером, готовясь к урокам на следующий день. И все равно на работу я тратила очень мало времени, а большую часть дня была предоставлена сама себе. Я каталась на лошадях или бродила пешком, если позволяла погода, и довольно часто ездила вместе с Мэтти в деревню, где она делала покупки.

В моей новой жизни мне было чему поучиться у Мэтти. Я не имела ни малейшего представления о том, как надо вести домашнее хозяйство, не считая моего полуторалетнего опыта самостоятельной жизни на Монмартре. Но там я жила очень стесненно, правда, мне не надо было ни о ком думать, кроме себя, и у меня не было ни времени, ни места для поварских изысков. Теперь же с помощью Мэтти и нашей кухарки, миссис Флетчер, я научилась выбирать мясо в мясной лавке, овощи и фрукты, а также продумывать меню для целой семьи. Миссис Флетчер была ужасной болтушкой и к тому же очень шумела, но готовить она умела, и довольно много ее рецептов я записала к себе в тетрадь.

В Серебряном Лесу мне нетрудно было найти себе занятие по душе. Истинным сокровищем для меня стала библиотека Себастьяна Райдера, а когда я обнаружила, что книги там хранятся в беспорядке, то предложила составить каталог, на что получила короткий ответ хозяина:

– Да, если вам угодно.

Он даже не оторвался от газеты, которую читал.

Еще мне очень понравился сад при доме. Сад был большой, и хотя я с трудом отличала один цветок от другого, тем более что в это время года их было не так уж много, но мне очень нравилось надевать пальто и проводить часок с садовником Блейком или кем-нибудь из его помощников, наблюдая за тем, как они работают в теплицах, где много южных растений пережидало холодное время года. Иногда они поражались, стоило мне задать какой-нибудь вопрос, моему невежеству, но когда другие слуги рассказали им, что я выросла во Франции, они решили, что так оно и должно быть, коли я чужестранка.

Если не в чем другом, то в одном Серебряный Лес уж точно был не похож на другие дома, потому что ни Мэтти, ни я не принадлежали ни к хозяевам, ни к слугам, и мистеру Райдеру приходилось самому развлекать своих гостей, которых он приглашал к обеду, в основном деловых партнеров из-за границы. В таких случаях Мэтти и я обедали в маленькой гостиной, примыкавшей к спальне Мэтти. Она часто приглашала меня в эту гостиную поболтать часок, другой или сыграть в карты. Кстати, это она научила меня играть в криббидж.

Шла пятая неделя моего пребывания в Серебряном Лесу, когда на весь уик-енд приехали два француза. Мы с Мэтти отделились от хозяев, но в субботу вечером мистер Райдер послал мне сказать, что ждет меня в кабинете. Должна признаться, я испугалась, подумав, что его гости – переодетые полицейские, выследившие меня в Англии, хотя даже мне трудно было представить, кто стал бы мной заниматься, да еще в чужой стране. По ходу дела я поняла, что они приехали как деловые люди купить оружие у одной из его компаний. По-английски они говорили с трудом. Джеральд еще недостаточно знал французский для обсуждения всяких подробностей, поэтому послали за мной.

Мне самой было интересно, потому что во время переговоров я узнала много новых для меня технических терминов, которые решила включить в уроки с Джеральдом. Количество вооружения и денежные суммы, которыми они оперировали, были выше моего понимания, но я старалась сохранять на лице безразличное выражение, как бы ни было удивительно для меня то, что я говорила. Наверное, мне это удалось, потому что мистер Райдер поблагодарил меня прежде, чем отпустить, когда переговоры завершились.

Я редко вспоминала Францию, живя в Серебряном Лесу, но своих немногих друзей не забывала и всегда поминала их в молитвах, особенно Тоби Кента, который был в плавании, и, Бог знает, какие опасности ему грозили. После пасхальных каникул Джейн вновь стала каждый день ездить в школу, Джеральд продолжал смотреть на меня с немым обожанием, а в саду начали распускаться цветы, сначала нарциссы, потом тюльпаны и, наконец, камелии розовыми и красными гроздьями.

Как-то вечером я сидела в гостиной, листая «Татлер», и вдруг застыла от изумления, не зная, радоваться мне или огорчаться. Прямо перед моими глазами были две фотографии с подписями, а рядом три или четыре колонки текста. На одной фотографии была картина в раме, изображавшая мужчину в заношенном белом смокинге, и она ничего мне не говорила. Зато на другой была картина, написанная Тоби Кентом в последнее мое воскресенье на Монмартре.

Я со сложенными на коленях руками сидела рядом с раковиной, в которой была гора грязной посуды, и смотрела в окно на крыши и трубы на фоне неба. Фотография была не маленькая и черно-белая, и видно на ней все было как нельзя лучше, но я почувствовала облегчение, когда поняла, что меня на ней узнать нельзя. Если честно, то я сомневалась, что меня можно было бы узнать и на самой картине, поскольку Тоби писал свое восприятие меня, а не меня самое.

Оторвавшись на секунду от журнала, я порадовалась, что мистер Райдер уехал на два дня. Мэтти вязала, Джейн что-то вырезала, а Джеральд застыл над учебником, ибо он изо всех сил старался доставить мне удовольствие своими успехами во французском. Они все знали, что я была официанткой без единого су в кармане в одном из самых бедных кварталов Парижа, и у меня не было никаких причин не показывать им фотографию, но я решила этого не делать. Наученная горьким опытом, я привыкла смотреть вперед, а не назад, поэтому решила не вспоминать о своей парижской жизни, как раньше – о жизни в Англии. Если я признаюсь, что на картине я, то мне придется ответить на множество всяких вопросов о том, кто художник и почему я позировала для него, а мне совсем не хотелось говорить об этом.

Я опять уткнулась в журнал и прочитала: «Фотография с картины «Девушка с бабочкой» мистера Тоби Кента, которая произвела сенсацию на последней выставке в Париже».

Я очень обрадовалась успеху Тоби. Сенсация! Так говорилось в журнале. И он назвал ее «Девушка с бабочкой», потому что видел золотую бабочку у меня на плече. Это утвердило меня в моем решении ничего никому не говорить, даже Мэтти... Нет, тем более Мэтти. Она-то наверняка заинтересуется, почему и художник, и мистер Райдер называют меня одинаково.

Стараясь ничем не выдать своего волнения, я перевернула страницу, чтобы найти начало статьи. Она называлась «Современные импрессионисты», и быстро пробежала ее глазами, пока не наткнулась на несколько известных имен, которые Тоби называл мне, когда пытался объяснить, во что верили импрессионисты и как они работали. Потом я перевернула страницу, нашла имя Тоби и стала читать внимательно.

Англичанин Тоби Кент, которому едва исполнилось тридцать лет, получил неожиданную известность в парижских художественных кругах, благодаря своим пяти картинам. Из них более всего известна «Девушка с бабочкой», фотография с которой помещена на обложке.

Я ничего не понимала. Пять картин? Каким образом Тоби мог написать еще картины, когда он был в море без красок и кистей? Наверное, остальные четыре он написал раньше. Но ведь тут сказано, что «Девушка с бабочкой» – первая, и я помню, как Тони, смеясь, сказал мне тогда, что наконец-то нашел то, что искал много лет. В любом случае, если память меня не подводит, Тоби ушел в плавание и его еще нет в Париже.

Постаравшись унять свое удивление, я стала читать дальше.

На прошлой неделе ваш корреспондент сумел взять интервью у мистера Кента и задать ему вопрос, который возбудил больше всего любопытства в художественных кругах: «Почему вы назвали картину «Девушка с бабочкой» и кто вам позировал для нее?» Должен сказать, что манеры у мистера Кента весьма приятные, чего не скажешь об ответах. Повторяю в точности его слова: «Сэр, почему я назвал ее «Девушкой с бабочкой» – это мое дело, а кто она такая – ее дело».

Я мысленно улыбнулась, потому что почти слышала, как Тоби Кент произносит это. Ему весело, но он вовсе не желает производить нужное впечатление на корреспондента, который наверняка не из последних в своем мире. Когда я стала читать дальше, у меня перехватило дыхание.

Ходят слухи, что картину хотели купить несколько человек, но она была продана американскому коллекционеру за сумму, эквивалентную тысяче восьмистам фунтов стерлингов, несмотря на то, что были более выгодные предложения. Когда его спросили, почему он так поступил, мистер Кент весьма дружелюбно ответил следующее: «Какого ч...а вам надо это знать? К тому же я ее не продал, а сдал в аренду». Никому не удалось получить разъяснений на сей счет.

Я с трудом сдерживала радость, узнав о перемене в судьбе Тоби. Тысяча восемьсот фунтов! Да это же целое богатство. Но мне было гораздо важнее то, что ему удалось доказать всем, что он художник, ведь я знала, как много это значит для Тоби.

Дальше я читала не очень внимательно, потому что критик употреблял много специальных терминов, рассуждая о натурализме, цвете, грунте, мазках, о чем я имела не такое уж глубокое понятие. Мне показалось, что он не в восторге от импрессионистов, когда заявил, что Тоби вышел из этой школы, несмотря ни на что, с великолепными картинами. В них, как он написал, есть интеллектуальная безжалостность, чего нет ни у одного импрессиониста.

Наконец я добралась до последнего абзаца.

Из пяти картин, которые ваш корреспондент видел в галерее «Монтень», две – портреты, на двух изображены уличные сценки, и одна – натюрморт. Мы пересняли для вас два портрета. Более интересный из них, по-видимому, – «Девушка с бабочкой», но на мой взгляд другой ничем не уступает первому и называется «Официант». Кое-кому могут не понравиться работы мистера Кента, но у вашего корреспондента нет никаких сомнений в том, что его ждет великий успех.

Я еще раз взглянула на вторую фотографию, более внимательно, но поначалу все равно ничего не могла разобрать, зато потом, постепенно, из неряшливых мазков, как живой, появился Арман, с которым я вместе работала в «Раковине». Он был таким, каким я привыкла его видеть – в белом смокинге, с намазанными бриллиантином волосами, длинными, загибающимися книзу усами. Он стоял, чуть склонив голову набок, с блокнотом в руке, в который вписывал очередной заказ.

Я смотрела на него, как зачарованная, потрясенная тем, что увидела. На фотографии, на совсем маленькой фотографии, которая лишь отдаленно напоминала картину и на которой не было никаких других цветов, кроме черного и белого, колдовская кисть Тоби изобразила того Армана, которого вы не увидите ни на одной фотографии.

Я услышала свое имя и поняла, что его произнесли уже не в первый раз. Не сразу я пришла в себя и оглянулась. На меня с улыбкой смотрел Джеральд.

– Честное слово, Ханна, вы сейчас где-то витали и очень далеко отсюда. Что вас так заинтересовало в журнале?

– О, прошу прощения, мастер Джеральд. – Я закрыла журнал, стараясь не спешить, чтобы не дать повод думать, будто я что-то скрываю. – Я читала о парижских художниках. Их было очень много на Монмартре.

– Да, там их много, – сказал он, не выказывая особого интереса. – Я хотел немного поиграть «hammerclavier». Может быть, вы согласились бы пойти со мной и послушать.

Я напрягла память, которая весьма обогатилась за последние пять недель музыкальными знаниями, и спросила:

– Бетховена? Его сонату для фортепьяно?

Джеральд просиял.

– Да. Соната си бемоль мажор. Опус сто шесть.

– Спасибо, мастер Джеральд, с удовольствием, если мисс Джейн и Мэтти не возражают.

Через пять минут я уже слушала волшебную музыку, но совсем не так, как учил меня Джеральд, чтобы лучше понять ее. Я слушала ее иначе, чем обыкновенно, потому что мои мысли были далеко. Я думала о том, надо ли мне написать Тоби Кенту, чтобы он знал, как я рада его успеху. Поразмышляв об этом, я решила, что писать не надо. Вряд ли французская полиция перехватит письмо и выследит меня, просто у Тоби теперь другое положение, и хотя он всегда был очень добр ко мне, зачем ему мое письмо? Весь мир переменился для него, как он переменился для меня, и мы оба должны смотреть вперед, а не назад.

То ли от музыки, то ли от таких мыслей мне стало очень грустно, но, хотя я попыталась отыскать внутри себя причину этой грусти, я не смогла этого сделать, и пока Джеральд играл, tristesse занозой сидела у меня в сердце. Ночью в постели я долго лежала без сна, раздумывая о том, получила ли полиция мое письмо, а мистер Дойл – свои золотые запонки. В письме к Тоби я просила его поговорить об этом с инспектором Лекуром.

Наверное, я все-таки напишу Тоби и спрошу его...

Нет. Теперь, когда на него обрушился успех, он наверняка сменил квартиру, и если письмо дойдет до него, что маловероятно, оно всего лишь смутит его. Что бы там ни случилось, теперь это не имеет ко мне никакого отношения. Апаш, мистер Дойл, разгневанная молодая дама по имени Клара, мое бегство – все это осталось позади, и все эти люди ушли из моей жизни.

Так я решила, лежа в теплой постели в своей красивой спальне и погружаясь в сон, но прошло совсем немного времени, и я узнала, что была не права.

* * *

В одиннадцать часов утра я надела амазонку и направилась к конюшне. Урок, который я давала Джеральду, закончился в половине одиннадцатого, и, узнав, что я собираюсь покататься, он попросил разрешения поехать со мной. Отказать ему я не могла, но была несказанно рада, когда мистер Райдер потребовал, чтобы он присутствовал в кабинете на совещании с деловыми партнерами, приехавшими откуда-то с севера. Мне становилось все труднее избегать общества Джеральда, за исключением того времени, что он проводил за фортепиано. На отцовских совещаниях, как он мне признался, ему следовало лишь молчать и слушать, и у меня сложилось впечатление, что он мало что получал на них. После завтрака я сказала Фрэнку, третьему конюху, о своем желании покататься часок и предупредила, что приду в одиннадцать, поэтому когда я подошла к конюшне, Ива уже ждала меня.

Через пять минут она скакала по лугу на север, и я наслаждалась теплым солнышком, возвещавшим скорый приход лета.

За лугом поднимался лес, довольно густой, смешанный, в котором было множество дорожек и тропинок, петлявших между деревьями, и я решила попробовать проехать по одной из них, а если у меня хорошо получится, то пустить Иву в легкий галоп, что я делала всего один раз, да и то под присмотром Джейн.

Когда я перевела Иву на рысь, то стала повторять про себя слова Джейн, кричавшей мне в таких случаях:

– Легче поводья! Ханна! Дайте ей почувствовать, что вы начеку. Нет! Не так! Слушайте, вы сидите неправильно, но я вам скажу, как надо. Этого вам никто не скажет. Левую ногу держите, как мужчина. Главное – это правая нога. Правая нога должна быть параллельна хребту лошади, потому что она держит вас. Так лучше. А теперь опять плохо.

Советы Джейн были мне очень кстати, хотя она так часто поминала мою ляжку, что бедняжка Джеральд краснел и отворачивался, стоило ему подъехать поближе. Иногда мне хотелось полюбить Джейн, но она, как мне казалось, вовсе не нуждалась в моей любви и вообще в чьей-либо любви, кроме Мэтти. Она ставила перед собой цель и добивалась ее, но в ее отношении к людям было мало теплоты.

Я была довольна собой и Ивой, и мы рысью домчались до того места, где наша тропинка пересекалась с другой, так что мне надо было решить, куда сворачивать – направо или налево. Я решила повернуть направо, подняться на Бич-хилл и доехать до Бексворта, как с той стороны появился наездник. В этом месте лес был густой, поэтому его появление стало для меня полной неожиданностью.

Для Ивы тоже, поэтому она замедлила шаг, но для такого новичка, как я, и этого оказалось достаточно. Наверное, я бы удержалась в седле, если бы не сидела боком, а так я начала сползать назад. Левая нога выскочила из стремени, я выпустила из рук поводья и стала размахивать ими, чтобы удержать равновесие. Я лишь успела поднять правую ногу и зацепиться ею за седло. Ива стала как вкопанная, но мне это уже не помогло. Я окончательно потеряла равновесие и беспомощно полетела вниз на мягкую землю. Шляпа закрыла мне лицо.

Я не ушиблась, но так как у меня под юбкой не было бриджей, то, испугавшись того вида, в каком могу предстать перед всадником, торопливо поднялась на колени и одернула юбку, а потом уже поправила шляпу и взглянула на человека, появление которого стоило мне падения с лошади.

На большой чалой лошади сидел Тоби Кент, положив руки на переднюю луку и с явным интересом разглядывая меня.

– Мисс Маклиод, не могли бы вы повторить это еще раз? – спросил он. – Я что-то не все понял.

– Тоби! – Я была так изумлена, что забыла о шляпе. – Как?.. Когда?.. Вы?.. Ох, Тоби, как я рада вас видеть!

Он спрыгнул на землю и протянул было руки, чтобы помочь мне подняться, и вновь убрал их. Я рассмеялась, сама протянула ему руки, и он поставил меня на ноги. Несколько минут мы смотрели друг на друга. Я улыбалась, а он, склонив голову набок, словно оценивал меня.

– Итак, с вами все в порядке? – спросил он.

– Ну, конечно же, в порядке. Мне просто ужасно повезло. – Я была счастлива, как никогда, из-за этой неожиданной встречи. – Ох, Тоби, я ведь только вчера читала о вас в журнале и чуть не плясала от радости. Вы получили мое письмо? Вы были в полиции? Почему вы не в море? – Я протянула к нему руки и рассмеялась. – Господи, мне так много надо вам рассказать, и у меня много к вам вопросов. Но, ради Бога, почему вы тут?

– Ну, для начала... – Он снял шляпу и обошел меня кругом, стряхнув с моей спины иголки и листья. – Так лучше. – Он вновь стал передо мной, и я обратила внимание, что он одет, как подобает джентльмену на прогулке верхом. – Почему я тут? – повторил он мой вопрос. – Отчасти потому, что хотел повидать старого друга, отчасти потому, что привез послание от нового друга. Его зовут мистер Эндрю Дойл.

– Мистер Дойл? Но ведь этот человек...

– Он и есть, – учтиво подтвердил Тоби. – Именно его вы спасли от апаша.

– Друг?

– Да.

– Ну и слава Богу. Вы хотите сказать, что инспектор Лекур поверил тому, что я написала? Что я не хотела украсть золотые запонки? И ему удалось убедить в этом мистера Дойла?

Тоби задумчиво посмотрел на меня, потом провел кнутовищем по подбородку.

– Нет, – сказал он. – Все было совсем не так. И это еще одна причина, почему я решил сам проверить, все ли с вами в порядке. Дело в том, что инспектор Лекур не существует и никогда не существовал, и вас выманили из Франции обманом, юная Маклиод.

Глава 7

Я огляделась, ничего не понимая и решив, что я сплю, но вокруг были настоящие деревья, а наверху бело-голубое небо, радом стоял Тоби и придерживал свою лошадь, и Ива щипала сочную траву.

– Но я же встречалась с инспектором Лекуром, – сказала я. – Я говорила с ним и с господином из британского посольства. Это было в «Раковине» в тот самый вечер, когда вы уехали.

Тоби покачал головой.

– Господин был не из британского посольства. Он работал на человека по фамилии Бонифейс. А француз, которого наняли сыграть роль полицейского, его приятель.

В голове у меня творилось невесть что, и мне хотелось задать Тоби тысячу вопросов сразу, но я сказала только:

– Тоби... зачем?

– Понятия не имею. – Он кивнул на лошадь: – Может быть, мы покатаемся, и я вам расскажу все, что знаю.

Я постаралась сбросить охватившее меня оцепенение. Тоби оглушил меня своим сообщением, и я не могла так быстро взять себя в руки.

– Да. Да, конечно, Тоби. Все так непонятно, что мне не верится... Нет, я верю вам, но...

– Куда мы поедем? – ласково спросил Тоби.

– А... Туда, по лесу в долину до Солтерс-Копс. Там есть ложбина. Мы можем там посидеть и поговорить. Думаю, мы никого не встретим. Плохо, если нас увидят вместе?

Тоби улыбнулся:

– Не для меня.

– И не для меня. Вы могли подъехать к дому и спросить меня. Уверена, Мэтти разрешила бы нам поговорить в гостиной. Мистер Райдер тоже не стал бы возражать, если это никак не вредит его делам. Ах да, Мэтти – домоправительница, миссис Мэтьюз, она очень хорошая.

– Рад это слышать, – сказал он, – но поскольку я прятался почти три дня, чтобы повидаться с вами наедине, может быть, мы поедем, куда вы предложили.

Понемножку я приходила в себя и от неожиданной встречи, и от того, что узнала, хотя рассказ Тоби лишь усугубил таинственность недавних событий. У меня в голове мгновенно вспыхнула фраза, которую запомнил Альберт, когда подавал виски с содовой мистеру Себастьяну Райдеру и мистеру Бонифейсу: «Привезите мне девушку с бабочкой... сколько бы это ни стоило».

То, что я стала жертвой обмана и меня хитростью заманили в Англию, несомненно, испугало меня, но, с другой стороны, я уже не первую неделю жила в Серебряном Лесу и не чувствовала ни малейшей угрозы ни с чьей стороны. Я решила дождаться более подробного рассказа Тоби, надеясь, что он все прояснит.

Отряхивая руки, я смотрела, как он взял Иву за повод и подвел ее ко мне.

– Как вы обыкновенно садитесь на нее? – спросил он.

Я поправила шляпу.

– Конюх подсаживает меня.

– Хм...м...м... – недоверчиво пробурчал он.

Я рассмеялась.

– Тоби, о чем вы задумались? Да не расплачусь я, если вы дотронетесь до меня.

У Тоби на лбу разгладились морщины.

– В таком случае...

Тогда он взял меня за талию и легко посадил в седло, а, пока я устраивалась, сам вскочил на лошадь.

Неторопливая прогулка по лесу с моим другом Тоби доставила мне несказанное удовольствие.

– Вы не представляете, как я была счастлива, когда прочитала о вашем успехе, – сказала я. – Неужели правда, что все началось в тот день, когда вы написали меня возле раковины? Если это так, то я очень горжусь тем, что в нем есть кроха моего участия.

Он поглядел на меня с нескрываемым удивлением:

– Еще какая кроха, красавица, но я не понимаю, как вы можете сейчас говорить об этом. Неужели вам совсем не интересно, как вас обхитрили?

– Конечно, интересно, – ответила я, стараясь удержать правую ногу параллельно крупу лошади. – Но о вашем успехе мне тоже интересно узнать. Я хочу сказать... О Господи, я сама не знаю, что хочу сказать. Если была хитрость, значит, должен быть какой-нибудь результат, и он может быть хорошим для меня или плохим, и если плохим, то я могу его предотвратить или не могу, и если не могу, значит, мне придется с ним смириться.

Тоби опять поглядел на меня, потом на небо, словно ища на нем ответа, потом опять на меня.

– Боже милостивый, – сказал он, – да вы, Ханна, фаталистка. Настоящая фаталистка. Многие называют себя фаталистами, хотя они даже не знают, что это такое. За пределами Индии вы – первая фаталистка, которую я встретил. Но если подумать, это меня не удивляет, потому что...

– Тоби, – перебила я его, – не стоит об этом. Лучше расскажите мне, что было после моего бегства. Или вы собираетесь впустую тратить время, рассказывая мне обо мне?

– Все-таки я наполовину ирландец, и мне положено быть велеречивым. Но если вы уж так против, что ж, перейдем к делу. Сначала вы, Ханна. Итак, что случилось?

Мой рассказ занял всего несколько минут, даже включая характеристики всех членов семейства Райдеров и описание того, какое у меня замечательное положение в доме. Тоби молча слушал меня, хотя мне было нетрудно понять, что он очень удивлен.

– Значит, с тех пор, как Бонифейс привез вас сюда, ничего плохого не произошло? Совсем ничего? – стал он допытываться после того, как я кончила говорить.

– Ничего. Разве только в первый день. Совершенно случайно один из слуг слышал, как мистер Райдер просил или приказывал мистеру Бонифейсу привезти ему девушку с бабочкой, сколько бы это ни стоило. Мне это показалось странным, но, может быть, он просто таким образом выразил свое нетерпение... Я хочу сказать, нетерпение заполучить английскую девицу, свободно владеющую французским.

Тоби смотрел на меня во все глаза.

– Но почему он назвал вас девушкой с бабочкой? Не понимаю. Откуда он мог узнать о золотой бабочке у вас на плече?

– Понятия не имею. Но, может быть, он не знает. А может быть, кто-нибудь из моих подруг в колледже. Представьте, мистер Бонифейс расспрашивал обо мне, а она возьми и проговорись, вот он и стал меня так называть.

Тоби покачал головой:

– Не думаю.

– Больше меня так никто не называл, так что не волнуйтесь. Теперь ваш черед. Я думала, что вы ушли в море на несколько месяцев, и умираю, так хочу узнать, что же с вами приключилось на самом деле.

– О, все просто, – усмехнулся Тоби. – В Гавре, когда мы готовились к отплытию, какой-то дурак уронил мне на ногу ящик. Она распухла, как моя голова, и было ясно, что в море от меня не будет никакого толку, поэтому шкипер отпустил меня подобру-поздорову. Два дня я провалялся в больнице, а потом меня отправили домой с повязкой на ноге и костылем под мышкой.

Мне стало его очень жалко.

– Ох, Тоби, это так ужасно. Ведь без меня вам, наверно, никто не помог. А сейчас как?

Он взглянул на свою правую ногу.

– Болит иногда, но вполне терпимо. Синяк был ого-го-го. Но если был перелом, то его уже нет, потому что я совсем неплохо хожу. Но ботинок я смог натянуть всего десять дней назад. Ладно. Так я вернулся в Париж, а вас уже и след простыл, только письмо лежало на полу в моей комнате. О нет, еще мадам Бриан чуть с ума не сошла от страха из-за письма, которое вы оставили в своей комнате для полиции. Знаете, красавица, могли бы и пощадить бедняжку, вам ведь известно, как она боится полицию.

– Да, наверное, но я так устала и так боялась сама, что плохо соображала. Значит, вы сами отнесли письмо?

– Ну, уж нет! Сначала я провел дознание, как мы это называли во французском легионе. Я прочитал письмо, которое вы подбросили мне, потом вскрыл то, что вы оставили для полиции, правда, сделал это очень аккуратно, и мне оно ужасно не понравилось. Я отправился в ближайшую жандармерию, потом в муниципальную полицию, потом в первый отдел, потом в сыскную полицию и везде спрашивал инспектора Лекура, но никто о нем даже не слышал. Никто.

– С больной ногой? Ох, Тоби! Я совсем не хотела причинить вам столько хлопот.

– Юная Маклиод, перестаньте вздыхать о моей ноге. Вздыхайте лучше о себе!

– Не сердитесь. От этого у вас на лице еще больше веснушек.

– Я не сержусь. А вы лучше слушайте. Я не нашел инспектора Лекура и отправился в «Раковину» поговорить с папашей Шабрье. Могли же вы ему что-то сказать такое, что пролило бы свет на это дело. Так нет, вы ему ничего не сказали, но он вспомнил двух мужчин, которые накануне вашего бегства обедали в ресторане. Один был англичанином, а другой – французом. Еще он мне сказал, будто бы англичанин предупредил его, что вас собираются арестовать, и будто бы этот англичанин из британского посольства.

– Да, все правильно, – подтвердила я. – Другой же, смуглый, с козлиной бородкой, был инспектор Лекур. Его друг называл его Жак.

– То, что смуглый, с козлиной бородкой, – Жак Лекур, – мрачно продолжал Тоби, – это правильно, только он безработный актер, а не полицейский.

Я покачнулась, но быстро вернула правую ногу в правильное положение.

– Актер? Откуда вы знаете?

– Потому что он был там, когда я пришел, – сказал Тоби. – Папаша Шабрье и Арман показали мне его. К тому же Арман слышал почти все, что вы говорили, и он тоже подумал, что этот человек – полицейский. Наверно, Лекур решил, что дело кончено, если он сыграл свою роль и получил деньги. Так вот. Он сидел в углу как ни в чем не бывало, и ел жаркое из кролика, только на сей раз один, без своего английского дружка, к сожалению.

– Актер? – изумленно повторила я. – Но как вы узнали?

Тоби улыбнулся, очень довольный собой.

– Когда он расплачивался, Арман шепнул ему, что его друг из британского посольства ждет его у задней двери «Раковины». Ему, мол, нужно обсудить с ним нечто очень важное. Как только этот дурак вышел, крадучись, словно кошка, преследующая мышь, я стукнул его по затылку, поставил ногу на шею, и мы с ним очень мило поболтали. Так я узнал, что он актер и его нанял некий Бонифейс.

Мысли у меня путались, потому что мне надо было решить несколько задачек одновременно.

– Нанял? – переспросила я. – Бонифейс? Но зачем? А кто этот англичанин из посольства?

– Он не из посольства, – сказал Тоби. – Он – Чарли Гриндл и работает на мистера Томаса Бонифейса, одного из владельцев агентства Хескет, расположенного на Чэнсери-лейн в Лондоне. Лекур этого не знал. Я нашел его, когда сюда приехал.

– Хескет! – воскликнула я. – Ну да, я встречалась с миссис Хескет. Она живет в том же доме, что и мистер Бонифейс.

– Правильно, – подтвердил Тоби и подставил лицо солнышку, потому что мы как раз выехали из леса. – Ах, до чего же хороший денек. Я и забыл, как это бывает в Англии. Наверно, я должен что-нибудь такое же сказать об Ирландии, но, по правде говоря, там чуть ли не все время идет дождь.

– Тоби, как вы узнали о миссис Хескет?

– А она как раз оказалась в своей конторе на Чэнсери-лейн, когда я держал Чарли Гриндла за шею и бил головой об стену, рассчитывая кое-что у него узнать. Только не подумайте, Ханна, что мне это нравилось, просто, пока я был матросом, у меня появилось несколько плохих привычек.

– Нет, Тоби!

– О, совсем немного. Например...

– Нет, нет! Я хотела сказать, что на самом деле вы ведь не били его головой об стену?

– Бил, красавица. Конечно, я извинился перед миссис Хескет, и она оказалась чрезвычайно милой и все понимающей дамой. Мне даже кажется, что я ей понравился.

– Несмотря на то, что вы били несчастного мистера Гриндла головой об стену? Вы меня удивляете, Тоби Кент.

– А вы удивляете меня, юная Маклиод, следовательно, мы квиты.

– Ну и вы узнали, что хотели?

– Узнал. Миссис Хескет оказалась неистощимым фонтаном сведений, и я как следует искупался в нем.

– Понятно. Неплохо вы поездили, Тоби Кент. Но вы кое-чего недоговариваете. Что было между «Раковиной» и Чэнсери-лейн?

– Договорю сейчас. – Он помолчал, словно собираясь с мыслями. – Ну вот. Мистер Себастьян Райдер нанял мистера Бонифейса, чтобы он привез вас из Парижа в Серебряный Лес вроде для того, чтобы вы учили его детей французскому языку. Если это все-таки правда, я очень удивлюсь, но больше мне ничего неизвестно. Однако я совершенно уверен, что ему были нужны вы, Ханна, а не какая-нибудь вообще англичанка, владеющая французским. И опять я не знаю зачем. Бонифейс пришел к вам на улицу Лабарр, и вы отказались от его предложения. Тем не менее он успел разглядеть юношу, которого вы спасли от апаша и который лежал без сознания на вашей кровати.

Я кивнула.

– Да. Он очень неважно выглядел, и мне пришлось рассказать, что случилось.

– Умный парень этот мистер Бонифейс. Он не знал, как заставить вас принять его предложение и переехать в Серебряный Лес, и вы сами подсказали ему, что надо сделать. Уйдя от вас, он немедленно пошел на то место, где, как вы ему сказали, произошло преступление. Он знает, как ведут себя воры и грабители, этот Бонифейс, поэтому принялся искать в мусорных ящиках, ведь они, очистив бумажник от денег, обычно выбрасывают его, чтобы избавиться от улик. И он нашел, Ханна, нашел бумажник, правда, в нем не было денег, зато были всякие бумажки и визитная карточка с именем владельца, то есть Эндрю Дойла. А на обратной стороне карандашом оказался записан адрес отеля. Вандомская площадь. Вот туда-то и помчался наш мистер Бонифейс, чтобы навести справки, и нашел там сами знаете кого.

Я вспомнила, как мистер Дойл шептал женское имя, и спросила:

– Клару?

– Мисс Клару Уиллард из Техаса. Очень напористую американку, совершающую длительное турне по Европе с родителями, мистером Бенджамином Уиллардом и миссис Мелани Уиллард, и с кузеном Эндрю, который в ту минуту лежал на вашей кровати на Монмартре. Когда Бонифейс заявился в отель, родители Клары как раз отправились в жандармерию сообщить об исчезновении Эндрю, не вернувшегося с прогулки по Монмартру. Бонифейс рассказал Кларе туманную историю о том, как он нашел бумажник на улице и как ему будто бы сообщили, что одна уличная женщина напоила иностранца до бесчувствия и уволокла его к себе домой, естественно, предварительно ограбив.

– О Господи, не удивительно, что Клара так налетела на меня.

– Ну, она могла бы сначала расспросить вас, – сухо возразил Тоби. – Теперь вы понимаете, что это она привезла служащих из отеля на Монмартр и она увезла Эндрю Дойла, пригрозив вам полицией. Но, послушайте, Ханна, я должен вам передать кое-что от мистера Дойла, и лучше мне это сделать теперь. Он бы сам все вам сказал, но он сейчас в Мексике, однако я должен заверить вас, что скоро он будет в Англии и обязательно нанесет вам визит, чтобы лично поблагодарить вас.

– Поблагодарить?

– Ну да. Это и есть его послание вам, красавица. Я должен поблагодарить вас за то, что вы спасли ему жизнь, потому что он совершенно уверен, что без вас ему пришлось бы совсем худо.

– Но откуда он знает? Ведь он все время был без сознания.

– Значит, не все время. – В эту минуту мы уже подъехали к рощице и стали огибать ее. – Он говорит, что его словно парализовало от удара в голову, но он все видел и слышал, хотя почти как во сне. Время от времени он принимал вас за свою кузину Клару, но он определенно помнит все, начиная с первых слов подружки апаша и кончая бренди мадам Бриан. Но это пусть он сам вам все расскажет.

– Да? – в смятении переспросила я. – Вы, правда, думаете, что он захочет повидать меня? В конце концов, все это было так давно, да и что особенного я сделала? Просто ему повезло, что я оказалась рядом.

Тоби рассмеялся:

– Эндрю Дойл думает иначе. Должен вам сказать, что он человек высоких чувств, и теперь вы для него неотличимы от Жанны д'Арк.

– Тоби, не надо так шутить.

– Я не шучу. У него хорошая ирландская фамилия, и она бы гораздо больше подошла мне, потому что в нем всего одна шестнадцатая ирландской крови и семь шестнадцатых американской, что же до другой половины, то она полностью мексиканская, унаследованная им от матери, так что у него огонь горит в жилах.

Я остановила Иву и соскользнула на землю, радуясь тому, что мне так легко удалось это сделать, что мне больше не надо думать о том, как бы не свалиться с лошади, и что я могу получше сосредоточиться на разговоре с Тоби, который сел радом со мной на мягкую сухую травку, оставив лошадей неподалеку.

– Значит, Клара не была в полиции? – спросила я. Тоби покачал головой.

– Эндрю дня три не мог прийти в себя, но он все время повторял: «Девушка спасла мне жизнь, девушка спасла мне жизнь...» Все стало выглядеть совсем иначе, и его дядя Бенджамин Уиллард отправился на Монмартр поговорить с вами, а вас-то уже не было. От мадам Бриан он ничего не смог добиться, а я в это самое время шатался по полицейским участкам. Потом Эндрю, наконец, очнулся и все рассказал, после чего Клара с родителями тотчас вновь помчалась на улицу Лабарр в надежде застать вас дома. Да, кстати, я еще должен вам передать извинения от Клары. Она так же безудержна в покаянии, как и во всем остальном.

– Вы были дома, когда они пришли? – спросила я.

– Был, красавица. Это случилось как раз на следующий день после того, как я выбил правду из Лекура, и мы очень неплохо поговорили. Они прочитали ваши письма ко мне и в полицию и получили свои запонки. Я сказал им, что Бонифейс ловко их провел, и вы бы слышали, как Клара его честила. – Тоби хмыкнул и сорвал травинку. – Уилларды очень расстроились, – продолжал он чуть погодя, – потому что чувствовали себя виноватыми из-за невольного соучастия в темных делишках Бонифейса, ведь ни вас, ни его невозможно было отыскать, так же, как его помощника якобы из британского посольства. Клара была в ярости, а миссис Уиллард чуть не плакала.

– Они не виноваты, – сказала я и сняла шляпу, чтобы подставить лицо под ласковое весеннее солнышко. – Вы говорите, что мистер Дойл наполовину мексиканец? Это меня не удивляет. Он очень смуглый.

– Брат миссис Уиллард женился на мексиканке очень высокого происхождения. Эндрю – их сын. Отец умер несколько лет назад, а мать Эндрю еще жива. Почему это вы, юная Маклиод, никогда не задаете вопросов, которых я жду от вас?

– Не знаю. А что я должна спросить?

– Ну, например об Эндрю Дойле, ведь он очень хорош собой, очень богат и, насколько мне известно, очень влиятелен в политических кругах.

Я рассмеялась:

– Вы же знаете, Тоби, в этом смысле мужчины меня не интересуют.

– Правда. Хотя на самом деле я ждал, что вы спросите, как я нашел вас.

– Расскажите, пожалуйста.

– Ладно. Сначала я успокоил Уиллардов, сказал им, что вы на редкость разумная девица и можете без труда справиться с каким-то там Бонифейсом. – Тоби улыбнулся. – Эндрю согласился со мной, когда мы встретились через пару дней все вместе и он рассказал, как вы прогнали апаша с его подружкой, вооружившись всего-навсего шляпной булавкой.

– Господи, неужели он и это помнил?

– Помнил и рассказывал об этом с восхищением и настоящей романской страстностью.

Мы сидели в лощине, и Тоби рассказывал мне, что Уилларды ужасно сокрушались, будучи не в силах разыскать меня, потому что им непременно нужно было ехать дальше. Кларе и ее родителям непременно нужно было продолжать путешествие, потому что мистер Уиллард посещал европейские столицы, имея поручение от американского правительства. А Эндрю Дойлу надо было плыть в Веракруз, следовательно, недель на десять он совершенно выбывал из игры. Потом он собирался вернуться и присоединиться к Уиллардам в Лондоне, где они намеревались провести лето.

– Я им сказал, чтобы они не волновались, потому что я тоже собирался разыскивать вас. – Тоби вытянулся на траве, опершись на локоть, и солнце играло в его густых рыжих волосах. – Они, конечно, поняли, что с деньгами у меня не густо и весьма учтиво предложили мне кругленькую сумму, правда, я ничего у них не взял, тем не менее мы расстались друзьями и еще несколько раз виделись. Кажется, это был их третий визит, когда я заканчивал портрет вашего друга из «Раковины»...

– Армана! – радостно воскликнула я. – Да, да, я видела его в журнале рядом с моим портретом. Как он, Тоби? Они нашли кого-нибудь на мое место? Арману не стало хуже без меня?

Тоби вздохнул:

– Юная Маклиод, вы когда-нибудь перестанете задавать не относящиеся к делу вопросы? У меня и без этого есть что вам рассказать.

– Простите меня. Но все-таки как он?

– С Арманом все в порядке. Он стал чем-то вроде знаменитости после того, как я его написал, и наслаждается своим счастьем. На чем я остановился? А, да. Так вот, приехали Эндрю и дядя Бенджамин, потому что Эндрю стало уже много лучше. Портрет был в комнате, и когда дядя Бенджамин взглянул на него, то пришел в восторг. Он коллекционер, чтобы вы знали, и очень любит импрессионистов, чего я до тех пор даже не подозревал. Ну, если коротко, то этот довольно-таки уравновешенный господин не мог усидеть на месте, так ему захотелось купить мою картину. Более того, он мне сказал, что дружит с Жюлем Креспаном, владельцем самой знаменитой галереи, и он уверен, что тот непременно захочет выставить мои картины, если они не хуже портрета Армана.

Я вдруг вспомнила кое-что.

– А Бенджамин Уиллард – не тот американский коллекционер, о котором писали в журнале?

Тоби покачал головой.

– Нет, там написано о его племяннике Эндрю, который никогда не был коллекционером. Вот как получилось. Бенджамин Уиллард привез ко мне самого месье Креспана взглянуть на портрет Армана, и я стал рассказывать, как нашел свою манеру, когда писал другой портрет, выставленный в Салоне. Через десять минут мы все уже были в кэбе и ехали во Дворец Искусств. Картина была отвергнута, но...

– Отвергнута? Ах, Тоби!

Он усмехнулся:

– Креспан сказал, что я могу рассматривать это как комплимент, потому что все лучшие картины всегда заканчивали свой путь в Салоне Отверженных. Но, как бы то ни было, мы привезли «Девушку с бабочкой» домой, чего я никак не мог сделать до этого, и отец Клары и ее кузен Эндрю чуть не устроили у меня дуэль, кому будет принадлежать портрет. А Креспан потребовал, чтобы я выставил ее на продажу. Это было очень смешно, и я едва сдерживался.

– Но вы сказали, что мистер Эндрю Дойл – не коллекционер.

– Правильно. Но ему очень хотелось приобрести ваш портрет. В конце концов я объяснил им, что портрет не продается, но я могу уступить его на год Эндрю, поскольку Бенджамин уже купил «Официанта».

– Тоби, я никогда раньше не слышала, чтобы картины сдавали в аренду. Зачем вы это сделали?

– Господи, да это первая хорошая картина, которую я написал. Неужели вы думаете, что я могу ее продать? – Он печально улыбнулся. – По правде сказать, я вообще не собирался выпускать ее из рук. Но Эндрю было не угомонить, он кричал, требовал, просил, предлагал мне целое состояние, ну, я сказал, что могу дать ему ее на время за эту сумму. Я думал, он не согласится, а он ведь сумасшедший, так что я сам себя поймал в капкан, ведь не мог же я сказать, что пошутил.

Мы немного помолчали, и я постаралась как-то разложить по полочкам все, что рассказал мне Тоби. Потом я спросила:

– Вы им сказали, почему назвали картину «Девушка с бабочкой»?

Он сел и уставился на меня.

– Нет, глупая девчонка! Черт возьми, я никогда не выдаю чужие тайны.

– Не надо ругаться. Я только спросила.

– Да не ругаюсь я на вас. Я просто... просто я так выразил свое чувство негодования, ведь у меня плохой характер. – Он опять лег, но тут же вскочил. – Вы задаете не те вопросы, которых от вас ждут. Вы не хотите узнать, как я вас нашел? Я начал вам рассказывать, но где-то потерял нить...

– Прошу прощения. Рассказывайте, Тоби, я больше не произнесу ни слова, пока вы все не расскажете.

– Вот так хорошо. Значит, Дойлы оставили свои картины месье Креспану, чтобы он выставил их в галерее, а он мне сказал, чтобы я быстро написал еще, и мне пришлось этим заниматься несколько недель, правда, я все равно не мог никуда идти из-за ноги. Эндрю отплыл в свою Америку, Уилларды продолжили свое турне по Европе, а я, когда не писал, старался представить, куда вы могли подеваться. Я еще раз встретился с Лекуром, но он знал только, что человек, который его нанял, звался Бонифейсом и приехал из Англии. Он даже не знал настоящего имени помощника Бонифейса, который представлялся сотрудником посольства.

Тоби помолчал, потом достал из кармана блокнот и карандаш, что-то рисовал секунд тридцать, после чего показал мне на удивление похожий портрет блондина с длинным носом, с которым я разговаривала в «Раковине».

– Вот он, красавица.

Я хотела было заговорить, но вспомнила о своем обещании и молча кивнула.

– Чарли Гриндл, – сказал Тоби и порвал листок. – Нос у него был другой формы, когда мы с ним расстались. Да, шли недели, а я ничего не мог придумать. Тогда я написал своему другу в Англию, чтобы он поискал фирму, агентство или адвокатскую контору, на которой бы значилась фамилия Бонифейс. Из этого ничего не вышло и не могло выйти, потому что фирма называется – Агентство Хескет, по крайней мере, так она значится в почтовом справочнике.

Я хотела было спросить, не видел ли Тоби миссис Хескет и мистера Бонифейса вместе и не заметил ли, как она разговаривает в его присутствии, словно его нет рядом, но опять вспомнила о своем обещании и промолчала.

– Потом мне немножко повезло, – продолжал Тоби. – В вашей комнате все еще никто не жил, но ее должны были сдать, и мебель не выносили, потому что мадам Бриан рассчитывала, что новый жилец что-нибудь купит. Так вот, как-то раз я услышал шум за дверью, вышел посмотреть и – о чудо! – увидел мадам Бриан с щеткой в руках. Она собиралась прибрать в комнате перед приходом кого-то, кто хотел на нее посмотреть. Вот тогда на меня снизошло вдохновение, и я попросил ее не беспокоиться, потому что решил сам снять комнату.

Мне очень хотелось спросить его, зачем ему это было нужно, но я лишь позволила себе промычать:

– M...M...M...M?

Тоби рассмеялся.

– А почему нет? Деньги у меня были, переезжать мне не хотелось, но и чужого человека рядом мне было не нужно. Имело смысл снять комнату, и я это сделал. А на следующий день я нашел кое-что в верхнем ящике.

Он поискал в кармане и протянул мне визитную карточку мистера Томаса Бонифейса, которую он мне дал в то утро, когда пришел в первый раз в дом номер восемь на улице Лабарр. Там было его имя, довольно туманное обозначение профессии: «агент» и адрес в Лондоне.

– Прошли еще две недели, прежде чем моя нога позволила мне отправиться в путь, – сказал Тоби. – А тем временем я написал Уиллардам в Вену и сообщил, что напал на след, и еще написал Эндрю в Веракруз, но, Бог знает, когда он получит мое письмо и получит ли его вообще. В Англию я приехал неделю назад и сразу отправился на Чэнсери-лейн, где познакомился с миссис Хескет.

У Тоби засветились глаза, стоило ему вспомнить о ней, и он даже вздохнул.

– Ханна, это редкая женщина. Когда я добрался до Чэнсери-лейн, то, к моему великому сожалению, неусидчивый мистер Бонифейс опять был за границей, на сей раз в Испании по поручению другого клиента, но Чарли Гриндл оказался на месте. Арман мне его очень точно описал. Я сразу же ему сказал, что мне нужно с ним поговорить, объяснил, что мне от него нужно, и стукнул его головой об стену, как в комнату вошла миссис Хескет. Поскольку я считаю себя джентльменом, то я отпустил мистера Гриндла и снял шляпу, а мистер Гриндл со стоном повалился на пол.

Тут уж я не в силах оказалась сдержать смех. Тоби улегся на спину, закинул руки за голову и словно воочию увидел то, что произошло тогда.

– Она и глазом не моргнула, Ханна. «Я сама давно хотела это сделать, – сказала она. – Жалко, Бонифейса тут нет, а то вы бы и ему показали, что почем. Ну а теперь, чем могу вам служить, молодой человек?»

Я откинулась назад и смеялась, пока слезы не выступили у меня на глазах. Тоби так хорошо передразнил по-деловому точную речь миссис Хескет, что я будто слышала ее самое. И Тоби тоже смеялся вместе со мной. Бог знает, что могли бы подумать люди, если бы увидели, как я валяюсь на траве и хохочу во все горло. Немного придя в себя, я привстала и оперлась на локоть.

– Тоби, это так на нее похоже! Просто удивительно, она делит спальню с мистером Бонифейсом, а я это точно знаю, потому что переодевалась в ее спальне, и совсем не бывает с ним вместе.

– Я тоже так понял. – Тоби сел и потер глаза. – Ну, в общем, в один прекрасный момент я решил перестать быть драчуном и сделаться галантным кавалером, и, должен сказать, миссис Хескет это оценила, так что я ее пригласил на обед и в тот же вечер услышал от нее историю ее жизни. Я вам как-нибудь расскажу, когда у нас будет немножко времени.

– На обед? – переспросила я. – Ох, Тоби, на ленч – это ничего, но обед уже обязывает. Не со мной, конечно, – добавила я, вспомнив, как мы вместе обедали в Париже.

– Обязывает – хорошее слово, – согласился он, – но я ведь и не говорил, что не приглянулся ей, а мне это было очень на руку, потому что как раз от нее я узнал о том, что мистер Себастьян Райдер из Серебряного Леса был тем человеком, который хотел заполучить вас любой ценой якобы для обучения его детей французскому языку. В это я никак не могу поверить, если, конечно, не верить, что англичане на все способны, но, как бы то ни было, три дня назад я приехал сюда и остановился неподалеку в гостинице «Бык», что на перекрестке примерно в миле от этого места. В первое же утро я убедился, что вы живы-здоровы и катаетесь на лошадях, но только сегодня вы выехали одна, и у меня появилась возможность с вами поговорить.

Я села и посмотрела на часы. Прошел почти час с тех пор, как я уехала на прогулку.

– У меня осталось мало времени, – сказала я. – Но, Тоби, вы не представляете, как я тронута тем, что вы ради меня приехали в Англию. Могу только сказать, что поначалу я тоже была настороже, но пока не случилось ничего такого, отчего мне надо было бы перестать верить мистеру Бонифейсу или мистеру Райдеру. Я – всего-навсего учительница французского.

Я встала. Тоби тоже встал.

– Подождите, – удержал он меня. – У вас на платье и в волосах травинки. Не годится в таком виде возвращаться в Серебряный Лес.

Он зашел мне за спину, аккуратно вынул травинки из моих волос, а потом цилиндром стряхнул листья с платья.

– Я сама иногда не верю своему счастью. Правда, я живу в доме, потому что служу и получаю жалование, но у меня совсем не то положение, что у слуг, я почти что член семьи, так что не волнуйтесь за меня и успокойте Уиллардов на мой счет.

– Сами успокоите их, – заявил Тоби и повернул меня кругом посмотреть, не осталось ли где травинок. – Они скоро все будут в Лондоне, и вы тоже там будете.

– Я? – Удивленно поглядев на него, я надела шляпу. – Не понимаю.

– Все очень просто. Райдеры скоро переедут в свой лондонский дом на все лето.

– Откуда вам это известно?

– Бенджамин Уиллард, кроме всего прочего, возглавляет закупочную комиссию американских вооруженных сил, и европейские страны он посещает отчасти для ознакомления с тем вооружением, которое эти страны производят. Он сейчас снова в Париже, и два дня назад я ездил в Сент-Албанз, чтобы отправить ему телеграмму, в которой сообщил, что вы работаете учительницей французского у некоего Себастьяна Райдера из Брэдвелла и, кажется, с вами все в порядке. Он тотчас ответил мне, что знает или слышал о Себастьяне Райдере и вскоре должен иметь с ним деловую встречу в Лондоне. Вот так я узнал, что Райдеры собираются в Лондон. Кстати, мой хозяин в гостинице тоже подтвердил, что они обыкновенно уезжают на лето в Лондон.

– О Господи, я вовсе не хочу, чтобы Уилларды или мистер Дойл поднимали шум из-за того, что было в Париже.

Тоби надел цилиндр.

– По тому, что я наблюдал, я знаю, американцы умеют быть благодарными, и вам придется с этим смириться. Я скажу Уиллардам о нашей встрече, но на вашем месте я не стал бы ничего рассказывать мистеру Себастьяну Райдеру. Это его совсем не касается.

– Конечно нет, но, думаю, это его и не заинтересует. Дети и Мэтти – другое дело, но мне совсем не хочется вспоминать прошлое. – Тут мне в голову пришла странная мысль: – Вы думаете, мистер Райдер знает, как мистер Бонифейс поступил со мной в Париже?

– Нет. Райдеры в этом мире предпочитают сообщать своим прихвостням, какой они желали бы иметь результат, и не сомневаются, что будут его иметь, но в детали они не вникают. Бонифейс наверняка не рассказал своему клиенту о парижских хитростях.

– Тоби, вы уверены?

Он улыбнулся:

– Ну, конечно, красавица, потому что после весьма гостеприимного приема со стороны миссис Хескет и великолепно проведенного вечера я задал ей точно такой же вопрос, и, думаю, леди не обманула меня.

– Вы – ужасный человек, Тоби Кент, но я все равно очень рада вас видеть. Когда вы возвращаетесь в Париж?

– Пока не возвращаюсь. – Он что-то написал на листке бумаги и протянул его мне. – Я снял студию в Челси. Здесь адрес. Напишите или телеграфируйте мне, когда я вам понадоблюсь.

– Спасибо. – Я положила листок в карман амазонки, а Тоби отправился за Ивой. – Тоби, вы очень добры ко мне, и у вас была куча хлопот из-за меня. Не знаю, зачем вам все это.

– Очень просто, – торжественно произнес он. – Я в долгу перед девушкой с бабочкой. А теперь давайте забирайтесь на свою лошадку.

Он опять взял меня за талию и легко посадил на спину лошади, а потом помог найти стремя и подождал, пока я устроюсь как следует.

Должна сказать, что от его слов мне стало немножко грустно, наверное, из-за моего чрезмерного тщеславия, потому что я поняла, что ждала совсем не этого. Мне хотелось услышать, что мы старые друзья и он любит меня, а вовсе не то, что он у меня в долгу.

«Так тебе и надо, Ханна», – подумала я, а вслух весело прощебетала:

– Нет, Тоби, никогда больше не говорите мне это. Я всего лишь сидела в кресле и смотрела в окно.

Он не ответил мне, вскочил на лошадь и посмотрел на часы.

– Лучше нам попрощаться сейчас. Я уеду первый. Он убрал часы и сидел, положив руки на луку седла и не сводя с меня хмурого взгляда. Его зеленые глаза больше не смеялись. Рыжие кудри вылезали из-под цилиндра, который он не позаботился поправить.

– До свидания, Тоби. Наверно, мы еще увидимся в Лондоне.

Он безразлично кивнул, а потом вздохнул:

– Вот что я вам скажу, юная Маклиод. В моем роду не было колдунов и провидцев, и я тоже не волшебник, нет у меня такого дара, но я не могу избавиться от чувства, что собирается гроза. Хотел бы я знать, откуда она придет. Так что берегите себя. Не будьте такой доверчивой, черт возьми. Будьте же хоть чуточку подозрительны. И со всеми без разбору. С Себастьяном Райдером и его семейством, с благодарными Уиллардами, когда они пожелают встретиться с вами, и с Эндрю Дойлом. – Несколько мгновений он пребывал в задумчивости. – И со мной тоже.

Потом он кивнул мне, тронул каблуками бока лошади и умчался прочь, оставив меня удивленно смотреть ему вслед. Минуты через две-три я тоже тронулась в путь, ни на минуту не забывая о своей правой ноге, которую должна была держать параллельно крупу лошади, но в мыслях у меня было только одно: почему Тоби Кент хочет, чтобы я была с ним подозрительной.

Глава 8

Через три дня Мэтти сообщила мне, что мы на все лето отправляемся в Лондон. Я изо всех сил старалась выказать удивление, ибо предполагалось, что я не знаю об этом, но, к счастью, Мэтти была слишком занята приготовлениями, чтобы что-нибудь заметить.

Мне потребовалось несколько дней на обдумывание всего того, что мне рассказал Тоби. Меня мало заботила хитрость мистера Бонифейса, потому что она уже была в прошлом, но я никак не могла представить себе реакцию моего нанимателя на появление в Лондоне Уиллардов и мистера Дойла, которые пожелают увидеться со мной и поблагодарить меня за то, что я для них сделала. Сомнительно, чтобы мистеру Райдеру это понравилось, особенно если они отнесутся ко мне лучше, чем к обыкновенной наемной учительнице, но тут от меня ничего не зависело, и я в конце концов выкинула это из головы.

Никто ничего не заметил. Мэтти погрузилась в хлопоты, связанные с переездом, и я с радостью бралась ей помогать. Джеральд был весь в музыке или в мечтах об идеализированной Ханне Маклиод, не имевшей ничего общего с реальной мной, а Джейн и мистер Райдер занимались своими проблемами.

Через шестнадцать дней после нашей встречи с Тоби совершился переезд, и поезд привез нас в туманный Лондон. С вокзала семейство Райдеров ехало в одной карете, мы с Мэтти – в другой. Багаж отправили заранее более ранним поездом, на котором также уехали Фарроу и кое-кто из слуг. Обыкновенно мистер Райдер нанимал на лето дом, но со своими слугами, и на этот раз он снял дом на Портленд-плейс, совсем не похожий на дом в Серебряном Лесу, но очень красивый и просторный для лондонского дома, как сказала мне Мэтти, в котором было где повеселиться.

От Мэтти я узнала кое-что и о лондонских сезонах, во время которых все богатые люди устраивали приемы и балы и посещали всякие развлечения, наподобие скачек в Аскоте или регаты в Хенли. Себастьян Райдер не очень заботился о том, чтобы следовать моде. Он давал всего один бал, правда роскошный, и приглашал на него в основном своих деловых партнеров с женами, поскольку не желал балами завоевывать себе место среди лондонской знати. Кроме этого, были еще обеды, но гостей принимали не больше шести или восьми человек, а то и меньше, и все они были деловыми людьми или высокопоставленными чиновниками, иногда даже иностранными.

До этого лета в обязанности Мэтти входило развлекать детей, вывозя их то в Зоологический сад, то в парк Регента, то устраивая прогулку по реке. На сей раз она попросила меня помочь ей.

– Дорогая, я уже слишком стара стала для городских развлечений, – сказала она мне в первый же вечер нашего пребывания в доме на Портленд-плейс. – Хозяин не возражает, если вы будете сопровождать мисс Джейн и мастера Джеральда, а я только скажу вам спасибо.

– Но я почти совсем не знаю Лондон, – возразила я, – да и мастер Джеральд ненамного младше меня. Он не обидится, что его отдали под мою опеку?

Мэтти улыбнулась:

– Не думаю, что вам стоит из-за этого волноваться. Кстати, вы можете сделать вид, что он вас опекает. Задавайте ему вопросы, спрашивайте совета. Но мастер Джеральд такой мечтатель, что рядом с ним обязательно кто-нибудь должен быть, а мисс Джейн еще слишком юна. Насчет того, что вы не знаете Лондон, тоже ничего страшного. Вы умная девушка, Ханна, и прекрасно разберетесь в книжках и картах, которые я вам дам. Уверена, вы отлично справитесь, гораздо лучше, чем я, когда мне пришлось в первый раз вывозить их.

Через несколько дней я убедилась, что нет ничего проще, потому что Мэтти снабдила меня изрядной суммой денег и лондонские кэбы готовы были доставить нас, куда бы мы ни пожелали. Однако каждый день уезжать надолго мы не могли. Мистер Райдер время от времени приглашал гостей на обед и не желал, чтобы дети выглядели усталыми. Когда был назначен первый такой обед, мистер Райдер приказал мне еще утром явиться к нему в кабинет, где он в это время обычно работал с бумагами. Как всегда, он сразу приступил к делу:

– Сегодня я пригласил к обеду четырех господ и хочу, чтобы вы тоже были с нами. Наденьте ваше синее платье.

– Хорошо, сэр. Должна я сказать Мэтти, что ей тоже нужно быть?

– Нет. – Он откинулся на спинку кресла. – Мэтти не захочет обедать с нами при гостях. Это итальянцы. Они очень плохо говорят по-английски, зато, как почти все иностранцы, владеют французским. Дьявольски трудно развлекать людей, которые не говорят на твоем языке, так что вам придется переводить и поддерживать разговор. Все понятно?

– Да, сэр. Вы будете говорить о делах? Итальянские господа могут не знать некоторых французских специальных слов.

А вы их знаете?

– Те, которые выучила в Серебряном Лесу.

– Хорошо. Но это не ваша забота. О делах мы поговорим в другое время и в присутствии моих адвокатов. Обед – не деловая встреча, так что смело прекращайте всякие деловые разговоры. Говорите им, что я пригласил их отдохнуть и развлечься, а вовсе не работать. Понятно?

– Да, сэр.

– Это все.

Чем ближе было время обеда с итальянскими господами, тем я больше волновалась, зато когда они наконец приехали, у меня на волнение не осталось времени. Их сразу провели в гостиную, где мы уже все собрались в ожидании, и мистер Райдер представил их своим детям и мне. По-английски они говорили ужасно, и было видно, с каким облегчением они перешли на французский. Джейн и Джеральд помогали мне куда лучше, чем я ожидала. Они хорошо усвоили мои уроки и в течение всего обеда безустанно болтали с гостями на смеси английского с французским, производившей довольно забавное впечатление. Я поздравила их потом, высоко оценив их успехи, и сказала их отцу, что горжусь ими, отчего даже невозмутимая Джейн порозовела, не в силах удержать довольную улыбку. Я поняла, что мистер Райдер тоже доволен, когда, сидя в гостиной со своим вечным виски, он оторвался от газеты и даже ответил мне на мое: «Спокойной ночи».

Еще два раза меня приглашали присутствовать на обедах с гостями, и все было как нельзя лучше. Потом Мэтти как-то сказала мне, что ожидают высокопоставленного американского гостя с семьей.

– Он говорит по-английски, как мы с вами, – сказала она, – так что ваши услуги не потребуются хозяину. Альберт подаст нам обед в мою комнату, а потом мы поиграем в криббидж.

Я тотчас вспомнила нашу встречу с Тоби и поняла, что речь идет о мистере Бенджамине Уилларде и его семье, поэтому на всякий случай надела одно из своих лучших платьев. Я была в своей комнате, когда приехали гости, и прошло не больше десяти минут, как Вайолет, горничная, постучала в дверь. Я открыла.

– Мистер Фарроу, мисс, послал меня сказать, что хозяин ждет вас в гостиной.

– Сейчас, Вайолет?

– Да, прямо сейчас, мисс.

– Хорошо.

Я шла по лестнице и еще больше дрожала от страха, чем перед приездом итальянцев. В гостиной были двойные двери, и когда я открыла их и вошла, все разом повернулись ко мне, кроме Фарроу, который как раз в это время наливал шерри. Я закрыла дверь и опять стала лицом к людям, которых почти не разглядела до этого. Первой я увидела Клару, ее милые, хотя несколько резковатые черты, и слишком волевой подбородок. Она смотрела на меня с неподдельным интересом, а ее васильковые глаза показались мне на удивление добрыми, особенно в сравнении с тем, что я видела на лестнице в доме номер восемь на улице Лабарр. Она сидела на канапе рядом с женщиной, в которой легко угадывалась ее мать, миссис Мелани Уиллард, из-за ее сходства с дочерью. Обе были в элегантных платьях, и миссис Уиллард вглядывалась в меня с неменьшим любопытством, чем ее дочь, и с такой же доброжелательностью.

Джейн сидела в кресле в стиле восемнадцатого века, и рядом с ней стоял Джеральд. Себастьян Райдер стоял спиной к камину. На его лице, казалось, не отразилось ничего, но я уже научилась читать по нему за то время, что прожила в Серебряном Лесу, и поняла, что он совершенно ошеломлен, правда, это было неудивительно. Еще я поняла, что он решает для себя, как ему принять неожиданное приключение, одобрить его или нет.

В руке у него был бокал с шерри, так же как у двух других мужчин, стоявших рядом с ним. Один был высокий, худой, с густыми седеющими волосами и проницательным взглядом синих глаз. Насколько я поняла, это должен был быть отец Клары, мистер Бенджамин Уиллард. Другого мужчину я узнала сразу, но тогда все время, что он провел в качестве незваного гостя в моей комнатушке на Монмартре, он не открывал глаз, а теперь во все глаза смотрел на меня, полыхая огнем.

Для меня время тянулось очень долго, но на самом деле прошло всего несколько мгновений, прежде чем мистер Райдер произнес:

– Ханна, мои гости хотели повидаться с вами, – сказал он. – Оказывается, они искали вас все время с тех пор, как вы оказали услугу мистеру Дойлу в Париже, и вот недавно один из их друзей сообщил им, где вы живете, узнав об этом в агентстве Бонифейса. – Он обвел взглядом комнату. – Дамы и господа, это и есть Ханна Маклиод, учительница моих детей.

Мистер Уиллард поставил бокал на маленький столик и проговорил приятным голосом:

– Мы были бы вам очень обязаны, сэр, если бы вы представили нас.

– Конечно, – согласился мистер Райдер. – Ханна, я представляю вам мистера Бенджамина Уилларда. Его жена, миссис Уиллард. Их дочь, мисс Клара. И племянник, мистер Эндрю Дойл.

Я присела в реверансе:

– Добрый вечер, господа.

В это мгновение Клара вскочила, словно не могла больше усидеть на месте, и бросилась ко мне с распростертыми объятиями.

– О, Ханна, пожалуйста, простите меня! – со страстью воскликнула она. – Я так ужасно разговаривала с вами в тот день на Монмартре, но когда я узнала, что была не права, что мне надо благодарить вас за спасение моего милого кузена, вы уже уехали!

Немного смутившись, я ответила ей:

– Что вы, мисс Клара... не думайте об этом. Я все понимаю. Мне приятно, что я смогла помочь вам.

Миссис Уиллард тоже поднялась с канапе и подошла ко мне. Рядом уже стоял и мистер Уиллард. Бросив быстрый взгляд на мистера Дойла, я увидела, что он не отрывает от меня удивленного взгляда, а что до Джейн с Джеральдом, то они застыли с открытыми ртами, и даже мистер Себастьян Райдер не в силах оказался скрыть свое изумление. Он повернулся к мистеру Дойлу и спросил его:

– Она спасла вам жизнь?

В эту минуту Клара выпустила одну мою руку, и ею тотчас завладела миссис Уиллард.

– Мы от всей души благодарны вам, – сказала она. – Эндрю – сын моего покойного брата, и мы его любим как своего сына.

Она наклонилась и поцеловала меня в щеку, потом с улыбкой отдала мою руку своему мужу, который взял ее в обе ладони и с силой сжал со словами:

– Моя жена говорила от всех нас. Благодарю вас, Ханна Маклиод.

Теперь я уже по-настоящему смутилась. Щеки у меня заполыхали огнем. А мистер Уиллард, улыбаясь, повернулся, и я увидела, что ко мне приближается Эндрю Дойл. Он уже был без бокала и, когда подошел ко мне, сразу потянулся за моей рукой.

Я подала ему руку, и он наклонился над ней и поцеловал ее. Потом, не отпуская меня, он поднял голову и прочувственно произнес:

– Мисс Ханна, пока я жив, я не забуду вашей храбрости, ведь вы совсем юная девушка, и вместо того, чтобы бежать без оглядки, бросились мне на помощь, совсем одна, хотя мы с вами даже никогда не виделись до этого.

Мне стало неловко.

– Сэр, я уверена, вы слишком преувеличиваете. Мне нечего было бояться.

Но Эндрю Дойл с улыбкой покачал головой.

– Неправда, – проговорил он. – Я видел, как апаш хотел вас ударить.

– Апаш? – переспросила Джейн.

– Мои дети ничего не понимают, – вмешался Себастьян Райдер. – И я тоже. Нам ведь ничего не известно о подвигах Ханны. Но нам было бы очень интересно послушать о них.

Эндрю Дойл отпустил мою руку и повернулся к хозяину дома.

– Чтобы все рассказать, потребуется много времени, а я уже и так совершенно смутил мисс Ханну.

– О, это ничего, – резко возразил мистер Райдер – Обед будет подан в половине девятого, и у нас еще есть время. Давайте сядем, и вы нам все расскажете, молодой человек.

– Сэр, я еще нужна вам? – спросила я, в душе надеясь, что он меня отпустит.

Уилларды начали огорченно переглядываться, а Эндрю Дойл с умоляющим видом воскликнул:

– Сэр, пожалуйста!

– Садитесь, Ханна, садитесь, – весьма учтиво попросил меня мой хозяин и повернулся к гостям: – Может быть, вы хотели бы, чтобы Ханна пообедала с нами? Если нет гостей, мы обычно обедаем вместе.

– Сэр, в таком случае, – ответил ему мистер Уиллард, – если мы не нарушим ваш домашний порядок, мы сочли бы за честь, если бы она удостоила нас своим присутствием.

– Прекрасно, – сказал мистер Райдер, и я поняла, что расположение ко мне Уиллардов он записал себе в прибыль. – Фарроу, проследите, чтобы поставили еще один прибор, – приказал он дворецкому. – Вы свободны.

– Да, сэр, – едва слышно ответил Фарроу и вышел из гостиной.

– Мисс Ханна, – сказал Эндрю Дойл и подвинул мне стул.

Я его поблагодарила и, смутившись еще больше, села. Дамы заняли свои прежние места, пожилые господа тоже сели, и только один Эндрю Дойл остался стоять, в задумчивости склонив голову набок. Так продолжалось несколько мгновений, после чего он обвел взглядом всех, кто был в гостиной, и сказал:

– Пожалуйста, постарайтесь представить узенькую улочку на Монмартре и холодную зимнюю ночь. И безрассудного молодого человека, решившего прогуляться по кабаре и ресторанам этого неспокойного квартала.

Он пожал плечами.

– Безрассудным молодым человеком был я, тем не менее у меня хватило ума не брать с собой много денег и тем более ценностей... да, не считая золотых запонок, которые я забыл снять. Я пошел один, что тоже было неумно, и, естественно, заблудился. Вдруг из темноты появляется апаш и бьет меня по голове.

– Апаш? – изумленно воскликнул Джеральд.

– Да нет, не краснокожий индеец, – ответил ему Эндрю Дойл. – Теперь так называют воров и бандитов, которые промышляют на Монмартре. – Он немного помолчал, а потом с досадой стукнул кулаком по колену. – Этот страшный удар удивительную штуку сыграл со мной. Я лежал на земле, не в силах шевельнуть ни ногой, ни рукой, и все видел так, словно я не принимал участия в происходящем. С апашем была женщина. Насколько я понимаю, это обычное дело, и их женщины такие же кровожадные, как мужчины. Я видел, как они обыскивают меня, вытаскивают бумажник, берут деньги и выбрасывают его. Они пришли в ярость оттого, что у меня оказалось мало денег, и стали меня бить, оба.

Он замолчал, обернувшись к Себастьяну Райдеру.

– Сэр, эта история не совсем годится для вашей дочери. Надеюсь, я ее не очень растревожу.

– Она у меня росла не маменькиной дочкой, – резко возразил Себастьян Райдер. – И ваша история не фантазия, мистер Дойл. Я не очень поддерживаю ту точку зрения, что от молодых людей надо скрывать жестокости нашего мира. Пожалуйста, продолжайте.

– Боли я не чувствовал, – задумчиво, как бы заново все переживая, проговорил Эндрю Дойл. – Наверно, они были пьяными, потому что не сняли с меня пальто и не нашли золотых запонок. – Он пожал плечами. – Они меня били, а я не чувствовал боли, но я понимал, что если они не перестанут меня бить, то я могу умереть. Однако я ничего не мог поделать. А потом... потом мне послышался стук каблучков. Да, я не только видел, я еще слышал. И я услышал, как совсем молодая женщина, которая вдруг оказалась рядом, кричит на апаша по-французски. Они стали смеяться над ней, и апаш даже хотел было ее стукнуть, но она вытащила из шляпы булавку и ткнула ею ему в руку, так что он взвыл от боли. А чуть погодя он опять взвыл, потому что, не ожидая, когда он придет в себя, она стукнула его каблуком по коленке.

Я услыхала, как вздохнул Джеральд, и поняла, что он смотрит на меня с еще большим обожанием, чем обычно, но не подняла головы, а осталась сидеть, как сидела, сложив руки на коленях и опустив глаза.

– Все быстро закончилось, – продолжал Эндрю Дойл. – Девушка, то есть мисс Ханна Маклиод, наверно, чем-то пригрозила напавшим на меня воришкам, но я почти ничего не понял из того, что она им кричала по-французски, и они просто-напросто сбежали. Потом она попыталась привести меня в чувство, и мне удалось немножко помочь ей, когда она поставила меня на ноги и почти потащила на себе... – Он умолк. – Потащила в свою конуру. Ну да, на шестой этаж мрачной трущобы. Только не подумайте о ней плохо, потому что она открыла для меня свой дом, то есть подарила мне жизнь, ведь если бы она оставила меня на улице, я бы наверняка умер от побоев и от холода.

В гостиной стало очень тихо. Я хотела украдкой поглядеть на гостей мистера Райдера, но тут же опять опустила глаза, потому что все, кто был в комнате, смотрели на меня, а не на мистера Дойла.

Потом я опять услыхала его голос:

– С помощью мужчины и старой карги, как выяснилось, консьержки и ее мужа, мисс Ханна дотащила меня до своей комнаты и уложила на свою кровать. Потом мои мысли стали путаться. Я то приходил в себя, то погружался в небытие. Я не понимал, где я и что происходит. Мне казалось, что Клара говорит со мной, смывает мне кровь с лица, смазывает раны на боках. Потом опять появилась старая карга и дала мне что-то выпить. – Его передернуло от воспоминания, и он махнул рукой. – С этой минуты я ничего не помню. В себя я пришел только в отеле через несколько дней, рядом была сестра милосердия и мои родные.

Какое счастье, что он ничего не помнит, подумала я, потому что не представляла, как он будет рассказывать о том, что я легла рядом с ним, чтобы не замерзнуть.

– К сожалению, – продолжал мистер Дойл, – тетя, дядя и кузина Клара были обмануты негодяем, сообщившим им, где меня найти, но обвинившим Ханну в воровстве. Кончилось это тем, что моя верная кузина была, мало сказать, недобра к Ханне, когда явилась к ней с двумя служащими из отеля, чтобы унести меня домой, и, боюсь, этой доброй и храброй девушке было весьма обидно слушать, как ее обвиняют в том, от чего она меня спасла, рискуя своей жизнью.

У меня вырвался нервный смешок, и я сказала:

– Наверно, все так и было бы, если бы я не боялась, что меня арестуют. – Я посмотрела на Клару. – Все это давно в прошлом, и пора забыть, что да как там было.

– Когда мы узнали правду, – вмешался мистер Уиллард, – мы немедленно отправились выразить Ханне нашу благодарность, но она уже уехала. – Он криво усмехнулся. – Наверно, естественный страх перед полицией заставил ее принять предложение, как я понимаю, вашего агента, мистер Райдер. Как бы то ни было, но мы познакомились с соседом Ханны, мистером Тоби Кентом, который недавно весьма прославился как художник и который тоже был весьма озабочен ее исчезновением. Мы с женой и дочерью должны были ехать дальше, Эндрю тоже отправился за океан, и у нас не было возможности самим искать Ханну, но, к счастью, этим занялся мистер Кент, и он сообщил нам добрые новости. – Он искоса взглянул на Себастьяна Райдера. – Мы были рады узнать, что она в безопасности и живет в доме джентльмена с безупречной репутацией, к тому же мы с вами должны были встретиться во время моего визита в Лондон.

Себастьян Райдер с интересом смотрел на меня. Он медленно кивнул.

– Удивительная история, – сказал он. – Ханна, почему вы умолчали об этом?

Я не знала, что мне сказать, но потом решилась:

– Драться с помощью булавок и каблуков, сэр, на Монмартре иногда необходимо, но это вовсе не говорит о хорошем воспитании. К тому же я постоянно помнила о французской полиции, которая подозревала меня в воровстве, и мне не хотелось об этом говорить.

Мистер Райдер коротко рассмеялся:

– В здравом смысле вам не откажешь. Наверно, вы очень удивились, когда увидели мисс Клару и мистера Дойла.

Это не было похоже на вопрос, поэтому я промолчала. А так как я продолжала сидеть с опущенной головой, то изумилась, услыхав восторженный голос Джейн:

– Потрясающая история! Ханна, неужели вы в самом деле все это сделали?

– Да, – прошептала я и умоляюще посмотрела на мистера Бенджамина Уилларда, который, как мне показалось, был в состоянии понять мои чувства. Моя мольба не осталась без ответа.

– Эндрю, – жестко проговорил он, – вы все рассказали и поблагодарили Ханну. Ваша мечта исполнилась, а теперь оставьте ее в покое хотя бы на время. Насколько я понимаю, она не желает ничего вспоминать и уж тем более представляться героиней, так что, будучи гостями нашего милого хозяина, мы должны уважить чувства мисс Ханны, у которой мы и так в долгу.

Мистер Уиллард был умным человеком, поэтому, якобы обращаясь к гостям, он также потребовал и от хозяев дома оставить в покое жертву их любопытства. Миссис Уиллард тоже сразу поняла, что хотел сказать ее муж.

– Дорогой Бен, ты прав. Конечно, мистер Райдер не отказался послушать Эндрю, но, боюсь, как бы он не подумал, что американцы не умеют вести себя в обществе и любят слушать только себя. – Она добродушно рассмеялась: – Сядь, милый Эндрю. Мне хочется попросить Джейн рассказать нам о Серебряном Лесе. Я слышала, это удивительно красивый дом. Он ведь очень старый и у него долгая история, правда, Джейн? В Соединенных Штатах все недавно, поэтому для нас совершенно невероятно видеть тут дома и соборы, которым чуть ли не тысяча лет.

– Нет, миссис Уиллард, наш дом совсем не старый, – сказала Джейн. – Мой отец построил его...

Я мысленно перевела дух. Мистер Уиллард заговорил с мистером Райдером, Джеральд подвинул свой стул поближе к Кларе, а Эндрю Дойл сел рядом со мной.

– Простите меня, если вам было неприятно, – тихо проговорил он. – Я больше ни слова не скажу об этом происшествии, мисс Ханна. Скажите, вам нравится жить в Англии? Наверно, вам теперь неплохо после стольких лет нищеты на Монмартре?

– Да, сэр, мне повезло, – ответила я. – Только, пожалуйста, не думайте, что я была несчастлива на Монмартре. У меня был дом и была постоянная работа.

Он непонимающе уставился на меня.

– Странно, что такая воспитанная молодая леди была довольна той жизнью.

Я не могла не улыбнуться его наивности.

– Полагаю, вы ошибаетесь насчет моего воспитания.

Он покачал головой.

– Нет, – медленно проговорил он. – Нет, мисс Ханна, не думаю. Я многого не понимаю, хотя говорил о вас с вашим другом. – Он понизил голос. – Вы знаете, что ваш портрет у меня?

Я кивнула и спокойно сказала:

– Да, от Тоби. Я рада, что ему повезло.

– И я тоже. Он мне очень нравится, а дядя говорит, что он великий художник. – Эндрю Дойл скривился. – Я не коллекционер и не художник, но мне ужасно приятно иметь у себя картину, хотя бы один год, ведь это замечательная картина. Но вы не откроете мне тайну названия? Он ни за что не хотел сказать, почему назвал ее «Девушка с бабочкой».

– Я тоже не скажу, сэр, если Тоби не говорит.

– Ну, конечно. Я вас не принуждаю.

Тут вошел Фарроу и объявил, что обед подан. Себастьян Райдер предложил руку миссис Уиллард и сказал, повернувшись к мистеру Уилларду:

– Сэр, не подадите ли вы руку моей дочери Джейн? Джеральд позаботится о мисс Кларе, а мистер Дойл, если не возражает, о Ханне.

Я старалась, как могла, в тот вечер, но не могу сказать, что мне нравилась моя роль. Гости были весьма милы со мной, особенно Клара, однако я чувствовала себя не в своей тарелке. Это был не тот случай, когда от меня требовалось развлекать гостей, поэтому мне не хотелось особенно привлекать к себе внимание, а с другой стороны, не могла же я ограничиваться только «да» и «нет», следовательно, мне все время приходилось думать о том, чтобы не потерять чувство меры.

Когда дамы покинули джентльменов, собиравшихся пить портвейн и курить сигары, и вошли в гостиную, Клара обняла меня.

– Вам было тяжело, правда, дорогая? – участливо спросила она.

– Что тяжело, Клара? – вмешалась Джейн, не дав мне ответить.

Тогда миссис Уиллард взяла Джейн за руку, подвела к дивану и ответила вместо меня.

– Тяжело быть не хозяйкой, не гостьей и не служанкой, – улыбнулась она, совершенно меня очаровав. – Знаете, Джейн, расскажите мне о вашей школе, а они пусть тоже поболтают, не будем им мешать.

Я боялась, что Клара задаст мне массу вопросов, на которые мне будет трудно ответить из-за Джейн, потому что в Серебряном Лесу ничего не знали ни о Тоби Кенте, ни о хитрости мистера Бонифейса. Однако мне не надо было бояться, так как Клара сразу принялась рассказывать о своем доме в Америке в штате Вирджиния и о том, что там принято и не принято. Мне понравился ее голос и то, как она прелестно растягивала слова, но больше всего я радовалась возможности помолчать и лишь время от времени задавать какой-нибудь вопрос. Из нашей первой встречи я вынесла впечатление о мисс Кларе как о весьма самостоятельной и даже сердитой особе, но на сей раз она была очень добросердечна и открыта и совершенно не стремилась мне покровительствовать.

Из ее рассказа я узнала, что еще три года назад ее семья жила в Галвестоне в штате Техас, а потом ее отец возглавил Закупочную комиссию и им пришлось переехать в Вирджинию, чтобы быть поближе к Вашингтону. Отец Эндрю, то есть ее дядя, строил железные дороги в Мексике и там женился. Эндрю родился в Монтеррее, не больше, чем в ста милях от Техаса. Клара с детства помнила поездки с родителями в Монтеррей, которые они совершали через год, а когда оставались дома, то принимали у себя Эндрю с родителями, так что кузены неплохо знали друг друга.

Мне оставалось только благодарить мою мать за уроки географии и себя за горы книг, прочитанных в колледже для юных девиц, потому что хотя я не смогла бы показать на карте Главестон или Монтеррей, но по крайней мере знала, где находится Техас, и представляла мысленно карту с Рио-Гранде на северной границе, сужающейся к югу Мексики.

– Когда умер отец Эндрю, – сказала Клара, – его мать, тетя Мария, вернулась на гасиенду своих родителей. Эндрю большей частью живет там, но... – Она запнулась и виновато поглядела на меня. – Впрочем, думаю, это не секрет. Эндрю у нас бунтовщик. У него есть идеалы. Мне кажется, он романтик. Ненавидит, как живут в Мексике. Бедные там хуже собак, а богатые, словно лорды. Он из-за этого поссорился со своей матерью и всей родней, и мы ужасно переживаем. Нет, мы его, конечно же, понимаем, но мой отец всегда ему говорит, нельзя ничего изменить за одну ночь.

Клара посмотрела на мать, оживленно беседовавшую с Джейн, и продолжала, понизив голос:

– Бунтовщики собираются в отряды в диких частях страны, и мы думаем, что Эндрю познакомился с кем-то из вождей и оказывает ему поддержку. Это очень опасно, потому что родственники его матери занимают важные посты в правительстве и придут в ярость, если узнают, что он всерьез помогает этим людям. Для властей они разбойники, а для Эндрю – патриоты, борющиеся за свободу своей родины. – Она вздохнула и покачала головой. – Наверно, Эндрю прав, но папа говорит, что он ничего не добьется своей помощью. Я была так рада, когда Эндрю согласился поехать с нами в Европу. Может быть, это его немножко охолодит.

Меня не удивило, что Эндрю Дойл – идеалист и романтик. Я это предполагала по тому, как он живописал мою стычку с апашем, однако все остальное, о чем говорила Клара, было от меня очень далеко и почти фантастично. В уютной гостиной прекрасного лондонского дома трудно было представить себе страну, в которой разбойничают вольные люди, наверно, потому что я ни с чем подобным никогда не встречалась. Для Клары же это было частью ее жизни, которую она хорошо знала, ибо не раз была в Мексике, зато, наверно, она совсем не представляла себе, как я жила в Париже.

Тихо, так, чтобы Джейн ничего не слышала, я сказала:

– Тоби Кент говорил, что мистер Дойл вернулся в Мексику, а вы поехали дальше по европейским странам. Наверно, вы расстроились, что вам не удалось удержать его подольше.

Клара опять вздохнула:

– О да. Иногда он просто невозможен. Мы даже не знали, зачем он возвращается, разве что он получил письмо от человека, который стоит во главе одного из отрядов. Наверно, вы читали в газетах о Рамоне Дельгадо.

Поразмыслив несколько мгновений, я покачала головой.

– Нет, не читала, – сказала я, – но в наших газетах вообще мало пишут о Мексике, если только там не случается что-нибудь из ряда вон выходящее.

– Да, возможно, – не стала возражать Клара. – В наших то же самое. И мы бы, верно, тоже не интересовались тамошними делами, если бы не Эндрю. Как бы то ни было, нам кажется, что Эндрю ездил повидаться именно с Рамоном Дельгадо, потому что когда он вернулся, то принялся расспрашивать отца, как ему купить побольше ружей. Значит, из-за ружей он и ездил в Мексику. Знаете, папа очень на него рассердился, и Эндрю больше с ним о ружьях не заговаривал. Мне бы очень хотелось, чтобы он осел в Америке и забыл думать о Мексике.

– А его мать может уехать оттуда? – спросила я.

– Нет, она не уедет, – подумав, ответила Клара. – Я люблю тетю Марию, но после смерти дяди Хэнка она вернулась в свою семью и стала очень... даже слишком мексиканкой, как мне кажется. Они с Эндрю перестали понимать друг друга, и это очень печально.

Едва она это сказала, как отворилась дверь и вошли мужчины. Джеральд сразу направился к нам с Кларой. Он, по-видимому, испытывал огромное облегчение, получив возможность отделиться от старших, и принялся болтать с нами. Я мало говорила, да и неуместно мне было особенно болтать, но, к счастью, Клара любила классическую музыку и была достаточно образована, чтобы найти с Джеральдом общий язык.

Чуть погодя я обратила внимание на то, что мистер Райдер и мистер Уиллард изучают свои записные книжки.

– Мелани, ты не проверишь, что у нас двадцать первого? – обратился мистер Уиллард к жене. – Это через неделю. Мистер Райдер приглашает нас на прогулку по реке, которую он устраивает для некоторых из своих знакомых. Мы прокатимся по Темзе от Вестминстера до Кью.

– Очень заманчивое приглашение, – проговорила миссис Уиллард, доставая из сумочки записную книжку. – Мне кажется, у нас не намечено ничего такого, чего нельзя было бы не отменить. Подожди... Да, мы с Кларой свободны двадцать первого.

– Будем надеяться, погода нас не подведет, – сказал мистер Райдер. – Вот увидите, все будет очень интересно, и, если пожелаете, вы сможете посетить сады.

– Папа, как хорошо! – воскликнула Джейн. – Ты нам ничего не говорил о прогулке. Кто еще будет?

– Еще три гостя, – ответил ее отец. – Мистер и миссис Хью Ритчи и сэр Джон Теннант.

Я как раз в эту минуту смотрела на Джейн и обратила внимание, что она удивленно мигнула. Тогда я повернулась к Джеральду. Он смотрел на отца с откровенным изумлением. Себастьян Райдер спрятал записную книжку и вновь обратился к гостям:

– Вам они наверняка понравятся, – продолжал он. – Хью Ритчи – член парламента и помощник министра, который в один прекрасный день добьется высокого положения. Его жена Анна – дочь сэра Джона Теннанта, одного из богатейших землевладельцев в графстве Кент.

Клара захлопала в ладоши.

– Он – сэр? – восторженно переспросила она. – О Господи, ну разве это не чудо? Мистер Райдер, он баронет?

– Не совсем, мисс Клара. Сэр Джон – не наследственный дворянин. Одинокий рыцарь.

– Одинокий рыцарь? Он не женат? Вы сказали, что миссис Ритчи – его дочь?

Себастьян Райдер улыбнулся.

– Он, правда, одинокий рыцарь, но это у нас только так называется. Первоначально смысл заключался в том, что такой рыцарь не принадлежит ни к какому ордену. Увы, английская система титулов не из простых.

– Я не ошибаюсь, – вступил в разговор мистер Уиллард, – сэр Джон – президент судостроительной компании «Хейли и Теннант»?

– Вы совершенно правы, – ответил мистер Райдер, – хотя у нас в Англии это называется председатель. Вполне возможно, что вы поддерживаете с его компанией деловые отношения или теперь заключите контракт.

– Думаю, они этого хотят, – сказал мистер Уиллард. – Они вели переписку с нашей комиссией, но пока я еще не делал им официальных предложений.

– Наша прогулка – всего лишь развлечение, – торопливо проговорил мистер Райдер. – Даже речи не может быть, чтобы сэр Джон начал обсуждать деловые вопросы.

В ответ мистер Уиллард улыбнулся и махнул рукой.

– О, это меня совершенно не волнует, сэр, – сказал он. – Не сомневаюсь, с капиталами у сэра Джона все в порядке, так что нам совсем неплохо встретиться для начала в непринужденной обстановке.

Он еще что-то говорил, но я уже не улавливала смысл его слов отчасти из-за непомерной усталости от своего странного положения полугостьи-полуслужанки, отчасти из-за любопытства, которое пробудили во мне Джеральд и Джейн, и отчасти из-за смутного ощущения, что я уже где-то слышала фамилию Теннанта.

Я ужасно обрадовалась, когда минут через десять мистер Уиллард сказал, что его семейству пора, как он выразился, «в путь», употребив американское выражение, которое я не совсем поняла и которое Клара тотчас мне объяснила. Несмотря на все трудности, что мне пришлось преодолеть в течение вечера, мне очень понравились Уилларды своей открытостью, а также, хотя они принадлежали к высшему свету, теплотой, дружелюбием и отсутствием какой-либо претенциозности. Мне пришлось последней прощаться с ними, и я рассчитывала ограничиться реверансом, однако все они подали мне руку. Эндрю Дойл вновь склонился над моей рукой и спросил:

– Мисс Ханна, мы увидимся с вами во время речной прогулки?

Я не знала, что мне отвечать, но не успела выказать свое смущение, как вмешался мистер Райдер:

– Она будет.

Через несколько минут, когда гости ушли и я поднялась наверх, то увидала под дверью у Мэтти свет. Она часто засиживалась допоздна, раскладывая пасьянс, и всегда была рада, если я заглядывала к ней ненадолго после приема, на котором вынуждена была присутствовать. Я постучалась, и она, пригласив меня войти, с улыбкой оторвалась от своих карт, разложенных на карточном столе красного дерева.

– Ну как, дорогая, хорошо провели вечер?

– Немножко странно, Мэтти, потому что среди гостей был джентльмен, которому я как-то помогла в Париже, когда на него напали... О, пожалуйста, не просите меня ничего рассказывать. Я совершенно уверена, что мастер Джеральд все вам повторит за завтраком. – Я села рядом с ней. – Что это за пасьянс?

– Мисс Миллиган.

Я взглянула на разложенные карты и увидела, что на руках у нее их осталось совсем немного.

– Боюсь, Мэтти, на этот раз не получится.

– И я так думаю, но все же попробуем. – И она продолжила заниматься пасьянсом. – Хозяин доволен?

– Кажется, да. Вы знаете, он задумал прогулку по реке через неделю?

– Нет, он мне ничего не говорил, но времени еще много, если он задумал только холодный ленч. Он сказал, сколько будет гостей?

– Сказал, что возьмет меня, только не знаю зачем. А гости будут те же, что сегодня, и еще трое. Мистер и миссис Ритчи и сэр Джон Теннант.

Мэтти бросила карты на стол и в изумлении уставилась на меня:

– Теннант? Не может быть, девочка! Ты ослышалась!

– Да нет, я совершенно уверена, что не ослышалась. Сэр Джон – глава судостроительной компании.

Она глядела на меня пустыми глазами и медленно качала головой.

– Не понимаю, – проговорила она в конце концов. – Ничего не понимаю.

– Мне показалось, мисс Джейн и мастер Джеральд тоже удивились. Мэтти, что в этом такого особенного?

– Хозяин ненавидит сэра Джона Теннанта, – почти прошептала она, – больше, чем кого бы то ни было, и ненавидит уже много лет. Это он убил мистера Хэрольда.

– Убил? – недоверчиво переспросила я.

Мне еще не приходилось слышать о мистере Хэрольде.

– Довел его до самоубийства, – сказала Мэтти, подбирая дрожащими руками карты. – Это было очень давно. Больше двадцати лет назад. Мистер Хэрольд был единоутробным братом хозяину и всего несколькими годами старше. Хозяин, говорят, в нем души не чаял. Это случилось задолго до того, как я начала тут работать. Мне рассказали старые слуги.

– Мэтти, я не хотела бы быть навязчивой, ведь ко мне это не имеет никакого отношения.

– Я никогда не говорила об этом с новыми слугами, которые пришли после смерти миссис Райдер, упокой, Господи, ее душу, но вы, Ханна, я знаю, не сплетница, и лучше вам знать, что к чему, если этот сэр Джон Теннант в самом деле приглашен на прогулку. Хозяин всего раза два называл его при мне, тем не менее я уверена, его чувства не ослабли с годами.

– Дети наверняка знают, – сказала я. – Поэтому они удивились.

– Да, они знают, дорогая, хотя мы, конечно же, никогда об этом не говорим. Все бизнес. Мистер Себастьян тогда только-только открыл свою первую фабрику, а мистер Хэрольд владел судоходной фирмой, правда, маленькой. Оба они были очень умные и быстро шли в гору, чему были обязаны только себе самим, потому что начинали почти что ни с чем. Я в этом ничего не понимаю, но получилось вроде мистер Хэрольд переоценил свои силы и купил больше пароходов, чем мог оплатить. Тут-то сэр Джон Теннант и сыграл с ним какую-то штуку, как будто потребовал деньги раньше, чем они договаривались, потому что на его верфи строились корабли.

Мэтти посмотрела на остававшиеся еще на столе карты и стала собирать их в колоду.

– Ну, мистер Хэрольд и сэр Джон очень поссорились. Не знаю уж всех подробностей, но старые слуги говорили, будто сэр Джон хотел мистера Хэрольда пустить по миру и к этому все вел. Мистер Хэрольд все потерял до последнего пенни. Он должен был вскоре жениться на девушке из хорошей семьи, однако, когда это случилось, родители разорвали помолвку. Мистер Себастьян хотел продать свою фабрику, да и вообще все, и помочь брату, но его денег все равно не хватило бы. И мистер Хэрольд не разрешил.

Мэтти аккуратно сложила карты и трясущимися руками убрала их на место.

– Чтобы как-то выкрутиться, мистер Хэрольд как будто сделал то, что не должен был делать, – прошептала она. – И сэр Джон хотел отдать его под суд. Ну вот мистер Хэрольд пошел как-то вроде стрелять зайцев и не вернулся. Потом его нашли мертвого, и можно было подумать, что произошел несчастный случай, только мистер Себастьян не поверил. Он возненавидел сэра Джона Теннанта и теперь его ненавидит. Один раз он заговорил со мной о нем, когда прочитал о нем в газете, и выпил на пару рюмок виски больше, чем обычно. «Рано или поздно, Мэтти, я с ним разделаюсь, – сказал он. – Случай обязательно представится, а ждать я умею».

Меня охватила дрожь при мысли о ненависти, которую холили и лелеяли столько времени.

– Вы думаете, мистер Райдер задумал что-нибудь против сэра Джона? – спросила я.

Мэтти пожала плечами:

– Кто знает? Но вы должны помнить, что хозяин ничего не забыл и не простил.

– Но почему тогда сэр Джон Теннант принимает приглашение отдохнуть от человека, который его так сильно ненавидит?

Мэтти покачала головой:

– О, дорогая, он ведь ничего не знает. Мистер Хэрольд и мистер Себастьян занимались разными делами, и фамилии у них разные, потому что отцы разные. Да и давно все это было, так что вряд ли сэр Джон представляет, от кого получил приглашение.

– Да, наверное, не представляет.

Мы помолчали пару минут.

– Наверняка мистер Райдер захочет навредить сэру Джону в делах, а у нас будет всего-навсего развлекательная прогулка, – прервала я молчание.

Мэтти вздохнула.

– Не думайте об этом, Ханна, – сказала она. – Что бы хозяин ни задумал, к нам с вами это не имеет отношения.

– Да, вы правы. – Я погладила ее по руке и встала. – Спокойной ночи, Мэтти. Хороших вам снов.

– И вам, дорогая.

Позднее, уже переодевшись в ночную рубашку, я подошла к окну и, отодвинув занавеску, стала смотреть на лондонские крыши на фоне ясного звездного неба. Мне было отчего задуматься, но, к счастью, Мэтти об этом не знала. Пока она рассказывала историю брата моего хозяина, я неожиданно вспомнила, откуда мне известно имя сэра Джона Теннанта. О нем мне написала моя мама в предсмертном письме, когда советовала в случае безвыходного положения обратиться к адвокатам и спросить у них совета относительно Благотворительного общества Теннанта.

Может быть, оно не имело ничего общего с сэром Джоном Теннантом. Хоть его фамилия и не была очень распространена, вполне вероятно, что он не один Теннант в Англии. Но я никак не могла представить, что моя мама была знакома с титулованным землевладельцем и председателем большой судостроительной компании.

И моими мыслями завладело другое имя, которое я услышала тоже вечером, но постаралась не выказать, будто мне уже приходилось его слышать. Я посмотрела на ящик, в котором хранилась шкатулка с моими сокровищами. Когда Клара рассказывала мне о тревогах семьи из-за Эндрю, она упомянула имя вождя, вероятно, встречавшегося с Эндрю во время его последней поездки в Мексику, имя Рамона Дельгадо. Я не сомневалась, что она говорит о человеке с гордыми орлиными чертами лица, трагическими глазами и неуемным желанием уничтожить то зло, которое существует на его родине. Человек с таким именем один раз открыл свое сердце юной слушательнице, ничего не знавшей о подобных вещах, и подарил ей кольцо из мексиканского серебра со своими инициалами, потому что она доброжелательно слушала его и своими простыми словами вселила в него новые надежды.

В конце концов я опустила занавеску и босыми ногами пошлепала через всю комнату к кровати. В имени Теннанта я не усмотрела ничего угрожающего для себя, а тем более в имени человека, который был теперь на другом краю земли, идеалиста и романтика не хуже Эндрю Дойла. Тем не менее, лежа в темноте, я чувствовала нити невидимой сети, оплетавшей меня со всех сторон.

Глава 9

На другой день, выкинув из головы все глупые опасения, я с удовольствием вместе с Джейн и Джеральдом отправилась в Музей естественной истории в Южном Кенсингтоне. Как я и ожидала, за завтраком Джеральд заново рассказал всю историю, которую перед этим услышал от Эндрю, причем с таким пафосом, что я не знала, куда деваться от смущения.

На Мэтти она тоже произвела сильное впечатление. Зато как всегда резкая и прямолинейная Джейн, заявив, что не представляла, какая я «храбрая», предложила заняться чем-нибудь еще, за что я была ей несказанно благодарна. Чуть позже во время урока она, нахмурившись, спросила:

– Вы знаете, что папа не берет меня на прогулку, о которой говорил вчера?

Я очень удивилась:

– Нет, мисс Джейн. А почему?

– Не знаю. Наверное, боится скандала. Он ведь считает сэра Джона Теннанта своим заклятым врагом, хотя вряд ли сэр Джон об этом знает. Как бы то ни было, папа требует, чтобы я осталась дома, и даже слушать ничего не желает.

Мне не очень хотелось, чтобы она втянула меня в обсуждение этого вопроса, поэтому я торопливо проговорила:

– Cela ne mе regarde pas, Mаm selle Jane. Veuilleg parler en français, s il vous plait...

Больше ничего сказано не было ни тогда, ни потом, и даже Джеральд ни разу не заикнулся о прогулке, наверно, потому что сестра передала ему, как я дала ей понять, что это не моего ума дело.

После посещения музея мы уселись в кэб и поехали по набережной Челси до Вестминстера, а потом уже свернули на Портленд-плейс. Улочки Челси напомнили мне о Тоби Кенте, и мне стало интересно, живет ли он еще тут или уехал в Париж. У меня сохранился его адрес, и я решила немедленно написать ему, как только мы приедем домой.

А на другой день я получила письмо, первое письмо с тех пор, как я поселилась в Англии, и тотчас узнала небрежный и в то же время понятный почерк Тоби Кента. Письмо было коротким.

Юная Маклиод! Здравствуйте. Пожалуйста, попозируйте мне еще раз! Лучше всего днем. В это время в моей студии хороший свет.

Ton vicille ami,

бывший матрос Тоби Кент

Хетти принесла письмо мне в комнату вместе с утренним чаем, и я, прочитав его, рассмеялась. После завтрака я отправилась в кабинет мистера Райдера и спросила, не уделит ли он мне несколько минут. Он оторвался от бумаг, которые читал, и сказал:

– Да. Слушаю вас, Ханна.

– Могу я взять выходной на этой неделе или на следующей, сэр?

– А почему бы нет?

– Я хотела быть уверенной, что не понадоблюсь вам.

– Хорошо. Что-нибудь случилось?

– Меня пригласил мой друг. Он живет в Челси. Мистер Райдер откинулся на спинку кресла:

– У вас есть друзья в Челси?

– Джентльмен по имени Тоби Кент, сэр. Он художник, и мы знакомы еще с Монмартра.

– Художник? Откуда он знает, где вы живете?

– Сэр, Уилларды и мистер Эндрю Дойл знакомы с ним. Наверно, они ему сказали адрес.

Себастьян Райдер задумчиво кивнул:

– Я тоже слышал о Кенте. Недавно он весьма прославился в Париже. Пара фотографий с его картин была в журнале месяц назад. Как я понимаю, вы позировали ему для «Девушки с бабочкой?»

Я в изумлении уставилась на него.

– Д... да, сэр, – пролепетала я. – Не думала, что вы знаете. Надеюсь, сэр, вы не сердитесь?

– Я догадался. А почему, черт подери, я должен сердиться? Мне самому нравятся некоторые картины этого молодого человека. В клубе мне сказали, что у него большое будущее.

– Сэр, я не знала, что это вам интересно.

– Мне неинтересно. Мне интересны вложения. – Себастьян Райдер оглядел меня веселым взглядом. – Значит, вы хотите встретиться с этим молодым человеком? Я только думаю насчет приличий...

– О нет, сэр. На Монмартре мы жили на одном этаже, и мистер Кент всегда относился ко мне с большим уважением. Вы думаете, я могу бросить тень на вашу семью, если пойду к нему одна? Но я попрошу Мэтти...

– О Господи, нет, – нетерпеливо проговорил он. – Плевать мне на приличия. Когда вы хотите взять выходной?

– Я точно не решила, куда мы завтра отправимся с мисс Джейн и мастером Джеральдом, так что я сегодня напишу мистеру Кенту, и он получит письмо с вечерней почтой, и, если вы не возражаете, я хотела бы уйти завтра.

– Да. Хорошо. Если он будет выставлять свои картины, скажите мне, в какой галерее.

– Да, сэр. Спасибо.

Я ушла к себе и написала ответ Тоби Кенту, потом надела шляпку и перчатки и вышла из дому, чтобы отправить его до урока с Джеральдом. На другой день я сразу после завтрака отправилась в Челси. Поскольку я уже начала понемногу откладывать деньги, то решила не тратиться на кэб, а на омнибусе добралась до площади Пикадилли, а там пошла пешком, время от времени с удовольствием заглядывая в сады возле набережной Челси.

День был теплый, и, подойдя поближе к дому Тоби, я увидела его на улице на скамейке в рубашке с короткими рукавами и с буханкой хлеба в руках, от которой он отламывал по кусочку и бросал голубям. При виде меня он поднялся, бросил последний ломоть на землю и улыбнулся.

– День добрый, красавица. Я получил ваше письмо, а вот и вы собственной персоной.

– Здравствуйте. Тоби. Как приятно было получить от вас письмо.

Он отступил на шаг и, уперев руки в бока, внимательно оглядел меня.

– Это платье скрывает ваши плечи, – хмуро проговорил он.

– Ну да. Не могу же я ходить по улицам декольтированная. И потом, вы не написали, в каком виде хотите меня запечатлеть.

Он хмыкнул:

– Я подумывал о портрете, а у вас прелестные плечи и шея.

– Не можете же вы все время писать девушек с бабочками.

– Нет, наверно, – проговорил он, не отрывая от меня задумчивого взгляда. – Платье у вас вполне ничего. Ладно, придется мне удовлетвориться лицом. Оно у вас тоже не так уж плохо.

Я рассмеялась:

– Ничего себе ирландский комплимент!

– Ладно, пошли. Неблагодарные создания эти голуби, скажу я вам. – Мы перешли через дорогу. – Как вам живется у Райдера? Все хорошо? Вчера я виделся с Эндрю Дойлом, и он мне сказал, что по виду вроде все в порядке. Вот моя дверь. Теперь наверх. Лестниц здесь не меньше, чем на Монмартре.

У Тоби оказалась очень симпатичная мастерская с верхним светом и окном на Темзу Правда, у меня было немного времени оглядеться, потому что Тоби подготовился к моему приходу и сразу усадил меня в кресло с прямой спинкой.

– Снимайте шляпу, Ханна, и садитесь, будьте хорошей девочкой. Нет, нет. Смотрите прямо на меня. Так лучше. Нет, у вас из прически выбилась прядь, надо ее поправить.

– Неудивительно, ведь вы мне не дали ни минутки привести себя в порядок. У вас есть зеркало, или вы сами будете меня причесывать?

– Ладно. – Он легонько коснулся моей головы. – Вот так. Прекрасно. Вам удобно?

– Удобно. Так куда мне смотреть?

– На меня. И, пожалуйста, помолчите. Поговорим чуть позже. Я вам скажу когда.

– Слушаю, сэр.

Он усмехнулся:

– Вы – единственная натурщица, которая никогда на меня не злится, юная Маклиод, да благословит вас Бог.

Он принялся смешивать краски, и вскоре работа захватила его. Тяжело дыша и что-то бормоча себе под нос, он то воинственно бросался на холст, то совсем исчезал за ним, а то вдруг выныривал и подолгу не отрывал от меня глаз. Через двадцать минут он вздохнул, положил кисть и палитру на стол, взял холст в руки и бросил его в угол, а потом вполне спокойно и дружелюбно спросил:

– Как вы думаете, красавица, вы не могли бы сварить ваш чудесный кофе?

– Я постараюсь, Тоби. Кофе в кухне?

– Я вам покажу. Девушки обычно спрашивают, что случилось и почему я не рисую, и, Бог знает, что еще, – сказал он, провожая меня в маленькую, но очень уютную кухню. – А с вами так спокойно, благослови вас Господь. Я ни разу, представьте себе, не пил приличного кофе с тех пор, как приехал в Англию. Эти кондитеры ни черта не умеют. Вот так же во Франции нигде не выпьешь хорошего чаю.

Я открыла дверцу кладовки.

– Тоби, все дело не в кондитерах, а в воде. Мы с нашей кухаркой чего только не перепробовали, а потом решили, что дело все-таки в воде. Французская вода хороша для кофе, а английская – для чая. Знаете, у вас тут есть немножко чая. Может быть, я поставлю кипятить чайник?

– Такая молодая и такая мудрая, – сказал Тоби. – Делайте чай, только не разговаривайте. Я хочу понаблюдать за вами.

Меня совершенно не смущало то, что он уселся в кресло и стал напряженно вглядываться в каждое мое движение, пока я заваривала чай, однако мне стоило большого усилия не рассмеяться, глядя на него. Едва он сделал пару глотков, как вскочил и требовательно попросил:

– Пойдемте, Ханна. Побыстрее.

И мы оба бросились в мастерскую. Не успела я сесть, как он поставил новый холст на мольберт и схватил кисть и палитру. Вновь он что-то бормотал и тяжело дышал, словно борясь с холстом, а минут через двадцать рассмеялся, продолжая быстро работать, так что я поняла, что напряжение покинуло его и он с удовольствием накладывает мазок за мазком.

– Как вам понравились Уилларды и Эндрю Дойл? – спросил он.

– Мне можно разговаривать?

– Конечно, можно. Только не тогда, когда я на вас смотрю.

– Ладно. Они все очень милые, но я чувствовала себя немножко неловко. Они вели себя так, словно я великая героиня и в самом деле спасла мистеру Дойлу жизнь.

– Наверно, так и есть.

– Глупости. Просто он очень романтичен, правда? Я думаю, он хороший человек. Клара мне рассказала, что он очень много делает для бедных мексиканцев.

– Господи, это я все знаю. В Париже он целый вечер рассказывал мне, как жестоко обращаются в Мексике с крестьянами. Вы заметили, что он в вас влюблен?

Я вскочила с кресла:

– Что?

– Спокойно. Этот парень в вас влюблен.

– Мистер Дойл?

– Кто же еще?

– Тоби, вы шутите.

Он появился из-за холста и уставился на меня отсутствующим взглядом.

– Нет. Так оно и есть, я вам точно говорю. Отчасти это потому, что вы его спасли, отчасти потому, что вы – бедная крестьянка, и к тому же прехорошенькая.

– О Господи.

– При чем тут Господи? Он богат, и я почти не сомневаюсь, что он попросит вас стать его женой. Из вас выйдет очаровательная дама, которой будет вполне по силам отвратить его от опасных помыслов.

Я улыбнулась:

– Нет, вы все-таки шутите.

– Может быть, но я в этом не уверен. Вы же сами сказали, что Эндрю – весьма романтическая натура.

– Неужели он настолько влюблен, – недовольно спросила я, – что собирается ухаживать за мной?

Тоби повернулся ко мне спиной, чтобы посмотреть на свое творение.

– А если и так, что в этом плохого?

– Это будет ужасно. Вы же знаете, что я ни за кого не могу выйти замуж, даже если бы очень этого хотела.

– Тогда будем надеяться, что он не сделает вам предложение. Расскажите, как вам живется у Райдеров.

– Хорошо. Сейчас соображу. Мистер Райдер бесцеремонен, но я не обращаю на него внимания, он вообще такой. Зато я неплохо лажу с Мэтти и детьми. Джеральд тоже влюблен, но я перестала обращать на него внимание. В общем-то, у меня очень приятная жизнь. Немного работы и много свободы.

– Прекрасно. – Тоби оторвался от картины и взглянул на меня. – Все еще никаких намеков, почему Райдеру во что бы то ни стало надо было заполучить девушку с бабочкой?

– Никаких. Ой... Только вчера я узнала, что он видел фотографии ваших картин в журнале и понял, кого вы рисовали. Сказал, что догадался. Наверно, мистер Бонифейс сказал ему, что мы с вами жили по соседству. Он знает о вашей славе и вроде бы хочет приобрести одну из ваших картин.

– Он ведь не коллекционер?

– Нет. Но ему кажется, что это будет неплохим вложением денег.

– Пошел он тогда к дьяволу, – весело проговорил Тоби. – Он еще больше обыватель, чем вы, Ханна. А теперь слушайте. Он говорил с Бонифейсом о «девушке с бабочкой» до того, как я написал ту картину, значит, он знает о золотой бабочке на вашем плече, красавица. Вы его спросили о чем-нибудь?

– Ради Бога, Тоби, не могу я задавать своему хозяину такие вопросы. Кстати, мне все равно, откуда и что он знает, пока он себя прилично ведет со мной.

– Значит, совсем ничего необычного? Совсем ничего?

– Нет. – И я вспомнила, как нехорошо мне было прошлой ночью. – Есть два совпадения, которые не имеют никакого отношения к мистеру Райдеру.

– Ну же?

Я рассказала ему о прогулке по реке, задуманной мистером Райдером, на которую он пригласил Уиллардов и Эндрю Дойла, и еще троих гостей.

– Один из них – сэр Джон Теннант. Не знаю, помните ли вы то письмо, которое мне написала мама и которое я как-то раз вам показывала. Там она упоминает о Благотворительном обществе Теннанта. Не буду особенно распространяться, потому что Мэтти мне рассказала вроде бы по секрету, только скажу, что мистер Райдер питает неодолимую ненависть к сэру Джону.

Прошло несколько минут, прежде чем Тоби спросил:

– А другое совпадение?

Я рассказала ему о Кларином подозрении, будто в Мексике Эндрю Дойл встречался с вождем повстанцев Рамоном Дельгадо, и о том, что этот самый человек приходил к нам в Колледж для юных девиц год или два назад.

– Это все? – спросил Тоби.

Он торопливо работал кистью и лишь изредка посматривал в мою сторону.

– Да. Не думаю, чтобы это было важно, но вы все время спрашиваете, что необычного, что необычного, вот я вам и рассказываю.

– Вряд ли это совпадения, – сухо проговорил Тоби. – Немногие мексиканцы посещают Париж, и если вы повстречали двух, которые знакомы между собой, я имею в виду Эндрю Дойла и Рамона Дельгадо, это вовсе не удивительно. Что же до второго так называемого совпадения, то если сэр Джон Теннант не имеет никакого отношения к Благотворительному обществу, тогда это действительно совпадение, а если имеет, то это не совпадение, а тайна. Вы хотите ее раскрыть? Я немного подумала и сказала:

– Нет. Не вижу надобности. Только переворошу прошлое. А мне не хочется.

Тоби шагнул в сторону и насмешливо сверкнул на меня глазами.

– А вы не переменились, юная Маклиод, – сказал он.

– Мистер Кент, я теперь лучше одеваюсь, чем раньше.

– Это да. Пойдемте как-нибудь пообедаем вместе в самом шикарном ресторане.

– Ох нет, Тоби. Это Англия, и я служу в очень почтенном доме. Знаете, я не думала, что мистер Райдер меня отпустит к вам.

Тоби усмехнулся и запустил руку в волосы, оставляя на лбу масляные полосы.

– Я тоже из почтенной семьи, – сказал он. – И довольно часто посещал во время уик-ендов почтенные дома в Англии и Ирландии. Знаете, что я вам скажу, вы не представляете, что там творится по ночам между отпрысками самых почтенных семейств.

– Правда?

– Уверяю вас. Это страна лицемеров и ханжей.

– В Серебряном Лесу все не так, и я не могу принять ваше приглашение пообедать вместе, хотя я вам очень благодарна.

– Посидите спокойно минутку. – Он еще раз посмотрел на меня и нахмурился. – Вы сможете еще раз ко мне прийти?

– Наверно. Чтобы попозировать?

– Ох, Ханна, не будьте жестокой. – Он обиженно замолчал и развел руки в стороны. – Неужели вы думаете, что вы нужны мне только как натурщица? Не думайте так. Нет. Я подумал, что вы могли бы приготовить что-нибудь вкусненькое на ленч, а то мне надоело есть не дома, а сам я готовлю хуже некуда.

Я рассмеялась:

– Вы тоже не переменились, Тоби. Все такой же. А как ваша нога?

– Почти хорошо. Еще немного, и я буду бегать по лестницам.

– Очень рада. А вы еще видели миссис Хескет?

Хохотнув, он покачал головой:

– Нет, не видел. Подумал, что лучше мне не уступать искушению. Знаете, Ханна, я подумал, что они с Бонифейсом странная пара, но, пожив немного в Челси, я больше так не думаю. Давайте я вам расскажу, кто живет подо мной...

Еще час мы поболтали, как делали это в Париже, когда выдавалось свободное время. А потом Тоби сказал, что я могу встать, потому что он сделал все, что хотел, и у него ужасно пересохло в горле, и попросил меня заварить чай и принести ему чашку, чтобы он мог еще поработать, но только я должна была дать слово не смотреть на картину.

Еще полчаса я сидела возле окна и смотрела на Темзу, а потом он сказал:

– Все. Я еще не закончил, но все равно посмотрите. Что скажете?

Это было мое лицо с моими глазами, в глубине которых таился смех. Кое-где краска была положена очень густо, и, конечно же, речи не могло идти о фотографическом сходстве, хотя я себя сразу узнала, наверно потому, что привыкла по-другому, чем раньше, смотреть на картины. Еще я поняла, что хотя Тоби работал в спешке и на первый взгляд неаккуратно, каждый мазок был им продуман, чтобы в точности передать свет.

– Ну же, – поторопил меня Тоби. – Скажите, что вы здесь не похожи.

– Похожа, – удивленно возразила я. – Очень даже похожа.

– А! Кое-чему вы научились, Ханна Маклиод!

– Я не думала, что улыбаюсь.

– А вы и не улыбались. Просто это всегда есть в ваших глазах, и мне наконец-то удалось это уловить, клянусь честью.

Я поняла, что он доволен собой.

– Как хорошо, что у вас все получилось, – сказала я и, обернувшись, разразилась смехом, потому что весь лоб и щеки у Тоби были разрисованы как никогда. – Лучше пойдите и умойтесь. – Я взглянула на часы. – Я сказала Мэтти, что вернусь до шести, так что мне скоро уходить. Да нет же, не вытирайте лицо тряпкой, дурачок, будет еще хуже.

Он отшвырнул тряпку.

– Вы – ужасно симпатичная девица, юная Маклиод, – сказал он и скрылся в кухне. Я стояла около двери и смотрела, как он плещет на себя водой, а потом прячет лицо в полотенце. – Я отвезу вас в кэбе, – глухо проговорил он. – Так что нам хватит времени выпить чаю.

– Тоби, в кэбе ужасно дорого. Я знаю, потому что вожу в них детей. Шесть пенсов за милю. Выйдет не меньше полукроны, чтобы отвезти меня и вернуться обратно.

– Да у меня полно денег, – сказал он, показывая, наконец, лицо. – Я рисую картины, и люди их покупают. В Париже уже все проданы.

– Тогда спасибо. Я поставлю чайник?

– Я не это имел в виду. Я имел в виду четырехчасовой чай с горячими булочками и кексом в английской кондитерской.

– О, с удовольствием.

– Ну, что ж, мне нужны всего две минуты.

Он ушел в спальню, а я вернулась к картине и стала с интересом ее разглядывать. Минуты через две он действительно появился с кое-как расчесанными волосами, на ходу повязывая галстук.

– Как вы ее назовете? – спросила я.

– Не знаю. Ведь это простой портрет, и тут не требуется какого-то особенного названия. Назову его «Ханна».

– Наверно, с вашей стороны не очень разумно писать портреты, – сказала я, закалывая шляпку. – Кому надо покупать портрет незнакомки?

– Да еще современного художника? – Он вдруг улыбнулся насмешливо. – А я продам его Эндрю Дойлу. Он-то вас знает и будет просто счастлив заполучить его. Да, кстати, а почему я должен его продавать? Может быть, я вообще счищу вас с холста и напишу на нем что-нибудь другое.

Не отрывая глаз от портрета, я натянула перчатки и сказала:

– Очень жаль. О, не потому что это я, а потому что, я уверена, вы довольны своей работой.

– Ну, не буду счищать. Готовы? А то мне до смерти хочется булочек.

Мы сели в кэб и доехали до кондитерской на Чэринг-Кросс, где приятно провели полчаса, разговаривая обо всем и ни о чем. Я пропустила ленч и была ужасно голодна, так что, сидя за столиком у окна и поглядывая на мир снаружи, мы от души уплетали булочки и кекс.

Без десяти шесть в другом кэбе мы подъехали к дому на Портленд-плейс. Тоби проводил меня до двери и подождал, пока Альберт открыл дверь, потом попрощался со мной, сняв шляпу, и направился к ожидавшему его экипажу.

За обедом Джеральд был мрачен, несомненно, из-за моего свидания с Тоби Кентом. Мистер Райдер задал мне несколько вопросов, когда я сказала, что он писал с меня портрет, весьма этим заинтересовался.

– На продажу? – спросил он.

Вспомнив, что сказал Тоби, когда услышал о желании мистера Райдера вложить деньги в его картины, я пошла на попятный.

– Сэр, мне показалось, что он писал меня просто, чтобы попрактиковаться. Кажется, он собирался счистить портрет с холста.

Конечно, я умолчала, что Тоби говорил это в шутку.

– У него будут еще картины, – сказал мистер Райдер, и на этом разговор оборвался.

Через несколько дней, когда мы возвращались с экскурсии в Тауэр, Джейн спросила:

– Вы знаете, что папа пригласил вашего друга Тоби Кента на прогулку по реке на следующей неделе?

Я очень удивилась:

– Господи! Нет, Тоби принял приглашение?

– Знаете, приглашение было не письменным. Папа сам пошел к нему. Смешно, да? Думаю, он хотел посмотреть на его новые картины. Кстати, ваш портрет все еще у него. Он его не счистил. Папе показалось, что он слишком грубо написан. Вообще мистер Кент ему не понравился, и не только потому, что ничего не продал. Он сказал, что у мистера Кента неучтивые манеры. Он был немногословен.

Я изо всех сил напряглась, чтобы не рассмеяться, представив себе учтивого Тоби Кента.

– Папа думает, что только он может быть немногословным, – вмешался Джеральд. – Он называет это «не тратить напрасно слов».

– Правда, – согласилась с ним Джейн и повернулась ко мне: – Наверно, вам на Монмартре очень интересно жить. Мистер Кент был вашим любовником?

Джеральд покраснел и воскликнул:

– Джейн!

Я сама онемела от неожиданности, а когда пришла в себя, с возмущением ответила:

– Ну, конечно же нет! Мисс Джейн, что вы говорите!

– У нас все девочки в школе об этом говорят, – как ни в чем не бывало заявила она. – Кроме самых заносчивых. Да и мальчики у Джеральда в школе тоже наверняка только об этом и болтали.

– Джейн, прекрати! – возмутился Джеральд.

– Ну и глупо! Я уверена, что многое из того, что мне говорили, совершенная чепуха, и мне очень жаль, что не у кого спросить об этом. Ханна, я не хотела вас обидеть, когда спросила, не был ли мистер Кент вашим любовником, но ведь в Париже совсем другая жизнь, не такая, как у нас. Вот я и подумала, что если был, то я смогу вас расспросить об этих вещах, ну, конечно, не сейчас, при Джеральде, а потом как-нибудь.

Джеральд в отчаянии спрятал лицо в ладонях. Странно, но несмотря на свои собственные слова мне понравилась откровенность Джейн, хотя не ко мне ей надо было бы обращаться с вопросами. Глядя в окно, я сказала:

– Мы с мистером Кентом были соседями и не более того. Надеюсь, что вы в самом деле не хотели меня обидеть, и давайте больше об этом не говорить.

Через пару минут она покаянно попросила:

– Ханна, простите меня.

– Спасибо, мисс Джейн. Знаете, мне в голову пришла хорошая мысль. Давайте как-нибудь пойдем в Национальную галерею, посмотрим на картины и попытаемся понять, чем отличаются друг от друга разные школы. Может быть, я попрошу мистера Кента пойти с нами и рассказать...

Джеральд с облегчением вздохнул, Джейн очень обрадовалась, а кэб, словно ничего не случилось, продолжал громыхать железными колесами по булыжной мостовой.

* * *

День, который был назначен для прогулки по реке, тот день, когда Себастьян Райдер впервые приподнял завесу над причинами, побудившими его привезти меня в Англию, был на редкость сухим и теплым. Мы все собрались на корабле, который он нанял на весь день, на одном из тех пассажирских кораблей, что курсируют обыкновенно между Гринвичем и Хэмптон-корт.

На палубе перед салоном поставили кресла и натянули тент для защиты от солнца. Здесь мы ждали гостей, которые приезжали в экипаже и спускались по ступеням с Вестминстерского моста. Уилларды и Эндрю Дойл приехали первыми. Я держалась в сторонке, пока они обменивались приветствиями с Себастьяном Райдером и Джеральдом, тем не менее они вели себя со мной так, словно я была членом семьи.

Через минут пять подъехал еще один элегантный экипаж, из которого вышли три человека и не спеша направились вниз по ступеням и потом вверх на палубу, где их встретил Себастьян Райдер и познакомил с остальными. Мистер Хью Ритчи был представительным мужчиной средних лет, очень живой и довольно самоуверенный. Его жена Анна Ритчи выглядела на несколько лет моложе супруга, и у нее были очень красивые глаза. Держалась она, как мне показалось поначалу, несколько высокомерно, но потом я поняла, что это только маска, за которой она скрывала свою нервозность и которая мгновенно слетела с нее, стоило американцам заговорить с ней с присущим им дружелюбием. Ее отцу, сэру Джону Теннанту, было сильно за шестьдесят, и он ничем не напоминал свою дочь. У этого крупного, сутуловатого господина с тяжелыми чертами лица, редкими волосами с проседью и такими тяжелыми веками, что глаза казались полузакрытыми, из-за короткой шеи голова словно вырастала прямо из плеч, и он был очень похож на черепаху.

Когда все перезнакомились между собой, Себастьян Райдер повернулся ко мне и сказал:

– А это Ханна Маклиод. Она учит моих детей французскому языку.

Я присела перед миссис Ритчи:

– Доброе утро, мадам. Она наклонила голову:

– Доброе утро.

Она уже отвела от меня взгляд, как вдруг повернулась ко мне и стала пристально всматриваться в мое лицо, словно припоминая, где она могла меня видеть.

– Маклиод? Вы не француженка?

– Нет, мадам, я родилась в Лондоне, но моя мама была француженкой, и я тоже несколько лет жила во Франции.

– Понятно. – Она все не сводила с меня глаз, и я заметила в них затаенную печаль.

Ее муж кивнул мне и, бросив на ходу: «Доброе утро», – быстро направился к мистеру Уилларду.

Сэр Джон Теннант не спускал с меня тяжелого взгляда из-под полуопущенных век, положив обе руки на серебряный набалдашник трости. В его водянистых глазах ничего нельзя было прочитать, кроме появившегося в них непонятного беспокойства. Я знала, что Себастьян Райдер стоит в двух шагах от меня. Змеиный взгляд скользнул к нему, потом вернулся ко мне.

– Маклиод? – переспросил он глухим бесцветным голосом. – Вы так сказали, Райдер?

Я посмотрела на моего хозяина и обратила внимание на торжествующий огонек, засветившийся в его глазах.

– Ханна Маклиод, – любезно повторил он. – Все правильно, сэр Джон.

Мне показалось, будто между ними двумя пробежало что-то темное и грозное, но я не поняла, ни что это, ни какое это имеет отношение ко мне. Сэр Джон медленно наклонил свою большую голову.

– Понятно, – прорычал он. – Доброе утро, мисс Маклиод.

Я ответила и присела в легком реверансе. Один только Эндрю Дойл заметил, что произошло что-то необычное, потому что все остальные были заняты беседой. Едва сэр Джон отвернулся, он подошел ко мне, и, хотя я заметила на его лице удивление, он сказал только:

– Ханна, как хорошо, что вы тоже едете с нами. – Потом он посмотрел на берег, к которому только что подкатил двухколесный экипаж. – Если не ошибаюсь, это наш общий друг Тоби Кент. Как вы думаете, вам не удастся уговорить его продать мне ваш портрет, который он написал на прошлой неделе?

Его просьба и выразительный взгляд напомнили мне о словах Тоби Кента, и я поняла, что его интерес ко мне и вправду не совсем обычный.

– Боюсь, мистер Дойл, – виновато проговорила я, – у меня нет влияния на Тоби Кента, и сомневаюсь, чтобы у кого-нибудь оно было.

Тоби легко сбежал по ступенькам. На нем был летний серый костюм, и я еще никогда не видела его таким элегантным.

– Всех поздравляю с великолепным утром, – крикнул он с набережной, сняв шляпу и размахивая тростью, отчего я поняла, что он решил сегодня быть ирландцем.

Его представили незнакомым гостям, потом он поздоровался с Уиллардами и Дойлом и подошел ко мне. Взяв мою руку, он почтительно поцеловал ее:

– Ваш покорный слуга, мисс Ханна.

Он сделал это, дабы дать всем понять, что не считает меня ниже кого-либо в избранном обществе, однако мне это показалось слишком нарочитым, поэтому я просто ответила:

– Доброе утро, Тоби.

И совсем тихо, чтобы никто не слышал, сказала ему по-французски, чтобы он вел себя прилично.

Он рассмеялся, огляделся и направился к миссис Уиллард, с ходу начав оживленно рассказывать ей о молодом американце из Северной Каролины, с которым он несколько лет служил вместе в Иностранном легионе. Мистер Райдер окликнул капитана, и не прошло двух минут, как мы уже плыли в сторону Вестминстерского аббатства.

Следующие полтора часа мы из-за отлива медленно плыли вдоль берега, наслаждаясь красивыми видами. Посмотреть было на что. Кроме капитана и его команды, Себастьян Райдер нанял экскурсовода, который буквально все знал о местах, мимо которых мы проплывали.

Слуги разносили напитки, и, когда экскурсовод умолкал, гости развлекали себя сами. Я разговаривала сначала с Кларой, потом с ее матерью, потом с отцом, потом с Эндрю Дойлом и чувствовала бы себя как нельзя лучше, если бы не тяжелый взгляд сэра Джона Теннанта, всюду следовавший за мной.

Я стояла рядом с Кларой, и мы пили холодный лимонад, когда через всю палубу ко мне подошел Тоби и спросил, кивая в сторону сэра Джона:

– Почему этот старик не отрывает от вас глаз, красавица? Так может себя вести художник, но уж никак не судостроитель.

– Я тоже не понимаю, – тихо сказала Клара. – Я-то думала, что он будет приставать к папе из-за своих дел, а его, кажется, больше интересуете вы, Ханна. Вы с ним встречались раньше?

– Никогда. Может быть, нам просто кажется.

– Или он любуется смешной шляпкой, которую вы сегодня нацепили, юная Маклиод, – заявил Тоби.

– Прелестная шляпка! – сердито сказала Клара.

– Мисс Клара, он шутит, – успокоила я ее. – А если даже нет, я давно привыкла к его замечаниям. Он ужасный человек.

– Еще не хватало, чтобы злословили обо мне в моем присутствии, – встрепенулся Тоби. – Возьму-ка я и одарю своим очарованием миссис Ритчи.

С мистером Хью Ритчи мы обменялись несколькими вежливыми словами за все утро, с сэром Джоном я не говорила вовсе, зато когда мы приблизились к Кью, где нам надо было сойти на берег, я увидела рядом миссис Ритчи.

– Как так вышло, что вам пришлось долго жить во Франции, Ханна? – спросила она.

Я подумала, что она видела, сколь расположены ко мне Уилларды, и тоже решила выказать вежливый интерес к моей персоне. Эндрю стоял по другую сторону, потому что мы с ним как раз разговаривали, когда она подошла.

– Мне тоже хотелось спросить вас об этом, – заявил он. – По правде говоря, я уже спрашивал Тоби, но для ирландца он слишком тактичен. Он сказал, что сам не спрашивал вас, потому что это не его дело. – Мистер Дойл улыбнулся, сверкнув белоснежными зубами на загорелом лице. – Вот уж поставил меня на место, так поставил.

Таким образом он очень вежливо поставил миссис Ритчи на ее место, как я поняла, но мне не хотелось никаких недомолвок, поэтому я в очередной раз рассказала сказочку, придуманную мной для посетителей «Раковины», будто бы мой отец утонул в море, вскоре умерла мама и меня взяли ее родственники во Франции, которые сами были очень бедны, так что мне пришлось зарабатывать себе на жизнь, едва я повзрослела. Я не вдавалась в подробности, но когда я кончила говорить, миссис Ритчи спросила:

– Значит, ваш отец был моряком?

– Да, мадам.

– У вас правильная речь, и вы довольно образованы.

– Моя мама была учительницей, мадам.

– Понятно. – Она долго вглядывалась в мое лицо, как когда меня ей представили, а потом нетерпеливо махнула головой, словно отгоняя далекие и несуразные воспоминания. Помолчав, она прошептала: – Мы уже совсем рядом, – и отошла прочь.

Два часа мы провели на берегу в садах Кью, и я от души наслаждалась каждой проведенной там минутой. Мистер Дойл взял меня под свое покровительство, Тоби был с Кларой, и экскурсовод, которого нанял Себастьян Райдер, водил нас по великолепному уголку природы. Мне все было интересно, потому что до приезда в Серебряный Лес я почти не видела, как растут на воле цветы и деревья. Пожилых господ интересовали в основном практические вопросы, например изыскания, позволившие вырастить каучуковое дерево из Малайи и хинное дерево из Индии. Тоби волновала, как всегда, проблема света и тени, будь то огромное дерево на фоне неба или крошечный цветок на фоне зеленых кустов, к тому же он нашел в Кларе внимательную слушательницу. Миссис Уиллард разделяла мой интерес к цветам, миссис Ритчи немножко скучала, а Джеральд изо всех сил старался не показать, как ему плохо, хотя он очень ревновал меня к Эндрю Дойлу.

Те, кто мучился жаждой, заглянули в ресторанчик на пути, а в два часа мы вернулись на корабль перекусить и плыть дальше в Вестминстер. Слуги поставили столы, накрыли их белой скатертью, уставили сверкающими хрустальными бокалами, разложили сияющее серебро. На боковом столике чего только не было. Салаты, холодное мясо и птица, дюжина бутылок с шампанским и кувшины с лимонадом.

Все веселились от души, правда, под конец я услыхала, как Эндрю Дойл, сидевший рядом со мной, чуть ли не сердито заявил через весь стол мистеру Хью Ритчи:

– Нет, сэр. Старшее поколение мексиканцев еще не забыло войну сороковых годов, и тем не менее наши страны связывают крепкие узы. Американцы много денег вложили в наши земли, и у нас теперь есть железные дороги, шахты, порты, заводы. Мой отец был среди тех, кто начинал все это, и меня совсем не смущает, что я полумексиканец, полуамериканец. Труднее быть просто мексиканцем.

– Мистер Дойл, мне кажется, я вас не понимаю, – ответил ему мистер Ритчи.

– Просто я хотел сказать, что мексиканцу тяжело сносить репрессии мексиканского правительства, а беднякам – богачей.

– Ах, вот оно что. В министерстве иностранных дел у меня была возможность познакомиться с докладами по поводу Мексики. Мне кажется, с тех пор, как Порфирио Диаз стал президентом, у вас произошли коренные изменения. Но даже до него, если память мне не изменяет, правительство Лердо объявило свободу вероисповедания. Оно также издало законы против подневольного труда и объявило нерушимой свободу труда, образования и вероисповедания.

Эндрю раздраженно кивнул головой.

– Теоретически, сэр, все как нельзя лучше, – вежливо произнес он. – В точности, как лозунг «свобода, порядок и прогресс». Однако теперь свобода вполне официально забыта ради прогресса. Последний лозунг Диаза: «Pan о palo». Другими словами, делайте, как вам велят, и будете сыты. Иначе тюрьма или смерть. Вы знаете, когда индейцы стали докучать, их призвали в армию и отправили как дешевую рабочую силу на сизальные плантации в Юкатан?

Мистер Ритчи отпил шампанского и медленно проговорил:

– В стране должна быть стабильность, если мы хотим добиться промышленного и социального прогресса.

– Там слишком стабильно, – мрачно произнес Эндрю. – Только два человека из ста владеют землей, и в большинстве это малюсенькие ранчо, которые не могут прокормить даже одну семью. Но у нас есть также богатые владельцы огромных гасиенд. Я знаю одно владение, в котором больше миллиона акров земли, это в Дюранго, а в Закатеас есть еще одно, вдвое больше, а в Коахуила – как две Англии. Одна-единственная семья владеет землями в Хидальго, где построено восемьдесят миль железных дорог. Некоторые семьи владеют несколькими такими гасиендами.

Сидевшая неподалеку миссис Уиллард взмолилась:

– Эндрю, дорогой, не садись на своего конька, пожалуйста.

Мистер Дойл откинулся на спинку кресла и виновато махнул рукой:

– Прошу прощения, тетя Мелани. Я хотел только ответить на вопрос, а меня понесло...

Она ему улыбнулась и продолжала беседовать с сидевшим рядом с ней Тоби Кентом.

– Лучше нам закрыть эту тему, – доброжелательно проговорил мистер Ритчи. – Однако постарайтесь понять, что радикальные изменения требуют времени. Долгого времени.

– Некоторым людям не хватает и целой жизни, – мрачно ответил Эндрю и тотчас с улыбкой повернулся ко мне: – Нет, больше я ничего не скажу. Кстати, может быть, вы желаете узнать, как эта юная леди спасла мне жизнь в Париже?

Хью Ритчи наморщил лоб:

– Звучит драматично.

– Так оно и есть, – подтвердил Эндрю Дойл и с сожалением посмотрел на меня. – Увы, это еще одна запретная тема, сэр.

В эту минуту Клара, сидевшая рядом с мистером Ритчи, повернулась к нему, чтобы занять его беседой, а Эндрю Дойл обратил свое внимание на меня и принялся расспрашивать, где ему стоит побывать в Лондоне, естественно, помимо общеизвестных мест.

Все снова были заняты разговором, разве только я заметила, что сэр Джон Теннант больше молчал и пил шампанское, почти не притрагиваясь к еде. У него был вид человека, ушедшего в свои мысли, хотя время от времени я ловила на себе его взгляды, которые он незаметно для остальных обращал на меня.

Ленч был съеден, слуги ушли вниз, и так как дамам уйти было некуда, они позволили джентльменам закурить. Я пила один лимонад и сожалела, что Джеральд не делал того же, потому что он схватил сигару и задымил, пугая меня болезненными последствиями.

Корабль потихоньку продвигался вперед под теплым солнышком. Дул легкий ветерок. Я сидела и смотрела на Джеральда, мечтая, чтобы он положил сигару в пепельницу, как вдруг с дальнего конца стола громким голосом, привлекая к себе всеобщее внимание, заговорил Себастьян Райдер.

– Мистер Ритчи, вы знаете Париж? – спросил он. Все взгляды обратились на мистера Ритчи, который немного отодвинулся от стола и сидел, одну руку перекинув через спинку кресла, а в другой держа сигару.

– Неважно, сэр, – лениво ответил он. – Мы с женой провели там несколько дней года три-четыре назад, но мне пришлось много времени пробыть в нашем посольстве.

– Насколько я понимаю, это самый чарующий город в мире, – сказал мистер Райдер. – Нашим гостям там очень понравилось, насколько я понял из их рассказов. Мистер Кент просто жил там долгое время, и все-таки никто не знает его лучше Ханны, поскольку она много лет провела в Колледже для юных девиц мадмуазель Монтавон. Вы не слышали о нем?

Я почти засыпала, так на меня подействовали прогулка, ленч и теплое солнышко, но от последних слов Себастьяна Райдера сна как не бывало. Я даже вздрогнула в предвидении того, что должно было случиться дальше. Тоби сидел далеко от меня, но тут он стремительно повернулся, и я увидела в его глазах свое собственное недоумение.

– Мне, собственно, не пришлось специально заниматься системой образования, – сказал мистер Ритчи. – И я ничего не слышал о школе Монтавон. В ней есть что-то особенное?

Я потеряла последнюю надежду на спасение и решила терпеливо снести все, что уготовила мне судьба. В голове у меня помутилось, и я никак не могла сообразить, зачем Себастьяну Райдеру делать то, что он собирается сделать. Ясно мне было только одно: Джейн он оставил дома из-за меня.

– О да, – задумчиво проговорил он. – Колледж для юных девиц мадмуазель Монтавон совсем особенное заведение. В Париже никого не удивишь таким названием. Это, так сказать, приличный вариант для обозначения того, что мы называем домом терпимости. И тамошние так называемые школьницы – это девушки особой профессии.

Все, кроме Тоби Кента и самого Себастьяна Райдера, застыли на месте. Тоби холодными зелеными глазами медленно обвел присутствующих, а мистер Райдер тем временем продолжал:

– Заведение Монтавон официально признано, таковы уж французские нравы, и, насколько мне известно, самого высокого пошиба. По-французски это называется maison close. Не знаю, правильно ли я произношу. Ханна, вы мне не подскажете?

Я поглядела ему прямо в лицо и сказала:

– Maison close.

Он кивнул и потянулся за шампанским. Тоби Кент откинулся назад и уставился на тент. Все остальные медленно повернулись ко мне. На всех лицах, кроме лица сэра Джона Теннанта, я читала изумление и сомнение, он же своим видом выражал озабоченность, которая естественна для человека, понимающего что к чему. Эндрю Дойл и Джеральд были в ужасе.

Я поднялась с кресла и спросила мистера Райдера:

– Сэр, вы желаете, чтобы я ушла?

Он нахмурился:

– Если бы я этого желал, я бы вам сказал.

Клара опустила голову и спрятала лицо в ладонях. Миссис Уиллард вопросительно смотрела на своего мужа, миссис Ритчи – на своего. Джеральд трясущимися пальцами смял сигару в пепельнице. Он был бледен как полотно. Первым заговорил мистер Уиллард, с трудом выдавливая из себя слова.

– Сэр, я удивлен, – сказал он, обращаясь к мистеру Райдеру, – что вы заговорили об этом предмете в присутствии моей жены, моей дочери и миссис Ритчи.

Себастьян Райдер изобразил недоумение:

– Сэр, я вовсе не хотел никого обидеть. Ханна Маклиод каждый день сидит за моим столом.

Тут вскочил Хью Ритчи, на щеках которого разгорелись два алых пятна, тогда как все дамы были белее снега.

– А что это еще, как не оскорбление? – дрожащим голосом произнес он. – Да как вы посмели посадить мою жену за один стол с... – Он помедлил, подбирая слово и глядя на Клару: – С девкой из борделя?

Себастьян Райдер изобразил обиду.

– О, не надо, Ритчи. Ханна оставила заведение за два года до того, как я пригласил ее в Англию. Она очень изменилась. Неужели вы будете порицать меня за этот жест милосердия?

– Вы можете поступать, как вам угодно, сэр, но вы не имеете права навязывать свою точку зрения другим. – Мистер Ритчи огляделся. – Поскольку мы не можем уйти, то мы с женой побудем пока в салоне.

Миссис Ритчи, сверкая глазами, поджала губы, выражая полное согласие со своим мужем. Она посмотрела на отца, ожидая от него такой же реакции, однако сэр Джон продолжал сидеть, как сидел, разглядывая что-то невидимое прямо перед собой. Она нахмурилась, встала, взяла мужа под руку, и они вместе покинули палубу. Джеральд с такой силой отпихнул кресло, что оно упало. Его лицо из белого стало багровым, и он плакал от ярости, глядя на меня.

– Как вы могли? – крикнул он. – Я вас ненавижу! С самого начала я сидела с высоко поднятой головой и теперь, не говоря ни слова, пряча ото всех обиду и смятение, смотрела, как Джеральд бросился бегом прочь. Когда я повернулась, Эндрю Дойл и мистер Уиллард уже встали из-за стола. Эндрю не отрывал от меня испуганных глаз.

– Это правда, Ханна? – в ужасе прошептал он. – Это правда?

– Да, мистер Дойл. Я четыре года жила и работала в maison close.

– О Господи! – прошептал он и закрыл глаза.

Себастьян Райдер сидел с невозмутимым видом, медленно поворачивал бокал с шампанским то в одну, то в другую сторону. Поглядев на него, я сказала:

– Судя по тому, что мне говорил мистер Бонифейс, вы знали о моем прошлом, но я никак не могла предположить ничего подобного.

Он посмотрел на меня без всякого интереса.

– Право выбора принадлежало мне.

– Сэр, – обратился к нему мистер Уиллард, – вы оскорбили мою жену и дочь, и если бы мы сами не искали знакомства с мисс Маклиод, я бы счел ваше поведение непростительным. Мы – люди широких взглядов, но есть же предел всякой терпимости. – Он повернулся к дамам. – Мелани, Клара, нам ничего не остается, как удалиться.

Миссис Уиллард печально поглядела на меня и, недоуменно покачав головой, встала. Клара тоже встала, отняв руки от лица, и я увидела у нее на щеках слезы.

– Вам было... Вам еще не было тринадцати! – прошептала она.

И я услышала крик Джеральда:

– Ханна, как вы могли? Я не понимаю!

Мистер Уиллард взял под руку жену и дочь и вопросительно посмотрел на племянника.

– Эндрю?

Эндрю Дойл открыл глаза и, не глядя на меня, тихо ответил:

– Дядя Бен, я остаюсь. Ничто не может изменить того, что она спасла мне жизнь.

Мистер Уиллард кивнул.

– Как хочешь, – спокойно произнес он и повел жену и дочь к двери.

Сэр Джон Теннант поднялся с места, раздавил в пепельнице сигару и злобно посмотрел сначала на меня, потом на Себастьяна Райдера.

– Нам надо кое-что обсудить, Райдер, – сказал он. – Когда?

Тот ответил ему холодным взглядом.

– Вечером? У меня в доме?

– Прекрасно. В котором часу?

– В половине десятого.

Сэр Джон кивнул.

– Я приду, – прорычал он и двинулся следом за остальными гостями.

– Их осталось трое, – произнес Тоби Кент незнакомым мне голосом.

Правда, не считая меня, на палубе остались только три человека. Эндрю Дойл, повернувшись к нам спиной, держался за поручни. Себастьян Райдер тянулся за сигарой. Тоби, поглядев на него, ударил кулаком по столу, отчего тоненько зазвенели бокалы.

– Вы мне противны, Райдер, – с ненавистью проговорил он. – Жаль, что вам много лет. Нет, плевать мне на ваш возраст. Я бы сейчас с удовольствием с вами разделался.

Я знала, что это не пустые слова, и Себастьян Райдер тоже это понял, потому что на его обыкновенно невозмутимом лице я увидела страх.

– Нет, Тоби, – резко проговорила я. – Вы меня слышите? Нет!

Тоби вздохнул и встал. Веснушки стали еще ярче на его побледневшем лице.

– Эндрю, – попросил он, – вы меня очень обяжете, если пойдете в салон. Я немедленно последую за вами, но сначала мне надо сказать несколько слов.

Эндрю Дойл, поколебавшись пару секунд, кивнул и направился к двери. Тоби наклонился поднять палку. Потом он обошел стол, постоял недолго против меня, раздвинул губы в улыбке, которая мало напоминала улыбку, и крепко, хотя и ласково, взял меня за руку.

– Пошли, Ханна, – сказал он.

Я отпрянула.

– Тоби, вы знаете, я никогда ничего не объясняю и никогда не прошу прощения. Все это не имеет для меня значения.

– Там поглядим, – тихо проговорил он. – Вы во всем виноваты. – Он поглядел уничижительно на Себастьяна Райдера. – Так что, мой милый дружок, не надо спорить. У меня не то настроение.

Дверь в салон была закрыта. Тоби одним ударом распахнул ее и вошел внутрь, таща меня за собой и привлекая к себе изумленные взгляды еще не пришедших в себя гостей Райдера. В центре салона стоял стол. Все, кроме Эндрю Дойла, сидели возле окон, расположенных со всех четырех сторон.

Еще никто не успел произнести ни слова, как Тоби изо всех сил стукнул тростью по столу, отчего дамы и господа вскочили. И Тоби обвел их долгим взглядом.

– А теперь, люди добрые, – голосом, дрожавшим от ярости, проговорил он, – у нас будет небольшой урок истории. Трусы и лицемеры могут уходить. Те же, кто готов смотреть правде в глаза, пусть остаются.

Он замолчал и, заставив меня опуститься в рядом стоявшее кресло, повернулся кругом, полыхнув рыжими волосами.

– В наше время дуэли отменены, – мрачно произнес он, в упор глядя на Хью Ритчи, – но на континенте о них не забыли, так что если кто хочет уйти, но обижен званием труса и лицемера, я с радостью дам удовлетворение.

Глава 10

В наступившей тишине отчетливо слышался ровный гул мотора. Я думала, что все закричат после заявления Тоби, однако, по-видимому, откровения Себастьяна Райдера лишили его гостей дара речи.

Тоби недолго молчал, а когда он заговорил вновь, голос у него немножко потеплел.

– Я был бы рад освободить мисс Клару от правды, которая малоприятна, особенно для молодой девицы. – Он посмотрел ей прямо в глаза. – Однако прежде, чем вы покинете нас, мисс Клара, я хочу поблагодарить вас за то, что у вас единственной хватило ума сообразить, сколько лет было Ханне Маклиод, когда начались ее беды.

Клара сидела, выпрямившись и сцепив руки на коленях.

– Я не хочу, чтобы вы меня освобождали от правды, мистер Кент. Я хочу ее знать.

Ее отец, подавшись к ней, ласково попросил:

– Дорогая, пожалуйста, оставь нас.

– Нет, папа, – наотрез отказалась она, не сводя глаз с Эндрю Дойла. – Я почитаю правду не меньше остальных, тем более один раз я уже несправедливо обидела Ханну. Пусть правда будет неприятной. Я не ребенок. Мне известно, что такое дом терпимости и что там происходит. Сестра Эндрю показывала мне один такой дом, когда я гостила у них, ведь в Мексике меньше этого стесняются. – Она посмотрела на Тоби Кента. – Пожалуйста, сэр, начинайте урок истории.

Мне показалось, что миссис Ритчи и миссис Уиллард ушли бы из салона, если бы не Клара, однако после ее слов у них не осталось выбора, как только последовать ее примеру, хотя мне было совершенно безразлично, останутся они или уйдут. Я знала, что когда Тоби кончит говорить, они, вероятно, пожалеют меня, но это ничего не изменит. Я очень устала и, если бы могла помешать Тоби говорить, непременно сделала бы это, однако я знала, что его уже ничего не остановит.

Он положил трость на стол и скрестил руки на груди.

– Восемнадцать месяцев мы с Ханной были соседями на Монмартре, – тихо начал он. – Я знал, что она из заведения Монтавон, потому что мы дружили и она не сочла нужным скрывать от меня свое прошлое. Поначалу я не имел ни малейшего представления, как она туда попала, но как-то летним воскресным утром мы сидели на берегу Сены и она все мне рассказала. Я ничего не забыл и не удивлюсь, если я единственный, кто знает ее историю.

Он посмотрел на меня, наморщив лоб, а я, как ни странно, ужасно захотела спать, вероятно, в результате пережитого из-за Себастьяна Райдера потрясения. Мне пришлось напрячь все свои силы, чтобы сказать:

– Вы правы, Тоби. Больше я никому не рассказывала.

– Кент, вы уверены, что знаете правду? – холодно спросил мистер Ритчи.

Тоби, согнувшись, повернулся спиной к столу, и я поняла, что он борется с душившей его яростью. Так прошли несколько мгновений, после чего он повернулся обратно и, с презрением глядя на мистера Ритчи, тихо проговорил:

– Послушайте, Ритчи, и судите сами. Насколько мне известно, вы были адвокатом до того, как стали членом парламента, так что сами многое знаете. Не хотите просветить публику насчет одного недавнего и очень шумного дела? Я говорю о деле «Королева против Стеда».

Мистер Ритчи посмотрел на меня с пониманием, хотя я совершенно не знала, о чем говорит Тоби. Прошло несколько секунд, прежде чем мистер Ритчи произнес:

– Малоприятное дело.

Тоби кивнул.

– Особенно для тех, кто стал жертвой негодяев, – мрачно подтвердил он. – Итак, вы расскажете или предоставите это сделать мне?

Мистер Ритчи пожал плечами.

– Хорошо. – Он посмотрел на миссис Уиллард и на Клару. – Боюсь, наш хозяин и мистер Кент поставили нас в условия, когда эвфемизмы не годятся. Придется говорить прямо. Так что заранее прошу прощения. Упомянутое дело не совсем обычное. Мистер Стед был почтенным издателем вечерней лондонской газеты «Полл Молл Газетт». Так вот, он узнал, что некоторые дома терпимости в Лондоне имеют обыкновение использовать девочек тринадцати лет в угоду своим клиентам, которые... как бы это сказать... предпочитали молоденьких девушек, и пришел в ужас.

– Говоря языком Библии, – перебил его Тоби, – мы имеем в виду мужчин, вожделевших к девственницам, и чем моложе, тем лучше. Тринадцатилетние ведь считались совершеннолетними. Газеты называли этот процесс «Судом над куплей-продажей девиц».

– Низкопробные газеты, – брезгливо вставил мистер Ритчи.

– Низкопробные газеты были совершенно правы, – возразил ему Тоби. – Не надо забывать, что эти самые клиенты вовсе не были разбойниками и невежами из Ист-энда, как не были известными вольнодумцами или даже распутниками. Все они были добропорядочными дворянами с незапятнанной репутацией. – Он махнул рукой. – Пожалуйста, продолжайте, мистер Ритчи.

Я вспомнила, что Тоби когда-то изучал право, и перестала удивляться его знакомству с лондонскими процессами, хотя меня поразило то обстоятельство, что он ни разу не упомянул при мне об этом деле и вообще ни разу не напомнил мне ничего из того, о чем я ему рассказала.

– Не буду вдаваться в подробности, – продолжал мистер Ритчи. – Скажу только, что мистер Стед, дабы разоблачить негодяев, отправился в Ист-энд и купил там тринадцатилетнюю девочку, дочь трубочиста, за три фунта стерлингов. Девочку отправили в приют, а потом ее взяли к себе мистер и миссис Брэмвелл Бут, которые занимались миссионерской деятельностью в Ист-энде и позже основали Армию спасения. Девочку привезли в парижскую квартиру мистера и миссис Бут, а мистер Стед написал в своей газете о том, как легко любому мужчине купить невинную девочку.

В салоне стало совсем тихо. Все смотрели на мистера Ритчи, хотя время от времени я ловила на себе жалостливые взгляды, да и сам мистер Ритчи казался потрясенным. Мистер Уиллард сидел мрачный и щурил глаза, словно ему было больно. Эндрю Дойл все еще стоял и, бледный от гнева, сжимал и разжимал кулаки. Сэр Джон Теннант, положив руки на набалдашник трости, сидел с непроницаемым лицом. Джеральд опустил голову.

– К сожалению, – вновь заговорил мистер Ритчи, – мистеру Стеду не хватило здравого смысла, хотя намерения у него были самые похвальные. Его привлекли к суду за похищение и приговорили к двухмесячному тюремному заключению, поскольку его мотивы не вызывали никаких сомнений. Думаю, что в результате этого процесса в 1886 году был принят закон, устанавливавший возраст совершеннолетия – шестнадцать лет и предусматривавший более жесткое наказание за то, что стали называть «куплей-продажей белых рабынь». – Мистер Ритчи повернулся к Тоби: – Вы удовлетворены, мистер Кент? Я так понимаю, что эта молодая женщина стала жертвой именно такого преступления?

– Совершенно удовлетворен, – ответил Тоби, – и Ханна, как вы правильно поняли, была именно жертвой. Возможно, одной из последних жертв, потому что соответствующий закон для нее опоздал.

Бенджамин Уиллард, не отрывавший глаз от стола, вдруг поднял голову и спросил:

– Почему, если, как я понял, Ханну воспитывала ее вдовая мать, она продала ее в рабство? Я не могу поверить.

– Сэр, она и не продавала, – мрачно возразил Тоби и устало повернулся ко мне: – Ради Бога, неужели вы ничего не скажете? Ханна, это ужасно, мы говорим о вас, словно вас тут нет.

– Не скажу, Тоби, – отрезала я. – Очень давно я поставила себе за правило никогда не оправдываться и не защищаться. Вы читали письмо моей матери и знаете, чего она хотела для меня.

Тоби вздохнул и запустил руку в волосы.

– Пожалуйста, говорите, Тоби, – попросил Эндрю Дойл, и я не узнала его голос.

– Хорошо. – Тоби обвел взглядом салон. – Ханне было двенадцать лет, когда умерла ее мать. Кэтлин Маклиод знала, что умирает, и не хотела отправлять дочь в сиротский дом. Несомненно, ей было известно, какая жизнь ждет ее там. Поэтому она оставила все, что у нее было, около тридцати фунтов стерлингов, миссис Тейлор, жене мясника и матери семерых детей...

Я смотрела в окно на проплывавший мимо берег Темзы и сердилась, что Тоби впустую тратит слова. Что бы он ни сказал, это не имело никакого значения. Стоило мне взглянуть на кого-нибудь, кроме сэра Джона, и я видела обращенный на меня любопытный и испуганный взгляд, однако едва я встречалась с этим человеком глазами, как он отворачивался, стыдясь своего любопытства. Мне было понятно их любопытство. В одном салоне рядом с почтенными господами сидела восемнадцатилетняя девчонка, которая выглядела еще моложе своих лет, воспитанная, образованная... И она целых четыре года знала объятия не одного мужчины и не двух, а десятков мужчин. Несомненно, это было им неприятно, одинаково мужчинам и женщинам, тем не менее они не могли подавить в себе природного, хотя и чудовищного любопытства.

А Тоби Кент говорил:

– ...потом в один прекрасный день, когда миссис Тейлор ушла из дому со стиркой, ее муж заявил Ханне, что подыскал для нее работу. Ей пришлось собрать свои вещички, надеть пальто и шляпку и идти с ним. Из омнибуса они вышли где-то в районе парка Регента. Их встретила прилично одетая женщина, отдала Тейлору деньги и, остановив кэб, привезла Ханну в большой дом на одной из лондонских площадей. Ханна так никогда и не узнала, как называлась та площадь...

Я уже могла вспоминать те первые дни, не покрываясь холодным потом, потому что я научилась отгораживаться от тех чувств, которые могли бы меня погубить. Поначалу я испытала удивление. Дом был намного больше, чем мне показалось снаружи, но это не был семейный дом. Не считая двух-трех слуг-мужчин, здесь было не меньше пятнадцати или даже двадцати женщин. Миссис Логан, та дама, которая отдала Тейлору деньги в парке, как мне показалось, всеми заправляла.

К моему удивлению, мне не поручили никакой работы, зато около двух часов я просидела в маленькой гостиной в обществе еще нескольких женщин. Они были очень добры ко мне, но говорили о вещах, которых я совсем не понимала. Время от времени миссис Логан вызывала то одну, то другую, и они исчезали на время или насовсем. Из, как я потом узнала, большой гостиной до меня долетали звуки музыки и смех мужчин и женщин.

На ночь мне предоставили уютную спальню, а на другой день миссис Логан повезла меня покупать белье и платья. Я то и дело спрашивала ее, что мне надо будет делать, но она в ответ говорила совершенно непонятные слова. Следующие два дня прошли спокойно, хотя я уже начинала чего-то бояться. Дамы, жившие в доме миссис Логан, спали до полудня, а после ленча облачались в слишком яркие платья и собирались в гостиных в ожидании гостей, которыми были исключительно мужчины.

На второй день я спросила шестнадцатилетнюю Алису, которая была самой молодой из дам, какую работу мне придется делать в этом странном доме, потому что пока я даром ем свой хлеб, а она в ответ с жалостью посмотрела на меня и сказала:

– Если ты не знаешь, милочка, то скоро тебе скажут. На третий день миссис Логан приказала мне надеть прелестное белое платье с кружевами, которое она мне купила. Но сначала она проверила у меня руки и лицо, чисто ли я их вымыла, и заплела мне волосы в две косы по своему вкусу. Минут на десять она оставила меня одну в моей комнате, а потом вернулась и повела меня в маленькую комнатку, которую я еще не видела и которая была похожа на кабинет. Там сидел хорошо одетый господин, плотный, с пышными усами и багровым лицом. Он мне улыбнулся, спросил, как меня зовут, похвалил мое лицо и платье и сказал миссис Логан:

– Да. Очень хорошо. Превосходно.

Потом он надел шляпу, перчатки, взял трость, улыбнулся мне еще раз и, очень меня удивив, сказал, что будет с нетерпением ждать вечера. Кивнул миссис Логан и ушел.

Не успели стихнуть его шаги, как миссис Логан приказала мне идти в мою комнату и снять платье, однако около восьми вечера мне пришлось еще раз его надеть, буквально за десять минут до того, как миссис Логан привела джентльмена в мою спальню, называя его мистером Смитом. Я ничего не понимала, а когда она оставила меня с джентльменом наедине, очень испугалась.

Он был ласков со мной и, сняв пальто, пытался даже шутить, но я слишком боялась, чтобы отвечать разумно. Когда он снял жилет, то позвал меня, чтобы я села ему на колени, но я сказала, что не хочу. Он рассмеялся и, схватив меня, запустил руку мне под юбку. Только в эту минуту все, что я узнала от тейлоровских ребят об отношениях мужчин и женщин, всплыло в моей памяти, и я поняла, чего добивается от меня незнакомый господин.

В ужасе я вырвалась из его рук и побежала к двери, но она оказалась запертой. Я стала биться в нее и звать на помощь, не сознавая, насколько это бесполезно. Мистер Смит рассердился. Он опять схватил меня, ударил по лицу и, закрыв мне рот рукой, бросил на кровать. Я же укусила его за палец, отчего он заорал и так стукнул меня по голове, что я слетела на пол. Голова у меня кружилась, сознание затуманилось. Я словно видела кошмарный сон. Тем временем мистер Смит позвонил в колокольчик и, взяв полотенце, обернул им палец.

Сама я не подумала о колокольчике, но когда мистер Смит позвонил, обрадовалась, потому что была уверена, что он сошел с ума, поэтому так набросился на меня. Я боялась пошевелиться, чтобы не привлечь к себе его внимание, когда он наливал в таз воды и смывал кровь с руки.

Мне показалось, что прошла целая вечность, прежде чем повернулся ключ в замке и в комнату торопливо вошла миссис Логан в сопровождении слуги, огромного детины в темном костюме, закрывшего за собой дверь. Мистер Смит принялся кричать на нее, показывая раненую руку и обзывая меня всякими словами. Он вопил, что его обманули, когда я поднялась с пола и попыталась объяснить, что произошло на самом деле, однако миссис Логан лишь злобно взглянула на меня и приказала:

– Заткнись, дура!

Зато перед мистером Смитом она принялась извиняться.

– Сэр, прошу прошения, однако вы понимаете, невинные девушки очень привлекательны, но с ними не всегда легко. Не беспокойтесь. Все будет в порядке. – Она обернулась. – Давай, Том.

Они вместе направились ко мне, и я испытала ужас, какого никогда не знала.

Я боролась с ними, как дикая кошка, но все было напрасно. Том повалил меня на кровать, захватил обе мои руки и открыл мне рот, пока миссис Логан доставала из сумочки бутылку и ложку. Я была беспомощна в руках Тома, а она налила жидкость из бутылки в ложку и поднесла ее мне ко рту. Я ничего не могла поделать. Проглотила одну ложку, потом другую, после чего Том убрал руку с моего лица. Он был очень сильный, и на его широком плоском лице не отражалось никаких чувств.

Миссис Логан убрала бутылку и ложку и повернулась ко мне спиной.

– Сэр, она скоро заснет, – успокоила она мистера Смита. – Нет, нет, не совсем заснет, вам ведь этого не хотелось бы? Так, немножко, вы меня понимаете? А пока давайте посмотрим, что у вас с рукой.

* * *

Я вернулась из прошлого, которое больше не имело надо мной власти, не представляя, сколько успел рассказать Тоби. Ему оставалось совсем немного, потому что я услыхала, как он говорит:

– ...так они усыпили тринадцатилетнюю Ханну Маклиод, чтобы «мистер Смит» мог удовлетворить свое желание. Поскольку подробности мне неизвестны, я вас избавляю от них, леди и джентльмены. Скажу только, что когда она совсем пришла в себя, то была одна в комнате и за окном светило солнышко. Все самое страшное свершилось.

Миссис Уиллард не удержалась от жалостливого стона. Ее муж накрыл ее руку своей, и они оба посмотрели на Клару. Мне было нетрудно представить, о чем они подумали, ведь мы с Кларой были примерно одного возраста. Миссис Ритчи сидела, опустив голову, а мистер Ритчи, вытянувший перед собой ноги, не отрывал глаз от носков туфель. Эндрю Дойл глядел в окно, так вцепившись в спинку стула, что у него побелели пальцы. У Клары по щекам текли слезы. Джеральд повернулся ко мне лицом и сидел, сгорбившись и закрыв глаза. От его лица медленно отливала кровь.

– Господа, вот какая интересная мысль, – сказал Тоби, шагая по салону в одну сторону, потом в другую. – Если то, что я вам рассказал, станет известно, Ханну не посадят ни за один приличный стол. Зато, держу пари, мистер Смит состоит в самых фешенебельных клубах и его принимают в лучших домах, возможно, даже в вашем доме, сэр Джон, или в вашем, мистер Ритчи. Не помните, вы не пожимали руку господину, у которого на большом пальце крошечные шрамы от зубов маленькой девочки?

Мистер Ритчи поднял глаза:

– Кент, у вас нет причин обижать нас.

Тоби ответил ему улыбкой, мало похожей на улыбку.

– Разве правда может обидеть? Не будете же вы отрицать, что принимаете людей, вовсе их не зная. Скажите мне, положа руку на сердце, разве наши благородные мужчины отвернулись бы от такого человека? Некоторые, наверно, но многие сочли бы это простой безделицей, не стоящей внимания.

Клара, с трудом удерживая себя в руках, спросила, обратившись прямо ко мне:

– А как вы оказались в Париже?

Помедлив, я решила ответить ей:

– Из-за непослушания, мисс Клара. Им приходилось каждый раз меня усыплять, и миссис Логан это не нравилось. Через три недели меня в полубессознательном состоянии привезли в Дувр и сдали с рук на руки француженке. Потом я догадалась, что меня попросту перепродали в Колледж для юных девиц мамзель Монтавон. Вот так.

– А... Неужели вы не могли убежать? – спросила в смятении Клара. – Или заявить в полицию?

– Пожалуйста, мисс Клара, не задавайте мне вопросов, – вежливо попросила я, – которые вынуждают меня оправдываться. Я не буду этого делать.

– Неужели вы не понимаете, мисс Клара, – тихо произнес Тоби, – что во Франции подобные заведения действуют легально и находятся под защитой полиции? К тому же Ханна не знала, где полицейский участок, и не говорила ни слова по-французски. Но, уверяю вас, будь все по-иному, ей бы все равно не удалось ничего добиться. Вы забыли, что ей было всего тринадцать лет и ее уже изнасиловали. Чужая в чужой стране, да еще ребенок. Я вам скажу, что бы с ней сталось, убеги она из заведения в Париже. Вам известно, что значит mech?

У Клары округлились глаза, и она покачала головой.

– Так называют на Монмартре мужчину, – сказал Тоби, – апаша, который берет под свою опеку девушку. Он заставляет ее идти на улицу и за деньги отдаваться мужчинам, правда, деньги он потом у нее отбирает. Она становится его собственностью. Он может избить ее, если она ему не угодит, и порезать ножом ей лицо, если она ему изменит. Уверяю вас, Ханна очень скоро стала бы собственностью такого mech, если бы бежала из заведения, и ее бы уже ничто не могло спасти. Девушки из колледжа Монтавон отнеслись к ней по-человечески и все ей объяснили, слава Богу. Тогда она поняла, что бегство невозможно... если только она не выучит французский, чтобы, когда она повзрослеет, оставить Колледж для юных девиц и найти работу. С нищенской платой, – мрачно проговорил он.

Миссис Ритчи, не подняв головы, пожала плечами:

– Я бы лучше умерла.

– О, миссис Ритчи, это ей не запрещалось. Сена всегда была под рукой. Но, как вы понимаете, Ханна Маклиод выбрала жизнь, и, что касается меня, я считаю это храбрым выбором.

– Позор, – тихо проговорила миссис Ритчи. – Невыносимый позор...

– Мне совсем не стыдно того, что делали со мной, – сказала я. – Мне кажется, мадам, стыдиться должны другие.

Мне было слышно, как Эндрю Дойл прошептал:

– Да. Клянусь Богом, да.

Я посмотрела в его сторону и увидела, что он отвернулся от окна, хотя стоял все в той же скованной позе. Джеральд не шевелился, только на щеках у него горели красные пятна, словно он был простужен.

– Мне хотелось бы в точности знать, что произошло в Париже, – негромко сказал мистер Уиллард. – Вы провели четыре года в этом... в этом колледже?

– Да, сэр, – ответила я. – В каком-то смысле мне повезло. Мамзель Монтавон была не такой, как миссис Логан. Она старалась поддерживать высокий уровень своего заведения, и мы должны были уметь прилично вести себя с гостями. У нас были музыкальные вечера и другие развлечения для гостей, в сущности, мы были настоящими ученицами, за исключением тех часов, что мы проводили в своих комнатах.

– Вы, кажется, с удовольствием вспоминаете хозяйку вашего дома терпимости? – сухо произнес мистер Ритчи.

– Сэр, она понимала, что я молода и неопытна. А я знала, что у меня нет другого выхода и мне придется несколько лет провести в колледже, прежде чем мне удастся выйти на свободу. По крайней мере, она постаралась, чтобы девушки терпеливо объяснили мне все. Вскоре после того, как я приступила к работе, мне пришлось поставить мамзель в известность, что я стану очень непослушной, если мне придется принимать мужчин с необычными желаниями, и она пошла мне навстречу.

– С необычными желаниями? – удивленно переспросила Клара. – Что это значит?

Я покачала головой:

– Вам это ни к чему, мисс Клара. Пожалуйста, позвольте мне не отвечать.

– Но...

– Хватит, Клара, – вмешался ее отец. – Ханна права. – Он повернулся ко мне с печально-жалостливым лицом. – И вы четыре года жили в... заведении мамзель Монтавон?

– Да, сэр.

Я видела, что он хочет задать мне множество вопросов, которые я знала назубок, потому что мужчины часто задавали их в моей спальне. Но мистер Уиллард не задал ни одного. Он только ласково спросил:

– Вы были очень несчастливы эти годы?

– Не совсем так, сэр. – Я помедлила, собираясь с мыслями. – Поначалу я была в ужасе, потом только боялась, потом возненавидела свое притворство и необходимость играть роль. Однако я знала, что мне никуда не деться, и научилась... как бы отделяться от происходящего. Моя мать любила говорить, что нельзя себя жалеть, иначе можно погибнуть, и мне помогло то, что я никогда не жалела себя. Я всегда думала, как хорошо, что миссис Логан продала меня.

Мне показалось, что Джеральд всхлипнул, но, посмотрев на него, я не заметила ни капли жалости в его глазах. Ярость кривила ему рот и покрывала потом лоб. Я посочувствовала ему, но все же мысленно пожала плечами.

Его отец – виновник страшного испытания, и у меня не было никакой возможности уберечь от него мальчика.

– Вы вправду думаете, что вам повезло? – недоверчиво переспросил меня мистер Ритчи. – Вы серьезно?

Я посмотрела на него.

– Да, сэр. Заведение миссис Логан было страшным местом, а в колледже ко мне хорошо относились, и у меня было всего три-четыре клиента в неделю. В эти дни я научилась становиться совсем другой женщиной, не собой. У меня были подруги, и остальное время я делала, что хотела. Но я всегда помнила о том дне, когда смогу навсегда распроститься с той жизнью и все время быть самой собой.

– Через четыре года вы добились этого, ведь вам исполнилось всего семнадцать лет? – спросил Бенджамин Уиллард. – Вам разрешили покинуть колледж?

– Да, сэр. Мамзель и мои подруги считали, что я делаю глупость, но я уже имела право жить, как мне угодно. К этому времени я хорошо изучила французский язык и стала взрослой, так что смогла найти себе работу и содержать себя.

– Ханна вам не говорит, что в то время найти работу было потруднее, чем четырехлепестковый клевер, – сказал Тоби, хмуро поглядев на меня. – Ей еще повезло, что подвернулась двенадцатичасовая работа в ресторане за три франка в неделю. Попробуйте, дамы, поживите на эти деньги, если вы любите приключения. Да и, конечно же, апаши были не прочь прибрать ее к рукам, так что ей приходилось здорово защищаться. Неужели, Эндрю, вы думаете, что когда она спасла вам жизнь, она в первый раз орудовала шляпной булавкой? Отнюдь.

– Господи, помилуй, – прошептал Эндрю Дойл и закрыл глаза, словно ему стало больно.

– Вы весьма красноречиво защищаете эту молодую женщину, Кент... – задумчиво произнес мистер Ритчи.

– Я не защищаю ее, – перебил его Тоби. – Я всего лишь рассказываю вам, как она жила с тех пор, как ей исполнилось тринадцать лет. Ханна Маклиод не нуждается в защите.

– Почему бы вам не быть пристрастным? – продолжал мистер Ритчи. – Вы, правда, сказали, что не заинтересованы лично в этом деле, однако почему бы вам...

– Я вас не понимаю, – медленно проговорил Тоби, и я заметила злой огонь, вспыхнувший в его глазах.

– Вы жили в Париже в соседних комнатах. Почему бы не предположить, что эта молодая женщина была для вас больше, чем просто соседка?

Тоби чуть не задохнулся от ярости и еще шире развернул широкие плечи. Я вспомнила, как он угрожал Себастьяну Райдеру, как, чтобы выказать свое негодование, бил человека головой об стену, и крикнула:

– Тихо, Тоби! Не смейте!

Он послушался, и я, вздохнув с облегчением, поглядела на мистера Ритчи.

– Сэр, я отвечу на ваш вопрос. Я ушла из колледжа, чтобы принадлежать самой себе и быть свободной от мужчин. Мне не пришлось отдать себя человеку, которого бы я любила, а после стольких лет я стала, что называется, порченым товаром и никогда не выйду замуж, потому что ни один мужчина не захочет жениться на мне. Тоби Кент – мой друг, и не более того. Многие видят в нем представителя богемы, но, должна вам сказать, что он всегда относился ко мне с большим уважением, чем любой другой мужчина.

Когда я замолчала, Джеральд вскочил с места и, выбежав из салона, с силой хлопнул дверью. Мистер Ритчи достал записную книжку и принялся с отсутствующим видом листать ее. Его жена сидела, уставясь в пространство, с таким выражением на лице, которое я не могла понять. Сэр Джон Теннант все еще не шевелился, только открыл глаза и уставился на меня холодным змеиным взглядом. Мне кажется, я могла бы его испугаться, и меня удивляло, как у такого мужчины может быть столь непохожая на него дочь. Против меня у другой стены сидели совершенно выбитые из колеи Клара и ее мать. Эндрю Дойл так и не присел ни разу, и в глазах у него было смятение. Бенджамин Уиллард горестно качал головой.

И я стала размышлять о моем будущем. Себастьян Райдер выставил на обозрение мое прошлое, но он сделал это вовсе не для того, чтобы избавиться от меня. У меня не было ни малейшего представления о его истинном замысле, и теперь я спрашивала себя, достиг ли он своей цели и что он будет делать со мной дальше. Мне бы не хотелось, чтобы он меня прогнал. Я не сомневалась, что сумею найти работу и содержать себя, однако совсем не так, как я уже привыкла.

Бенджамин Уиллард откашлялся и сказал с видимой неохотой, ни к кому в отдельности не обращаясь:

– Даже если призвать на помощь всю мировую любовь и добрую волю, мы все равно ничего не можем сделать для Ханны. Ничего нельзя изменить. Что с ней случилось... то случилось.

Я посмотрела прямо ему в лицо.

– Вы правы, мистер Уиллард, я не обманываюсь на этот счет. Я всегда знала, что люди, узнав о моем прошлом, выставят меня за пределы своего круга. Вы были добры ко мне, однако мы больше не увидимся, и я понимаю почему. Когда я думаю о негодяе, который продал меня, или о миссис Логан, которая меня купила, или о животном, которое опозорило меня, в моем сердце вновь вспыхивает ненависть. Однако я стараюсь не обижаться на тех, кто стыдится меня теперь. Не потому, что я такая уж добрая, просто так мне легче защитить себя. Моя мать учила меня, что обиды разрушают и губят человека так же, как жалость к себе.

– У вас была замечательная мать, – тихо сказал мистер Уиллард.

Я заметила, как заблестели глаза у сэра Джона, но они быстро погасли и вновь ничего не выражали. Мне было непонятно, какие струны в его душе задели слова Бенджамина Уилларда, однако мое внимание отвлек Эндрю Дойл, который подошел ко мне и протянул мне руку. Я подумала, что он хочет как вежливый человек пожать мне руку, однако он наклонился, взяв мою руку в свои, и поцеловал ее. Он все еще был бледен и, мне показалось, дрожал всем телом от пережитого потрясения, но голос у него был твердый, когда он заговорил:

– Ханна, я не стыжусь вас, – сказал он, потом выпрямился и повернулся к своим. – Тетя Мелани, дядя Бенджамин, Клара... Я ничего не хочу вам навязывать, но хочу вам заявить со всей решимостью, что я как был, так и остаюсь другом Ханны Маклиод. Вы говорите, что ничего нельзя изменить, а я считаю, что она сама все изменила своей храбростью и стойкостью.

Бедный мистер Дойл. Его заявление было столь драматичным и благородным, что у меня не хватило сил сказать ему, как он не прав. Потом он опять повернулся ко мне и с тем же пылом продолжал:

– Мне отвратителен ваш хозяин, Себастьян Райдер, из-за того, что он сотворил сегодня. Я должен был вам это сказать, Ханна. Я напишу вам, где я живу в Америке и в Мексике, и если вам когда-нибудь потребуется помощь друга, пожалуйста, вспомните обо мне. Вы поняли меня?

Я осторожно высвободила руку, вспомнив день, когда другой мексиканский джентльмен, положив мне руку на плечо, сказал те же самые слова, а потом вручил серебряное кольцо, подтверждая тем самым свое обещание.

– Благодарю вас, мистер Дойл, – сказала я. – Вы очень добры. Теперь, если вы меня извините, мне надо поговорить с мистером Райдером.

Выходя из салона, я обратила внимание, что мы проплываем мимо Челсинского моста, следовательно, скоро должен был быть Вестминстер.

Тоби открыл передо мной дверь со словами:

– Не стоит говорить с ним, красавица. Давайте я отвезу вас домой, а потом найду для вас квартиру поближе к моей и вы поживете в ней, пока не решите, как вам быть дальше.

Я покачала головой:

– Я не уверена, Тоби, что мне нужна другая работа, ведь меня еще не рассчитали. Вот об этом я и хочу поговорить с мистером Райдером.

Он изумленно уставился на меня.

– Вы, правда, хотите служить у него после всего того, что он вам сегодня сделал?

– Он рассказал своим гостям, Тоби, что я была une fille de joie, и в этом не было ни слова лжи. Мне, правда, кажется дурным вкусом вести себя так с гостями, однако мне самой обижаться не на что. Сомневаюсь, чтобы он попросил меня остаться, потому что все его знакомые будут в ужасе, когда узнают о сегодняшнем.

– Ни я, ни моя дочь, ни ее муж, – перебил меня сэр Джон, – ни слова никому не скажут. Надеюсь, мистер Уиллард, миссис Уиллард и мисс Клара тоже.

– О, можете быть уверены, – мрачно подтвердил мистер Уиллард. – Мы еще не забыли, чем обязаны Ханне Маклиод. Думаю, Себастьян Райдер не сомневается в нашем молчании.

Тоби Кент не мог стерпеть этого:

– Ради Бога, Ханна! Вы же не хотите жить в его доме? Это унизительно!

Я погладила его руку.

– Ах, Тоби, разве таких, как я, можно унизить? Я была на самом дне и похоронила это в прошлом. Не волнуйтесь.

Напряжение сразу спало с него, и он ухмыльнулся:

– Вы еще попозируете мне, юная Маклиод?

– Ну, конечно, если смогу.

– Райдер вам не запретит, уж я за этим прослежу.

– Тоби, ведите себя прилично, а то я рассержусь.

И я вышла на палубу. Джеральда видно не было, и Себастьян Райдер сидел один за столом, куря сигару. Когда я подошла поближе, он сказал:

– Если вы пришли плакаться или брать расчет, не теряйте попусту слов. Мы с вами заключили договор на два года.

А я-то совсем забыла об этом. От неожиданности я отпрянула.

– Сэр, я лишь хотела спросить, вы не собираетесь меня рассчитать?

Он махнул рукой с зажатой в пальцах сигарой:

– Нет. Какого черта?

– Из-за моего прошлого, мистер Райдер.

– Я все знал, когда нанимал вас.

– Однако другие не знали. Теперь знают ваши гости и мастер Джеральд. Он наверняка расскажет мисс Джейн.

– Ну и все.

– Ваши дети могут не захотеть учиться у меня, сэр.

– Джейн достаточно рассудительная особа. А Джеральд как-нибудь переживет. – Он смерил меня тяжелым взглядом. – Вы по закону обязаны оставаться в моем доме.

– Я не собиралась брать расчет, сэр. Могу я задать вам вопрос?

– Давайте.

– Вы в будущем собираетесь всем гостям рассказывать о моей жизни?

Он почти улыбнулся, стряхивая пепел с сигары.

– Нет. Это был особый случай. У вас все?

– Боюсь, сэр, не избежать трудностей с мастером Джеральдом.

– Ну, так займитесь им, – отрезал он. – Черт побери, вы что, все позабыли? Не можете усмирить мальчишку, если не хотите уложить его в постель?

– Если вы еще раз позволите себе такой тон по отношению ко мне, – сказала я, – даю слово, мистер Райдер, я уйду, несмотря на контракт.

Несколько секунд он молча смотрел на меня, потом неожиданно усмехнулся и кивнул:

– Правильно, Ханна. Это больше не повторится. Вы довольны?

– Спасибо, сэр.

– Тогда все.

Я отошла к перилам и минут пять смотрела, как мы проплывали под Вестминстерским мостом. Спустили трап. Себастьян Райдер стоял возле него. Гости стали покидать салон. Бенджамин Уиллард и Эндрю Дойл бережно вели миссис Уиллард и Клару. Все четверо прошли мимо Себастьяна Райдера, словно не заметив его. Следом двигались мистер и миссис Ритчи. Сэр Джон остановился на мгновение и что-то сказал моему хозяину, но я не расслышала что.

Появился Тоби Кент. Он тоже задержался у трапа, но его слова я услышала.

– Пока она и я в Лондоне, Райдер, мне бы хотелось, чтобы Ханна время от времени приходила ко мне. Надеюсь, вы ей не запретите.

Себастьян Райдер не стерпел:

– Кент, вы мне угрожаете?

– Ну, конечно, глупый вы человек, – усмехнулся Тоби. – Я несколько лет служил в Иностранном легионе и совсем не возражаю пару месяцев провести в сравнительно уютной английской тюрьме ради удовольствия сломать вам челюсть. Так что постарайтесь вести себя разумно.

Он поклонился мне, приподняв шляпу, сошел по трапу на набережную и бегом бросился туда, где стояли в ожидании пассажиров кэбы.

Мой хозяин совсем не смутился.

– Ваш друг умеет убеждать, – задумчиво проговорил он. – Джеральд! Джеральд! Куда тебя черти унесли? Давай быстрее, нам пора домой.

Глава 11

Джеральд не сказал ни слова и ни разу не взглянул на меня, пока мы ехали домой. Его отец с видом вполне довольного собой человека смотрел в окно. В половине пятого мы наконец подъехали к дверям особняка, и я сразу отправилась в свою комнату принимать ванну. Несмотря на то, что я заставляла себя держаться как ни в чем не бывало, это давалось мне с большим трудом, и я была счастлива забраться в постель и отдохнуть полчасика, прежде чем вновь надевать платье.

Я лежала в пеньюаре на кровати и размышляла о том, что сэр Джон хочет обсудить с Себастьяном Райдером в половине десятого вечером, когда услыхала стук в дверь.

– Войдите! – крикнула я, думая, что это кто-нибудь из слуг или, может быть, сама Мэтти пришла спросить, как мне понравилась прогулка, но это оказалась Джейн.

Выражение лица у нее было такое, какого я никогда не видела. Она побледнела, видимо, в смятении чувств и вела себя, как никогда раньше.

– Можно мне поговорить с вами, Ханна? – спросила она. – Я всего на минутку.

Что ж, Джеральд, наверное, ей все рассказал, как я и ожидала. Он слишком молод и слишком чувствителен, чтобы держать подобные открытия при себе. Пришлось мне встать.

– Ну, конечно, мисс Джейн. Не хотите присесть?

– Нет. Нет, не надо. Я ненадолго. – Она смущенно замолчала и нахмурилась. – Просто я хотела сказать... Ну, Джеральд мне рассказал, что сегодня случилось. Папа был очень жесток с вами, и я ему об этом скажу. И еще я думаю, что мой братец Джеральд дурак, что так переживает. Наверно, это потому, что он влюблен в вас, это все видят. Все равно он дурак. Почему он не хочет понять, что у вас не было выбора? Он такой музыкальный и чувствительный, а я совсем не такая, и все же я могу хоть немножко представить, каково вам было, а он не может. Он очень вас ругает.

– Да, я знаю, мисс Джейн. И мне очень жаль. Он еще очень молод, так что все правильно. Ничего, все пройдет. Ваш отец настаивает, чтобы я осталась и все было по-прежнему.

– Ну и хорошо, – со своей обычной прямотой сказала Джейн. – Я только хотела... Мне очень жалко, Ханна, что с вами случилось так много плохого, и мне стыдно, что папа об этом рассказал. Хорошо, что Джеральд ничего не скрыл от меня.

– Спасибо, мисс Джейн. Меня только немножко беспокоит, что подумает Мэтти, когда узнает. Боюсь, она очень расстроится.

– Мэтти не узнает, – тряхнула головой Джейн. – Папа что-то замыслил, но он не захочет расстраивать Мэтти, и я не хочу, а Джеральд и вовсе не будет с ней об этом говорить.

– О, это прекрасно, мисс Джейн. И я рада, что вы не очень возмущены...

– О, я ужасно возмущена, но не вами, Ханна Мужчины иногда бывают настоящими животными, правда?

– Некоторые, к сожалению.

– Я была бы вам очень благодарна, если бы вы когда-нибудь... объяснили мне кое-что, чего я не знаю. Ненавижу, если я чего-то не знаю.

На секунду я потеряла дар речи.

– Ох, нет. Я понимаю, что вы чувствуете, но, мисс Джейн, не мне вам объяснять.

– Нет, вам, – непререкаемым тоном возразила она. – У меня нет матери. Мэтти не годится. Да знаю я, вы вся такая правильная и непременно захотите попросить разрешения у папа, так? Хорошо, я сама его спрошу.

В первый раз за все время Джейн по-дружески мне улыбнулась.

– Увидимся за обедом.

Она ушла, а я осталась, не зная, то ли мне радоваться, то ли огорчаться, то ли еще что-нибудь. Неожиданно я поняла, что больше всего боялась, как бы Мэтти не стала относиться ко мне хуже, но, слава Богу, ничего из случившегося сегодня не дойдет до ее ушей. Джейн дала мне слово, а на ее слово можно положиться.

Я надела свежее платье, причесалась и пошла к Мэтти, которая горела желанием узнать, как прошла прогулка. Я с удовольствием рассказывала ей о прибрежных красотах, ни словом не упомянув разыгравшуюся на корабле драму.

Ни в гостиной, ни в столовой Джеральд ни разу не поднял на меня глаза и ни разу не заговорил со мной. Мэтти даже испугалась.

– Господи, что это вы ковыряетесь в тарелке, мастер Джеральд? На вас не похоже. Вы случаем не заболели? У вас нет температуры? Только еще не хватало, чтобы вы простудились!

– Не надо, Мэтти, – совсем не так резко, как обычно, сказал Себастьян Райдер. – Если мальчик заболел, это скоро станет ясно, если нет – то нет. Чем ты сегодня занималась, Джейн?

– Думала, – ответила она. – Читала и думала. Сначала прочитала утренние газеты, потом посидела в библиотеке, а потом пошла в сад подумать.

– О чем?

– Где вам лучше строить новый завод, папа.

Себастьян Райдер улыбнулся.

– И где же?

– Пока не знаю. Надо принять во внимание возможные изменения. По-моему, лучше подождать и посмотреть, добьются либералы победы в следующем месяце или нет.

– Я тоже так думаю.

После обеда мы с Мэтти и Джейн сидели в гостиной, а Джеральд отправился в музыкальную комнату. Чуть погодя я поднялась наверх за книгой и, услышав, как он играет что-то бурное, подумала, не пойти ли мне к нему, как я делала всегда, но решила, что надо дать ему время самому побороть снедавшую его ярость.

За несколько минут до половины десятого мы услыхали дверной колокольчик. Джейн подняла голову от тетради, в которой что-то писала, и спросила:

– Господи, это еще кто?

– Наверно, сэр Джон Теннант, – сказала я. – Ваш папа назначил ему это время.

– Сэр Джон Теннант? – не поверила Джейн и оглянулась на Мэтти. – Очень странно.

– Нас это не касается, мисс Джейн, – постаралась урезонить ее Мэтти.

– Да-да-да-да. А почему бы мне не полюбопытствовать? Вы же сами знаете, как папа ненавидит этого человека, и сам же приглашает его сначала на прогулку по реке, а потом даже домой. Что-то он задумал. Он мне всегда обо всем рассказывает, а об этом ничего не сказал. – Джейн посмотрела на меня: – Ханна, вы ничего не знаете?

– Ничего, мисс Джейн.

– Ну, ладно.

И Джейн вернулась к своим делам.

Через четверть часа я извинилась и пошла спать, но, едва приблизилась к кабинету Себастьяна Райдера, как дверь распахнулась и из нее вышел сэр Джон Теннант, так сжимавший в руках палку, словно с трудом удерживался, чтобы не ударить кого-нибудь. Губы у него были крепко сжаты, глаза полыхали яростным огнем. Себастьян Райдер шел за ним следом со словами:

– Позвольте, сэр Джон, я сам провожу вас. Казалось, еще немного, и он рассмеется, но не потому, что увидел или услышал что-то смешное, а от невыразимого удовольствия. Сэр Джон, ничего ему не отвечая, шел к двери, но, увидав меня, замер на мгновение. Мне стало холодно под его ненавидящим взглядом. Однако через секунду он отвел глаза и продолжил путь.

В своей комнате я переоделась на ночь, расчесала волосы, завязала их ленточкой, почистила зубы. Я знала, что после такого дня мне будет трудно заснуть, поэтому я присела за журнальный столик почитать газету и учебник, чтобы приготовиться к завтрашним занятиям.

Вскоре я услышала шаги Мэтти и стук ее двери. Углубившись во французскую пьесу, которую я взяла посмотреть, не пригодится ли она для занятий, в «Le Misan trope» Мольера, я оторвалась от нее только в одиннадцать, положила книгу и направилась к кровати, на ходу снимая пеньюар. Я была спиной к двери, но услыхала, как она скрипнула. Мгновенно повернувшись, я с удивлением увидела Джеральда. Он был без галстука и сюртука. Закрыв за собой дверь, он стоял передо мной бледный, трясущийся и с широко открытыми глазами.

Мне пришлось вновь надеть пеньюар. Подумав, что он заболел, я направилась к нему.

– В чем дело, мастер Джеральд? Вы плохо себя чувствуете? Я позову Мэтти...

Я протянула руку, чтобы пощупать, не горячая ли у него голова, но он отпихнул мою руку и сделал несколько шагов от двери.

– Мастер Джеральд! – в изумлении прошептала я. – Ради всего святого, что вам здесь нужно? Вам не следовало приходить в эту комнату!

– Почему же? – У него срывался голос, и я поняла, что он еле сдерживает слезы. Когда он разжал кулак, на ладони у него я увидела золотой соверен. – Вы... вы делали это с мужчинами за деньги, ведь так? – Губы у него тряслись. – Ну а я чем хуже? – Он бросил соверен на кровать. – Этого хватит?

Я медленно завязала поясок на пеньюаре, раздумывая о том, как же я сглупила, не поняв все сразу. Он ведь был влюблен в меня, влюблен в девушку, которую идеализировал и которой поклонялся, так что после всего случившегося на корабле его наверняка переполняют горечь и гнев. Он, конечно же, вне себя от того, что узнал обо мне, но сюда его привели естественное любопытство и естественное желание восемнадцатилетнего юноши.

Как я могла этого не предвидеть, сердито спрашивала я себя. В Париже, особенно в каникулы, состоятельные господа обычно привозили в Колледж для юных девиц своих повзрослевших сыновей, чтобы посвятить их в тайны женщины. Как правило, эти мальчики хотели казаться невозмутимыми и искушенными, чтобы скрыть свой страх, и в конце концов мамзель Монтавон обнаружила, что среди этих клиентов особым спросом пользуется англичанка, которую прозвали «la professeuse». Я уже много месяцев жила в колледже и смирилась со своим безвыходным положением. Мне даже кажется, я жалела этих мальчиков, оставляемых мне мамзель Монтавон, и думала о них как о мальчиках, хотя годами была младше любого из них. Мне всегда удавалось успокоить их и помочь им, поэтому неудивительно, что посетители рекомендовали la professeuse друг другу в таких ситуациях.

Как бы то ни было, мне ничего не стоило превратить его ненависть во всепоглощающую страсть, да и его впечатлительность была мне на руку, только надо было вспомнить прошлый опыт. Однако, с другой стороны, я потеряла бы все, что у меня было, и проиграла бы в сражении, которое вела многие годы.

Собрав все силы для того, что мне предстояло сделать, я посмотрела сначала на соверен, потом на Джеральда и сощурилась, изображая гнев. Потом стремительно размахнулась и влепила ему оглушительную пощечину. Он выпучил глаза и открыл рот, не ожидая ничего подобного.

– Да как вы посмели! – возмущенно проговорила я. – Что я такого сделала, чтобы заслужить от вас подобное оскорбление? Да, мастер Джеральд, я жила в заведении Монтавон в Париже, но разве вам неизвестно, как все вышло? Вам известно, что у меня темное прошлое, даже очень темное прошлое, и хотя я в этом не виновата, я не могу забыть о нем. Вы бы предпочли, чтобы я бросилась в реку? Вы бы предпочли, чтобы я умерла? Так, да?

– Нет... Я... Нет...

Он был в смятении, но я не дала ему времени опомниться.

– Вы все слышали, – продолжала я тем же возмущенным тоном, – и все же вы осуждаете меня. Ваша сестра Джейн знает лишь то, что вы ей сами рассказали, и все-таки она пришла выразить мне сочувствие, а вы... вы жестоко оскорбляете меня. Или вы в самом деле добивались того, о чем сказали? Может быть, вы не лучше того господина, который обесчестил меня? Вы вправду предложили мне денег, чтобы я легла с вами, мастер Джеральд? О, как вам не стыдно!

Он не шевелился, не сводил с меня глаз, не переставал сжимать руками голову и лишь двигал губами, видимо, желая что-то сказать. На его бледной щеке ярко горел отпечаток моей руки. В конце концов он обрел голос, но заговорил так тихо, что я его едва слышала.

– Я виноват... простите меня, Ханна... я сошел с ума... наверно, сошел с ума... О Боже!.. Какой же я дурак!

Я позволила себе смягчиться и ласково произнесла:

– Мастер Джеральд, у вас был тяжелый день, поэтому нам лучше забыть о том, что сейчас случилось. – Я взяла соверен и вложила его ему в руку. – Давайте совсем забудем, что вы приходили ко мне в комнату?

– О да, Ханна, пожалуйста, забудьте. – Он весь дрожал. – Я не знаю, как... Я хочу сказать... Это так ужасно..

– Все забыто, – настойчиво повторила я и повернулась к двери. – А в ответ постарайтесь думать обо мне так, как вы думали до сегодняшнего дня.

– О да, Ханна. Я совсем не то хотел сказать, когда сказал, что ненавижу вас...

Приложив палец к губам, я остановила готовый пролиться на меня поток слов и открыла дверь, говоря шепотом:

– Мы оба все забудем и больше никогда не будем об этом вспоминать. Спокойной ночи, мастер Джеральд. Пожалуйста, постарайтесь успокоиться.

Он вздрогнул, неожиданно осознав, что его могут увидеть родные или слуги возле моей двери, и на цыпочках пошел прочь, не переставая, впрочем, беззвучно молить меня о прощении. Закрыв дверь, я прислонилась к ней и вздохнула с облегчением.

Честно говоря, мне казалось, что я вовсе не усну ночью, а на самом деле я спала, как младенец. На другой день Джеральд, хотя и казался как будто несколько пришибленным, однако вел себя как обычно. Через три-четыре дня тем не менее мне пришлось убедиться, что его любовь ко мне чуть ли не усилилась, ибо он увидел во мне героиню, сумевшую вытерпеть жизнь в колледже.

Не прошло и недели, как заехал мистер Дойл и оставил свою визитную карточку. Мэтти пригласила его на чай, и мы – Джейн, Джеральд, Мэтти и я, в отсутствие мистера Райдера, мило поболтали с ним около часа в гостиной. Перед уходом Эндрю Дойл пригласил нас на выставку мексиканской живописи, которая открылась в одной из лондонских галерей, и мы с удовольствием приняли его приглашение, назначив один из дней на следующей неделе.

После ухода гостя, когда мы с Джейн сидели одни в комнате для шитья, она задумчиво спросила:

– Ханна, вы заметили, как мистер Дойл смотрит на вас?

Я удивилась и покачала головой:

– Нет, я не заметила ничего особенного.

– Наверно, потому что так он смотрит на вас, когда вы не видите, но это все равно бросается в глаза. Поначалу я решила, будто он хочет сказать, что не думает о вас хуже, чем раньше, а потом я поняла, что это совсем не то. – Она оторвалась от своего шитья и посмотрела мне прямо в лицо. – Не удивлюсь, если он в вас влюблен.

Она проговорила это, не хихикая, в своей обычной деловой манере, и хотя я очень удивилась, но не стала ничего опровергать, искренне доверяя ее наблюдательности.

– Наверно, он в самом деле думает, что влюблен, – помолчав, неохотно согласилась я. – Правда, я не замечала, да я ведь не знаю, как мужчины себя ведут, когда начинают ухаживать. О Господи, как бы мне хотелось, чтобы вы ошиблись, мисс Джейн.

Она еле заметно улыбнулась:

– Да. Плохо вам, если учесть еще Джеральда с его бараньим взглядом. А что вы будете делать, если мистер Дойл решит всерьез начать ухаживать за вами?

Я сделала последний стежок на своей амазонке, которая уже начинала рваться.

– Господа не ухаживают за служанками, мисс Джейн, даже за учительницами.

– Но он же нанес вам сегодня визит.

– Это был общий визит, как он сказал.

– Как он сказал. – Она фыркнула. – Он приехал повидаться с вами, Ханна. Думаю, я могла бы вам даже позавидовать. Вы, правда, не простушка, но не такая уж и красавица, во всяком случае, не красивее меня.

Я посмотрела на нее и рассмеялась:

– Да, не красивее. Вы правы.

– Все равно мне кажется, что Эндрю Дойл имеет на вас серьезные виды. Он очень романтичен, как я поняла, а папа говорил, будто он бунтовщик.

– Как бы то ни было, – стояла на своем я, – он никогда, мисс Джейн, даже не помыслит о том, что вы тут напридумали. Он – мужчина, поэтому вполне естественно, его влечет ко мне мое прошлое, но из-за этого же прошлого он, как всякий респектабельный джентльмен, не принимает меня всерьез. Несмотря на весь свой романтизм и все свое бунтарство.

– Наверно, вы правы, – согласилась Джейн. – Но это ужасно стыдно. Вам не очень обидно?

– О нет. Правда, совсем нет. Мне много лет назад пришлось задуматься об этом, так что у меня уже давным-давно нет никаких иллюзий на сей счет.

Копаясь в отрезах шелка, она вдруг сказала:

– Я спросила папа, можно ли мне задать вам несколько вопросов, и он разрешил. Он очень высокого мнения о вашей благовоспитанности и вашем представлении о приличиях.

– Да?.. Очень интересно.

– Правда, правда. Мне сам папа сказал. Может быть, мы прямо сейчас и начнем, если вам все равно, а?

Мне ничего не оставалось, как улыбнуться и взять в руки блузку с оторванной пуговицей.

– Хорошо, мисс Джейн. Мне все равно.

* * *

В тот день, когда к нам приезжал Эндрю Дойл, я получила письмо от Тоби Кента, приглашавшего меня посетить его. Мне было довольно неловко после его угроз просить Себастьяна Райдера отпустить меня, но когда я пришла к нему в кабинет, он лишь нетерпеливо проговорил:

– Вы можете делать все, что вам угодно, в свободное от ваших обязанностей время. В любом случае я не ссорился с Кентом. Так ему и передайте.

Я передала, и Тоби рассмеялся, но ни слова не сказал о речной прогулке. По-видимому, он придерживался тех же взглядов, что и я, на прошлое, которое не должно отравлять настоящее, так что мы больше к нему не возвращались. Он закончил мой портрет, и я не сумела скрыть удивления, посмотрев на него:

– Ну, Тоби, я у вас... как бы это сказать? Что-то такое есть в глазах. Это не просто улыбка. Вы меня очень облагородили.

Он почесал подбородок:

– Рад, что вы заметили.

– Но я совсем не такая.

– Наверно, слово неправильное. У вас свое благородство, и что есть, то есть, юная Маклиод. В этом портрете я показал еще одну сторону вашей натуры, и не спорьте. Вы же никогда не видели себя со стороны. Впрочем, это мало кому удается.

Я увидела еще несколько картин. Два или три вида Темзы с разных точек, мальчишки, пьющие воду из фонтанчика, пока их лошади утоляли жажду из желоба, три натюрморта, портрет трубочиста и огромное изображение площади Пикадилли с высокими домами, кэбами, телегами и маленькими фигурками прохожих.

На мольберте у Тоби стояла еще одна большая картина с изображением циркового представления.

– Вот эта и Пикадилли не похожи на все, что вы делали раньше, – сказала я. – И они мне очень нравятся.

– Честно говоря, я тоже в себе не разочаровался, – признался Тоби. – Хочется чего-то новенького.

– В цирке, наверно, очень весело, – заметила я, разглядывая белолицего клоуна на осле и раздумывая о том, как Тоби удалось так много показать на небольшом полотне, тем более на кусочке размером с шиллинг.

– Вы никогда не были в цирке? – удивился он.

– Нет, но мне бы очень хотелось пойти туда.

– Вы пойдете сегодня, – весело проговорил он и вытащил часы. – Через пару часов начинается представление, так что у нас еще есть время на славу повеселиться. Итак, Клэпхэм-коммонс. – С этими словами он бросился в спальню одеваться, а когда вышел из нее, схватил со стула соломенную шляпку, которую я совсем незадолго на него положила. – Надевайте шляпку, красавица, и пошли.

У меня перехватило дыхание.

– Я думала, вы захотите, чтобы я попозировала вам.

– Я хотел, но это может подождать. Сегодня у вас день рождения, так что принимайте подарки.

Изумлению моему не было границ.

– Откуда вы узнали? Я ведь никому не говорила.

Он усмехнулся:

– Однажды вы показали мне свои сокровища из железной шкатулки, и я запомнил число, проставленное в вашем свидетельстве о рождении. Поторопитесь же, Ханна Маклиод, или я приглашу другую девушку.

Через пять минут мы уже сидели в кэбе, который ехал по Элберт-бридж, и мне казалось, что я лопну от счастья.

– Тоби, вы должны разрешить мне заплатить за свой билет. Я буду еще счастливее от того, что могу себе это позволить.

– Прекрасно, – ответил он. – Я вычту эту сумму из вашего жалования.

– Но я же позирую вам не из-за денег, вы ведь знаете.

– Это ваш день рождения или нет?

– Мой.

– Тогда помолчите, упрямая девчонка.

– Ладно. Спасибо. А ваши картины еще продаются, Тоби?

– Нарасхват, насколько мне известно. И здесь, и в Париже тоже.

– Тогда почему вы сердитесь?

– Я не сержусь. Я просто задумываюсь, как здравомыслящий человек.

– Из-за чего?

– Может быть, мои картины покупают люди, которые не отличают плохого от хорошего и которые только знают, что Тоби Кент стал модным художником.

– Понятно. – Я задумалась. – Но вы стараетесь, когда пишете свои картины, правда?

– Это уж точно.

– Значит, в них есть то, что вы хотели когда-то сделать? В Париже, когда у вас еще ничего не покупали, вы не задумывались над тем, кто будет покупать и зачем. Так в чем же сейчас дело? Думаю, когда-нибудь вы перестанете быть модным, и тогда вас будут покупать те люди, которым будут нужны только ваши картины.

Тоби откинул голову назад и закрыл глаза.

– Я вам очень благодарен, Ханна Маклиод, – сказал он через пару минут. – Вы запомните, какой вы были, когда это говорили?

– Что вы имеете в виду? Ну, конечно же нет. О чем вы?

Он открыл один глаз.

– Выражение лица. Еще одна сторона вашей натуры, красавица. Мудрость. Ничего. Я запомню. – Он закрыл глаз. – Вскоре я уезжаю в Париж. Креспан хочет устроить там еще одну выставку, а потом показать меня в кое-каких европейских столицах, так что меня не будет несколько недель. Не хотите устроить себе каникулы?

– В Париже? Ах, Тоби, я не могу. Это невозможно.

– Ну, всего на недельку. И сами вернетесь в Лондон. Когда-нибудь должен старина Райдер дать вам отпуск? Надеюсь, мне не надо говорить, что в моем предложении нет злого умысла?

– Это я знаю. И все-таки я не смогу. Мистер Райдер ни за что меня не отпустит.

– Ну, ладно. Хоть сегодня повеселимся.

Это был один из самых счастливых дней в моей жизни. Мы перепробовали все аттракционы, все игры, покачались на качелях, ели пироги и пили шербет по полпенни за стакан, а потом началось большое представление. Меня заворожили лошади, очаровал укротитель львов, напугали акробаты на трапеции и до слез насмешили шутки клоунов. За эти несколько часов я накопила столько будущих воспоминаний, что смогла спастись благодаря им. Я правда думаю, если бы не цирк и не те мгновения, которые я могла постоянно оживлять в памяти, чтобы вытеснять из мыслей мучительную действительность, я бы наверняка сошла с ума.

Примерно в половине седьмого мы вернулись к Тоби в студию. Он предоставил мне свою спальню, чтобы я могла умыться и привести себя в порядок. На все про все мне потребовалось не больше пяти минут, а когда я вновь вышла в мастерскую, Тоби, прикрепив к мольберту большой лист бумаги, рассматривал уже нанесенные на него размашистые линии. Это было мое лицо, но с совершенно другим выражением. Печальные глаза, подумала я.

Тоби отложил уголек и сказал с удовольствием:

– Поймал все-таки. Вот такой вы были в кэбе. Ладно, юная Маклиод, теперь я отвезу вас домой.

Через три дня я получила второпях начерканную записку, в которой Тоби сообщал мне, что уезжает вечером в Париж и немедленно даст о себе знать, когда возвратится. На следующей неделе мистер Эндрю Дойл нанес нам еще один визит и передал мне привет от мистера и миссис Уиллард и Клары.

В тот же вечер Джейн сказала, что больше не сомневается в любви Эндрю Дойла ко мне. Я и сама уже заметила, что он смотрит на меня как-то не так, к тому же мне припомнилось, как Тоби Кент в нашу первую встречу в его мастерской весело заявил, будто Эндрю Дойл влюбился в меня.

У меня были и другие поводы для беспокойства. Три раза сэр Джон Теннант приходил к Себастьяну Райдеру. Дважды я видела его, и мне не показалось, что ему очень нравятся эти визиты. Мне даже почему-то подумалось, что мистер Райдер приказывает ему явиться, и он делает это против своей воли. Еще, не знаю почему, мне почудилось, будто я каким-то образом имею к этому отношение.

Через несколько дней после визита Эндрю Дойла получилось так, что днем я осталась совсем без дел. Джеральд уехал на урок музыки, Джейн каталась верхом, а Мэтти лежала в постели из-за простуды. День стоял теплый и ясный, и, убедившись, что у Мэтти все есть и она во мне не нуждается, я решила прогуляться в парк Регента, где как раз в этот день должен был играть хороший оркестр.

Идти мне было недалеко, и вскоре я уже сидела в одном из кресел, поставленных в ряд, слушая, как оркестранты настраивают свои инструменты. Прошло всего несколько минут, и рядом со мной уселась дама, которая чуть погодя окликнула меня:

– Мисс Маклиод.

Я повернулась и с удивлением узнала миссис Хескет в элегантном сером платье, украшенном двумя полосками кружев, и бархатной шляпке со страусовыми перьями.

Мне сразу пришло в голову, что она совсем не похожа на ту энергичную и воинственную даму, которая встретила меня, когда я приехала в Лондон с мистером Бонифейсом, и которая отвезла меня сначала в свою контору, а потом в магазин. Я вспомнила, как Тоби Кент рассказывал мне о ней, как они обедали вместе.

Должна сказать, что я всегда вспоминала ее с удовольствием, поэтому моя радость была искренней.

– Ах, как приятно видеть вас здесь, миссис Хескет! Удивительно, что мы встретились. Вы здоровы? И мистер Бонифейс тоже?

– Бонифейс у меня в немилости, – ответила она, негодующе сверкнув глазами. – Его нет в Лондоне. Не думаю, чтобы ему очень нравилось следить за господином, чьей жене потребовались услуги нашего агентства. И тут плохо, и там плохо. А я бы хотела с вами поговорить, дорогая, об одном очень важном деле. Вы не уделите мне час?

– Сейчас? – удивилась я. – Сегодня?

– Если вам угодно, – с волнением настаивала она. – Я недавно узнала нечто такое, о чем мне непременно надо вам сообщить. – Она видела, что я колеблюсь, не зная, на что решиться. – Ханна, мы не случайно тут встретились. Уже три утра подряд я сижу в кэбе возле дома Райдера в надежде, что мне удастся вас перехватить.

Тут только я поняла, что это она следовала за мной в кэбе, когда я шла в парк Регента, и неохотно объяснила:

– Мне бы не хотелось, миссис Хескет, попасть в какую-нибудь историю.

– Боюсь, вы уже попали. Девочка, поверьте мне, я ничего от вас не хочу, просто вы должны знать правду.

– Правду? – удивилась я.

– О себе. Поедемте ко мне и там поговорим. Пожалуйста, поверьте, это в ваших интересах.

Она не сводила с меня испытующих глаз, и я сдалась:

– Хорошо, я верю вам, миссис Хескет. И сегодня я свободна.

Не разговаривая, мы пошли вон из парка под звуки настраиваемых инструментов, сели в кэб и плотно закрыли окно в крыше, чтобы кучер не мог нас услышать.

– Я всегда старалась честно вести свое дело, – начала она тихим голосом. – Только неделю назад, перебирая старые документы, я наткнулась на бумаги, которые лежали не на своем месте. Это были документы, Ханна, и они были о вас, но я ничего о них не знала, потому что негодяй Бонифейс скрыл их от меня.

– Но вы ведь все обо мне знали? Разве не вы встречали нас с Бонифейсом, когда он привез меня из Парижа?

– Я знала, что мистер Себастьян Райдер хотел, чтобы вы учили его детей, – медленно произнесла она. – Я знала, откуда вы приехали и какую хитрость придумал Бонифейс, когда вы поначалу отказались. Не сомневаюсь, что ваш друг Тоби Кент просветил вас на сей счет.

– Да. Он мне сказал.

Миссис Хескет загадочно улыбнулась и вздохнула.

– Мистер Кент – замечательный человек, – прошептала она. – Он мне очень понравился, – Она немного помолчала, а потом резко продолжала, словно из прекрасного сна вернулась к суровой реальности. – Должна вам сказать, что я не одобрила хитрость Бонифейса и сказала ему об этом.

– Теперь это не имеет значения. Все вышло на удивление замечательно, миссис Хескет. Однако мне непонятно, зачем мистер Бонифейс сунул мои документы к старым делам, когда вы и так все знали.

Миссис Хескет на секунду накрыла мою руку своей.

– Я многого не знала, дорогая. И вы тоже многого не знаете. Понимаете, в эту папку Бонифейс собрал множество отчетов, предоставленных мистеру Райдеру другими агентствами. Он, наверно, отдал их Бонифейсу, когда послал его в Париж за вами, а Бонифейс не показал их мне, зная, что я ни за что не соглашусь на такое дело. Я ничего не понимала.

– Отчеты, касающиеся меня? Никто в Англии, кроме мужчины, который продал меня, и женщины, которая меня купила, не знал, что я жива. И мистер Райдер не мог этого знать.

– Не мог, – подтвердила миссис Хескет. – Однако у него были причины думать, что есть на свете девушка с бабочкой, с родимым пятном на плече в виде золотистой бабочки.

Ничего не понимая, я несколько минут тупо смотрела на нее.

– О чем вы? – в конце концов я нашла в себе силы спросить ее. – Мне известно, что один из слуг слышал, как мистер Райдер приказывал мистеру Бонифейсу привезти ему девушку с бабочкой, сколько бы это ни стоило, но я думала, это мистер Бонифейс рассказал ему, что меня так иногда звали в Колледже для юных девиц.

– Подождите, приедем домой, – сказала миссис Хескет, – я дам вам почитать отчеты, и вы все поймете. Если Бонифейс и умеет что-то делать, так это писать. У него замечательный почерк, подобного которому я не знаю. А я тем временем буду рассказывать дальше, не называя имен. Может быть, так вам будет легче потом.

Она опять помолчала, словно собираясь с мыслями, а когда кэб повернул на Тоттэнхэм-корт-роуд, заговорила, словно начала рассказывать притчу.

– Жил на свете богатый землевладелец, вдовец, и была у него красивая, но своевольная дочь двадцати лет. Из-за ее своеволия он крепко ее стерег, потому что мечтал найти для нее богатого жениха. Девушка жила затворницей, была почти что узницей в огромном доме своего отца. Но в один прекрасный день, когда она поехала кататься с отцом, она упала и повредила себе ногу. К ней позвали молодого доктора, который недавно поселился в деревне неподалеку, потом позвали его во второй раз, потом в третий, и она без памяти в него влюбилась, а он в нее.

Я ничего не знала о любви, потому что жизнь, которую я вела, сделала ее для меня недостижимой, и все же я легко поверила, что девушка потеряла голову из-за молодого человека, неожиданно разрушившего стену, которою ее окружили.

– Не знаю, как дочь относилась к своему отцу, – продолжала миссис Хескет. – Может быть, она просто хотела убежать от него? Во всяком случае, она знала, что он не позволит ей выйти замуж за бедняка доктора. Не знаю, что они перечувствовали, пока принимали свое решение, знаю только, что в конце концов они все-таки бежали и, вполне вероятно, успели пожениться. Должна сказать, что они совершили бегство не по наитию, а тщательно все продумав и оставив отцу девушки письмо. Чтобы защитить ее имя, или свое, он тотчас всем объявил, что у нее открылась болезнь легких и ей пришлось незамедлительно ехать в санаторию в Швейцарию. Потом он начал поиски.

Мы подъехали к Нью-Оксфорд-стрит, и, когда кэб замедлил на повороте ход, я спросила:

– Мистер Бонифейс тоже этим занимался?

– К счастью, нет, – торопливо ответила миссис Хескет. – Это было еще до того, как я открыла агентство Хескет.

– Наверно, это было очень давно? О, извините, я вас перебила. Пожалуйста, продолжайте.

– Это было до вашего рождения, девочка, – вздохнула миссис Хескет. – Девушка и ее любовник, возможно, муж, так и будем его называть, поступили очень мудро, когда решили искать убежище в Лондоне, в его южной части, в Кеннингтоне, где муж нашел себе работу в качестве младшего партнера практиковавшего врача. Настоящее его имя было Энтони Джеймс Тюдор, однако молодые люди называли себя мистер и миссис Энтони Джеймс.

Я обратила внимание, что миссис Хескет наконец-то назвала мне имя, но оно ничего мне не говорило.

– Семь месяцев потребовалось, чтобы найти следы беглецов. Когда это случилось, сыщики получили причитавшиеся им деньги и исчезли. Не могу сказать вам, о чем думал отец, но, судя по его поступкам, он был уверен, что ему не удастся вернуть домой дочь, и ему надо было выбрать более сильные меры воздействия. Вы знаете, Ханна, что значит слово «шанхай»? Нет, нет, это не город. Глагол «шанхай»?

Моя подруга Маргерит попала в Колледж для юных девиц из Марселя, и от нее я узнала значение этого слова, потому что французские моряки употребляют его так же, как английские.

– Да, миссис Хескет. Это значит, что человека опаивают или бьют по голове и, пока он без сознания, его затаскивают на корабль.

Она кивнула:

– Вот это самое отец девушки решил сделать с доктором Энтони Джеймсом Тюдором, и ему это было легче легкого, потому что он был крупным воротилой в корабельном бизнесе. Наверняка он думал, что если муж его дочери на год-два исчезнет без следа где-нибудь в водах Дальнего Востока, служа палубным матросом на чужестранном корабле, то к его возвращению дочь излечится от своей страсти. А может быть, он даже хотел устроить так, чтобы тот вообще не вернулся.

– А почему отец думал, что это только страсть?

Миссис Хескет пожала плечами:

– Бог его знает! Но я сомневаюсь, что такой человек имеет хоть малейшее представление о любви. Для исполнения задуманного он выбрал управляющего своим поместьем, некоего Эльберта Моргана, негодяя со всех точек зрения, которого очень боялись крестьяне и который один раз чуть не до смерти забил браконьера. Как-то раз, уже после наступления темноты, доктора Тюдора позвали в дом, находившийся рядом с Воксхолл-бридж, сказав, что там тяжело заболела женщина. В этом-то доме Морган со своей шайкой собирался ошанхаить доктора Тюдора. Рядом у причала их ждала лодка, которая должна была переправить их в Роял-Элберт-док, где стоял на рейде корабль, отправлявшийся с отливом на Дальний Восток. Капитаном там был негодяй, не задававший никаких вопросов.

Мы остановились в потоке экипажей, ожидавших своей очереди повернуть на северную часть Чэнсери-лейн. Миссис Хескет печально посмотрела на меня.

– Их план провалился. Видно, доктор умел защищаться, и Элберт Морган ударил его по голове дубинкой, начиненной свинцом. То ли он ударил слишком сильно, то ли попал в такое место, то ли то и другое вместе... Как бы то ни было, через пару минут доктор Тюдор скончался.

Я вздрогнула:

– Как ужасно. Бедняжка.

– Да, вы правы, – спокойно проговорила миссис Хескет. – Убийцы запаниковали, вытащили тело на темную улицу и убежали. Полицейские нашли его на рассвете, когда испуганная жена уже успела заявить об исчезновении мужа.

Кэб вновь тронулся с места. Я представила, что должна была перечувствовать молодая женщина, и у меня закололо в сердце. Когда миссис Хескет начала рассказывать свою историю, я все думала, при чем тут я, а теперь вовсе забыла о том, что она имеет ко мне отношение.

– Морган и его негодяи не попали под подозрение, – вздохнула она. – Было решено, что на доктора напали местные головорезы. Его жена обезумела от горя. К счастью, она была под присмотром старшего партнера доктора Тюдора, которого звали мистер Лэнгли, потому что через несколько дней родила семимесячного ребенка. У нее, естественно, от потрясения пропало молоко, и доктор Лэнгли нашел для младенца кормилицу. Потом он решил, что должен известить о случившемся семью девицы.

– Он знал, что она бежала из дома? – спросила я.

– Нет. Он ничего не знал, а так как молодая женщина была в горячке и почти все время в беспамятстве, он ни о чем не мог ее расспросить. Доктор Лэнгли счел необходимым разыскать ее семью, чтобы было кому о ней позаботиться в трудное время, поэтому он изучил все документы, имевшиеся в доме. Таким образом ему стало известно имя ее состоятельного отца.

Кэб остановился. Вновь я стояла перед домом на Чэнсери-лейн, куда меня когда-то привез мистер Бонифейс. Миссис Хескет расплатилась, открыла дверь и пригласила меня войти.

– Пойдемте в гостиную, дорогая. Только подождите, я возьму бумаги. Вот они. Ох, мне так стыдно, что я позволила дураку Бонифейсу провести меня. Идемте, Ханна. Позвольте мне взять ваше пальто и шляпку, девочка. Сидите, читайте, а я пока заварю нам хорошего чаю. Служанку я сегодня отпустила. Не хотела, чтобы кто-то подслушал. Ах, какое на вас прелестное платье. Должна сказать, Бонифейс провел меня и, наверно, получил неплохие деньги, но, слава Богу, я ему никогда особенно не доверяла. Он ведь даже ни разу не намекнул, что собирается жениться на мне. Вы понимаете, я вовсе не неразборчивая особа, но мне нравятся неожиданные встречи иногда.

Не переставая разговаривать, она повесила мое пальто и пристроила шляпку в холле рядом с ее собственными, усадила меня в кресло, подняла штору, чтобы мне было лучше видно, и положила мне на колени синюю папку.

– Девочка, вам удобно? Хорошо. Я иду на кухню делать чай, а вы пока читайте, и... – Она на секунду умолкла, потом улыбнулась мне и виновато проговорила: – Надеюсь, вы не будете очень расстроены.

– Не думаю, что меня можно чем-нибудь расстроить, миссис Хескет. Но прежде, чем я примусь за чтение, скажите, бедняжка вернулась к отцу?

– Да, – спокойно ответила она и показала рукой на папку. – Все там. Она вернулась к отцу, потому что ее дух был сломлен и ей некуда было больше податься.

– А ребенок?

– Ее отец убедил доктора Лэнгли, что лучше ей думать, будто ребенок умер. Она его ни разу не видела и не держала на руках, потому что была без сознания.

– И доктор согласился с ним?

– Прочитайте сами. Только не забывайте, что отец был богатым и влиятельным человеком.

– И жестоким.

– Да, это тоже. Он увез дочь в Швейцарию на три месяца, а когда они вернулись, все поверили, будто она была в санатории, где ее лечили и вылечили от болезни легких. Через полтора года она вышла замуж за человека из хорошей семьи и с хорошим будущим, которого ей подобрал отец.

– А ребенок выжил, миссис Хескет?

Она кивнула, и я увидела, как затуманился ее взгляд.

– Да. Кормилица тоже была пациенткой доктора Лэнгли. Несчастная женщина, которая потеряла своего ребенка. Она страстно полюбила младенца, и он остался у нее.

– Вы хотите сказать, что он потом жил у кормилицы?

– Да. – Миссис Хескет улыбнулась. – Только этот ребенок был не мальчиком, а девочкой. – Она показала пальцем на папку у меня на коленях. – Читайте, дорогая. Из нее вы все узнаете.

Она тихо вышла из комнаты, и я тут же услыхала звяканье посуды в кухне. Тогда я открыла папку. В ней лежали листы линованной бумаги, исписанные квадратным и очень понятным почерком. На первой странице было что-то вроде заголовка:

Различные данные, касающиеся сэра Джона Бэнкрофта Теннанта.

Я прочитала еще раз. Сэра Джона Теннанта? Человека с холодными глазами змеи? Какое он имеет ко мне отношение? Или к истории, рассказанной миссис Хескет? Я взялась за чтение. Стиль мне показался немного высокопарным, тем не менее.

Я, Томас Бонифейс, излагаю тут основные моменты дела, порученного мне мистером Себастьяном Райдером. Он нанял меня лично, а не как партнера агентства Хескет, потому что считает, что женщины не умеют держать язык за зубами.

Свои выкладки я подтверждаю данными, полученными ранее другими людьми и в дальнейшем использованными мною.

Мой взгляд упал на одно слово в конце страницы, и я быстро пробежала глазами два параграфа, чтобы уловить суть. Руки у меня задрожали, и я заставила себя начать с начала. Очень медленно я прочитала первую страницу, стараясь держать себя в руках, хотя сердце у меня готово было выскочить из груди. Где-то в середине третьей страницы закончилось изложение «основных моментов» и началось то, что мистер Бонифейс назвал «данными, полученными ранее другими людьми».

Я оторвалась от бумаг и с удивлением оглядела комнату, в которой все было по-прежнему, хотя мне показалось, что за несколько минут, которые я провела за чтением, мир перевернулся. Миссис Хескет все еще занималась чаем на кухне, и из-за окна до меня доносился шум с Чэнсери-лейн.

Я прижала ладони к глазам, стараясь осмыслить невероятное. Мне еще надо было прочитать документальные свидетельства, в которых я не сомневалась, если они удовлетворили миссис Хескет.

Правда заключалась в том, что я – не была дочерью Кэтлин Маклиод, которая любила меня и заботилась обо мне со дня моего рождения и до дня своей смерти. Всего лишь неделю-две назад я сидела за одним столом с моей матерью, теперешней миссис Анной Ритчи, дочерью сэра Джона Теннанта, и во мне ничто не дрогнуло.

Люди, о которых говорила в кэбе миссис Хескет, перестали быть безликими существами. Богатым землевладельцем оказался сэр Джон Теннант, его своевольной дочерью – миссис Ритчи. Это она влюбилась в молодого доктора, бежала с ним, родила недоношенного ребенка, когда его убили, а потом вышла замуж за мистера Хью Ритчи.

Я же была ребенком, которого своим молоком выкормила Кэтлин Маклиод и которому посвятила всю свою недолгую и трудную жизнь.

Глава 12

Пришла с нагруженным подносом миссис Хескет. Поставив его на стол, она пристально посмотрела на меня.

– Вам все ясно, девочка? – спросила она.

Я кивнула:

– Да... хотя я кое-чего не понимаю...

Она направилась к бюро, что-то достала, потом подошла ко мне и дала в руки фотографию размером с почтовую открытку. На ней был запечатлен мужчина лет тридцати со строгим лицом и смеющимися глазами.

– Это было в папке, – сказала она, – но я хотела, чтобы вы сначала прочитали, что тут написано. – Она закрыла пальцем нижнюю часть лица мужчины. – Видите сходство в глазах и вообще в верхней части лица. Вы очень похожи. Это ваш отец – доктор Энтони Тюдор.

Я глядела на фотографию и не могла оторвать от нее глаз.

– Он мне нравится. К миссис Ритчи я ничего не почувствовала такого... я хотела сказать, к моей матери. Знаете, я ее видела... и ее мужа, и сэра Джона Теннанта. Мистер Райдер пригласил их на речную прогулку... Но и теперь, когда я знаю, что она моя мать, я ничего к ней не чувствую.

Миссис Хескет вздохнула.

– Люди меняются, – сказала она. – Пожалейте ее, девочка, хотя бы за то, что когда-то она была другой. Такой отец, как сэр Джон Теннант, мог бы сломать любую девчонку, а у нее хватило сил один раз пойти против него. Она поступила храбро.

– Я понимаю. Я не хотела сказать, что совсем ничего не чувствую. Она как-то странно посмотрела на меня, когда мы были на корабле. Наверно, она узнала его черты, но подумала, что это просто совпадение.

– Конечно. Ее ведь уверили, что ребенок родился мертвым. Она даже не подозревает, что вы живы. – Миссис Хескет разлила чай по чашкам. – Вам молока и сахара, дорогая? Вот. А теперь посидите и помолчите, а я пока расскажу вам, что еще есть в папке. Вы, конечно же, сами можете прочитать, но я с удовольствием отвечу на все ваши вопросы, пока мы пьем чай.

Я постаралась привести в порядок свои мысли. Одно, правда, я знала наверняка. Кэтлин Маклиод как была, так навсегда останется моей матерью. Ко мне не подходила поговорка «кровь не водичка», или «свой своему поневоле брат». Я жалела Анну Теннант, которая жестоко страдала, но для меня она не имела ничего общего с холодной и высокомерной миссис Анной Ритчи. Первым делом мне захотелось побольше узнать о женщине, которая действительно стала мне матерью.

– Вы не знаете, как получилось, что Кэтлин Маклиод взялась меня кормить?

– Она всего за два дня до вашего рождения тоже родила ребенка, – участливо проговорила миссис Хескет. – Ваша приемная мать служила гувернанткой в большом доме в одном из центральных графств. Может быть, она была слишком наивна и поэтому поверила, что местный адвокат, который был всего несколькими годами ее старше, любит ее и хочет на ней жениться. Он обманул ее. Пришлось ей бросить работу и уехать в Лондон, где она собиралась родить ребенка и подыскать себе место учительницы. Однако ее ребенок как раз родился мертвым. Она была под наблюдением вашего отца и, наверно, поэтому изъявила желание вас кормить, когда его старший компаньон доктор Лэнгли попросил ее об этом.

Я отпила немножко чаю и подумала о том, какой одинокой, верно, чувствовала себя моя мать. Может быть, ее ребенок умер, потому что она была несчастна и не могла не думать о будущем своего дитя, рожденного вне брака. И все-таки она выходила и вырастила меня, потому что хотела любить кого-нибудь и быть любимой.

– Мне противно думать, что сэр Джон Теннант – мой дедушка. Он чем-нибудь помогал моей матери? Она оставила мне письмо, в котором сказано, что в случае крайней необходимости я должна найти адвокатов и с их помощью обратиться в его благотворительный фонд.

– Вам бы это ничего не дало, – вздохнула миссис Хескет. – Он ужасный человек. Он убил вашего отца, а вашей приемной матери положил тридцать фунтов стерлингов в год на ваше воспитание до тринадцати лет, после чего, как он думал, вы должны были пойти в услужение или на фабрику. К тому времени, как Кэтлин Маклиод умерла, последняя выплата уже совершилась.

Мы долго молчали. Первое потрясение я одолела и стала больше похожа на себя самое. Мне было все равно, кто мой отец и кто моя мать... Как бы то ни было, есть я, Ханна Маклиод, со всеми моими добродетелями и пороками, обретенными за девятнадцать лет жизни. Я любила и люблю мою мать, Кэтлин Маклиод, и только жалко, что я не успела ей сказать об этом. Мне не нравится сэр Джон Теннант, но я не могу ненавидеть его за то, что он убил человека, который, как я теперь узнала, был моим отцом. Слишком все это было далеко от меня. Он приводил меня в ужас, но ненависти я не ощущала. Что же до миссис Анны Ритчи, то к ней я вообще ничего не испытывала, разве лишь любопытство.

Я взглянула на отложенные в сторону документы и спросила:

– Миссис Хескет, как это все обнаружилось? Наверно, за этим стоит мистер Райдер?

– Да, Ханна, это он. – Она взяла у меня чашку, чтобы налить еще чаю. – Суть в том, что Себастьян Райдер много лет был злейшим врагом сэра Джона, хотя никогда не проявлял этого открыто, имейте в виду. Кажется, его брат покончил самоубийством много лет назад, и он винит в этом сэра Джона.

– Я знаю. Мне Мэтти сказала. Миссис Мэтьюз, домоправительница мистера Райдера.

– А, значит, вам и читать не надо. Себастьян Райдер долгие годы искал, как бы ему отомстить, поэтому вполне хладнокровно нанимал сыщиков, чтобы они искали любую порочащую информацию о семье Теннантов, надеясь извлечь из нее что-нибудь скандальное. Наверное, все отчеты вместе могли бы составить толстую книгу, но многие бумаги ничего не стоят. – Она поглядела на папку, лежавшую рядом со мной. – Там лишь крупинки золота, да и золотом они стали лишь много позже, когда появились другие отчеты. Например, в первом из них, пятнадцатилетней давности, говорится о том, что миссис Анна Хью Ритчи, в девичестве Анна Теннант, унаследовала от своей матери родинку, которой отмечены только женщины этого рода. Она изображает вроде бы маленькую золотистую бабочку.

Я поставила чашку.

– Об этом есть и в отчете. Неужели мистер Райдер все эти годы знал о дочери миссис Ритчи, о которой она сама даже не подозревала?

– О нет, дорогая. О вас он узнал совсем недавно.

Я положила руку на плечо.

– По родинке?

– Да. – Она внимательно разглядывала донышко чашки. – В прошлом году ему как-то пришлось играть в карты в своем клубе, и за одним столом с ним оказался молодой человек, который за год до этого побывал в Париже. Помимо обычных экскурсий, он побывал в кабаре, на танцевальных шоу, на богемных представлениях... и в Колледже для юных девиц мамзель Монтавон. – Миссис Хескет виновато поглядела на меня. – Он сказал, что там ему очень понравилась одна девушка, которая прекрасно говорила по-английски и вообще была весьма образована и приятна в общении. Он обнаружил у нее на плече очень привлекательную родинку, похожую на золотистую бабочку. Через год, когда он опять посетил Париж в надежде... повидаться с девушкой, оказалось, что она исчезла, и он был очень огорчен. У миссис Хескет дрогнул голос.

– Пожалуйста, не смущайтесь, – сказала я.

К моему удивлению, глаза у нее наполнились слезами.

– Ох, девочка, это так ужасно.

– Поначалу правда было ужасно. Однако если хотите жить, нельзя позволять обстоятельствам мучить вас, и мне удалось найти способ сделать свою жизнь сносной.

Она не отрывала от меня вопрошающих глаз.

– Какой... Ханна?

– Я научилась обманывать себя, миссис Хескет. Когда мне приходилось бывать с мужчиной, я заставляла себя поверить, что он мой муж, любящий муж, и мне хочется сделать ему приятное. Это не всегда удавалось, мужчины ведь всякие, но чаще удавалось.

Миссис Хескет долго молчала.

– Вы, Ханна, необычная девушка. А сейчас прочитайте сами отчет Пинкертона. Он в папке под номером пять.

Я не знала никакого Пинкертона, однако нашла отчет и принялась за чтение. Судя по дате, это писалось пять лет назад, и самому отчету предшествовала преамбула, в которой было сказано, что вскоре после возвращения Анны Теннант из Швейцарии много лет назад один из приближенных сэра Джона Теннанта по имени Элберт Морган неожиданно обзавелся деньгами и вместе с женой уехал в Америку. Моргана не любили и боялись в деревне, поэтому его отъезд породил множество слухов.

Об этом инциденте сообщалось наряду со многими другими инцидентами, отмеченными разными сыщицкими агентствами, и лишь пять лет назад, говорилось в преамбуле, мистер Райдер, просмотрев бумаги, решил, что в отъезде мистера Моргана есть что-то странное и оно должно быть изучено. В связи с этим он обратился в агентство Пинкертона, самое большое и известное агентство в Америке, чтобы они нашли мистера Моргана и попытались выяснить источник его обогащения, так же как причину отъезда из Англии.

На этом заканчивалась преамбула и начинался сам отчет, скопированный квадратным почерком мистера Бонифейса. Стиль был не его – сухой и лишенный всяких красивостей. Три месяца прошло, прежде чем Элберта Моргана нашли и обнаружили, что он уже полгода как умер. В Америке они вместе с женой поселились в Филадельфии, казались людьми вполне обеспеченными, хотя и небогатыми. Соседи не любили его за грубость и агрессивность, да и жена его не любила, так как он время от времени ее крепко бил. Детей у них не было.

Наверно, потому что ему не было необходимости работать, он начал пить примерно года за два до смерти, причем пил много, так что у него даже случались delirium tremens. В преддверии их он совершенно менялся, становился испуганным и просил жену защитить его от являвшихся ему чудовищ. Во время одного из таких приступов он сделал признание жене.

Далее агентство Пинкертона излагало это признание со слов миссис Морган. Многое мне было уже известно от миссис Хескет, например о бегстве доктора Тюдора с дочерью сэра Джона Теннанта, о его практике в Кеннингтоне, о его гибели во время нападения на него Моргана с шайкой. Он был уверен, что дочь сэра Джона Теннанта родила мертвого ребенка, а так как сэр Джон счел необходимым для своей безопасности отправить подальше слишком много знавшего человека, то он и дал ему денег.

Дочитав отчет до конца, я посмотрела на миссис Хескет, которая, крепко сжав руки на коленях, неотрывно глядела на меня.

– Жена мистера Моргана сказала сыщику, что в точности сделал ее муж?

– В сущности, нет, – ответила мне миссис Хескет. – Вы же понимаете, они заплатили ей всего десять долларов. Правда, она знала о ребенке, но тоже думала, что он родился мертвым.

Я отложила отчет в сторону.

– Значит, она ничего не теряла, рассказывая им, что знает. Муж мертв, к тому же она его не любила. Миссис Хескет, а что дальше? Разве это доказывает, что сэр Джон совершил преступление?

Она криво усмехнулась:

– Ханна, она ничего не подписала. Все, вами прочитанное, не более чем сплетня или бред спившегося человека, пересказанный его вдовой. Это правда, не сомневайтесь, но не доказательство вины. Если бы кто-нибудь посмел обратиться с этим в суд, он был бы немедленно осужден за оскорбление.

Подумав несколько минут, я спросила:

– Когда мистер Райдер узнал, что я не умерла и что меня удочерила Кэтлин Маклиод?

– О, гораздо позже. Он продолжал собирать информацию и в конце концов нанял кого-то разыскать доктора Лэнгли, старшего компаньона вашего отца, который принимал вас. Однако тот умер за год-два до этого, и его наследник уничтожил ненужный архив. Тем не менее удалось найти его домоправительницу, которая еще была жива, но была очень старой и почти совсем слепой. Однако она помнила доктора и миссис Джеймс, то есть ваших отца и мать. Еще она очень хорошо помнила женщину по имени Кэтлин Маклиод, как раз в то самое время потерявшую своего незаконного ребенка. Домоправительница под большим секретом сообщила, что ребенок, которого Кэтлин Маклиод унесла с собой и выдала за своего собственного, был на самом деле ребенком миссис Джеймс.

– А почему домоправительница так хорошо запомнила мою... запомнила Кэтлин Маклиод?

– Потому что имела к ней отношение, дорогая. Вроде бы доктор Лэнгли попросил ее помочь найти квартиру для Кэтлин Маклиод и ребенка, и она как-то там договорилась со своей приятельницей миссис Тейлор, до замужества служившей судомойкой у доктора. Сыщик разыскал ее дом по указанному домоправительницей адресу. Мистер Тейлор сидел в тюрьме за драки, но от его жены сыщик узнал, что ваша мать умерла и Тейлоры приютили вас. Однако подтвердить это ничем не удалось.

– Правильно. Мама отдала им все свои сбережения, но через несколько месяцев мистер Тейлор продал меня хозяйке дома терпимости в Лондоне, которая в свою очередь продала меня мамзель Монтавон в Париж.

Миссис Хескет прикусила губу, и в глазах у нее опять блеснули слезы.

– Я предполагала что-то в этом роде. Ох, Ханна, бедная вы моя. Миссис Тейлор сообщила сыщикам, что вы сбежали, и она понятия не имеет, где вас искать.

– Она наверняка ничего не знала, – подтвердила я, – но даже если догадывалась, она бы все равно не посмела выдать мужа.

– И все-таки кое-что у нее узнали, – продолжала миссис Хескет. – И это кое-что весьма заинтересовало мистера Райдера, поскольку у него уже были данные на этот счет. Выяснилось, что у дочери Кэтлин Маклиод, а вы ведь считались ее дочерью, на плече родинка.

Помолчав немного, я сказала:

– Так вот когда он узнал. Вот когда мистер Райдер узнал точно, что подозрение старой экономки доктора Лэнгли о том, что я на самом деле дочь миссис Джеймс, совершенно справедливо. ...И внучка сэра Джона Теннанта... тоже.

– Да, – согласилась миссис Хескет. – Он узнал правду, но этого было недостаточно. Признание вдовы преступника и подозрения почти слепой старухи мало что значили для правосудия. Ему все еще рано было радоваться. Только подумайте, Ханна, Себастьян Райдер знал, что его главный враг сэр Джон Теннант задумал и подготовил гибель человека, которого дочь сэра Джона любила и с которым бежала, и от которого потом родила ребенка. Да и это не все. Он знал, что сэр Джон сообщил дочери, будто она родила мертвого ребенка, хотя на самом деле он отдал ребенка приемной матери на самых нищенских условиях. Представляете, какую власть обретал Себастьян Райдер над своим врагом... если бы он мог все это доказать?

Миссис Хескет протянула ко мне руки.

– Но для этого он должен был найти вас, Ханна. Он должен был найти девушку с бабочкой на плече, то есть пропавшую дочь Анны Теннант. Только в этом случае сплетня могла стать фактом. Наверно, он понимал, что у него мало шансов на успех, несмотря на все его усилия, и вот судьба дарит ему встречу за карточным столом с молодым человеком, рассказывающим ему о maison close в Париже... и о девушке, у которой на плече родовой знак Теннантов – золотистая бабочка.

– И он обратился в ваше агентство, чтобы вы разыскали меня и привезли в Лондон.

Она кивнула.

– Я была тогда занята другим делом и послала к мистеру Райдеру Бонифейса. Я ведь не знала обо всем этом. – Она показала на папку. – Бонифейс, негодяй, ни словом мне ни о чем не обмолвился, и я все узнала совсем недавно. Вы мне верите?

– Ну, конечно, верю, – торопливо проговорила я, – и очень благодарна вам за все. Вы не знаете, Анна Теннант и доктор Тюдор были женаты?

– Сыщики Райдера не нашли никаких документов на сей счет, дорогая, а когда она выходила замуж за мистера Хью Ритчи, то именовалась девицей, а не вдовой. Однако сыщики в своих отчетах писали, что сэру Джону Теннанту с его возможностями ничего не стоило уничтожить запись, если она была. Мне кажется, что ваш отец был благородным человеком и по закону связал свою жизнь с жизнью вашей матери, тем не менее боюсь, этого уже никто не сможет подтвердить.

Я вдруг почувствовала страшную усталость, однако заставила себя улыбнуться.

– С тех пор, как я стала что-нибудь понимать, я всегда считала себя внебрачным ребенком, так что это не имеет значения.

Мы еще посидели, и я попыталась собраться с мыслями, чтобы сообразить, какое это может иметь для меня значение. Себастьян Райдер жаждал отомстить сэру Джону Теннанту и посвятил этому свою жизнь. Теперь ему известно, что дочь сэра Джона, миссис Хью Ритчи, была то ли женой, то ли любовницей некоего доктора Тюдора, убитого оплаченными сэром Джоном наемниками. Признание Элберта Моргана само по себе не могло быть представлено в качестве обвинения сэру Джону, так что он не оставил поисков другого оружия. Я, Ханна Маклиод, была дочерью миссис Хью Ритчи, считавшей, что я умерла. Теперь я служу в доме мистера Райдера и знаю, что стала оружием в его руках.

– Вы знаете, – спросила я миссис Хескет, – что во время прогулки по Темзе, о которой я уже упоминала, вместе с сэром Джоном Теннантом и мистером и миссис Ритчи, мистер Себастьян Райдер открыл правду о моем пребывании в Колледже для юных девиц мамзель Монтавон?

– Ваш друг, мистер Тоби Кент, рассказал мне, – ответила миссис Хескет, и в глазах у нее промелькнуло мечтательное выражение. – Он недавно приходил ко мне. Я очень рассердилась, узнав, как Себастьян Райдер вас унизил.

– Я не чувствовала себя униженной. Тоби об этом знает?

Я показала на папку.

– Нет, тогда еще я ее не нашла. Однако если я и скажу о ней кому-нибудь, то только с вашего разрешения.

– Я вам очень благодарна, миссис Хескет, но от Тоби у меня нет секретов. – Я была совсем сбита с толку. – Мне кажется, сэр Джон знает, что я его внучка. Когда меня ему представили под именем Маклиод, он очень странно на меня посмотрел. Наверно, он обратил внимание на мое сходство с отцом. А потом, по-видимому, он уже не сомневался в этом, когда мистер Райдер рассказал всем, что я несколько лет проработала в борделе. Мне кажется, сэр Джон сообразил, что за этой историей скрывается что-то такое, на что Себастьян Райдер очень хотел ему намекнуть. Ему было почти приказано явиться к нам в дом в тот же вечер, и, боюсь, мистер Райдер уже без обиняков рассказал ему все, не забыв упомянуть о бабочке на плече. – Я помолчала, обдумывая свои слова. – Но мне не совсем понятно, чего мистер Райдер добивается. Если отчет Пинкертона недоказуем в суде, он не сможет обвинить сэра Джона в убийстве моего отца. В чем же тогда заключается его месть?

Миссис Хескет поднялась с кресла, подошла к окну и принялась глядеть в маленький садик, где в трех кадках росли петунии, лобелия и герань.

– У меня нет уверенности, что мой ответ будет правильным, – сказала она в конце концов.

– Пожалуйста, миссис Хескет, вы наверняка угадали, – взмолилась я.

Она еле заметно улыбнулась:

– Я уже давно работаю, девочка, и у меня есть кое-какой опыт. Правда, что ничего нельзя доказать в суде, но представляете себе, что будет, если эту историю узнает Анна Ритчи или ее муж, восходящая звезда в политике. Только подумайте, как мистер Райдер сообщает Анне Ритчи: «Ханна Маклиод – ваша дочь, которую ваш отец отнял у вас и продал во французский бордель, когда ей исполнилось тринадцать лет». Золотистая бабочка будет доказательством его правоты для женщины, которая носила вас и у которой тоже есть такая родинка на плече. Ханна, вот в чем ключ ко всей истории. Вы – суть мести Себастьяна Райдера. Думаю, Анне Ритчи, которая хорошо знает своего отца, не потребуется других доказательств, чтобы она поверила в признание вдовы Элберта Моргана. А если поверит она, поверит весь мир.

Мне стало холодно.

– Он погубит ее жизнь и жизнь ее мужа... Мне она безразлична, наверно, так не должно быть, но так есть. Но мне совсем не хочется, чтобы она узнала правду.

Миссис Хескет отвернулась от окна и посмотрела мне прямо в глаза.

– Вы правда не хотите, чтобы она узнала? Вы правда этого не хотите?

– Ну, конечно, миссис Хескет. Никому не будет от этого хорошо – ни мне, ни ей, ни кому бы то ни было еще. Кэтлин Маклиод навсегда останется моей матерью, но Анна Ритчи не сделала мне ничего плохого, и она очень страдала, поэтому не хочу, чтобы ей вновь пришлось страдать. Ради Бога, пусть эта история останется в прошлом... – Я остановилась на полуслове, понимая, что решение буду принимать не я. Прижав руку ко лбу, я постаралась привести свои мысли в порядок. – Если Себастьян Райдер жаждет мести, почему он не рассказал все во время прогулки? Почему он посвятил в подробности только сэра Джона Теннанта?

– Это тот вопрос, который я все время задаю себе, – тихо проговорила миссис Хескет. – И опять могу только догадываться, что Себастьян Райдер слишком долго лелеял свою ненависть и, видно, хочет нанести удар побольнее. Если он все расскажет Анне Ритчи и ее мужу, то, конечно же, у них в семье наступит хаос, но ведь у него совсем другая цель, и к тому же он нанесет, так сказать, только один удар, а ему нужно больше. Наверняка он будет использовать эту тайну, чтобы заставить сэра Джона Теннанта плясать под свою дудку.

Я не совсем поняла, что она хотела сказать.

– Вы имеете в виду бизнес?

– Ну, конечно же, бизнес. Они оба промышленники. Теперь Себастьян Райдер получил возможность втянуть своего врага в какое-нибудь опасное предприятие, заставить его вкладывать деньги во что-нибудь убыточное для себя и выгодное для Себастьяна Райдера и вообще вредить ему. Думаю, он будет медленно и безжалостно уничтожать сэра Джона. А еще он может использовать его влияние на мистера Хью Ритчи. Чиновник в военном министерстве много что может сделать для такого производителя оружия, как мистер Райдер.

– Наверно, мистер Ритчи не захочет пятнать свою репутацию?

Миссис Хескет пожала плечами:

– Наверно. Не знаю. Но, во всяком случае, мистер Райдер слишком умен, чтобы добиваться простой купли министра. Он постарается как можно дольше использовать сэра Джона и его влияние на зятя. В таких делах даже маленькая власть может дать богатые плоды, а я не думаю, что мистер Ритчи в состоянии противостоять своему тестю. Сэр Джон Теннант – страшный человек.

Мало-помалу мне становилось худо оттого, что я оказалась втянутой в такой клубок ненависти и мести. Мне вовсе не хотелось иметь с этим что-нибудь общее, однако, как сказала миссис Хескет, я была сутью этого дела, потому что унаследовала от своей родной матери золотистую бабочку.

– Насколько я понимаю, мистер Райдер может доставить сэру Джону много беспокойства, но не будет же это продолжаться вечно. Чем же все закончится?

Миссис Хескет оперлась на спинку кресла и посмотрела мне в лицо.

– Наверно, мистер Райдер обдумывает сейчас самую достойную месть за своего брата, покончившего самоубийством. Он хочет, чем черт не шутит, чтобы сэр Джон Теннант тоже покончил с собой.

– О Господи, – вздохнула я. – Это ужасно. Пожалуй, я уже должна была бы изучить людей, но, кажется, я их почти совсем не знаю.

– Они оба плохие люди и поэтому всегда будут за пределами нашего понимания.

На камине заиграли часы, и я увидела, что уже четыре. Собрав бумаги, я отдала папку миссис Хескет, потому что ничего больше не хотела читать. Я и так узнала слишком много, гораздо больше, чем хотела бы знать.

– Миссис Хескет, зачем вы это рассказали? Нет, я вам очень благодарна, но ведь это не входило в ваши обязанности.

Она долго не отвечала.

– Ханна, мне уже сорок лет. Я никогда не была замужем, хотя ношу кольцо и называюсь «миссис Хескет», просто потому что это солиднее. До двадцати четырех лет мне пришлось ухаживать за больной матерью, а потом на меня никто уже не смотрел. Вы не представляете, как трудно одинокой девушке начинать свое дело, да еще имея совсем мало денег. Однако я все преодолела. У Бонифейса было агентство, в котором работал он один, но у него совсем нет делового чутья. Я купила его агентство, сделала его компаньоном, и так получилось «Агентство Хескет». Почти пятнадцать лет мы работаем вместе, и уже лет четырнадцать я его любовница. Что-то он делает очень хорошо, в чем-то он глупее младенца, но я все равно люблю его, уж не знаю почему. Наверно, потому что лучше любить его, чем никого. И я все еще надеюсь, что когда-нибудь он сделает мне предложение. Из меня выйдет хорошая преданная жена.

Замолчав, она тряхнула головой, словно отгоняя от себя какую-то мысль.

– Однако я не ответила на ваш вопрос. Вы спросили, почему я решила рассказать вам то, что случайно узнала о вашем рождении и о ваших родителях. Знаете, Ханна, я долго колебалась. Бог его знает, не лучше ли мне было промолчать. Но если бы я промолчала, я бы никогда не избавилась от чувства вины, поскольку вас помимо вашей воли вовлекли в свою войну два безжалостных человека. Уж лучше вам знать. Я в этом сомневалась.

– Да, я вас понимаю. Но ведь я вам чужая, миссис Хескет, и не думаю, что вы должны были мучиться виной. Да и какое все это имеет отношение к тому, что вы только что рассказали о себе и мистере Бонифейсе.

– А... – На ее лице мелькнуло смущение, и она принялась торопливо ставить чашки и блюдца на поднос. – Просто я... я всегда мечтала о дочери, и если бы вышла замуж в двадцать лет, у меня могла бы быть дочь вашего возраста. Ханна, мы виделись с вами всего несколько часов в тот день, когда вы приехали в Англию, но с тех пор я часто думала о вас. Вы мне нравитесь и вызываете у меня уважение. – Она подняла поднос и пристально поглядела на меня. – Если бы у меня была дочь, которая пережила бы столько же, сколько вы, я бы день и ночь молилась, чтобы люди относились к ней по-доброму. Вот почему я сделала то, что сделала.

И она ушла в кухню. Вернулась она через несколько минут прежней миссис Хескет, уверенной в себе и независимой дамой.

– Вы решили ничего не говорить мистеру и миссис Хью Ритчи. А что вы еще решили?

Сначала я не поняла.

– Вы думаете, я могла бы взять с мистера Райдера плату? Сказать ему, что я знаю о его намерении... шантажировать сэра Джона Теннанта?

– Могли бы, дорогая. Но я вам ничего не советую, потому что не знаю, что лучше.

– Мне не нравится сэр Джон Теннант, – сказала я, стараясь не показать неприязни. – Но я не хочу делать ему больно. Я хочу, чтобы все закончилось и я не была картой ни в чьей игре. – Я встала и вдруг почувствовала острое желание остаться одной со своими проблемами. – Я подумаю, миссис Хескет. Ничего не хочу предпринимать в спешке. Могу я вас попросить? Пожалуйста, когда мистер Бонифейс вернется, скажите ему, что вы нашли папку и показали ее мне.

– Ну, конечно, дорогая, – твердо сказала она. – Можете представить, как мне было больно, когда я ее обнаружила. И, поверьте мне, у него больше не будет никаких дел с мистером Райдером. Я не позволю, чтобы мое агентство работало на такого человека.

Я взяла сумку.

– Когда вы будете ругать мистера Бонифейса, не унижайте его. Мужчины этого не переносят. – Я запнулась и посмотрела на миссис Хескет. – О, простите меня, пожалуйста, я лезу не в свои дела.

Она закрыла глаза, а когда вновь открыла их, я увидела, что она плачет.

– Ничего, – попыталась она успокоить меня, хотя голос у нее дрожал. – Я знаю, вы от всего сердца. Да и трудно придумать лучше совет. Мне только очень жаль, что вы такая юная девочка и уже такая мудрая.

Я покачала головой и улыбнулась:

– Не расстраивайтесь. Прошлое умерло и больше не тревожит меня. Можно мне еще раз прийти к вам, миссис Хескет?

– О, приходите обязательно. Я буду очень рада. А сейчас вы очень спешите? Ну, ладно. Позвольте, я подам вам пальто и шляпку. Не все кэбмены останавливаются, когда видят женщин, потому что считают, что женщины мало платят им... ровно столько, сколько они заслуживают, это я вам говорю. Ничего, от меня еще ни один кэбмен не ускользал. Много лет назад я заплатила уличному мальчишке пенни, чтобы он научил меня свистеть.

Она помогла мне одеться, потом отступила на шаг, вложила в рот указательный и большой пальцы и чуть не оглушила меня громким свистом.

– Кэбмены слышат меня за восемьдесят ярдов, – с гордостью проговорила она. – Бедняга Бонифейс так не умеет и ужасно завидует.

Однако миссис Хескет не пришлось воспользоваться своим умением, потому что когда мы вышли на улицу, то сразу увидели свободный кэб. Кучер даже вроде обрадовался нам.

– Свободный кэб не нужен, мадам?

– Отвезете эту девушку на Портленд-плейс, – строго наказала она кучеру. – Дорогу она знает, так что поезжайте ближайшей и не крутите по городу. А если она будет настолько добра, что даст вам чаевые, не вертите носом, словно вам мало. Понятно?

Кэбмен мигнул и ухмыльнулся.

– Как не понять, мэм, – ответил он и бросился вниз, чтобы открыть дверь.

Я попрощалась с миссис Хескет, и едва успела усесться поудобнее, как кэб тронулся с места. Какое-то время я сидела с закрытыми глазами, стараясь ни о чем не думать. Я знала, что стоит мне начать размышлять обо всем, что я узнала, и мне худо придется, поэтому лучше подождать, пока я окажусь в своей комнате. Тогда я не спеша поразмыслю обо всех людях, замешанных в непростую историю, рассказанную мне миссис Хескет, и решу, что мне делать, если мне вообще стоит что-нибудь делать.

Немного погодя я открыла глаза и выглянула в окно, но никак не могла ни на чем сосредоточиться. Тогда я решила припомнить что-нибудь интересное, не имеющее ничего общего с тем, что я только что узнала. И мне немедленно припомнился мистер Эндрю Дойл. Я представила, как он сидит в гостиной на Портленд-плейс и со страстью повествует о несчастных крестьянах своей страны. Он говорил о них в свой последний визит к нам почти так же страстно, как говорил с мистером Ритчи во время прогулки по Темзе, но быстро оборвал себя и извинился за свою невежливость – не дело во время светского визита говорить о серьезных материях.

Когда он ушел, Джейн посмеялась над его идеализмом, но я с ней не согласилась. Мне нравилось, что он такой, и я с нетерпением ждала бы его визитов, если бы Джейн не повторяла все время, будто нюхом чует, что он влюблен в меня. Я ведь понимала, что даже такой бунтарь и романтик, как Эндрю Дойл, не будет всерьез ухаживать за девушкой с моим прошлым. И все же?.. Нет, нет, это невозможно. Вероятно, он взял бы меня в любовницы... Нет. Нехорошо так думать.

Кэб повернул за угол. Я выглянула в окно посмотреть, где мы едем, и похолодела, увидав длинный ряд конюшен. Я открыла верхнее окно и крикнула кучеру:

– Почему мы свернули с дороги?

– Большое движение по Оксфорд-стрит, мисс, – ответил он. – Так будет быстрее.

– Хорошо.

Почти сразу кэб остановился. Я подождала немного, но он не двигался с места. Впереди никого не было и никто не мешал нам ехать дальше. Я уже опять хотела было крикнуть кучеру, но тут справа отворилась дверь, и, прежде чем я успела позвать на помощь, на меня навалился огромный мужчина.

Испугавшись, я начала кричать, но он закрыл мне рот рукой и прижал мою голову к стене. Я была в ужасе и почти бессознательно подняла руку, чтобы вытащить из шляпки булавку, но он успел перехватить мою руку. Другую руку он прижал плечом, и я видела прямо перед собой, буквально в нескольких дюймах, загорелое лицо с густой бородой и низко надвинутым на лоб котелком. Я хотела укусить его, ударить, но все было напрасно.

Он был слишком силен для меня, хотя я боролась, как могла. Я задыхалась от исходившего от него гнилого запаха и чувствовала, что теряю силы. Он немного ослабил хватку, чтобы дать мне глотнуть воздуха, но у меня уже не осталось желания драться. Я попыталась повернуть голову, задержать дыхание, но мое тело мне больше не повиновалось. Все вокруг закружилось, завертелось, быстрее, быстрее, и я провалилась во тьму.

* * *

Прошло много времени, прежде чем я совсем пришла в себя, хотя временами я чувствовала, как меня везут, тащат куда-то, орут на меня. Почему-то я понимала, что не сплю, и, несмотря на свое странное состояние, ужасно боялась, хотя не имела сил ни пошевелиться, ни что-нибудь сказать.

Потом меня принесли в комнату и положили на кровать. Со мной были еще два человека, одна из них – женщина. Она раздела меня и натянула на меня длинную ночную рубашку. Мне подняли голову и что-то поднесли к губам, сказав, что надо это выпить, и я опять провалилась в темноту. Сколько я пробыла без сознания, я не знаю, но мне то ли снилось, то ли это было в самом деле, что меня, завернутую в простыни, прикатили в инвалидном кресле на железнодорожную станцию. Голову мне завязали шалью. Чьи то руки подняли меня, и я оказалась в купе с опущенными шторами. Опять со мной были два человека и опять одна из них – женщина с чем-то белым на голове, по-видимому, сестра милосердия. Вновь меня заставили что-то выпить. У меня не было сил сопротивляться, и вскоре я опять погрузилась в беспамятство.

Не знаю, сколько прошло времени, когда сознание стало постепенно возвращаться ко мне. Я слышала стук колес и звон колокольчиков. Я была в экипаже, и чьи-то сильные руки держали меня, чтобы я не упала. От одежды моего спутника крепко пахло табаком. Тут заговорил женский голос. Мужчина, по-видимому, окликнул кучера, экипаж остановили, и меня опять заставили что-то выпить, но это уж в последний раз.

Мое путешествие подходило к концу.

Глава 13

Комната, в которой я проснулась, оказалась маленькой, но с крепкой и запертой дверью. Между прутьями решетки на окне я могла видеть, когда поднялась на цыпочки, траву и траву до самого горизонта. Единственная протоптанная в траве тропинка огибала дом, справа и, по-видимому, подходила к парадному входу.

Увидеть дом целиком я, конечно, не могла, лишь поняла, что моя комната на пятом этаже, значит, вообще дом большой. И еще я сообразила, что он находится в отдалении от других домов, потому что из маленького окошечка видела только поросшее вереском пространство.

Наверно, прошел час с тех пор, как ко мне вернулось сознание, но я представления не имела, сколько пролежала здесь беспомощной. Меня тошнило, во рту было противно, хотя я выпила воды из жестяной кружки, стоявшей на маленьком столике возле раковины. На мне была грубая ночная рубашка и шерстяные носки, слишком большие для меня, хотя они прошли через много стирок и сильно свалялись. Возле узкой железной кровати на стуле лежал вытертый шерстяной халат, и я надела его. Волосы мне заплели в одну косу и завязали тесемкой. В комнате больше ничего не было, и мне стало страшно.

Сначала в голове у меня стоял туман, но постепенно он рассеялся, и я с ужасом подумала, что только одна-единственная рука на свете могла забросить меня сюда. Миссис Хескет сказала, что я – суть мстительной власти Себастьяна Райдера над сэром Джоном Теннантом, благодаря своей родинке в виде золотистой бабочки, значит, не кто иной, как сэр Джон, вырвал меня из рук Себастьяна Райдера.

Наверно, то, что его наемники схватили меня буквально через час после того, как я узнала правду о себе, простая случайность, однако совсем не случайность то, что они следили за мной, ждали, когда я останусь одна, и подкупили кучера, чтобы увезти меня. Не только миссис Хескет следовала за мной до парка Регента, но и кто-то другой следовал за ней и потом за нами до Чэнсери-стрит.

У меня очень болела голова, и я стиснула ее руками, чтобы постараться понять, куда меня могли привезти. Сколько хватало глаз, везде рос вереск, так что я, скорее всего, оказалась на севере Англии. Наверно, дом принадлежал сэру Джону. Но потом я усомнилась в этом. Себастьян Райдер и помыслить не мог, что его враг пойдет на преступление, но после моего исчезновения он непременно начнет поиски. Сэр Джон наверняка это предвидел, так что моя тюрьма никак не должна была быть связана с его именем. Он умел тщательно маскировать свои следы.

Ключ повернулся в замке, и я вскочила на ноги, изо всех сил стараясь не показать, как я напугана, вошедшему мужчине, за которым следом появилась женщина, которую я бы тоже приняла за мужчину, не будь на ней юбки. Живот и грудь у нее слились в одно целое, а рукава серого платья были словно нарочно скроены так, чтобы подчеркнуть выпуклые мускулы. К тому же она носила короткую стрижку.

Мужчине было около сорока. Крепко сбитый, он уже начал полнеть лицом и телом, а яйцевидную голову украшали густые соломенного цвета волосы. Одет он был в отличный серый костюм и чуть более светлый жилет. Воротничок жестко накрахмален, и темно-красный шелковый галстук аккуратно повязан. В петлицу он вдел небольшую розу. Он по-доброму улыбался мне, напомнив викария в Брэдвелле.

– А вот и миссис Смит, – ласково проговорил он. – Я – доктор Торнтон. Позвольте спросить вас, как вы себя чувствуете? Ммм?

Стараясь, чтобы голос у меня не дрогнул, я сказала:

– Доктор Торнтон, я ужасно себя чувствую, потому что меня похитили. И зовут меня не Смит, а Ханна Маклиод. Меня схватили в Лондоне, напоили каким-то лекарством и привезли сюда. Искренне надеюсь, что вы не имеете к этому отношения.

Изобразив на лице огорчение, он поднял руки, как будто защищаясь от меня.

– Ну, успокойтесь, дорогая мисс Смит. Вы в безопасности и вам не надо ничего выдумывать, правда?

– Я не выдумываю, доктор. Более того, я совершенно уверена, что вина за мое похищение лежит на сэре Джоне Теннанте. А вы – или его соучастник, или такая же жертва, как я.

Доктор Торнтон вздохнул.

– Вы должны помнить, мисс Смит, что серьезно болели, – не меняя ласкового тона, продолжал он. – Ваши друзья были очень обеспокоены вашим состоянием и поэтому исключительно ради ваших интересов поместили вас в нашу больницу.

От ужаса у меня мурашки поползли по коже.

– Больницу, – шепотом повторила я.

– Два врача удостоверили, что ваша психика нуждается в лечении, – с улыбкой продолжал доктор Торнтон и огляделся кругом. – Это ваша комната. Туалет здесь же. У нас очень хорошо кормят три раза в день, а на ночь, чтобы вы крепко спали, вам будут давать таблетки.

– Нет! – закричала я. – Нет! Вы не можете!.. Доктор Торнтон продолжал как ни в чем не бывало:

– Мисс Смит, я уверен, вам тут понравится. В столике вы найдете Библию. А если вы будете себя хорошо вести, то через несколько месяцев мы позволим вам выходить на часик в день в общую гостиную.

– Месяцев? – переспросила я, задрожав от ярости и отчаяния. – Вы заперли меня тут одну на несколько месяцев?

– Только до тех пор, пока вы не успокоитесь, – попытался исправить свою оплошность доктор Торнтон. – Надеюсь, вы поймете, что лучше вам хорошо себя вести. Нашим пациентам очень нравится проводить вместе время в гостиной. Мы, увы, не можем разрешить там вязать или шить, то есть пользоваться спицами, ножницами и другими острыми предметами, но они болтают, прогуливаются вместе, играют в разные игры или делают всякие фигурки из папье-маше. – Неожиданно оборвав себя, он взглянул на часы, которые достал из кармашка жилета, и нахмурился. – Уже почти четыре часа, а мне еще обход делать. – Он показал мне на могучую женщину. – Это сестра Вебб. Она за вами присмотрит. До свидания, мисс Смит.

Он убрал часы и направился к двери.

– Подождите, – крикнула я и двинулась было следом за ним.

Сестра Вебб схватила меня за руку, и я едва не задохнулась от боли.

– Сюда, дорогая, – сказала она, подталкивая меня к кровати.

Даже если бы я не ослабела от снотворных и голода, я бы все равно не смогла справиться с ней. Едва шевельнув рукой, она бросила меня на кровать, словно я весила не больше рубашки, надетой на меня, потом отошла на шаг и скрестила руки на груди, глядя на меня сверху вниз своими маленькими черными глазками на широком лице.

– Нам ведь не нужны неприятности, правда, дорогая? – насмешливо спросила она. – Будете хорошо себя вести, и с вами будут хорошо обращаться, но если вы начнете шуметь, придется мне вас успокоить, а это совсем не так приятно.

Она о чем-то размышляла, глядя на меня, а я испуганно, не говоря ни слова, смотрела на нее, и голова у меня кружилась, кружилась.

– В шесть будет чай, – сказала она, – а в восемь мы дадим вам хорошую таблетку, чтобы вы крепко спали. – Она сжала зубы, и в глазах у нее появилось злобное выражение. – Вы примете ее без шума, дорогая, иначе нам придется сделать вам больно.

Тяжело шагая, она вышла из комнаты. Дверь закрылась. Ключ повернулся в замке. На мгновение меня охватил ужас, который я уже один раз узнала в запертой комнате в доме миссис Логан. Я легла на живот, положила голову на руки и, стиснув зубы, стала ждать, когда это пройдет. Через какое-то время до меня долетел странный звук. Он был тихий и шел ко мне издалека, но я узнала церковные часы. Тогда я подняла голову и принялась считать. Четыре часа. Я не знала, сколько прошло дней, да и не рассчитывала, что сестра Вебб или кто-то другой мне скажет, но уж воскресенье я могла отличить от будней благодаря церковному колоколу. Мне стало немножко легче. Еще я поняла, что рядом должна быть деревня. Тогда я села в постели, потерла глаза тыльной стороной ладони и стала думать.

Сэр Джон Теннант приказал меня похитить и поселить в отдаленной больнице для душевнобольных. Врач или не врач, доктор Торнтон – продажная тварь, и он знает, что я не сумасшедшая. Если правда, что два доктора подтвердили мою болезнь, они сделали это, не повидав меня, вероятно, подкупленные сэром Джоном Теннантом.

Себастьян Райдер будет меня искать, но он не заявит в полицию. В этом я почти не сомневалась. Я была нужна ему для его мести сэру Джону, и ему вмешательство полиции было не с руки. В любом случае вряд ли меня найдут. С содроганием я подумала, что Себастьяну Райдеру может прийти в голову, будто я сбежала, и тогда он точно не будет меня искать.

Тоби Кент? Он где-то за границей. Пройдет много недель, прежде чем он узнает о моем исчезновении. В конце концов, он тоже может подумать, что я сбежала в надежде начать новую жизнь, особенно если учесть поведение Себастьяна Райдера во время прогулки по Темзе. Многое будет зависеть от того, скажет ли Себастьян Райдер кому-нибудь о моем неожиданном исчезновении. Пришлось мне, как это ни было тяжело, признать, что из своей тюрьмы мне придется выбираться самой, и сделать это немедленно – невозможно.

Я подошла к окошку и встала на цыпочки. Толстая решетка сразу же лишила меня надежды на бегство из окна. В туалете вообще не было никакого окошка. Стараясь держать себя в руках, я села за стол и взяла в руки Библию. В ящике больше ничего не было.

Мне ничего не оставалось, как несколько дней, может быть, даже дольше вести себя спокойно, ни с кем не спорить и делать все, что прикажут. За это время надо постараться побольше узнать о доме, о том, что его окружает, о врачах и слугах, которых наверняка нанимают убирать в комнатах. Я вспомнила о конюшне. Не может тут не быть лошадей и экипажа. Если мне удастся ускользнуть из дома...

Куда я пойду? Поверят ли жители деревни доктору Торнтону, если он скажет им, что я сумасшедшая? Наверняка они простые люди, да и почему бы им не поверить? Отчаяние вновь стало подступать ко мне, но я подавила его. Письмо... Надо написать письмо и отправить его из деревни, едва мне удастся до нее добраться, на случай, если меня схватят и привезут обратно. Значит, надо раздобыть бумагу, ручку и чернила. Еще конверт и марку. Нет, марку необязательно. Правда, получателю придется заплатить вдвойне, но если я напишу свое имя...

А кому мне писать? Райдеры вернутся в Серебряный Лес, и мое письмо их не догонит. А в Серебряном Лесу письмо может пролежать непрочитанным несколько недель. Тоби Кенту? Он за границей. Эндрю Дойлу? Он должен был вскоре покинуть Лондон, а я понятия не имела, сколько мне могло понадобиться времени на приготовления к побегу.

Миссис Хескет! Правильно. Если писать, то только ей. Она никуда не денется с Чэнсери-лейн и все сделает для меня. Она обязательно мне поможет, я была в этом уверена, тем более она человек опытный и решительный.

Я не позволяла себе думать, как трудно мне будет исполнить задуманное, то есть написать письмо и убежать из заведения мистера Торнтона хотя бы в деревню. У меня не было ни малейшего сомнения, что сэр Джон Теннант намерен держать меня взаперти, по крайней мере, до своей смерти или до смерти Себастьяна Райдера. Или до моей смерти. Наверняка если я просижу тут достаточно долго среди больных людей, не говоря уж о своей одинокой комнате, то вполне возможно, сама сойду с ума.

* * *

Колокола на далекой церкви сообщили мне, что наступило воскресенье. Прошло три дня. Я отметила царапинкой на внутренней стороне двери в туалет свое первое воскресенье из шести, которые мне пришлось провести в больнице прежде, чем я была готова к побегу. Но и за три дня я успела многое узнать.

Каждый день мне три раза приносили еду. На завтрак обычно давали комковатую овсянку, правда, в довольно больших количествах, и совсем светлый холодный чай. Днем, не знаю уж, во сколько, приносили основную еду – похлебку, в которой было гораздо больше овощей, чем мяса, рисовый или манный пудинг и еще кружку чая. В шесть часов – какао с тремя кусочками хлеба с джемом, причем хлеб нарезали толсто, а джема мазали мало.

Каждый раз приходила с подносом толстая и довольно флегматичная девица, которую звали Стелла, и ставила его на стол, но открывала дверь и наблюдала за ней сестра Вебб. Чуть позже обе возвращались за подносом. В восемь часов сестра Вебб являлась одна со стаканом, наполовину заполненным разбавленным молоком, и белой таблеткой. Я должна была положить таблетку в рот, показать руки и выпить молоко.

Я знала, что Стелла не живет при больнице, потому что когда она на третий день подавала мне завтрак, она рассказывала сестре Вебб, что сломала каблук по дороге из деревни и ей нужно к сапожнику. Стелла не обращала на меня внимания, и хотя я рассчитывала в будущем на ее помощь, я тоже не заговаривала с ней в присутствии сестры Вебб. Следуя своему плану, я старалась по возможности изобразить покорность судьбе, показать, что свалившееся на меня несчастье окончательно сломило меня.

Правда, у меня не было никакой уверенности, что мне удалось усыпить подозрительность сестры Вебб, которая как смотрела на меня колючим взглядом, так и продолжала смотреть. В стене рядом с кроватью была деревянная кнопка, которая проволокой соединялась с колокольчиком. Сестра Вебб показала мне на нее в самый первый вечер, когда принесла таблетку.

– Ею можно пользоваться только в крайнем случае, мисс Смит, – торжественно проговорила она. – Если же вы воспользуетесь ею без должной причины, нам придется полечить вас, чтобы вы успокоились. Запомните мои слова.

Я послушно взяла таблетку и проглотила ее, запив разбавленным молоком. В результате мне снились кошмары, и я проснулась с противным вкусом во рту и головной болью, но протестовать было бесполезно. Точно так же со мной поступали, когда я была ребенком, у миссис Логан, и я понимала, что должна подчиняться, пока не найду способ избавляться от снотворного.

Через неделю я перестала пить таблетки, но мне пришлось тренироваться по несколько часов в день с кусочком хлеба вместо настоящей таблетки. Взяв его на ладонь, я вроде бы клала его на язык, а на самом деле зажимала между большим и указательным пальцами.

В первый раз, когда я решилась попробовать по-настоящему, я очень волновалась, но сестра Вебб ничего не заметила. С того дня мои мысли становились день ото дня яснее, и я избавилась от тумана в голове, который мучил меня и в дневные часы тоже.

Комната освещалась газовой лампой, подвешенной у самого потолка, которая наверняка контролировалась из коридора, потому что едва я принимала таблетку и меня запирали на ночь, как свет гас, так что комната погружалась в темноту, разве лишь за двойным стеклом над дверью продолжал гореть свет. Раз в неделю мне выдавали чистые простыни, рубашку и носки. Дважды в неделю убирали комнату. На моем этаже я была не одна. Всего здесь было пять комнат, и все показались мне занятыми. Пока Стелла с еще одной девушкой убирали комнаты, мы сидели в коридоре под надзором сестры Вебб, которая медленно прохаживалась из конца в конец, то есть между моей комнатой и лестницей.

Моими соседками были женщины гораздо старше меня. Одна никогда не разговаривала, ни на кого не смотрела, словно жила в каком-то другом мире. Три остальных вроде бы знали друг друга, но я очень скоро поняла, что они больны по-настоящему. Одна из них несла что-то несусветное и го рыдала, то начинала хохотать. Две кое-как беседовали, даже не стараясь понять, что говорит каждая из них. Я тоже попыталась побеседовать с ними, главным образом чтобы показать сестре Вебб, будто я покорилась судьбе, но в их словах не было никакого смысла.

Однако я была благодарна этой уборке, потому что она хоть ненадолго освобождала меня от сидения в четырех стенах и давала возможность взглянуть на других людей. Сидя в коридоре, я старалась получше узнать, как живут в больнице, которая была очень большой и в которой были не только женщины, но и мужчины, потому что иногда снизу до меня доносились мужские голоса. Разобрать отдельные слова я не могла, и, скорее всего, мне бы это ничего не дало, но еще я слышала крики, пение и смех, в котором не было ничего веселого.

Не ошибусь, если скажу, что в больнице в основном были больные люди, но вполне возможно, что были и такие, как я, здоровые и помешенные сюда под предлогом сумасшествия, потому что кому-то из родных или деловых партнеров выгодно было упрятать их подальше.

Как-то раз, во время третьей недели моего пребывания в больнице, когда у нас убирали комнаты, послышались крики, и сестра Вебб бросилась вниз посмотреть, не понадобится ли ее помощь. Стелла и другая девушка были заняты уборкой, а я подбежала к лестнице и перегнулась через перила. Мне почти ничего не удалось разглядеть, разве что большой холл на первом этаже. Доктор Торнтон, положив руки на перила, поднимался с третьего этажа, и я побежала обратно к своему стулу, узнав лишь, что по лестнице могу попасть на первый этаж.

Дверь моей комнаты была очень массивной, и я почти ничего слышала из-за нее, когда она была заперта. Иногда я прижимала к ней ухо, и до меня доносились звуки шагов и открываемых дверей. Я подумала, что, наверно, моих товарок в это время отводили в гостиную, о которой говорил доктор Торнтон, и у меня упало сердце, когда я вспомнила, что мне придется несколько месяцев доказывать своим хорошим поведением, что меня тоже можно отпустить к ним.

Дважды в неделю меня навещал доктор Торнтон, и всегда в сопровождении сестры Вебб. Растянув губы в неискренней улыбке, он смотрел куда-то мимо меня, пока спрашивал, как я себя чувствую, игнорируя любой мой ответ и уверяя меня, что я попала в очень хорошие руки, так что мне еще повезло. Потом он уходил.

Когда он пришел ко мне в третий раз, я спросила, могу ли я написать письмо. Он вопросительно посмотрел на меня, потом принял свой обыкновенный вид и ответил:

– Почему нет? Почему нет? А кому вы хотите написать, мисс Смит?

– Джентльмену, у которого я работала, – медленно проговорила я, стараясь казаться полусонной, словно все еще принимала таблетки. – Его зовут мистер Райдер.

– Мисс Смит, он знает, где вы. Разве вы не помните? Это он позвал врачей, когда с вами случился... э... приступ умственного расстройства.

– Я бы хотела написать ему и поблагодарить его.

– Очень хорошо. Очень хорошо. Сестра Вебб принесет вам все, что нужно. Мы бы хотели, чтобы вы были тут счастливы. Вы хорошо выглядите, мисс Смит. Я уверен, отдых и покой имеют великое целебное действие. Постарайтесь не поддаваться волнению. До свидания. До свидания.

На другой день сестра Вебб принесла мне тоненькую стопку бумаги, ручку, чернила и один-единственный конверт. Я была разочарована, потому что рассчитывала утаить один конверт для письма миссис Хескет. Как бы то ни было, мне удалось спрятать два листочка бумаги, и из них я с большими предосторожностями соорудила конверт, используя вместо клея джем, который мне намазывали на хлеб к чаю.

Я очень хорошо понимала, что письмо мистеру Райдеру никогда не покинет стен больницы, поэтому написала всего несколько строчек, сообщив, что не помню, как заболела, и прося прощения за беспокойство, которое, вероятно, всем доставила, а также выражая надежду, что, может быть, кто-нибудь навестит меня в будущем. Второе письмо, которое я написала, предназначалось миссис Хескет. Возможно короче я описала ей свое похищение, неведомую больницу во главе с доктором Торнтоном, расположенную невесть где, но рядом с деревней и на краю огромного луга, и попросила о помощи. Надписав свой самодельный конверт, я вложила в него письмо и спрятала в ящике, где лежала Библия.

Это был хороший день, потому что я кое-чего добилась, но в основном я боролась со страхом и одиночеством. Рядом со мной не было ни единого человека, с которым я могла бы поделиться своими мыслями. К тому же я безгранично боялась сестры Вебб, так что у меня начинало сильно колотиться сердце, стоило мне заслышать, как она вставляет ключ в замок. Еще я боялась, что у меня ничего не получится с побегом, потому что мне даже не хотелось думать, что со мной будет потом.

Чтобы выкинуть эти мысли из головы, я принялась читать Библию, по книге в день. Еще я дважды в день снимала ночную рубашку и делала все физические упражнения, которым в Колледже для юных девиц нас обучала мамзель Монтавон. Я не только убивала с их помощью время, ведь я представления не имела, что меня ждет впереди, и мне надо было быть ко всему готовой, поэтому я не могла позволить себе ослабеть от неподвижного образа жизни.

Хуже всего было, когда в восемь часов выключали свет и я часами лежала без сна. Тут мне приходилось рассчитывать на приятные воспоминания, чтобы не поддаться страху. Таких воспоминаний у меня было немного, и все они так или иначе были связаны с Тоби, будь то в Париже или в Лондоне, а лучшим оказалось воспоминание о цирке. Я оживляла мысленно каждое мгновение того дня, делая это еще и еще раз, и это меня никогда не подводило, потому что на меня снисходил покой, разгонявший все страшные тени.

К концу четвертой недели я узнала, что сестра Вебб каждый четверг, то есть в свой выходной день, покидает больницу, и это был единственный день, когда я могла осуществить задуманное. Каждый четверг ее заменяла миссис Крег, маленькая толстая женщина, от которой сильно пахло джином. Мне не нравилась миссис Крег, но я ее не боялась и поэтому могла попытаться что-то сделать такое, на что никогда бы не осмелилась в присутствии сестры Вебб.

Сначала мне надо было удостовериться, что миссис Крег дежурит и ночью, а я могла сделать это только одним способом. На пятой неделе моего пребывания в больнице я вскоре после полуночи растворила в воде мыло и пила его до тех пор, пока меня не начало тошнить. Тогда я принялась звонить в колокольчик, в который можно было звонить только в крайнем случае.

Из коридора я не услышала никаких звуков, да и не ожидала услышать, потому что знала, что колокольчик звонит для дежурных, которые сидят себе в какой-то комнате и посылают сестру в соответствующую комнату.

Прошло не меньше пяти минут. Я уже выпила всю воду и старалась удержать ее в себе. Наконец, в замке заскрипел ключ, и я опрометью бросилась в туалет. Там я засунула в рот палец, и меня немедленно вырвало, пока я стояла на коленях, склонив голову над унитазом.

Когда мне полегчало, я подняла голову. В комнате вовсю горел свет и на пороге туалета стояла миссис Крег в ночном чепчике и халате поверх фланелевой рубашки.

– Плохо?

В ее отрывистом, похожем на произношение сестры Вебб, говоре я слышала подтверждение того, что вересковые луга, которые я видела из окна, вероятно, йоркширские луга.

Глубоко вздохнув, я вытерла полотенцем мокрое лицо, попыталась встать и вновь повалилась на колени. Любому человеку было бы ясно, что я не притворяюсь.

– Прошу прощения, – дрожащим голосом проговорила я. – У меня ужасные боли... в животе. Я боюсь...

Она почесала подбородок, стоя в раздумье и не зная, что со мной делать. Через несколько минут она спросила меня:

– Все?

Я медленно поднялась, не отрывая руки от вспотевшего лба.

– Да. Я... Думаю, да, миссис Крег. Простите меня. Я проснулась от боли, а потом...

– Идите к свету. – Она схватила меня за руку и потащила к газовому фонарю, потом пощупала мне лоб и уставилась мне в лицо, которое было вполне бледным и мокрым от пота. – Еще больно? – спросила она.

– Нет. – Я дрожала. – Мне, кажется, лучше, после того как меня вырвало.

– Может, вы что-то съели? – ворчливо проговорила она. – Идите ложитесь в постель и согрейтесь.

Я с радостью подчинилась, потому что в самом деле дрожала то ли от холода, то ли от страха. Несколько секунд она с сомнением смотрела на меня.

– Вам лучше?

– Да, – ответила я, пряча лицо в простыни. – Я уверена, теперь все пройдет.

Она с шарканьем удалилась, не забыв запереть за собой дверь. Свет тотчас погас. Я поправила постель и ощутила одновременно радость и страх. Мне удалось убедиться, что в четверг ночью дежурит миссис Крег, и сделать это, не подвергнув себя опасности так называемого лечения, о котором любила говорить сестра Вебб. Но я и боялась тоже, потому что следующим шагом должно было быть бегство как таковое, а я понимала, что от него зависит не только здоровье моего разума, но и сама моя жизнь.

Прошли две недели, прежде чем я решилась на шаг, после которого пути назад не было, но я считала неразумным, вызвав один раз миссис Крег, вызвать ее довольно скоро опять. Тем временем я усилила свои физические упражнения и занималась ими до трех часов в день, чтобы не терять форму.

Когда настал решительный момент, мне оставалось сделать совсем немного. Итак, пробило час ночи. Я спрятала письмо для миссис Хескет в карман халата и подвинула стул к двери в туалет, которая открывалась наружу. Распахнув дверь и помолившись, я собрала все свое мужество и дернула колокольчик.

Минута, две, пять.. Я стояла на коленях на полу возле кровати, когда зажегся свет и в замке стал поворачиваться ключ. Я сразу же легла, чтобы меня нельзя было увидеть от двери. Мне было слышно, как дверь отворилась и кто-то в шлепанцах пересек комнату. Я увидела миссис Крег в ночном чепчике, рубашке и халате, как в первый раз. Не заметив меня, она двинулась к туалету. Как только она взялась за дверь, ей пришлось повернуться ко мне спиной. Тут я вскочила, подбежала к ней и толкнула с такой силой, что она, крикнув от изумления, полетела в туалет. Потом я закрыла дверь и заложила ее стулом для верности.

По дороге к открытой двери я слышала сердитые крики миссис Крег. Ключ торчал из замка. Я вышла, тихо закрыла дверь и дрожащей рукой повернула ключ. Итак, я свое совершила, остальное было в руках Господа, потому что я совсем не знала дома и окрестностей и не могла выработать никакого плана. Возле двери я еще слышала крики миссис Крег, но уже в двух шагах до меня не доносилось ни звука, потому что туалет примыкал к внешней стене.

Мне казалось, что у меня очень громко бьется сердце, когда я начала спускаться по лестнице. Между этажами было всего по три коротких пролета, и на каждом этаже неярко горело по лампе. Доски скрипели, окно стучало, но никто не вышел и не приказал мне остановиться. В большом холле света не было, но я все хорошо видела, благодаря лампам на верхних этажах. Тяжелая входная дверь была закрыта на два засова.

Нижний я сняла без особых трудов, зато, чтобы снять верхний, мне пришлось встать на стул. Несколько секунд я была в панике из-за промедления, однако неимоверным усилием воли заставила себя сосредоточиться на своей задаче. Я слезла со стула, стараясь не шуметь, отнесла его на место возле стены, опять подошла к двери и взялась за ручку. Я почти не дышала, но дверь подалась, и мое потное лицо обдул свежий ветерок.

Полминуты я стояла во дворе, привалившись спиной к стене здания и глядя на массивные деревянные ворота, которые были хорошо видны в лунном свете. Справа располагались конюшни. Об этом я тоже думала-передумала. Я была в одних носках, а дорога в деревню наверняка не самая лучшая. В конюшне же стояли лошади. Если бы мне удалось оседлать одну, я бы могла поберечь себе ноги. Однако я совершенно не представляла себе, что творится в конюшне, и к тому же была не очень опытна в обращении с лошадьми, а ведь мне еще нужно было разыскать в темноте седло и уздечку, без которых я не чувствовала в себе сил удержаться на спине лошади. Я не могла так долго мешкать из опасения, что мое бегство обнаружится.

Мои глаза уже привыкли к темноте, и я бросилась прямо к воротам. Они были заперты всего лишь на один засов. Я скользнула наружу и закрыла их за собой. Вдалеке были видны крошечные огоньки. Я поняла, что это деревня. Дорога, что должна была привести меня в нее, лежала передо мной. Она была узкой и не мощеной, но именно она, если Бог даст, должна была привести меня к свободе.

Через минут пять я оглянулась и увидела одинокое здание, погруженное во тьму, мою тюрьму, стоявшую на краю вересковой пустоши. Ночь была теплая, к тому же я старалась идти побыстрее и разогрелась, но я задрожала при виде дома, поэтому побыстрее отвернулась и продолжила путь. Прошло еще минут пять, и у меня заболели ноги, но я не обращала на них внимания, потому что с каждым шагом во мне крепла надежда на спасение.

В деревне мне нужно было первым делом найти почтовый ящик и опустить в него письмо для миссис Хескет. Как только я это сделаю, что бы ни случилось, я не буду больше одинока, потому что смогу рассчитывать на помощь. Опустив письмо, я хотела найти дом викария и все рассказать ему, чтобы убедить его в том, что я в ясном уме и трезвой памяти.

Один из огоньков, которые я видела, явно двигался мне навстречу, становясь минута от минуты все больше. От страха затаив дыхание, я вдруг поняла, что он движется по дороге прямо навстречу мне. Ветерок донес до меня теперь, когда стал дуть мне в лицо, стук копыт и колес не больше, чем в сотне шагов впереди.

Я похолодела, но быстро пришла в себя и отпрыгнула в сторону, чтобы затаиться в болоте в непроходимых кустах. Экипаж приблизился и к моему ужасу остановился. Пригнувшись пониже, я не смела сделать ни шагу.

До меня донеслись слова, по-видимому, кучера:

– ...прыгнул, сэр. Для зверя кто-то слишком большой. Да и белое что-то мелькнуло, это точно.

Он, верно, заметил подол моей рубашки в распахнувшемся халате. Когда заговорил второй человек, меня обуял ужас, потому что это был доктор Торнтон.

– Вы уверены, Джексон? – сердито спросил он. – Если слишком большой, значит, человек. Где, вы сказали?

– Вот тут, сэр. Прыгнул с дороги.

Кучер привстал на сиденье, и в свете фонаря я увидала приближающегося ко мне доктора Торнтона.

– Ничего не видно, – сказал он. – Нет, подождите... – Он смотрел в мою сторону. – Что-то есть. Сейчас посмотрю. – Он сделал шаг, другой, и я поняла, что погибла. Забыв обо всем на свете, я вскочила и бросилась бежать. – Господи, да это же женщина! Помогите же, Джексон! Побыстрее, черт бы вас побрал!

Сначала мои ноги утонули в жиже, потом я запуталась в траве и упала. Тяжело дыша, я освободила ногу и побежала дальше. Шаги приближались, несмотря на все мои усилия. Вытащив из кармана письмо, предназначенное миссис Хескет, я успела разорвать и выбросить его прежде, чем услышала совсем рядом погоню. Кто-то схватил меня за плечо, развернул, и я упала, потеряв равновесие.

Прижимая меня к земле, надо мной склонился мужчина, закрыв собой небо.

– Вот она, сэр, – крикнул кучер.

Доктор Торнтон бежал по утоптанной тропинке, и я с испугом посмотрела наверх, когда кучер немного отодвинулся. Доктор Торнтон глядел на меня сверху вниз, правда, я не видела его лица, зато он хорошо видел мое в лунном свете. Я услыхала, как он со свистом втянул в легкие воздух, когда узнал меня.

– Господи! – проговорил он, не веря своим глазам. – Да это же девчонка Маклиоод!

Я так и не узнала, почему доктор Торнтон так поздно возвращался из деревни, возможно, он был в гостях, потому что когда он наклонился ко мне, я почувствовала сильный запах виски. Я потерпела неудачу, и удар был так силен, что мне показалось, будто меня избили дубинкой. Отчаяние не давало мне сил подняться. Я вспоминала о комнате, которая стала мне тюрьмой, о бесконечных часах и бесконечных пустых днях, ожидавших меня впереди. Моя неудача была тем более жестока, что я почти вырвалась на свободу.

Доктор Торнтон, крепко схватив меня за руку, поднялся сам и поставил меня на ноги, так что его лицо оказалось совсем рядом с моим. Он был в ярости. Я вновь почувствовала запах виски. Наверно, он был немного навеселе, но очень быстро протрезвел, потому что за его яростью был виден страх человека, понявшего, что чуть было не упустил меня.

Он подтолкнул меня к кучеру.

– Сунь ее в карету, – хрипло проговорил он. – Я разделаюсь с ней, как только мы приедем домой.

Глава 14

Мы вошли в больницу через боковую дверь, которую доктор Торнтон отпер своим ключом, и меня сразу провели в маленький холл. Через пять минут в нем было уже шумно и тесно, потому что все сестры и слуги были подняты с постелей. Одного послали за сестрой Вебб, другого в мою комнату, а третьего в прачечную, только я не поняла зачем.

Я не произнесла и нескольких слов с тех пор, как меня поймали. Когда меня спросили, как я выбралась из своей комнаты, я ответила, что не помню. Мне наверняка не поверили, однако я предпочла разыграть невинность, чтобы не выдать, как я тщательно готовилась к своему побегу.

Я сидела в холле на стуле, и меня сторожил слуга, которого я раньше никогда не видела. Я не знала, что меня ждет. Вскоре спустилась выпущенная из туалета миссис Крег, и доктор Торнтон наорал на нее из-за того, что она упустила меня, а она наорала на меня, обзывая меня хитрой коровой. Появилась сестра Вебб. Волосы у нее были в беспорядке, но одета она была как всегда. Нетерпеливо выслушав все, что имела рассказать миссис Крег, она с неудовольствием отослала ее спать.

Доктор Торнтон мерил шагами холл, заложив руки за спину. Он был очень зол, но уже успел взять себя в руки.

– Я не хочу, чтобы это еще раз повторилось, Хэрриет, – заявил он сестре Вебб после ухода миссис Крег. Он остановился и, прищурившись, посмотрел на меня. – Трудно сказать, правда ли эта девица воспользовалась глупостью вашей дурищи или она все спланировала заранее.

Сестра Вебб, сложив на груди могучие руки, с неприязнью разглядывала меня.

– Как бы то ни было, доктор, пациентка действовала в состоянии аффекта, – сказала она. – Я рекомендую немедленно провести корректирующую терапию.

Доктор Торнтон кивнул.

– Я уже отдал распоряжение приготовить все необходимое, так что действуйте. Я полагаюсь на вас, Хэрриет, и надеюсь, больше она нам хлопот не доставит.

– Будьте уверены, доктор.

Он исчез в одном из коридоров, а вместо него появился слуга, которого посылали в прачечную.

– Ты и Кирли снесите ее вниз, – приказала сестра Вебб. – И побыстрее.

Мужчина, стоявший рядом со мной, схватил меня за руку:

– Пошли.

Я не сопротивлялась. Что бы мне ни грозило, я знала, сопротивляться не надо, потому что этим только ухудшу свое положение. Мы прошли через кухню в прачечную, сестра Вебб впереди, за ней – я, а по обеим сторонам от меня – крепко вцепившиеся мне в руки мужчины. В углу стояло длинное каменное корыто, наполненное водой.

– Разденьтесь, мисс Смит.

Она наверняка ждала, что я не послушаюсь, а я подчинилась без лишних слов.

– Ложитесь.

Я огляделась. Вокруг не было ничего, кроме каменного пола. Я села, потом легла на спину, вздрагивая от холодного, даже через рубашку, прикосновения камня, страшась того, что мне предстояло, и стараясь скрыть страх. Сестра Вебб сняла два длинных фартука с вешалки и один отдала мужчине по имени Кирли.

– Держи ее за плечи, – приказала она и стала надевать фартук.

Потом она схватила меня за лодыжки, а Кирли за плечи, и я поняла, что будет, но у меня едва хватило времени набрать побольше воздуху в грудь и задержать выдох, прежде чем меня опустили в ледяную воду. Словно миллионы острых иголок впились мне в тело. Я попыталась было поднять голову, освободить нос и рот, чтобы у меня не разорвались легкие, но я была глубоко, и они прижимали меня ко дну ванны... прижимали ко дну... прижимали...

Панический ужас охватил меня, и я стала биться у них в руках, но ничего не могла поделать. Когда у меня почти не осталось сил и я была готова вдохнуть воду и утонуть, меня подняли на несколько дюймов над ванной. Все плыло у меня перед глазами, но сестру Вебб, державшую меня за ноги, я бы узнала в любом состоянии. Еще я увидела, что рубашка задралась у меня выше колен.

– Ну, мисс Смит, вы больше не побежите, правда?

Я не успела ответить, как меня опять опустили в ванну. Я еще раз ощутила панический страх перед смертью, но меня вновь вытащили, когда я уже прощалась с надеждой. Теперь я ничего не видела, только слышала голос сестры Вебб:

– Ну, мисс Смит, вы больше не побежите, правда? Я хотела ей ответить, но опять оказалась в воде, и все началось сначала. Не знаю, сколько это продолжалось, но каждый раз, когда меня вытаскивали, сестра Вебб задавала один и тот же вопрос:

– Ну, мисс Смит, вы больше не побежите, правда?

В какой-то момент я чуть было не заорала: «Нет! Обещаю!» – лишь бы прекратить пытку, но ей не были нужны мои слова. Я вновь и вновь оказывалась на дне ванны, пока наконец не потеряла сознание.

Когда я пришла в себя, то лежала на линолеумном полу в крошечной комнате-шкафу и в полной темноте. На мне все еще была мокрая рубашка, и я дрожала от холода. Не знаю уж, как мне удалось сесть, и я обхватила себя руками. Минуты две-три прошли, пока я сообразила, что нахожусь в туалете. Когда же я встала на подгибающиеся от слабости ноги, то нашла оборванную ручку слива и поняла, что нахожусь в туалете, в котором за несколько часов до этого заперла миссис Крег.

Зубы у меня стучали, я продрогла до костей, но мороз, сковавший мои мысли, был хуже. Мне не удалось бежать, и я испытала на себе лечение, которое доктор Торнтон применял для успокоения больных. Это было хуже смерти, потому что смерть не могла бы быть мучительнее пытки, придуманной докторами.

Я попыталась открыть дверь, но она не поддалась. Тогда я, собрав все силы, стащила с себя рубашку, отжала ее, как смогла, кое-как повесила на сливной бачок и стала делать упражнения, которые были мне доступны в крошечном помещении, – прыгала, бежала на месте, высоко подняв руки, отжималась на одной стенке, потом поворачивалась и отжималась на другой. Мамзель Монтавон заставляла нас проделывать все это по многу раз, чтобы мы не болели и не толстели.

Много позже я поняла, что эти упражнения спасли мне жизнь, а тогда, хотя мне стало теплее, ноги у меня ужасно разболелись и вообще я почувствовала, что у меня совсем нет сил. Рубашка все еще не высохла, поэтому я решила отдохнуть минут десять, а потом опять заняться упражнениями, но полегче, только чтобы не мерзнуть. Усевшись на пол в углу туалета, я прислонилась головой к двери, закрыла глаза... и заснула.

Когда я проснулась от холода, то поняла, что проспала не меньше двух часов. У меня болело все тело. Голова стала тяжелой, я ничего не соображала, и вновь приняться за гимнастику было не в моих силах. Поднявшись с пола, я принялась кружиться на месте, чувствуя, как совсем слабею, как у меня сжимает грудь и как горит голова.

В конце концов наступило мгновение, когда я потеряла всякое представление о времени и чуть было не потеряла представление о том, где я нахожусь, но тут вынули стул из дверной ручки снаружи.

Передо мной в утренних сумерках стояла сестра Вебб.

– Выходите, мисс Смит, – сказала она.

Каждая волосинка у нее была на своем месте, и вообще она в своем сером платье с обтягивавшими могучие руки рукавами была такой же, как всегда. Я задрожала, проходя мимо нее.

Чистая и сухая ночная рубашка лежала на кровати. Я взяла ее и, не дожидаясь распоряжений, надела. Волосы у меня уже высохли, разве лишь все спутались.

– Ложитесь в постель, – сказала сестра Вебб, и я с радостью подчинилась. – Доктор Торнтон порекомендовал вам сегодня поголодать, – продолжала она. – Мы надеемся, что вы больше не будете пытаться бежать от людей, которые о вас заботятся.

Не отвечая, я повернулась на бок и сразу услышала, как она выходит и запирает за собой дверь. Я чувствовала, что заболеваю, и, вероятно, серьезно. У меня совсем не оставалось сил, но я стала думать о своей матери, Кэтлин Маклиод, и сказала себе, что ради нее ни за что не сдамся. Я уже провела четыре года в Колледже для юных девиц прежде, чем сумела выйти на волю, и теперь буду ждать в больнице-тюрьме, сколько потребуется, не теряя решимости вновь обрести свободу.

Я буду бесконечно терпелива. Я буду тиха и послушна, и все поверят, что мой дух сломлен. В свое время мне позволят бывать в гостиной. Я получше узнаю свою тюрьму. Я буду думать и думать, и когда-нибудь у меня все получится, только мне придется очень постараться. Я выиграю у них. Выиграю...

Я размышляла об этом, пока еще у меня оставались силы и болезнь не захватила меня целиком, не догадываясь, что дело моего освобождения уже перешло из моих рук в руки моих друзей.

* * *

К вечеру я уже была в горячке и несколько дней провела то в полубеспамятстве, то в ночных кошмарах. Дьявол сидел на моей груди и сжимал ее, не давая мне дышать.

Однако несколько раз за это время мое сознание становилось на редкость ясным. Дважды какая-то женщина в сером платье, но не сестра Вебб, кормила меня теплым супом, один раз я пришла в себя, когда доктор Торнтон беседовал с сестрой Вебб, меряя мне температуру. И один раз, когда я очнулась от тяжелого горячечного сна, я с поразительной ясностью поняла, что доктор Торнтон совсем не расстроится, если я умру, однако ему вовсе не хочется пачкать свои руки моей смертью.

В конце концов наступил день, когда горячка отступила, а вместе с ней исчезли и кошмары и минуты удивительных прозрений. Я испытывала страшную слабость и не могла даже пошевелить пальцем, но тем не менее была очень довольна тем, что кризис миновал и я вроде бы выжила. Очень медленно и очень терпеливо я принялась восстанавливать силы тела и ума, готовясь к долгой борьбе, которую я должна была выдержать, чтобы вновь обрести свободу.

Через три дня я уже смогла подняться с кровати и без посторонней помощи дойти до туалета. По дороге обратно, держась за стенку, я посмотрела в маленькое зеркало, прикрепленное к стене над столом, и не узнала себя. Волосы свалялись, на месте глаз черные провалы, вся кожа в красных пятнах, губы в трещинах и распухли.

Я влезла на кровать и легла на спину, тяжело дыша от непосильной нагрузки и уговаривая себя, что мой теперешний вид не имеет никакого значения. Я начала есть, и хотя еды было мало, все-таки ее было достаточно, чтобы я постепенно стала набираться сил, а больше я ничего и не хотела. Единственное, в чем я не испытывала недостатка, так это во времени.

Час назад мне принесли завтрак. Больше ничего и никого не будет до обеда. Как бы я ни выглядела, чувствовала я себя сильнее, чем вчера, и мое ослабевшее тело нуждалось в сне.

«Терпение, Ханна, терпение», – повторила я себе много раз, прежде чем закрыла глаза и погрузилась в сон.

Проснулась я примерно через час от сильного шума, какого еще ни разу не слышала в своей тюрьме с первого дня, как меня сюда поместили. Из коридора до меня доносились крики, вопли, угрозы, потом стукнул ключ в замке. Я приподнялась на локте и со страхом поглядела на дверь.

Она распахнулась. В комнату вихрем ворвался мужчина и застыл на месте, не сводя с меня глаз. Страха как не бывало, и я в первый раз в жизни дала волю слезам, потому что это был Эндрю Дойл. Несколько секунд он в упор разглядывал меня, словно не узнавая, а потом на его лице появилось выражение такой ярости, какой я еще никогда не видела.

– Пожалуйста... Пожалуйста, мистер Дойл, – прошептала я, – не оставляйте меня тут... Это тюрьма...

С его руки свисал тяжелый хлыст. Ни пальто, ни шляпы на нем не было. В коридоре все еще шумели. Я слышала злой голос сестры Вебб, но Эндрю Дойл не обращал на него внимания. Он подошел к кровати, и в глазах у него сверкала ярость, но я поняла, что он сердится не на меня. Опустившись на колени, он подоткнул под меня простыню и одеяло, потом подсунул под меня руки и встал, легко, словно ребенка, подняв меня.

– Ханна, вы в безопасности, – дрожащим голосом проговорил он. – Вы в полной, абсолютной безопасности.

Тут я услыхала яростный вопль и повернула голову. Огромный, какого я еще никогда не видела, мужчина втащил в комнату сестру Вебб. Лицо у него было словно из старого красного дерева, а руки – темно-коричневые и блестящие, как блестящие раковины. Сестра Вебб сама была женщиной не слабого десятка, в чем я имела случай убедиться, но он, словно это не доставляло ему никаких хлопот, держал ее за шею сзади и еле заметно подталкивал вперед, отчего она едва не падала. Сверкнув голубыми глазами, он добродушно проговорил:

– Эта ведьма чуть меня не укусила, сэ-э-эр. – Он посмотрел на меня, и глаза у него потухли. – Господи, это и есть юная леди? Да она, верно, легче перышка?

Сестра Вебб не переставала выкрикивать угрозы.

– Успокой ее, Джейк, – попросил Эндрю Дойл.

– С удовольствием, сэ-э-эр. – Глаза у него опять сверкнули, и он без труда подтащил сестру Вебб к умывальнику, после чего окунул ее головой в таз с водой и придержал несколько секунд. – Не думаю, чтоб Джим не справился снаружи, – задумчиво проговорил он, почесывая заросшую щеку левой рукой. – Очень убедительно говорит старина Джим.

Сестра Вебб быстро-быстро замахала руками, и на воде вокруг ее головы стали лопаться большие пузыри. Наверно, я должна была бы радоваться, но мне припомнился мой собственный ужас, когда со мной проделывали примерно то же самое, и я попросила:

– Пожалуйста, мистер Дойл... остановите его. Когда я хотела убежать... они делали со мной...

– Мы знаем, – мрачно проговорил он. – Мы знаем, дорогая. Ладно, Джейк, хватит. Пойдем.

Джейк вытащил из воды голову сестры Вебб и легким толчком повалил могучую даму на кровать, где она распростерлась, рыдая и тяжело хватая воздух ртом. Эндрю Дойл был очень заботлив, когда нес меня к выходу. В коридоре собралось около полудюжины людей, мужчин и женщин, одетых в больничную форму, и был еще один мужчина, почти такой же огромный, как Джейк. Хотя у меня очень кружилась голова от слабости и удовольствия, я все-таки поняла, что это старина Джим. Выглядел он не старше Джейка, но был угрюм в отличие от него.

Старина Джим не произнес ни слова, и если он убедительно говорил, по словам Джейка, то только кулаками, ибо из трех служителей доктора Торнтона только один еще был на ногах, но у него глаза чуть не вылезали из орбит, так Джим прижал его к стене. Другой лежал без сознания на полу, а третий сидел в углу и стонал, держась за подбородок. Две женщины в страхе жались друг к дружке. Мне вдруг пришло в голову, что Джейк и Джим, наверно, профессиональные боксеры, может быть, в прошлом, потому что они были уже не молоды и их лица и кулаки носили следы многолетних тренировок.

– Пошли, Джим, – сказал Эндрю Дойл.

Старина Джим угрюмо кивнул и двинулся к лестнице. За ним шел Эндрю Дойл и последним – Джейк. Только теперь я заметила у обоих боксеров по дубинке на поясе, но мне подумалось, что они им вряд ли нужны. Пока мы спускались, я изо всех сил старалась не расплакаться.

– Я пыталась убежать, – тихо сказала я. – Мистер Дойл, я все сделала, что могла, и я бы опять убежала, когда... Ох, Господи, какое счастье, что вы пришли.

– Мы все знаем, – сказал он, и, когда покрепче прижал меня к себе, я почувствовала, что он весь дрожит от ярости. – Мы знаем о лечении ледяной водой и о том, как вы чуть не умерли.

Мне стало интересно, кого он имел в виду, говоря «мы», и вообще, откуда он все знает, но у меня не было сил ни о чем спрашивать. Да теперь это было и не к спеху. Я знала, что несколько минут назад произошло чудо, и благодаря этому чуду меня несет на руках мой друг. Я в полной безопасности. И больше не в тюрьме.

По пути мы встретили еще несколько служителей доктора Торнтона, но они не сделали даже попытки остановить нас. Уже в холле на первом этаже я увидела, как появился сам доктор Торнтон, в спешке прибежавший откуда-то, словно ему только что сказали о происшедшем в больнице. За ним следовали двое мужчин, и он, остановившись ненадолго у основания лестницы, поднялся на четыре ступени, чтобы стать лицом к лицу со стариной Джимом, но глядел он не на него, а на Эндрю Дойла.

– Как вы смеете, сэр? – крикнул он. По его бледному лицу ручьями тек пот то ли от гнева, то ли от страха. – Немедленно освободите больную, или я пошлю за полицией!

– Пусть он останется, а остальных убери, Джим, – сказал Эндрю Дойл.

Старина Джим начал спускаться по лестнице. Проходя между двумя мужчинами, он схватил их за шеи и как ни в чем не бывало пошел дальше, таща их за собой.

– Это вы доктор Торнтон? Глава здешнего заведения? – спросил Эндрю Дойл.

– Я, сэр! И ставлю вас в известность...

Больше он ничего не сказал, потому что Эндрю Дойл поднял ногу и ударил его в грудь, отчего он покатился по ступеням и по полу, крича от боли и неожиданности. Мы тоже спустились вниз, и Эндрю Дойл повернулся к Джейку.

– Подержи ее, Джейк, – сказал он. – У меня тут есть еще дело.

Великан заботливо принял меня в свои руки, а Эндрю Дойл повернулся к старине Джиму.

– Если кто-то захочет мне помешать, – проговорил он, беря в руку хлыст, – разбей ему голову.

– Хорошо, – угрюмо ответил старина Джим и тоже взялся за дубинку.

Доктор Торнтон уже был на коленях, когда Эндрю Дойл схватил его за отвороты пиджака, поднял и прижал к стене, а потом отпустил его, и тот упал, а мистер Дойл завернул ему пиджак на голову.

– Кто вам заплатил? – жестко спросил он, и я услыхала, как хлыст со свистом опустился на спину доктору Торнтону. Он завизжал от боли и попытался было отползти в сторону, но Эндрю Дойл прижал его ногой к стене и вновь занес хлыст... И еще раз, и еще раз, каждый раз повторяя один и тот же вопрос: – Кто вам заплатил? Кто вам заплатил?

Я увидела, как на спине доктора Торнтона разорвалась рубашка, и спрятала лицо на могучей груди Джейка.

– Не мучайтесь, мисс, – ласково пророкотал он мне на ухо. – Немножко порки ему не повредит.

– Теннант! – неожиданно завопил Торнтон, и хлыст в последний раз опустился на его спину. – Сэр Джон Теннант! Теннант! Теннант!

Левым глазом я видела, как Эндрю Дойл отступил, и услыхала, что он пробормотал пару слов по-испански, правда, я их не поняла, а потом заговорил по-английски, но с американским акцентом:

– Все, Торнтон, больше мне от вас ничего не надо. Только имя. А теперь, если посмеете, сообщайте в полицию, негодяй. Меня зовут Эндрю Дойл, и я сам пойду в полицию. Джейк, все в порядке.

Он вновь, улыбаясь, взял меня на руки, и через несколько секунд страшные двери остались позади.

Во дворе нас ждал экипаж с кучером. Ворота были открыты. Старина Джим прыгнул на место рядом с кучером, а Джейк открыл дверцу, и я вскрикнула от неожиданности, потому что увидала миссис Хескет, которая с волнением и радостью смотрела на меня, помогая Эндрю Дойлу устроить меня поудобнее. Экипаж тронулся с места, и я чуть было не заплакала от счастья, но удержалась.

– Спасибо, спасибо, спасибо... – шептала я.

– Ханна, бедняжка Ханна, что они с вами сделали? – Она нежно гладила меня по щеке, и голос у нее срывался. – Господи, эта глупая девчонка в деревне рассказала нам о том, как вас лечили ледяной водой и как вы чуть не умерли от воспаления легких, но я не думала, что... что...

Голос изменил ей, а я почувствовала себя совсем слабой от счастья.

– Мне уже гораздо лучше, миссис Хескет. Теперь я свободна и скоро стану как прежде, обещаю вам. Я ведь очень сильная.

– Правда, девочка, – подтвердила она. – Господь знает, кого наделяет силой.

Я прижалась к ней щекой.

– Мне трудно поверить, что это не сон. А о ком вы говорили? Кто эта глупая девчонка?

– Одна из тех, что живет в деревне и ходит убираться в больницу, – сказала миссис Хескет. – Стелла. Она мыла вашу комнату.

– Она сказала вам? А я думала, они все до смерти запуганы доктором Торнтоном и сестрой Вебб.

– Ну, конечно же, они их боятся, – подтвердил Эндрю Дойл, рассмеявшись, и я увидела, что он уже такой, как всегда. – Но к тому времени, как миссис Хескет кончила с ней говорить, бедняжка куда больше боялась гнева Божьего и мощи Правосудия, которые должны были обрушиться на нее, не скажи она правду.

Я знала, как миссис Хескет умеет управляться с людьми, поэтому совершенно не удивилась. Представив себе эту сцену, я хихикнула и опять чуть не расплакалась, наверно, от слабости.

– Не надо много разговаривать, дорогая, – попросила меня миссис Хескет. – Отдыхайте. Через час будет поезд на Лондон, и у нас заказаны билеты первого класса. Тогда спрашивайте, что пожелаете, если почувствуете себя в силах, и мы расскажем вам все. – Она поглядела на Джейка. – Надеюсь, вы, мальчики, не наделали там дел?

Джейк укоризненно улыбнулся голубыми глазами.

– Дел? Ну, как же мы могли, ведь вы нас знаете, миссис Хескет. Мы со стариной Джимом вели себя, как овечки. Мы были нежнее, чем на службе в церкви. Спросите джентльмена.

– Миссис Хескет, все получилось как нельзя лучше, – подтвердил Эндрю Дойл и, довольно вздохнув, вытянул ноги, все еще не сводя с меня глаз. – Они делали только то, что я просил, и я очень благодарен вам за такой надежный эскорт.

Я схватила руку миссис Хескет и сжала ее, сколько у меня хватило сил.

– Я тоже вам благодарна, – взволнованно прошептала я.

* * *

Следующие несколько часов я была, как во сне, после стольких недель тюремного заточения, и мне приходилось время от времени напоминать себе, что я не сплю. Я лежала на диване на одной стороне купе, миссис Хескет и Эндрю Дойл сидели напротив меня, и мы болтали. Джейк и старина Джим расположились в другом купе.

– Сначала мы все подумали, что вы убежали, – сказал Эндрю Дойл, – потому что не нашли чемодана с вещами. Но через неделю одна из горничных отыскала его, видимо, ее подкупили, чтобы она собрала чемодан и куда-нибудь выкинула его, а она побоялась разоблачения.

– Значит, мистер Райдер поверил, что я сбежала?

– Поверил и ужасно разозлился. Он даже послал письмо в агентство Хескет с приказанием разыскать вас и получил от миссис Хескет ответ, в котором она ставила его в известность, что ее агентство больше не будет на него работать. Я нанес ему визит через несколько дней, и он мне все рассказал. Он был вне себя от ярости. Ему даже в голову не пришло, что вас могли похитить.

– Все было бы не так, если бы он не считал себя умнее сэра Джона, – вмешалась миссис Хескет. Она подалась вперед и коснулась моей руки, – простите меня, Ханна, но мне пришлось рассказать мистеру Дойлу все, что я знаю о вас и ваших родителях, настоящих родителях.

Я покачала головой:

– Ничего, миссис Хескет. Какое это имеет значение, когда я на свободе? А еще кто-нибудь знает?

– Дорогая, мы с мистером Дойлом собирались рассказать мистеру Тоби Кенту и послали ему в Париж телеграмму, как только мы подумали, что вас похитили, но прошло уже несколько недель, а от него ни слуху ни духу.

– Я сама все расскажу Тоби, когда мы с ним увидимся. Мне только не хочется, чтобы что-то узнала моя мать, миссис Ритчи.

Эндрю Дойл пожал плечами:

– Себастьян Райдер тоже знает, так что один Бог ведает, как все будет.

– Ладно... Ничего. – Я говорила медленно, часто переводя дыхание от слабости. – Только, мистер Дойл, я не хочу быть орудием мести. Силой меня можно заставить показать бабочку, а силу он не сможет применить и ничего не докажет. – Я подождала, пока поезд проскочил без остановки какую-то маленькую станцию. – А почему вы заподозрили, что я не сама уехала?

Миссис Хескет скривилась:

– Вообще-то первой я должна была заподозрить неладное, и мне стыдно, что первой оказалась Джейн Райдер.

– Мисс Джейн?

Я не поверила своим ушам. Эндрю Дойл кивнул:

– Она мне столько наговорила, когда я приехал с визитом. Сказала, что не в духе Ханны Маклиод бежать в подобных обстоятельствах. То же самое она сказала отцу, но он рассердился на нее и обозвал глупой девчонкой.

– Джейн?.. – изумилась я.

Холодная деловая Джейн оказалась достаточно сообразительна и проницательна, чтобы не поверить бросающимся в глаза фактам.

– Пока я был у них, – продолжал Эндрю Дойл, – она сначала спорила, а потом будто что-то вспомнила, бросилась в вашу комнату. Она подошла прямо к гардеробу посмотреть, что вы якобы взяли и что оставили, и там в одном ящике нашла...

Он снял с верхней полки небольшой чемодан, рядом с которым лежал еще один такой же. Тут только я сообразила, что для того, чтобы попасть утром в больницу, мистер Дойл и все остальные провели ночь где-то рядом.

Он открыл чемодан и достал из него старую шкатулку, в которой я хранила свои сокровища – свое свидетельство о рождении, которое, как я теперь знала, было фальшивым, свидетельство о рождении моей матери, обручальное кольцо и письмо, которое она мне написала перед смертью, а также молитвенник, пустой кошелек и кольцо из мексиканского серебра с инициалами Р.Д.

– Наверно, вы хотели бы убедиться, что все на месте, – сказал Эндрю Дойл и поднял крышку, чтобы я могла заглянуть внутрь. – Мы тоже убедились, что подозрения Джейн не беспочвенны, потому что мы оба были уверены в том, что вы не бросили бы этих вещей, если бы в самом деле сбежали. Простите меня, Ханна, за то, что я прочитал бумаги, но нам нужна была хоть какая-то зацепка. – Он помедлил. – Мне кажется, письмо вашей матери, Кэтлин Маклиод, – самый трогательный и замечательный документ, который я когда-либо видел. – Он улыбнулся. – Разве что мне не понравились последние слова, в которых она советует вам не доверять мужчинам. Мы понимаем, как ей было горько, но кое-кому, Ханна, все-таки можно доверять.

– Я знаю, мистер Дойл, – сказала я и постаралась улыбнуться в ответ. – Я научилась неплохо разбираться в людях. – Я взглянула на шкатулку и кивнула, радуясь, что из нее ничего не пропало. – Да, все на месте. Спасибо. – Я посмотрела на миссис Хескет. – Можно мне вас кое о чем попросить?

– Ну, конечно же, детка.

– Если у вас есть с собой расческа, пожалуйста, помогите мне сесть и причешите меня. А то я не могла сделать это с... с водной процедуры и ужасно себя чувствую.

Она вскочила, щелкнув языком от огорчения:

– Господи, как же я сама не догадалась? Да и вы тоже хороши, мистер Дойл! Неужели вы не понимаете, как должна себя чувствовать молоденькая девушка, когда у нее на голове воронье гнездо? А вы еще сидите и смотрите на нее все время. Стыдно вам, мистер Дойл.

Он усмехнулся и снял ее чемодан тоже.

– Мне кажется, Ханна Маклиод в любом виде очаровательна. Вы не поверите, – обратился он ко мне, – миссис Хескет все время меня за что-нибудь ругает.

– Нет, поверю, мистер Дойл. – У меня опять чуть не полились слезы из-за того, что я могла вот так сидеть и разговаривать и шутить, как раньше. – Миссис Хескет совершенно искренне верит, что мужчина должен знать свое место.

Он рассмеялся, потом подошел, сел на краешек дивана лицом ко мне и ласково взял меня за плечи, а миссис Хескет принялась тем временем приводить в порядок мои волосы. Так я сидела между ними, а они рассказывали мне, что было дальше.

Уилларды вернулись в Европу, где у Бенджамина Уилларда еще были дела, а потом они сразу собирались отплыть в Соединенные Штаты. Эндрю Дойл бросился разыскивать Тоби Кента, но он уехал, и Эндрю Дойл вспомнил, что тот в свое время разыскал меня через агентство Хескет, так что он отправился на Чэнсери-лейн и познакомился с миссис Хескет. Когда же он поведал ей о своих страхах и она увидела мою шкатулку, то немедленно усмотрела в совершившемся руку сэра Джона Теннанта. Вот тогда она рассказала ему о моих настоящих родителях, и он понял, что моему дедушке, сэру Джону Теннанту, очень нужно было меня устранить. Они написали письмо Тоби Кенту на его парижский адрес, однако ответа не получили.

Они, правда, побаивались, что меня уже нет в живых, и все же не могли поверить, будто сэр Джон решился меня убить. Он был хитрее, как им казалось, и миссис Хескет предположила, что он упрятал меня в какой-нибудь приют подальше от Лондона, где владел землями и был могущественнее властей, чтобы держать меня под присмотром, сколько ему угодно.

– Поначалу нам никак не удавалось найти никакой финансовой ниточки между сэром Джоном и подобными учреждениями, но потом, немножко подумав, я поручила Бонифейсу вести все дела в конторе, а сама сняла на месяц небольшой домик в деревне Линдонбрук, то есть в деревне сэра Джона Теннанта.

Я широко открытыми глазами смотрела на Эндрю Дойла.

– Бонифейс уже побывал там раньше в ходе своих расследований, – объяснил он, – а миссис Хескет там не показывалась, так что она сняла дом под чужим именем и подкупила почтальона его милости.

– Почтальона? – повторила я. – Подкупила?

– Я подкупила мальчишку, который носил почту из замка. Он такой хороший, простой мальчик, и я убедила его, что умею колдовать и могу наложить на него самое страшное заклятье, так что мне не страшно, расскажет он обо мне своему хозяину или нет.

– А что... что вы заставили его сделать?

– Ничего. Он заходил ко мне каждое утро и пил чай по дороге на почту. Письма он оставлял в кухне, а чай пил в маленькой гостиной и никогда не задерживался дольше, чем на пять минут. Этого было больше, чем достаточно, чтобы просмотреть письма сэра Джона Теннанта.

Иногда, как она сказала, их могло быть не больше двух, а иногда шесть. В основном это была деловая переписка, не вызывавшая никаких подозрений. Чайник уже кипел, на огне в кухне и за несколько секунд какое-нибудь не понравившееся письмо оказывалось вскрытым.

– За несколько секунд, – сказал Эндрю Дойл, – можно все сделать и не оставить следов. Я очень расширил свои познания под руководством миссис Хескет.

Она совершенно правильно рассудила, что если я жива, то нахожусь в каком-нибудь частном заведении в Англии или за границей, куда необходимо регулярно посылать чеки. Наконец-то, когда шла уже шестая неделя, мальчик принес нужное письмо, адресованное доктору Реджинальду Торнтону в больницу для душевнобольных в Йоркшире. Внутри был чек на пятнадцать фунтов десять шиллингов для доктора Реджинальда Торнтона и больше ничего.

– Это случилось три дня назад, – продолжал Эндрю Дойл. – Ничего особенного мы об этой больнице не нашли, разве что сэр Джон Теннант уже много лет оплачивает там место. – Он сжал зубы. – Наверно, он уже не раз использовал его или предполагал его использовать. Разве можно знать что-нибудь наверно, когда речь идет об этом человеке?

Миссис Хескет вздохнула за моей спиной:

– Ваш мистер Дойл и один помчался бы в Йоркшир, но мне показалось разумным прихватить с собой двух телохранителей, и мы все вместе приехали вчера в деревню Дорнингтон. Через несколько часов мы уже знали, кто работает в больнице из деревенских девушек, к тому же у нас был один из рисунков Тоби Кента, и нам сказали, что вас держат в больнице под именем мисс Смит, а девушка, которая убирает вашу комнату, – Стелла, дочь сапожника.

– Сегодня утром она не вышла на работу, – продолжил Эндрю Дойл. – Миссис Хескет уговорила ее не ходить, потому что мы не хотели, чтобы она предупредила Торнтона о наших расспросах. Остальное вам известно.

Я кивнула, чувствуя, что еще немного, и засну, потому что первое волнение и возбуждение схлынули с меня. Миссис Хескет отложила расческу и стала заплетать мне косу.

– Сейчас я не придумаю ничего лучше, дорогая, – сказала она. – Дня через два вы их вымоете, когда почувствуете себя посильнее.

– Спасибо, миссис Хескет, вы очень-добры. – Тут мне в голову пришла неожиданная мысль. – Как вы думаете?.. Нельзя ли мне снять комнату подешевле, где я могла бы отдохнуть? Я хочу сказать, что не могу возвращаться к мистеру Райдеру... да и, если я не позволю ему меня использовать, он меня все равно не станет держать.

Вы знаете, я очень благодарна мисс Джейн, и я ей напишу, но туда я не пойду. Наверно, маленькую комнатку снять можно. У меня есть немножко денег, недели на две хватит...

Эндрю Дойл ласково встряхнул меня:

– Ханна, перестаньте болтать чепуху. Вы поселитесь в доме, где за вами будут ухаживать, возле Грин-парка. Миссис Хескет будет навещать вас, когда сможет, и я тоже, пока не уеду в Мексику.

– Но, мистер Дойл, кто будет платить за это? – спросила я, немедленно огорчившись, и в голове у меня помутилось, что неудивительно после всего пережитого. – Кто оплатил коттедж, который снимала миссис Хескет, и двух боксеров, и все остальное?

Он улыбнулся:

– Ваш обожатель.

– Обожатель? Но у меня нет... О нет, вы не должны так говорить.

Голос у меня дрогнул.

– Ладно, я не буду, – сказал он, – но и вы больше не спрашивайте, кто платит за то, за это.

У меня не было сил спорить с ним. Миссис Хескет кончила заплетать косу и помогла мне лечь.

– Хорошо, мистер Дойл, – согласилась я, пытаясь изобразить улыбку. – Я не буду спрашивать. Я так благодарна вам обоим. Спасибо и еще раз спасибо.

Все остальное я помню как во сне. Большую часть путешествия я спала, а остальное время дремала. Потом я смутно вспоминаю кресло, экипаж, Эндрю Дойла, державшего меня в своих объятиях.

Потом дом. Прохладная комната. Бородатое лицо со стетоскопом на шее. Голоса. Миссис Хескет отвечает на вопросы. Другое лицо, ясное и милое, в сестринской повязке. И я как провалилась в долгий спокойный сон.

Глава 15

Потом я узнала, что, когда миссис Хескет пришла навестить меня на другой день, я спала, зато через день я проснулась и почувствовала, будто заново родилась на свет. Меня вымыли в ванне, волосы тоже вымыли и полоскали и расчесывали до тех пор, пока они не стали мягкими и шелковистыми. Я стояла у окна и почти десять минут смотрела на Грин-парк, совсем не чувствуя усталости.

Еда показалась мне на редкость вкусной, и подали ее так, что просто невозможно было не съесть все до крошки. Аппетит вернулся ко мне, круги под глазами начали исчезать, и доктор Салливан удивился, как быстро я набирала силы. Я сидела в кровати и читала книжку, когда сестра привела миссис Хескет, выглядевшую весьма элегантно в темно-красном костюме и соломенной шляпке. Она наклонилась поцеловать меня, а я крепко обняла ее и опять стала благодарить за все, что она для меня сделала.

– Ах, детка, все это чепуха, чепуха, – заявила она, чмокнув меня в щеку и усаживаясь в кресло возле кровати. – Я ужасно рада, что могла чем-то искупить свою вину перед вами, по крайней мере частично. Если вы устанете, сразу скажите мне. Доктор Салливан поражен тем, как вы быстро поправляетесь, но все же он не советует вам переутомляться.

За последние недели мне так надоело одиночество, что я была счастлива с кем-нибудь поболтать. Я рассказала ей, как меня похитили по дороге из ее дома, а она в свою очередь вспомнила множество подробностей, о которых они с Эндрю Дойлом не успели мне рассказать. Потом она попросила меня рассказать, как я бежала из больницы, и смахнула слезу при упоминании о письме, которое я собиралась ей послать, и о неудаче, постигшей меня, когда свобода была уже близка.

– Вы не думали, дорогая, что нам делать с сэром Джоном Теннантом? – спросила она. – Мы легко докажем, что он упрятал вас в это ужасное место злонамеренно, и подадим на него в суд как на похитителя.

– Да, конечно. Мой дедушка – очень плохой человек. Я ненавижу и презираю его за все, что он сделал и хотел мне сделать. Но я даже думать не могу о судебном процессе, о том, что мне придется давать показания в суде и еще раз оживлять в памяти все ужасы, через которые мне пришлось пройти. Миссис Хескет, я хочу только одного – быть от него подальше, чтобы он больше ничего не мог мне сделать.

– Не бойтесь, девочка, – сердито сверкнув глазами, проговорила миссис Хескет. – Мистер Дойл сегодня утром отправился в Линдонбрук. Он скажет ему, что от вас зависит предать его суду или нет. Будьте уверены, он больше не посмеет даже пальцем вас тронуть. – Она поглядела на часики. – Эндрю Дойла вы еще увидите, потому что он сразу появится здесь, чтобы узнать ваше решение. – Она погладила меня по руке. – Мне всегда противно, когда негодяй уходит от суда, но, думаю, вы решили мудро. А теперь давайте поговорим о чем-нибудь еще.

Я спросила ее о мистере Бонифейсе, и она подняла глаза к потолку.

– Здоров, как всегда, и, как всегда, действует мне на нервы. Год за годом я спрашиваю себя, что я нашла в этом человеке, и все-таки... – Она покачала головой и вздохнула: – Я ужасно по нему скучаю, когда его нет рядом. Знаете, он прекрасно справляется с работой. У нас теперь есть еще один помощник, кроме Чарли Гриндла, помните, вы видели его в Париже в качестве чиновника из посольства, когда Бонифейс сыграл с вами некрасивую шутку. Должна сказать, Чарли очень изменился с тех пор, как Тоби Кент стукнул его пару раз. Интересно, если?.. – Она уставилась на что-то невидящим взглядом, но быстро взяла себя в руки и продолжала:

– Ну вот, у нас теперь два помощника, и они все трое с Бонифейсом работают, как черти. Правда, агентство процветает, зато, когда он не на работе, куда только девается его чутье? А мне так нравятся мужчины, у которых есть чутье... ну, как юный Тоби Кент, например. – Она виновато посмотрела на меня: – У вас с ним ничего нет, дорогая?

Я улыбнулась:

– Нет. Он мой очень хороший друг, и это все. Он совершенно свободен, миссис Хескет.

– Ах, тогда будем надеяться, он как-нибудь опять пригласит меня с ним пообедать. – Она нахмурилась: – Странно, что он уже не примчался из Парижа, ведь мы отправили ему телеграмму.

– О, я уверена, он бы обязательно приехал, если бы ее получил. Вполне возможно, что он уехал кататься по Европе или даже в Америку. С Тоби никогда ничего не знаешь.

Миссис Хескет опять вздохнула и поднялась.

– Мне это нравится, – сказала она. – Зато, боюсь, с Бонифейсом все всегда знаешь. Ужасно скучный человек. – Она рассмеялась. – Ладно, Ханна, мне пора идти. Не переутомляйтесь, пожалуйста, дорогая.

Эндрю Дойл явился поздно вечером. За пять минут до того, как он вбежал в комнату, пришла сестра и сообщила мне о его приезде, чтобы я могла надеть длинный халат и сесть в кресло около окна, а не принимать его в постели. Про себя я смеялась, вспоминая ту ночь в Париже, когда Эндрю Дойл лежал без сознания в моей постели, а я тихонько заползла ему под бочок, чтобы не замерзнуть до смерти.

Он улыбался, но я сразу поняла, что за его улыбкой и за тем, как он склонился над моей рукой, кроется что-то необычное. Сестра виновато сообщила:

– Джентльмен хочет что-то сказать вам наедине, миссис Маклиод, поэтому доктор Салливан просил меня оставить вас вдвоем.

– О да, спасибо, сестра, – с улыбкой отпустила я ее. Она ушла, и Эндрю Дойл сел против меня.

– Я ездил сегодня к сэру Джону Теннанту, Ханна. Но мне не удалось его увидеть. Должен вам сообщить, что он умер.

– Умер?

Я не поверила своим ушам.

– До завтрака он пошел погулять с ружьем. Это было сегодня, – продолжал Эндрю Дойл, – а через час его нашли на опушке леса с раной в голове, как сказали врачи, смертельной раной. Наверно, он случайно уронил ружье и нажал на курок. Не знаю. Считается, что произошел несчастный случай.

Я вздрогнула:

– Это... правда так?

Он покачал головой:

– Слишком уж много совпадений. Я поспрашивал кое-кого, и слуга мне сказал, что сэр Джон получил вчера утром телеграмму. Весь день он просидел у себя в комнате и ни разу не спустился поесть. Телеграмму не нашли, зато в пепельнице в кабинете много пепла. Пять лет сэр Джон Теннант не брался за ружье, и слуги очень удивились, увидав его сегодня утром направляющимся к лесу.

– Вы думаете, телеграмма была от доктора Торнтона?

Он хотел предостеречь сэра Джона? Сообщал ему, кто меня увез из больницы и заодно, что мы знаем, кто платил за место?

– Ханна, я уверен. Представляете, как это могло подействовать на такого негодяя? Ханна Маклиод на свободе. Она знает, кто ее похитил, потому что Торнтон признался. Знает она или не знает, почему ее похитили, уже не имеет значения. Он понял, что вы не одиноки, что у вас есть друзья и притом достаточно влиятельные и сильные, чтобы узнать, куда вас увезли, взять штурмом больницу и освободить вас. Представьте, сэр Джон сидит в своем кабинете. Он ведь даже подумать не мог, что вы не захотели заявить на него в полицию. Он предвидел скандал, суд, заключение, раскрылась бы его тайна, и его дочь узнала бы, что вы живы. Ханна, такой человек, как он, не мог это вынести.

Довольно долго мы просидели молча, и я постаралась понять, какие выводы мне надо сделать из всего случившегося.

– Итак, мистер Райдер достойно отомстил и гораздо быстрее, чем рассчитывал. Наверно, мне должно быть жалко моего дедушку, но я ничего не чувствую. Это очень плохо, мистер Дойл?

– Плохо? – Он посмотрел на меня, поджав губы. – Этот человек – чудовище. Он хотел, чтобы вы жили по-скотски до самой своей смерти. Если бы вы почувствовали себя счастливо, то и тогда никто не посмел бы бросить в вас камень.

– Нет. По крайней мере, я так не думаю. Но я очень благодарна вам и миссис Хескет за то, что я здесь.

Он встал, отошел в другой конец комнаты, потом вновь приблизился и посмотрел на меня сверху вниз.

– Я только что послал письмо Себастьяну Райдеру с описанием всего, что произошло, включая смерть Теннанта. Еще я написал ему, что вы больше не хотите у него служить. Вы согласны со мной, Ханна?

– О да, мистер Дойл. Я сама сегодня написала ему, просто из вежливости, и еще написала Джейн – поблагодарила ее.

Он кивнул:

– В ближайшие дни я увижусь с Райдером и скажу ему, что вы не желаете обнародовать, кто в самом деле ваши родители. Если же он пожелает проигнорировать ваше желание, тогда я ему скажу, что обнародую, как он использовал вас в качестве орудия своей мести. Думаю, Ханна, он будет вести себя разумно.

Я вздохнула с облегчением:

– Мистер Дойл, хорошо бы так и было. Вы не представляете, как я буду рада обо всем забыть и больше не вспоминать.

– Слишком часто вам приходилось поступать таким образом для ваших лет, – торжественно произнес он. – Но, будем надеяться, это в последний раз. У вас есть какие-нибудь планы на будущее?

– Да. Я уже думала. Правда, я никогда не смогу вернуть вам все, что вы на меня потратили и еще тратите, мистер Дойл, но, наверно, вы обидитесь, если я попытаюсь все-таки вернуть вам долг, поэтому я с благодарностью принимаю вашу заботу.

– Вы гораздо больше рисковали из-за меня, чем я из-за вас, моя дорогая, – ласково возразил он.

Я вспомнила, что он уже один раз назвал меня так, когда освобождал из заведения Торнтона. Тогда, правда, мне показалось, что он утешает меня, как ребенка, однако теперь я немножко покраснела от смущения. Слишком это было по-мужски. Однако я подумала, что, может быть, в Америке или Мексике так принято.

– Насчет планов на будущее, – торопливо продолжила я, – я полагаю, что могу попробовать найти себе место в богатом доме. Если повезет, почему бы мне не стать горничной? В колледже мы обычно причесывали друг друга, так что это я умею, а миссис Хескет, если я попрошу, поможет мне советом. Сначала надо куда-нибудь устроиться, а потом я смогу подыскать место получше, может быть, учительницы французского языка в какой-нибудь школе. – Я виновато посмотрела на мистера Дойла. – Мне опять придется солгать, потому что никто не возьмет на работу девушку с моим прошлым. Мне нужно было заподозрить неладное, когда мистер Райдер нанял меня, несмотря на то, что знал правду, но я в то время была очень напугана...

– Ханна, подождите, – перебил меня мистер Дойл и даже поднял руку, чтобы прервать поток моих слов. Я замолчала, а он долго с любопытством смотрел на меня и улыбался. – Мы помогли друг другу, когда больше всего нуждались в помощи, поэтому нас, Ханна, связывают неразрывные узы. Неужели вы никак не можете называть меня Эндрю?

Я заставила себя посмотреть ему в глаза.

– Дело не в узах, мистер Дойл, а в вашем и моем положении. Вы – состоятельный джентльмен известной фамилии. А я... что я? И происхождение, и репутация у меня совсем не те.

– Да какое мне дело до вашего происхождения и вашей репутации? – возразил он. – Уж кому это знать, как не вам, Ханна. Я же рассказывал вам о своей родной Мексике, и вы знаете, что мое сердце отдано ее крестьянам, а не избранным семействам вроде моего собственного. Пожалуйста, зовите меня Эндрю.

Я решила больше не спорить.

– Хорошо, мистер... О Господи, я постараюсь... Эндрю.

Его черные глаза смеялись.

– Вот вы и сделали первый шаг. Теперь сделайте второй. Ханна, как вы смотрите на то, чтобы поехать в другую страну и там заново начать жизнь? Вы поселитесь на другом конце земли, где вам не придется бояться, что кто-нибудь когда-нибудь откроет вашу тайну.

– Мистер Дойл, вы имеете в виду Мексику?

– Эндрю.

– Извините, Эндрю.

– Да, я говорил о Мексике.

– Мне кажется, – не совсем уверенно проговорила я, – что начать жизнь заново совсем неплохо, но мне будет трудно найти работу, ведь я не говорю по-испански. Правда, у меня хорошая память, но все-таки...

– Я совсем не предлагаю вам искать там работу, – заявил Эндрю Дойл. – Я предлагаю вам стать моей женой.

– Вашей женой?

Поначалу мне показалось, что это злая шутка, но скоро по его серьезному лицу я поняла свою ошибку.

– Нет, невозможно! – воскликнула я. – Пожалуйста, хорошенько подумайте, мистер Дойл, о, я хотела сказать, Эндрю. Пожалуйста, подумайте!

– Я много думал, – спокойно произнес он. – Когда я смотрю на Ханну Маклиод, мое сердце переполняется любовью и восхищением. Я вижу женщину, которой могу вручить мою жизнь.

Искушение было слишком сильно. Начать все снова, да еще в богатстве и под защитой мужчины, который мне нравился, который был добр и предан мне...

– Нет. – Я была в отчаянии. – Нет. Господи! Я так тронута, Эндрю, что боюсь расплакаться, но это было бы безумием. Подумайте о своей семье. Вы же не можете так их оскорбить. Вы не забыли, что я la professeuse из парижского борделя? И вы хотите связать свою жизнь с моей?

– Я хочу, чтобы вы стали моей женой, потому что я люблю и уважаю вас за храбрость, с какой вы противостоите всем ужасам, выпадающим на вашу долю, – все так же спокойно проговорил он. – И я совсем не собираюсь оскорблять свое семейство, потому что представлю вас в качестве девушки из хорошей английской семьи, но, к сожалению, осиротевшей. Ваше прошлое их не касается.

– Мистер и миссис Уиллард знают. И Клара тоже знает.

– Они ничего не скажут, потому что не захотят причинить мне боль. И вам тоже.

– Да... Наверно. Однако вы говорите, что на другом конце земли моя тайна навсегда будет похоронена в прошлом. Эндрю, это не так. – Я проглотила застрявший в горле комок и с нарочитой прямолинейностью продолжала: – Иностранцы тоже приезжали в Париж. Кому это знать, как не вам? Я ложилась с мужчинами, которые живут во всех четырех концах света. И они могут меня узнать.

Он кивнул, соглашаясь со мною:

– В этой жизни трудно все предусмотреть заранее. Положимся на судьбу, ведь никто не защищен от удара молнии или копыт лошади...

Он еще что-то говорил, а я вдруг ощутила страшную усталость и словно провалилась в сон наяву. Помню, что я спорила, возражала, правда, неуклюже, вновь и вновь взывала к его разуму, но он со спокойной улыбкой отвергал все мои доводы, и постепенно мне стало казаться, что, может быть... Может быть, все возможно.

В день, когда я покинула Колледж для юных девиц, я поклялась себе, что никогда больше не лягу в постель с мужчиной, но я и представить себе не могла, что кто-нибудь захочет на мне жениться. Для меня ничего не значило, что я не влюблена в Эндрю Дойла, ведь после такой жизни, какую я вела, я еще долго не понимала, что значит влюбиться, да и вообще не видела смысла в слове «любовь». Более того, я не верила, будто женщина может любить одного-единственного мужчину, а мужчина – одну-единственную женщину. Правда, многие достойные люди находят удовольствие, разумное удовольствие, в общении с одним партнером и, бывает, довольно долгое время. Мне Эндрю Дойл нравился, я доверяла ему и уважала его. Для меня этого было достаточно, чтобы постараться дать ему счастье и быть ему верной женой.

В конце концов наступил момент, когда он взял мои руки в свои и я больше не могла ему противиться. Словно издалека я услыхала собственный голос:

– Да... Да, Эндрю, если вы, действительно, этого хотите...

* * *

Следующие несколько дней пролетели, как в тумане. Далеко не сразу я осознала значение случившегося. У меня еще оставались сомнения, но я не позволяла им завладеть мной, потому что слово было дано.

Зато у миссис Хескет не было никаких сомнений:

– Слава Богу, девочка, вы все правильно сделали. Вы не обманули нашего друга, и, если у него хватило ума сделать предложение такой милой девушке, как вы, глупо было бы ему отказывать. Как жаль, что Бонифейс не может перенять у него немножко благородства.

Мой жених Эндрю Дойл навещал меня каждый день, а на другой день после того, как сделал предложение, подарил мне очень красивое бриллиантовое кольцо. Через два дня мне разрешили погулять в саду, и, когда он пришел, он нежно поцеловал меня в губы, а потом уселся против меня и сообщил, что доктор Салливан убежден в моем полном выздоровлении за три недели.

– Ханна, дорогая, мне хотелось бы, что бы вы сразу, как только выздоровеете, уехали в Веракруз, – сказал он, беря меня за руку. – А мне, по-видимому, придется уехать через неделю. Увы, у меня там важное дело. Конечно, я сообщу моим родным, какая вы замечательная, и попрошу их все подготовить к вашему приезду. Я уже отправил длинную телеграмму и написал длинное письмо, но лучше мне поехать самому, чтобы все было как надо.

– Конечно, Эндрю. Я ужасно боюсь. И чем лучше вы подготовите ваших родных, тем мне спокойнее.

– Мне бы хотелось привезти им вашу фотографию, так что придется пригласить сюда фотографа до моего отъезда. У меня ведь есть только рисунок Тоби Кента.

Он полез в карман и вытащил из бумажника миниатюрный карандашный портрет. Мне показалось, что Тоби мне немножко польстил, но сходство было удивительным.

– Тоби сделал его по вашему заказу?

– Господи, нет. У него целый ящик ваших портретов. Я как-то был в его мастерской, увидал их и попросил один. – Эндрю усмехнулся: – Наш путешественник вернулся наконец в Париж. Миссис Хескет получила от него телеграмму сегодня, которую он послал в ответ на нашу.

Из другого кармана он достал оранжевый конверт и вручил его мне.

ВОЗВРАТИЛСЯ ВЕНЫ СЕГОДНЯ УТРОМ ТОЧКА ВЕЧЕРОМ ПРИЕДУ ТОЧКА СООБЩИТЕ ЭНДРЮ ДОЙЛУ ЕСЛИ ОН В АНГЛИИ ТОЧКА ЕСЛИ ХАННУ ЕЩЕ НЕ НАШЛИ Я СРАЗУ ОТПРАВЛЮСЬ К ТЕННАНТУ ТОЧКА ВАШ ТОБИ КЕНТ

Я рассмеялась и вернула Эндрю Дойлу телеграмму:

– Похоже на Тоби.

– Не знаете, зачем он пошел бы к Теннанту?

– Страшно даже подумать. Он же наполовину ирландец, да еще матрос, так что, наверно, порядочный скандалист.

– Миссис Хескет рассказала мне, как он бил ее сотрудника головой об стену.

– О да. И я очень рада, что вы с миссис Хескет сумели высвободить меня без лишнего шума до приезда Тоби.

Мы заговорили о моей поездке в Мексику, и Эндрю сказал, что у меня должна быть компаньонка. Мне это казалось необязательным, но он настаивал на том, чтобы нанять какую-нибудь женщину. Тогда я заявила, что хочу учить испанский язык, попросила привезти мне учебник и по крайней мере полчаса в день говорить со мной по-испански, чтобы я могла повторять за ним слова, а он поправлял мое произношение.

Его это очень обрадовало, и он сразу же с удовольствием принялся называть разные предметы, внимательно вслушиваясь в то, как я повторяю за ним. Потом он поцеловал меня и ушел, а я чуть не расплакалась, потому что меня очень много целовали, но Эндрю Дойл первый поцеловал меня с любовью.

На другое утро я сидела до завтрака в саду и читала книжку, когда услыхала звук шагов по дорожке. Я подумала, что это кто-то из врачей или больных, но шаги замерли возле меня, и я услыхала знакомый голос:

– Ну же, юная Маклиод, кто будет вас продавать?

– Тоби!

Бросив трость и шляпу на стол поблизости, передо мной, улыбаясь, стоял Тоби в элегантном сером костюме, с маленькой розочкой в петлице, но все с такой же шапкой непокорных рыжих волос, как раньше.

Я отложила книгу и протянула ему руки. Смеясь, он взял их в свои, не отрывая от меня своих острых глаз.

– Выглядите вы гораздо лучше, чем я думал. Когда Флора мне все рассказала, я чуть не сошел с ума от страха, но она меня быстро успокоила.

– Флора?

Он сверкнул зелеными глазами:

– Несравненная миссис Хескет. Вчера вечером я примчался на Чэнсери-лейн и очень спешил, можете мне поверить. Ведь я не был в Париже, как вы понимаете. Пожил сначала в Будапеште, потом в Вене, а когда вернулся, нашел старую телеграмму, в которой сообщалось, что вы исчезли и, вероятно, похищены Теннантом. Тогда я подумал, какого черта ему это надо, но ведь я ничего не знал... – Он запнулся и огляделся, словно чтобы убедиться, что нас никто не подслушивает. – Я ведь ничего не знал тогда о вашем происхождении и ваших родителях, красавица. У меня просто волосы дыбом вставали, пока я слушал Флору. Должен сказать, я умирал от страха, когда ехал сюда, это точно.

– Тоби, мне очень жаль, что вам пришлось поволноваться впустую. – Освободив руки, я показала ему на кресло рядом. – Сядьте и расскажите мне обо всем, что было после вашего появления на Чэнсери-лейн.

– А что рассказывать? – Тоби сел. – Флора Хескет все мне изложила, включая и то, что она с Эндрю Дойлом разыскала вас и освободила, а Теннант застрелился, и правильно сделал. Следовательно, я расслабился и позволил ей утешить мою несчастную душу.

Я рассмеялась и погладила его по руке.

– Думаю, она это сделала с радостью, ведь она очень ждала вас. Однако... Я все-таки надеюсь, что мистер Бонифейс женится на ней. Ведь, в сущности, ей этого хочется.

Он печально улыбнулся:

– Ханна, из меня плохая сваха. Да, пока я не забыл, вам привет от Джейн Райдер и ее брата Джеральда.

– Когда вы их видели? – изумленно спросила я.

– Меньше часа назад. Я заезжал на Портленд-плейс переговорить с Себастьяном Райдером. – Тоби почесал подбородок, и в его зеленых глазах появился странный огонь. – Я хотел ему сказать, что он со своей отвратительной местью чуть не убил вас.

– Ох, Тоби, но вы не?..

– Я не коснулся его даже пальцем. Этот человек очень похож на привидение. Этакая ходячая тень.

– Привидение? О чем вы?

Тоби пожал плечами:

– О том, что этот человек потерял самое главное в своей жизни, то, что поддерживало и направляло его почти двадцать лет. Вы не дали ему отомстить, Ханна, потому что он собирался долго играть с Теннантом в кошки-мышки. А теперь его жертвы нет в живых, и он совершенно опустошен, по крайней мере, сейчас. Хотя, должен сказать, он это заслужил. Ну вот, а когда я уходил, меня перехватили Джейн и Джеральд и попросили, чтобы я передал вам привет. Джейн была очень рада получить от вас письмо.

– Знаете, это она не поверила, что я убежала. Ну, я написала и поблагодарила ее.

– Эндрю мне рассказал.

– И его вы видели?

– После Чэнсери-лейн я отправился к нему, чтобы его поздравить.

Я поглядела на кольцо на пальце и смутилась.

– Значит, вы знаете, что мы собираемся пожениться?

– А вы думали, что Флора Хескет не сказала мне? Ну, конечно же, я знаю, и примите, Ханна, мои самые искренние поздравления.

Я подняла на него глаза, и моего смущения как не бывало.

– Благослови вас Бог, Тоби. Вы ведь не думаете, что я поступила неправильно? Ну, из-за того, как я жила...

– Вы поступили бы неправильно, если бы Эндрю ничего не знал. Но он мне сказал, что вы все равно далеко не сразу согласились, впрочем, этого я от вас ждал, однако то, что вы в конце концов приняли его предложение, и мудро, и правильно. Ханна, он хороший человек, и он будет любить вас и заботиться о вас. Пусть он мечтатель и идеалист, это ведь совсем неплохо.

Тут только я вспомнила вопрос, который Тоби задал мне в самом начале.

– Тоби, что это вы там говорили о продаже, когда только пришли? Как это меня продавать?

Он посмотрел на меня, наморщив лоб.

– Я просто спросил, кто будет вас продавать.

– Продавать? – ничего не понимая, повторила я. – О чем это вы?

Глаза у него стали совсем круглыми.

– Господи, да у этой девчонки совсем ум за разум зашел. Вы что, не знаете, когда юная леди выходит замуж, то непременно должен быть мужчина, который отдаст ее жениху? Обыкновенно это делает отец, но за неимением оного может быть старый друг, а так как я самый старый ваш друг, то я и предлагаю себя в продавцы, Ханна Маклиод.

Я очень удивилась и, прижав руку к груди, с удивлением и радостью уставилась на Тоби.

– О, я совсем об этом не подумала. Вы правда сделаете это для меня? Правда поедете в Мексику и выдадите меня замуж?

– Если вы попросите кого-нибудь другого, я буду бить его головой об стену, пока она не расколется, – добродушно пошутил Тоби. – Эндрю мне сказал, что уже заказал для вас и вашей компаньонки билеты. Вы уедете через три недели, и я мог бы поехать с вами. В Мексике вы будете до свадьбы, еще примерно полгода, жить в родовом гнезде жениха, а я пока поездил бы туда-сюда, и, может быть, свежие впечатления подвигли бы меня на какие-нибудь живописные подвиги.

– Тоби, это просто замечательно. А как у вас было с вдохновением в Будапеште и Вене?

– Неплохо. Я очень много сделал за довольно короткий срок, и мне бы хотелось чего-нибудь новенького, чтобы подумать и поэкспериментировать.

– Хорошо вам поработалось?

– Неплохо, красавица, очень неплохо. По крайней мере, меня покупают, насколько мне известно, и я потихоньку становлюсь ужасно богатым.

– Это замечательно. Но вы ведь не забудете, что я была вашей девушкой с бабочкой, правда?

– Ну...у...у... – задумчиво проговорил он. – Наверно, нет. Постараюсь не забыть.

Я рассмеялась, но потом внимательно посмотрела на него и нахмурилась. Он сидел в непринужденной позе, и на губах у него блуждала улыбка, а тем временем он, не замечая этого, рассматривал делии на ближайшей клумбе. Я видела только его профиль, но была совершенно уверена, что на душе у него неспокойно, хотя даже не могла заглянуть ему в глаза.

– Тоби, посмотрите на меня, – попросила я.

Он улыбнулся еще шире, но глаз от делий не отвел.

– Не мешайте мне запоминать цвет.

– Тоби Кент, вы меня не проведете. – Я подалась вперед, взяла его за подбородок, повернула к себе и стала смотреть прямо ему в лицо.

Поначалу он мне с удивлением подчинился.

– Это ужасно страшно, когда вы вот так смотрите, юная Маклиод.

– Неважно, как я смотрю. Вы печальны. Тоби, что случилось?

– Печален? Чепуха. Почему бы мне быть печальным, глупая девчонка?

– Это как раз то, о чем я вас спрашиваю, и не пытайтесь меня обмануть. – Я отпустила его подбородок. – Господи, наверно, я глупая, но если я в чем-то разбираюсь, так это в мужчинах. Я совсем не горжусь этим, но и не стыжусь этого, просто так оно получилось. А в ваших глазах, Тоби, я вижу печаль... – Я запнулась, вспомнив вдруг, что он вовсе не обязан открывать мне свою душу. – Ох, простите меня. Вы не хотите об этом говорить?

Он вздохнул и с притворным недовольством посмотрел на меня.

– Ханна, когда это у меня были от вас секреты? Ладно, признаюсь вам. В Вене меня пригласили написать одну девицу из аристократического семейства. Ну, и... в первый и последний раз Тоби Кент как ее увидел, так и пропал, и напрасно, потому что я ей не понравился. Вот и вся история.

– Простите меня, Тоби, простите. Желаю вам побыстрее развеять вашу печаль. – Сколько признаний я выслушала о несчастной любви с первого взгляда, что потеряла к ней всякое доверие, однако с утешениями решила подождать. Лучше всего для него было бы поговорить о ней, а не держать в себе свое горе. – Если вы хотите рассказать о ней, я вас внимательно слушаю. Правда. Может быть, это вам поможет.

Он лишь хохотнул в ответ:

– Посмотрим, посмотрим. А пока переменим тему. – Он встал и огляделся. – Вы еще ничего не сказали о моем элегантном виде. Красавица, вы меня обидели. Я ранен в самое сердце.

Мне было легко принять его тон.

– Тысяча извинений, mon vieux, но я ничего не сказала только потому, что не могла подобрать подходящие слова, чтобы выразить свой восторг, ни на английском, ни на французском языках. Вы выглядите так... так...

– Шикарно?

– Шикарно! Le mot juste. Посмеявшись, мы оба уселись в кресла.

– Ханна, вы не устали? Может быть, мне лучше уйти? – Он посерьезнел. – Флора Хескет и Эндрю Дойл мне довольно много рассказали, но я бы хотел, Ханна, услышать все от вас самой.

– Ладно, только обещайте, что не будете хмуриться, пыхтеть и скрипеть зубами. Все уже позади.

Тоби Кент приложил руку к сердцу:

– Обещаю.

* * *

Я очень окрепла за следующую неделю. Эндрю навещал меня каждый день, мы много разговаривали, к тому же я с удовольствием занималась испанским языком по учебнику, который он мне принес. Тоби Кент и миссис Хескет приходили ко мне по очереди по утрам на час-полтора, так что я не скучала без общества.

И от миссис Уиллард, и от Клары я получила из Парижа по очень милому письму. Они обе тепло поздравили меня с помолвкой, и я не нашла ни одного намека на разочарование или недовольство, хотя, как я понимаю, радоваться им было нечему. Вероятно, в душе они были в ужасе, но сочли для себя невозможным оспаривать решение Эндрю. К тому же я им нравилась, и они понимали, что я провела четыре года в Колледже для юных девиц не по своей воле. Из их писем я узнала, что они вместе с Эндрю поедут в Мексику и проведут там несколько недель, после чего вернутся домой.

Когда миссис Хескет пришла ко мне сразу после приезда Тоби Кента, я ей очень обрадовалась, но заметила, что она тоже печальна, хотя старается это скрыть. Я не стала делать вид, что ничего не вижу, и прямо спросила ее, в чем дело.

– Все мужчины, дорогая, мужчины, – вздохнула она. – Иногда я думаю, что они появляются на свет исключительно, чтобы огорчать женщин.

– О Господи! Тоби?

– Нет. Тоби – это радость, Ханна, но я старше его на восемь лет, и мы с ним как два корабля, бороздящие в ночи океан. Это все ни на что хорошее не способный Бонифейс. Он опять дома, работает сейчас в Лондоне, и вчера я, спрятав свою гордость, прямо спросила его, собирается он на мне жениться или нет. Так знаете, что мне ответил этот негодяй? «Такой вопрос, миссис Хескет, ни одна уважающая себя женщина не задаст мужчине». Я готова была разреветься от унижения, но, конечно же, сдержалась. Когда я думаю, сколько я сделала для Бонифейса... Знаете, ведь он бы уже давно разорился, если бы не я. Да нет, я знаю, что бываю с ним резка, но он ведет себя с таким безразличием, словно я плохо ухаживаю за ним, а я ведь, Ханна, совсем неплохо веду дом. Я всегда на месте, когда он возвращается из поездок, готовлю его любимые блюда и вообще очень с ним нежна наедине. Нет, детка, мне все это надоело. Скажите, что вы обо мне думаете?

– Я очень хорошо о вас думаю, миссис Хескет, – сказала я, – думаю, что вы сами испортили мистера Бонифейса, очень вы избаловали его. Ему надо показать, что будет без вас, а то он привык, что вы есть и все делаете... – Неожиданно мне в голову пришла хорошая мысль, и у меня даже перехватило дыхание, так она мне понравилась. – Миссис Хескет, у меня есть к вам замечательное предложение. Не поедете ли вы со мной в Мексику в конце месяца?

Она поднесла руку ко лбу, не понимая, что я задумала.

– В Мексику? Но... Я не понимаю.

– Мне нужна компаньонка, и Эндрю собирается кого-нибудь нанять, а мне бы очень хотелось, чтобы вы поехали со мной. Вы немножко там побудете и вернетесь, как только пожелаете, но вас не будет месяц-полтора, и мистеру Бонифейсу придется самому о себе позаботиться.

От неожиданности она часто-часто замигала ресницами.

– Самому о себе позаботиться? Да он умрет, Ханна.

Я рассмеялась:

– Не умрет. Он получит урок, который вы должны были ему преподать много лет назад. Не могу вам обещать, что он сразу же попросит вашей руки, но, когда он будет бояться, что вы в любой момент возьмете и оставите его, думаю, он станет куда более покладистым, и остальное будет уже делом времени. Если, конечно, вы этого хотите.

Миссис Хескет устремила на меня мечтательный взгляд. – Конечно же, я дура, – тихо проговорила она, – но я этого хочу, Ханна. А вы уж очень мудры для ваших лет, детка.

Я криво усмехнулась:

– Я очень старая для своих лет, но теперь уж ничего не поделаешь.

Глава 16

Солнечным октябрьским днем мы поднялись на корабль «Троянка» и отплыли в Мексику. Наш путь лежал через Бермуды, Нассау и Гавану. В Веракрузе нас должен был встретить Эндрю и поездом отвезти в Мехико. Отдохнув там ночь, наутро нам предстояло опять сесть в поезд и проехать пятьсот миль на север в Монтеррей.

Мы рассчитывали, что миссис Хескет побудет недели две в Мехико с родственниками матери Эндрю, а потом ее проводят в Веракруз и она одна вернется в Англию. Все ее путешествие первым классом оплачивал Эндрю, который очень обрадовался, что меня будет сопровождать столь решительная особа, оказавшая ему неоценимую помощь в моем спасении.

За три недели до начала нашего плавания Тоби Кент принес мне книги о Мексике и карты, чтобы я понемногу знакомилась со страной, где собиралась обрести новый дом.

Я рассказывала ему, что успела узнать, и он по учебнику проверял, правильно ли я выучила испанские слова, кстати, как я выяснила, он сам неплохо говорил по-испански, потому что одно время служил на испанском торговом корабле. Теперь он с удовольствием помогал мне расширять мои познания, потому что сам имел намерение попутешествовать по Мексике.

Миссис Хескет тоже навещала меня, однако не желала учить испанский или какой-либо другой иностранный язык.

– Детка, – заявила она, – учить чужой язык – занятие совершенно противоестественное, потому что Господь в Своей мудрости дал людям разные языки в наказание за Вавилонскую башню и не мне бежать от Его суда.

Пока она говорила, в ее глазах зажегся лукавый огонек. Ее переполняла радость, потому что мистеру Бонифейсу ее отъезд пришелся совсем не по душе.

– Бедняжка сначала не поверил, – объявила она с удовольствием. – Потом пришел в ярость, а теперь горюет. Очень трогательно. Вчера вечером Тоби пошел с ним куда-то, и он напился, а потом стал жаловаться Тоби на жизнь. Милый Тоби уверяет меня, что к моему возвращению из Мексики негодный человек созреет до того, чтобы встать на колени и попросить моей руки. Тоби считает, что я должна немного подождать, а потом как бы нехотя согласиться.

– И ничего не делайте для него, пока он будет ждать, – добавила я. – То есть совсем ничего, ни на кухне, ни в спальне.

– Мне это уже приходило в голову, – с милой улыбкой проговорила она и взяла меня за руку. – Ханна, дорогая, вы мне больше, чем дочь. Дочь бы меня не поняла.

Моя каюта на «Троянке» была рядом с каютой миссис Хескет, и Тоби поселился на той же палубе. Погода поначалу нас не очень радовала, и миссис Хескет два дня пролежала в постели, зато потом мы совсем освоились и от души радовались установившейся погоде и великолепному морскому путешествию. На свежем морском воздухе я очень скоро обрела прежнее здоровье, и воспоминание о пережитом кошмаре потускнело и мучило меня не больше дурного сна.

Я продолжала читать книжки о Мексике и практиковаться в испанском языке с Тоби, а миссис Хескет читала романы из корабельной библиотеки и пересказывала нам их по вечерам за обедом. Тоби делал наброски, написал несколько картин, причем очень быстро, как всегда. Миссис Хескет картины не понравились, а мне они все больше и больше приходились по душе. Чтобы пошутить над ней, он написал ее так, как если бы сделал фотографию в цвете, и она пришла в неописуемый восторг.

Мы трое прекрасно проводили вместе время. Разговаривали, читали, спорили, играли во все возможные на палубе игры, знакомились с другими пассажирами, вечерами слушали прекрасное трио или играли в шахматы и карты, чему нас обучил Тоби.

Временами на меня накатывало сомнение, правильно ли я сделала, что приняла предложение Эндрю. И мне тогда было неважно, что он знает правду и что меня ребенком принудили к позорному образу жизни, с которым я порвала, едва у меня появилась такая возможность, ведь ничто не могло изменить моего прошлого, а оно было далеко не лучшим приданым. О своих раздумьях я не говорила ни Тоби, ни миссис Хескет. Я должна была нести свою ношу сама и не взваливать ее на чужие плечи.

Был теплый день, когда наш корабль бросил якорь в старейшем мексиканском порту Веракруз. Я изо всех сил старалась отогнать от себя печаль. Мне нравилась суета в порту, и я вглядывалась в лица людей, стараясь отыскать среди них Эндрю. В конце концов мы сошли на берег, получили свои чемоданы и без задержки миновали таможню. Эндрю нигде не было. К нам быстрыми шагами приблизился седоволосый высокий мужчина с аристократическим лицом. На нем был летний легкий костюм, цилиндр, и в руках он держал тросточку с костяным набалдашником. На почтительном расстоянии за ним следовали двое мужчин в чем-то наподобие ливреи, в которых я признала слуг.

Высокий мужчина поклонился нам и обратился к Тоби на хорошем английском языке, правда, с акцентом:

– Извините, сэр, имею я удовольствие говорить с мистером Тоби Кентом?

– Это я, сэр.

Тоби снял шляпу и поклонился.

– Я – Энрике дель Рио, кузен матери синьора Эндрю Дойла.

– Рад познакомиться с вами, сэр, – сказал Тоби и повернулся к нам. – Позвольте представить вам синьора Энрике дель Рио. Синьор, представляю вам миссис Флору Хескет и мисс Ханну Маклиод.

Мы обменялись рукопожатием, и я забыла все испанские слова, которые выучила за это время, правда, это было неважно, потому что синьор Энрике продолжал по-английски:

– Я тут, потому что Эндрю не имеет возможности встретить вас. – Он огляделся и понизил голос: – Мне придется сообщить вам нечто не совсем приятное, однако не здесь. Вот сядем в поезд, там и поговорим.

Душа у меня убежала в пятки, и я шепотом спросила:

– Эндрю болен? Его ранили?

Энрике дель Рио покачал головой:

– Нет, синьорита. Мы думаем, он в добром здравии, но, пожалуйста, позвольте мне ничего не говорить, пока мы не останемся одни.

Тоби взял меня под руку.

– Конечно, синьор. Как прикажете.

Энрике дель Рио сказал несколько слов слугам и подал руку миссис Хескет, которая приняла ее с большим достоинством. Экипаж уже ждал, чтобы отвезти нас на вокзал. Ни слова не было сказано, пока мы ехали до вокзала, разве что мы ответили на вежливый вопрос о том, как нам понравилось морское путешествие.

Нас ждал вагон первого класса, и на секунду у меня промелькнуло в памяти, как всего месяц-два назад я лежала в другом вагоне за тысячу миль отсюда, а миссис Хескет и Эндрю Дойл рассказывали, как им удалось отыскать и спасти меня. Теперь я вновь была здоровой и сильной и очень волновалась за человека, который стал моим другом, ни перед чем не остановился, чтобы помочь мне, и сделал мне честь, предложив мне свою руку и сердце.

Когда мы все расселись, Энрике дель Рио сказал:

– По предварительной договоренности, вы все должны были стать моими гостями на сегодняшнюю ночь в Мехико, чтобы завтра отправиться дальше в Монтеррей, кроме миссис Хескет, которая сделала мне честь, согласившись погостить у меня недели две. Однако теперь мы думаем, что лучше вам всем остаться в Мехико... пока ситуация не прояснится.

– Какая ситуация, синьор? Скажите нам все, пожалуйста, – попросила я.

Он с сочувствием посмотрел на меня.

– Эндрю был не очень осторожен, – прошептал он. – Вы наверняка знаете, что он занимается политикой, конечно, имея благородные цели, однако он принадлежит к тем людям, которые хотят немедленного благополучия для всех без исключения.

– Мы знаем, сэр, – ответил ему Тоби, – что Эндрю с симпатией относится к менее удачливым своим согражданам. Он не делал из этого тайны.

Энрике дель Рио грустно кивнул:

– С сожалением должен признать, что в семье на него смотрят как на молодого дурачка с горячей головой. У нас очень влиятельная семья, и некоторые из нас занимают высокие посты в правительстве. Эндрю подавал нам много поводов для сожалений, поскольку он на стороне людей, настроенных против нас. – Энрике дель Рио пожал плечами, словно покоряясь судьбе. – Тем не менее... он из нашей семьи. Хотя его отец американо, он все равно наш родственник, и ради его матери мы старались не обращать внимания на его выходки. Однако сейчас он в очень опасном положении.

Сжав на груди руки, я подалась вперед.

– Пожалуйста, – взмолилась я, – сэр, скажите мне, где Эндрю и какая опасность ему грозит.

– Эндрю где-то в горах Сьерра-Мадре дель Сур, недалеко от Оахаки. Он в руках у бунтовщика, который грозит лишить его жизни.

Я задрожала всем телом, не в силах вымолвить ни слова. Миссис Хескет обняла меня.

– Сэр, я не вижу в этом смысла, – сказал Тоби. – Ведь Эндрю – друг бунтовщиков.

Энрике дель Рио мрачно усмехнулся:

– Ну, конечно, мистер Кент. Он им помогал, возил им еду и оружие и теперь бы гнил в тюрьме, если бы не мы. Тем не менее мы не могли позволить ему тратить много денег, поэтому они решили использовать его иначе. Приехав из Англии, он тотчас отправился в Оахаку, а потом в горы Сьерра-Мадре для переговоров с одним из вождей бунтовщиков, который когда-то тоже был джентльменом и вообще очень похож на нашего Эндрю.

Я не узнала свой голос, когда спросила:

– Его зовут Рамон Дельгадо?

– А, значит, Эндрю говорил с вами о нем. Это он, Рамон Дельгадо, мечтающий из искры раздуть пламя революции. Уверяю вас, ему это не удастся. Двадцать пять лет мы живем мирно, благодаря мудрому правлению Порфирио Диаза, после многих лет войны и смуты. Люди радуются миру, даже бедные люди. Было время, когда наша страна кишела бандитами и грабителями, и хуже всего приходилось именно беднякам. Теперь у нас почти не осталось бандитов. Правительственные войска их уничтожили. Мы избавились от страшных долгов, и Мексике открыт путь к благополучию.

Энрике дель Рио разволновался, произнося перед нами свою речь, и оборвал себя с виноватым видом:

– Прошу прощения. Мне обидно думать, что Эндрю лишится жизни из-за своей горячности. Он глупый мальчик, но сердце у него доброе, и мы все его очень любим. У Дельгадо никаких шансов на победу. Его банда немногочисленна. Он еще жив только потому, что военные операции в горах – пустая трата времени и денег. Постепенно его последователи оставят его, разочаруясь в его целях. Должен, однако, признать, что я восхищаюсь его смелостью и уважаю его мечты, но я знаю, что он ничего не добьется.

Я с трудом сдерживала себя, пока Энрике дель Рио говорил и говорил, никак не объясняя, что же все-таки грозит Эндрю. Наконец, когда он остановился перевести дух, я торопливо спросила:

– Вы сказали, что бунтовщики используют Эндрю. Но что же угрожает его жизни, синьор?

Поезд с шипением тронулся с места. Энрике дель Рио подождал, пока шум немного стихнет.

– Несколько недель назад guardia rural захватила шесть человек из банды Дельгадо. Они сейчас в Оахаке ждут суда. Наверняка их признают виновными и приговорят к расстрелу. Когда Эндрю вернулся в Мексику, он поехал к Дельгадо в качестве друга, а они взяли его заложником и тайно требуют от властей, чтобы ту шестерку отпустили, а иначе Эндрю будет повешен.

Наступило долгое молчание.

– Значит, так Дельгадо ведет себя с другом? – спросил Тоби.

Энрике дель Рио пожал плечами:

– Ему трудно держать в руках свою шайку. Если он спасет шестерых бунтовщиков от смерти, это на какое-то время поддержит его авторитет. Ведь Эндрю для всех – юноша из богатой семьи, играющий в революционера, следовательно, он очень удобная жертва.

– Вы уверены, – задумчиво спросил Тоби, – что Эндрю с ними не заодно?

– Совершенно уверен, синьор. Нам пришлось прибегнуть к помощи посредника, чтобы губернатор мог вступить с Дельгадо в переговоры, так он видел Эндрю и говорил с ним. У него нет никаких сомнений, что угроза совершенно реальная, а Эндрю потрясен предательством людей, которым он помогал.

– Если все так, – сказала я Тоби, – значит, это правда. Эндрю не актер. – Я обратилась к Энрике дель Рио. – Вы упомянули переговоры, синьор. Значит ли это, что губернатор может отпустить бунтовщиков?

В ответ он махнул рукой:

– Ни в коем случае, синьорита. Лучше не надейтесь на это. Как я вам уже говорил, все дело держится в тайне, разве лишь немедленно информировали нашу семью. Мать Эндрю сразу же помчалась в Оахаку вместе с одним из ее братьев и его женой. Там же американские члены нашей семьи – синьора Мелани Уиллард с мужем и дочерью. Между нами, у нас, конечно же, есть большое влияние на правительство, но мы знаем, что Порфирио Диаз ни за что не позволит пойти на уступки бунтовщикам, да и мы тоже понимаем, что этого делать нельзя.

Тут заговорила миссис Хескет.

– О чем же тогда ведутся переговоры? – прямо спросила она.

– Мы стараемся выиграть время, синьора. Губернатор делает вид, что соглашение может быть достигнуто, но это не более чем уловка.

– Значит, возможно использовать войска?

– Нет, синьора. Туда невозможно подобраться незаметно. Бунтовщики увидят солдат за много миль. Губернатор тянет время в надежде, что изменится ситуация. Может быть, Дельгадо передумает или Эндрю удастся бежать, или бунтовщики поймут, что их дело все равно проиграно. – Он замолчал, выискивая другие возможности, и, виновато пожав плечами, неубедительно добавил: – Все может быть.

– Есть еще один выход, – сказала я, – но мы поговорим о нем в Оахаке.

Он отпрянул:

– Но, синьорита, мы едем в Мехико. Зачем вам в Оахаку? Там вы только совсем расстроитесь.

– Нет, мы поедем в Оахаку, – вежливо повторила я. – В конце концов, синьор, я – невеста Эндрю и у меня есть право быть там.

Он огорченно посмотрел на меня и, помолчав немного, согласился:

– Конечно, синьорита. Вам решать.

До Мехико мы добрались за шесть часов, но для нас всех это путешествие было мучительно долгим. Сказать об опасности, грозившей Эндрю, больше было нечего, а говорить о пустяках не хотелось, когда у нас почти не было надежды на спасение Эндрю от рук бунтовщиков.

Большую часть времени мы молчали, лишь иногда Энрике дель Рио показывал нам на что-то необыкновенное, бормоча учтивые объяснения. Для всех было большим облегчением, когда настало время идти в вагон-ресторан обедать, но есть никто не стал. Еще в Лондоне я мечтала посмотреть пирамиды ацтеков, но, когда мы проезжали мимо них, приближаясь к Мехико, я почти не обратила на них внимания, а когда поезд наконец остановился, все мы ощутили неимоверную усталость.

Ночь мы провели в красивом доме Энрике дель Рио. У него была большая семья, и все старались нам угодить, но я скоро поняла, что желание Эндрю жениться на неизвестной английской девице было принято всеми с неудовольствием. Прежде чем идти спать, мы договорились с Энрике дель Рио, на каком поезде поедем в Оахаку. Мне не хотелось утомлять миссис Хескет дополнительным путешествием за триста миль, поэтому я предложила ей остаться в Мехико, но она и слышать об этом не желала.

– Мне будет гораздо лучше с вами, чем одной в Мехико в окружении всех этих людей, которые вовсе не хотели нас принимать, – откровенно возразила она.

Нас троих на несколько минут оставили одних в комнате, примыкавшей к столовой, где мы промолчали почти весь обед в кругу семьи.

– Что вы задумали, Ханна? – тихо спросил меня Тоби. – Что это за выход такой, о котором вы упомянули?

– Я знакома с Рамоном Дельгадо, – шепотом ответила я. – Два года назад он был в Париже и несколько раз приходил ко мне в колледж.

– К вам? – переспросил Тоби.

– Ко мне. Мамзель Монтавон рекомендовала меня ему, когда он пришел в первый раз, а потом он сам требовал только меня. Перед отъездом он сказал, что сделает для меня все, если я его попрошу.

– Ну... Это-то в его власти, – задумчиво проговорил Тоби, – но он может не захотеть, чтобы ему напоминали о его обещаниях. А почему он дал вам такое обещание?

– Потому что решил, что я спасла ему жизнь. На самом деле это не так. Я просто делала то, чему меня научили в колледже, но я была ласковой с ним, хотя только потому, что представляла, будто он мой любимый муж.

– Благодаря таким фантазиям Ханна сумела выжить в колледже, – сказала миссис Хескет.

Тоби кивнул.

– Да, я знаю. – И все-таки он не сводил с меня изумленных глаз. – Но какого дьявола он вообразил, будто вы спасли ему жизнь?

– Ах, Тоби, дорогой, не надо придираться. Он очень чувствительный человек, гораздо чувствительнее Эндрю. В первую ночь, когда он явился ко мне, он был в черной депрессии, почти на грани самоубийства, и совершенно не был ни на что годен. Мне же удалось его разговорить. Он говорил, говорил, говорил, а я слушала его и пыталась успокоить. Потом он спросил, как я попала в колледж, и я, не называя имен, рассказала ему правду, хотя я почти никогда этого не делаю. Думаю, ему стало стыдно своей депрессии. Потом он пришел еще пару раз и вел себя как мужчина, заявив, что я спасла ему жизнь и вылечила его от импотенции. А под конец он подарил мне кольцо, которое я сохранила, и дал мне свой адрес, который я потеряла, и сказал, что если мне когда-нибудь понадобится его помощь, мне надо будет только позвать его.

Когда я кончила говорить, все долго молчали, и Тоби с миссис Хескет как-то странно смотрели на меня – любящим и удивленным взглядом.

– Ханна Маклиод, вы поразительная женщина, – сказал наконец Тоби. – Наш друг Рамон Дельгадо в большом долгу у вас. – Он откинулся на спинку кресла, заслышав шаги в коридоре. – Даже в очень большом долгу.

* * *

Через два дня и меньше чем через час после нашего приезда в Оахаку я сидела за овальным столом, за которым сидели еще семь человек. Тоби расположился по левую руку от меня, миссис Хескет, весьма элегантная в своем длинном кремовом платье, – по правую. Энрике дель Рио занял место во главе ненакрытого стола, а напротив нас – две женщины и мужчина: посередине – синьора Мария Габриэла Дойл, а по обеим сторонам от нее – ее брат и его жена. Все были в скромных и очень дорогих туалетах. Синьоре Дойл, наверно, уже исполнилось пятьдесят лет, но она была еще очень хороша, а ее широкий лоб и прекрасные глаза напомнили мне Эндрю. Руки с длинными тонкими пальцами она сложила на столе. На ее лице невозможно было что-нибудь прочитать, разве лишь в самой глубине глаз горел огонь горя и гнева. Ее брат показался мне лет на десять ее старше. У него был грубый голос, и вел он себя весьма беспокойно, а его жена, высокая худая дама, имела привычку откидывать назад голову и с высокомерным видом разглядывать кончик носа, что на самом деле совершенно не соответствовало ее нежной природе и ласковой манере разговора.

Все трое были в высшей степени учтивы, но я не могла избавиться от ощущения, что они считают выбор Эндрю будущей жены таким же дурацким, как и его эскападу с бунтовщиками, которая теперь могла стоить ему жизни. Хотя они не сказали ни слова по этому поводу, было видно, что для них неизвестная английская девица с туманным прошлым – в высшей степени неудачная партия. Однако тогда мне их мнение было совершенно безразлично, разве что у меня мелькнула мысль, если я спасу Эндрю, они наверняка потеплеют ко мне, но спасти его мне хотелось ради него самого.

Напротив Энрике дель Рио сидел родственник синьоры Дойл по мужу, мистер Бенджамин Уиллард, и я была ему очень рада, потому что он как бы служил мостом между мной и семейством Эндрю. Мы разговаривали уже минут тридцать, однако договориться нам было очень трудно, потому что ни брат синьоры Дойл, ни его жена не знали по-английски ни слова.

Заговорил синьор Амадо, брат синьоры Дойл, и Энрике дель Рио перевел:

– Он вновь повторяет, что вам нельзя ехать в горы и встречаться там с Рамоном Дельгадо.

Я покачала головой:

– Синьор, если ваш посредник проводит меня, я должна это сделать. Вы же сами сказали, что туда на муле всего два-три дня пути. Я, правда, не очень искусная наездница, но на муле усижу, если надо.

– Это путешествие очень утомительное и очень опасное. Там совсем дикие места. Если бунтовщик увидит двух человек, которые идут в его сторону, он может, не задумываясь, выстрелить.

– Трех человек, сэр, – вмешался Тоби. – Эндрю поручил мне свою невесту. Наверно, он бы хотел, чтобы я ее тоже отговаривал, но я не буду это делать. Ее право – попробовать спасти любимого человека. Но мне, конечно же, придется ее сопровождать. Это уж точно. К тому же Эндрю Дойл – мой друг.

Энрике дель Рио перевел его слова на испанский. Синьор Амадо объявил нашу затею сумасшедшей. Его жена сказала, что намерения у нас хорошие, но мы лишь увеличим число врагов Дельгадо. Бенджамин Уиллард с ними не согласился. Он ласково обратился к матери Эндрю, которая уже давно ничего не говорила:

– Мария, я думаю, твой брат и его жена возражают против поездки Ханны, потому что не верят, будто ей удастся уломать Дельгадо. Но ведь мы все слышали, что Дельгадо у нее в долгу, потому что ее семья оказала ему неоценимую услугу, когда он был в Париже. Давайте не забывать, что Рамон Дельгадо, конечно же, бунтовщик, но у него тоже есть честь. Если он обещал отплатить добром за добро, значит, он это сделает. По крайней мере, давайте будем в это верить.

Синьора Мария Габриэла Дойл внимательно всех выслушала, но не сводила с меня глаз. Когда Бенджамин Уиллард умолк, она спросила меня на чистейшем английском языке:

– Миссис Маклиод, не будете ли вы так добры сказать, какую услугу ваша семья оказала Дельгадо и когда это было?

Я была готова к такому вопросу, поэтому ответила без запинки:

– Это было в Париже. Меньше двух лет назад, синьора, но я не могу вам сказать, в чем суть дела.

Она опять помолчала.

– Эндрю мне говорил, что у вас нет ни отца, ни матери. Значит, они умерли уже после этого?

– Да, они умерли совсем недавно, – солгала я, глядя прямо в черные глаза.

– Возможно, что они помогли ему как бунтовщику оружием?

Бенджамин Уиллард не стал ждать моего ответа.

– Пожалуйста, Мария, не заставляйте Ханну выдавать чужие тайны. И к тому же не забывайте, что даже если это правда, Эндрю сам пытался сделать то же самое для Рамона Дельгадо. – Он посмотрел на Энрике дель Рио, и голос у него зазвенел от гнева: – Надеюсь, вы не позволите семейной гордости помешать спасению Эндрю?

– Ну, конечно же нет.

Энрике дель Рио заговорил по-испански, чтобы его родственники, не говорящие по-английски, поняли, о чем идет речь, но мать Эндрю не дала ему договорить.

Не меняя выражения лица и не сводя с меня своих черных глаз, она сказала:

– Вы должны знать, что если Рамон Дельгадо откажется признать свой долг, он может убить вас и вашего английского друга или убить вашего друга, а вас оставить в живых для своих целей. Для английской девушки, которая вела уединенный образ жизни, вы слишком смелы.

Я покачала головой.

– Синьора, вы ошибаетесь, – искренне возразила я. – Мне очень страшно.

– Но вы верите в удачу?

– Я надеюсь. Как я могу сказать больше?

– И вы любите моего сына?

Любить? Я не знала ответа на ее вопрос, но я знала, какой должна дать ответ.

– Да, синьора. Я очень его люблю.

Она поглядела налево, направо, что-то сказала по-испански, потом опять посмотрела на меня, и я заметила в ее глазах усталость и страх, которые она с таким мужеством скрывала ото всех.

– Будь по-вашему, – медленно проговорила она. – Мы будем молиться за вас. Пусть Бог вас не оставит.

* * *

Клара Уиллард и ее мать отдыхали, когда мы приехали в Оахаку, и я увидела их только после семейного совета. Миссис Уиллард была очень расстроена, но Клару я просто не узнала. Глаза у нее провалились и были окружены черными кругами, словно она уже много дней не спала, лицо вытянулось, сама она тоже похудела, и как не бывало огня и самоуверенности, которые я запомнила еще с парижских времен.

Мы встретились после сиесты, когда все собрались на просторном патио, где стол был уставлен соками, но на глазах всего мексиканского семейства постарались не очень выражать свои чувства. Позднее, когда я решала, что взять с собой, потому что мы выезжали на другое утро, Клара пришла ко мне. Она была одна, не плакала, но я почувствовала, что она вся дрожит от едва сдерживаемых слез, когда она прижалась ко мне, ища успокоения.

– Вы правда спасете бедного Эндрю? – спросила она меня. – Папа говорит, что Дельгадо не может нарушить свое слово, но... Вы думаете, он его сдержит? Ведь только вы его знаете.

Поскольку Уилларды все равно были посвящены в тайну моего пребывания в Колледже для юных девиц, я потихоньку рассказала Бенджамину Уилларду, когда приехала в Оахаку, правду о моих отношениях с Рамоном Дельгадо. Я также дала ему разрешение рассказать все его жене и дочери, чтобы они знали, как я буду объяснять семейству Эндрю Дойла, что Дельгадо в долгу у моих родителей.

Усадив Клару на кровать рядом с собой, я взяла ее за руки.

– У меня есть надежда на успех, мисс Клара, – проговорила я, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно убедительней. – Рамон Дельгадо – человек взрывной, но я совершенно уверена, что он не плохой человек. Из того, что я знаю, сейчас он попал в безвыходное положение, но я не могу поверить, что чувство чести в нем не перевесит все остальные чувства.

Она не отрывала от меня испытующего взгляда.

– Эндрю всегда был со мной, – прошептала она. – Это как потерять брата, если... Если он не вернется. – Она посмотрела на свои руки. – Ханна, мне стыдно. Мужчине, которого вы любите, грозит смерть, и я должна была бы утешать вас, а не вы меня. Но вы мне кажетесь такой сильной...

– Я не сильная. Но мне столько раз пришлось бояться, что я научилась скрывать свои чувства. Кроме того, я могу что-то сделать, чтобы помочь Эндрю, и это придает мне силы. Так гораздо легче, чем сидеть и ждать.

Она подняла голову и внимательно посмотрела на меня. В ней трудно было узнать разгневанную особу, которая явилась ко мне на улицу Лабарр.

– Вы не должны больше звать меня мисс Клара, – сказала она, изо всех сил стараясь улыбнуться. – В конце концов, мы скоро станем кузинами.

Я пожала ей руки, потом отпустила их и встала.

– Клара, вы не поможете мне отобрать, что взять с собой, а что нет? Ведь вы знаете эту страну, а для меня она совсем чужая. Да и на лошади я ездила только в дамском седле, и то плохо. Как вы думаете, у них найдется дамское седло?

Она нахмурилась, разглядывая разложенные вещи, и вновь стала похожа на прежнюю Клару.

– Вам не понадобится дамское седло, когда вы поедете в горы Сьерра-Мадре, – решительно заявила она. – Папа сказал, что для вас приготовят мула, на них лучше ездить в горах. Они поувереннее ступают. Ансельмо, посредник, проводит вас к Дельгадо. Что вам нужно, так это бриджи. Дайте-ка я взгляну на вас...

Она отошла на шаг и самым внимательным образом оглядела меня.

– Ну да. У конюха Панчо есть сын. Вы с ним одного роста. Я принесу вам бриджи. Еще вам нужно подходящее белье и что-то подложить помягче. Через два дня вы в кровь сотрете себе ноги без привычки...

Глава 17

Случайно я оказала Кларе услугу, попросив ее о помощи, и она всей душой отдалась приготовлениям к отъезду. На другое утро, на рассвете, Тоби, Ансельмо и я, оседлав трех мулов и четвертого взяв для поклажи, отправились в путь. Все семейство собралось пожелать нам удачи. Прощание было немногословным и торжественным. Мать Эндрю задержала мою руку в своих руках и сказала охрипшим от волнения голосом:

– Спасибо, синьорита. Спасибо.

Миссис Хескет, Клара и ее отец немного проводили нас по маленькому городку в открытом экипаже и проехали вместе с нами мимо великолепной в стиле барокко церкви Святого Доминго, мимо собора на центральной площади с деревянными часами, мимо домов с балконами на узких улочках, элегантных арок, пока мы не выехали на дорогу, что вела в горы. Здесь, насколько я помнила из книг, должны были быть развалины города, который жил и шумел больше двух тысяч лет назад.

Мы распрощались с миссис Хескет, Кларой и Бенджамином Уиллардом и поскакали дальше за нашим проводником Ансельмо, смуглокожим, молчаливым мексиканцем лет сорока, с длинными усами и крючковатым носом. Ему было дано указание отвезти меня к Рамону Дельгадо, но он не знал, зачем, и явно не одобрял всю затею. Он ехал впереди, ведя на привязи вьючного мула, и говорил только, когда не было возможности промолчать.

На мне были мальчишеские штаны и рубашка, еще широкополая соломенная шляпа, а также сапожки и перчатки, которые я привезла с собой из Англии. Волосы я заплела в одну косу. По совету Энрике дель Рио Тоби надел принятые в Мексике бриджи вместо своих, гораздо более узких и менее удобных на мексиканской жаре.

Вскоре мы свернули с дороги и принялись карабкаться наверх. Черная плодородная земля долины сменилась желтой и бесплодной, а через несколько миль я вовсе перестала замечать даже узкие тропинки, хотя Ансельмо уверенно и без колебаний вел нас вперед. Без всяких остановок мы проехали четыре часа, потом остановились утолить жажду и ехали еще два часа прежде, чем спрятались в тени каменного дуба.

Я знала, что город Оахака расположен на высоте пять тысяч футов над уровнем моря. Теперь мы забрались еще выше, и я почувствовала, что мне стало труднее дышать. Тоби тоже было не по себе. Мы мало разговаривали, да и о чем было говорить, однако его присутствие рядом действовало на меня успокаивающе. Стоило мне повернуть голову, и я видела его улыбку, слышала ласковое слово или веселую шутку.

Мы решили не готовить в дороге и ели заранее приготовленные для нас мясо, сыр, яйца или овощи, завернутые в тонко раскатанные маисовые лепешки. После короткого отдыха мы отправились дальше и ехали до захода солнца, останавливаясь только для того, чтобы утолить жажду.

Ансельмо сложил костер, чтобы вскипятить воду для кофе и разогреть лепешки. Зад и бедра с внутренней стороны саднили у меня от долгой езды, и я подумала, что Тоби, наверно, тоже мучается, слишком осторожно он ставил ноги при ходьбе, но мы не говорили об этом. Ночью, подложив под голову седло и закутавшись в одеяло, мы спали прямо под открытым небом рядом с нашими мулами. На земле было не очень мягко лежать, но я, как легла, так сразу словно провалилась.

На другое утро после завтрака я зашла за скалу и обложила ягодицы и ноги ватой, которую мне сунула Клара. Вне всяких сомнений, она сослужила свою службу, но к концу второго дня я пришла в отчаяние. После ужина Тоби взял меня за руку и отвел в сторонку.

– Не надо мне говорить, что вы ничего себе не натерли седлом. Вам очень плохо, Ханна?

– Плохо, Тоби. Везде ссадины, и они немножко кровят. Я прошу прощения, если обидела вас ненароком из-за своего плохого настроения.

– Нет, нет, красавица. А завтра вы сможете ехать?

– Должна. Ансельмо говорит, нам осталось всего четыре-пять часов.

– Мне тоже чертовски неважно. Мулы и моряки плохо уживаются друг с другом. Скажу-ка я Ансельмо, что мы завтра пройдемся пешочком. Это задержит нас не больше, чем на пару часов.

– Спасибо, Тоби. Я боялась сказать.

– Идти, правда, тоже будет нелегко. У меня есть большой кувшин с переплавленным жиром. Панчо дал. Выглядит он не ахти, но вы смажьте им там, где особенно болит. Может быть, к утру ранки затянутся.

Я послушалась Тоби, и хотя ранки затянулись не все, кожа больше не горела огнем. По крайней мере, идти было не очень больно. Ансельмо не понравилось, что мы спешились, но поскольку мы почти не понимали друг друга, то и длинной дискуссии быть не могло. Он удовлетворился тем, что покачал головой и в отчаянии закатил глаза.

Ближе к вечеру, когда мы продвигались вдоль быстрого ручейка, чуть правее нас на горе раздался выстрел. Ансельмо мгновенно остановил мула и повернулся к нам.

– Мы почти пришли, – сказал он и показал на гору. – Там видят троих и стреляют, чтобы мы остановились. Ждите здесь.

Когда он уже повернулся к нам спиной, мне удалось отыскать в памяти несколько испанских слов.

– Un momento por favor Anselmo. – Из карманчика рубашки я достала булавку и отстегнула от нее мешочек, который наскоро сшила в Оахаке для кольца из мексиканского серебра, подаренного мне Рамоном Дельгадо. – Это для сеньора Дельгадо. Пожалуйста, отдайте это сеньору Дельгадо.

Он недоуменно взглянул на мешочек, пожал плечами и сунул его себе в карман.

– Передам, – сказал он.

Оставив нам вьючного мула, он двинулся в путь.

– На горе сторожевые посты, – пояснил мне Тоби, отвязывая одеяло. – Нам придется долго ждать, пока Ансельмо доберется до них, потом до Дельгадо, переговорит с ним и вернется за нами. Давайте отдыхать.

Он разложил наши одеяла на бережку ручья, и мы оба с удовольствием улеглись, причем на живот, но шляп не сняли, чтобы солнце не напекло нам головы. Я легла щекой на руку и посмотрела на Тоби.

– Я старалась держать лицо в тени, но оно все равно горит. Тоби, я очень плохо выгляжу?

Его-то лицо было продублено за много лет работы на кораблях, и все равно оно немножко горело.

– Если честно, то, бывало, вы выглядели получше, юная Маклиод, – подтвердил он. – Боюсь, не имеет смысла отрицать, что лицо у вас красное, потное, да и грязноватое. Но вы меня удивляете. В первый раз я слышу, что вы беспокоитесь насчет своей внешности, которая может не понравиться мужчине. Чертовски забавно, ведь здесь это меньше всего имеет значение.

– Может иметь. Может быть, для меня важно не выглядеть... как бы это сказать, слишком непривлекательной для Рамона Дельгадо.

Тоби не сразу мне ответил.

– Ах да. – Его зеленые глаза погрустнели. – Я вас понял.

Я встала и пошла к нашим мулам, чтобы достать из своего багажа туалетный набор.

– Я вымоюсь в ручье. Крикните, если увидите Ансельмо.

Я сняла бриджи и рубашку и добрых десять минут плескалась в воде, смывая с себя дорожную пыль, предварительно выбив ее из одежды. Потом я еще минут десять просидела на берегу, подсушивая ссадины на солнышке и расчесывая волосы.

Одевшись, я вернулась к Тоби.

– Теперь хоть грязи на мне нет, а волосы все равно я не сумела расчесать как надо.

Тоби сел на одеяле и протянул руку.

– Давайте расческу.

Почти полчаса он расчесывал мне волосы, пока они не стали опять мягкими и шелковистыми.

– Ну, вот они и заблестели, – объявил он. – Ханна, заплетите две косы, так вам больше идет.

Прошло еще не меньше полутора часов до возвращения Ансельмо, и от того, что я ждала и мне нечего было делать, меня охватил страх. Все время от Веракруза до Оахаки я была занята, и у меня не было времени подумать, так же как в последние три дня, когда мне пришлось преодолеть множество трудностей. Зато теперь мне вдруг показалось безумием то, что я в дикой Мексике и готова отдать себя в руки вооруженных людей, восставших против правительства.

Это я-то со своим знанием мужчин поверила, что Рамон Дельгадо собирался исполнить обещание. Да даже если тогда он собирался, теперь, через два года, он наверняка и думать о нем забыл. Любая девчонка в Колледже для юных девиц знала, что постельные откровения не имеют ничего общего с реальной жизнью. Мало того, что я себя поставила под удар, так я еще потащила за собой Тоби Кента.

И все же... И все же... Сколько я ни думала об этом, я не видела для себя другого выхода. Набрав в грудь побольше воздуха, я уже хотела сказать Тоби, что не должна была подвергать опасности его жизнь, но увидела, что он спит. Сама я заснуть не могла, поэтому села так, чтобы моя тень падала ему на голову, и принялась мокрым полотенцем отгонять от него мух.

Не знаю, сколько еще прошло времени, но в конце концов вдалеке появился Ансельмо с еще двумя мужчинами. Я разбудила Тоби, и мы свернули наши одеяла. Подъехав, Ансельмо объявил:

– Дельгадо хочет тебя видеть.

Вот тут мне стало и страшно, и легко одновременно.

Стараясь сохранять спокойствие, я подумала, что лучше ехать верхом, да и Тоби уже взгромоздился на своего мула. Обоим мужчинам, приехавшим с Ансельмо, одинаково бедно одетым и небритым, было лет по тридцать с небольшим. У каждого в руках было по ружью. Пока мы собирались, они с любопытством поглядывали на нас из-под сомбреро. Около часа мы взбирались на крутую гору. Ансельмо болтал, почти не умолкая, с мексиканцами, не обращая на нас с Тоби никакого внимания. Кружа по узкой тропинке между скалами, мы в конце концов увидали в четверти мили в стороне, возле небольшого озерца, полуразрушенную и, как нам поначалу показалось, брошенную деревню. Подъехав поближе, я поняла, что в домах живут люди, хотя во многих были забиты окна и двери, а некоторые совсем разрушились от ветра и непогоды.

Солнце уже скрывалось за горизонтом, когда мы остановились в начале, вероятно, главной улицы и соскочили с мулов. В стороне от домов под навесами горело не меньше дюжины костров, на которых готовили пищу. Понемногу вокруг нас стали, переговариваясь, собираться мужчины, глазевшие на нас с нескрываемым любопытством. У каждого было оружие. Я насчитала примерно с полторы сотни бойцов и поняла, что Энрике дель Рио был совершенно прав, отказывая горсточке бунтовщиков в надежде на победу.

Две-три минуты Ансельмо отвечал на сыпавшиеся на него градом вопросы, а потом появился пожилой мужчина, видимо, имевший определенную власть, потому что толпа пропустила его к нам поближе.

– Идемте, – сказал он, переводя взгляд с меня на Тоби и обратно. – Идемте.

Я взяла Тоби за руку, и мы отправились следом за пожилым гонцом по пыльной улице, пока он не остановился у одного дома с целыми окнами. Он вошел внутрь, миновал коридор, отворил еще одну дверь и отступил в сторону. Отпустив руку Тоби, я вошла. Он последовал за мной, и дверь за нами захлопнули.

Рамон Дельгадо сидел за деревянным непокрытым столом, склонившись над какими-то бумагами, пожелтевшими газетами, журналами и несколькими письмами, написанными на отличной бумаге. Он постарел гораздо больше, чем на два года, что мы с ним не виделись, да еще отрастил бороду, очень неопрятную на вид, но я бы все равно его узнала где угодно, потому что глаза у него горели огнем, в точности как раньше.

Он поднялся, когда я вошла, вопросительно посмотрел на Тоби, потом показал нам на два грубо сколоченных стула.

– Пожалуйста, садитесь, сеньорита, сеньор.

Он тоже сел, и я заметила перед ним на листке бумаги свое серебряное кольцо. Он наморщил лоб и повернулся ко мне:

– Сеньорита, чем могу быть вам полезен?

– Позвольте, сеньор, представить вам мистера Тоби Кента, который любезно проводил меня к вам.

Рамон Дельгадо кивнул Тоби, но ничего не сказал. Я тоже немного помолчала.

– Сеньор, вы меня не забыли?

Он не изменил своей привычке, которую я хорошо помнила, разводить руки в стороны.

– Сеньорита, вы задаете мне щекотливый вопрос. Позвольте узнать, мистер Кент – ваш муж?

– Нет. Он мой друг.

– Простите... Он ваш любовник?

– Нет, сеньор. Смею вам сказать, что вы можете говорить свободно. Мистеру Кенту известно, что я служила в Колледже для юных девиц мамзель Монтавон.

– А... – Рамон Дельгадо откинулся на спинку стула и улыбнулся. – Ну, конечно, я помню la professeuse, помню очень хорошо и никогда не забывал. – Он взглянул на кольцо. – Я даже помню, почему подарил ей это кольцо, но, представьте, я был изумлен, когда сегодня вновь увидел его и узнал, что девушка с золотистой бабочкой ждет всего в миле или двух от лагеря. – Он с недоверием покачал головой. – Я даже сейчас еще не совсем опомнился от изумления.

– Однажды вы обещали Ханне Маклиод, – вмешался Тоби, – свою помощь в случае крайней нужды. Вы сказали, что сделаете все от вас зависящее, сеньор. Поэтому она сегодня здесь.

Рамон Дельгадо недовольно кивнул:

– Так я и думал. Однако, вы понимаете, сегодня я почти бессилен. Я – преступник, за которым охотятся. У меня нет ни богатства, ни влияния, так что я плохо представлю, чем могу услужить сеньорите.

– Всего лишь одним, сеньор Дельгадо, – сказала я. – Вы держите у себя человека по имени Эндрю Дойл. Я – его невеста, и я прошу вас его отпустить.

Рамон Дельгадо со свистом набрал в грудь воздуха, и я испугалась, когда он повернул ко мне свое окаменевшее лицо.

– Эндрю Дойл? – переспросил он. – Он – ваш жених? А он знает, кем вы были?

– Он знает, сеньор, – ответила я, изо всех сил стараясь говорить спокойно. – Два года назад я покинула колледж, как только у меня появилась такая возможность.

– Но... Он знает?

– Конечно. Сеньор, вы считаете, что я могу быть нечестной?

– О нет, нет... – Он махнул рукой, как бы извиняясь, а потом покачал головой, не в состоянии скрыть своего изумления. – Но когда я подумаю о его семье... А, ну ладно, кажется, бедняжка Эндрю совсем у нас дурачок.

Тоби взвился, но я, не повернув головы, резко бросила ему:

– Сидите, Тоби. Я не оскорблена.

Через пару секунд я услыхала рядом спокойный голос:

– Не бойтесь, Ханна, я вас не подведу.

Рамон Дельгадо поднялся из-за стола и принялся ходить по комнате.

– Вы знаете, чего вы просите от меня, настаивая, чтобы я освободил Эндрю Дойла? – угрюмо спросил он. – Я вам скажу, сеньорита. Вы просите, чтобы я уничтожил последний шанс удержать моих людей. Если я не спасу их товарищей, они потеряют веру в меня, а спасти их я могу только с помощью Эндрю Дойла. – Он почти кричал, и голос у него дрожал от волнения. – Когда-то вы дали мне уверенность в себе и силы продолжать дело моей жизни, а теперь собственной рукой отбираете у меня последнюю надежду.

– Что бы вы ни сделали с Эндрю Дойлом, – сказал Тоби, – ваши товарищи в тюрьме, сеньор, не избегнут расстрела.

– Это то, во что родные Дойла хотят заставить меня поверить.

– Это то, во что вы сами верите в глубине души, сеньор Дельгадо.

– Пожалуйста, – взмолилась я. – Сейчас неважно, кто из вас прав. Мексиканский дворянин дал мне слово и в подтверждение этого слова подарил мне кольцо, чтобы я могла воспользоваться им в случае надобности. Час настал, сеньор Дельгадо, и я спрашиваю вас, чтите ли вы слово, данное мне?

Он ответил не сразу, а сначала подошел к лампе и зажег ее, потому что в комнате уже стало темно. Когда он ставил лампу обратно, я заметила, что у него посерело лицо, крепко сжаты зубы и в глазах полыхает мрачный огонь.

– Сеньорита, вы пришли к отчаявшимся людям, – сказал он наконец. – Если бы вы умерли, мое обещание больше не имело бы цены.

Внезапно меня охватил страх, но я не поддалась ему и постаралась говорить не очень дрожащим голосом:

– Сеньор, в вашей власти убить нас и жить убийцей до конца своих дней.

Тоби вытянул ноги и задумчиво произнес:

– Прежде чем мы выехали их Оахаки, я написал подробную записку о том, что мы собираемся сделать. Если мы не вернемся, ее опубликуют все газеты в Мехико и очень многие в Европе и Американских Штатах. Сеньор, вы будете опозорены.

Рамон Дельгадо тяжело вздохнул, стараясь взять себя в руки, а потом сел за стол и посмотрел на меня ненавидящими глазами.

– С вас не упадет ни один волос. Что же до Эндрю Дойла, я подумаю и утром дам вам ответ.

– Могу я увидеться с Эндрю? – спросила я.

– Поверьте мне на слово, что он жив и здоров. – Рамон Дельгадо взял в руки кольцо и пристально вгляделся в него. Потом он что-то сказал по-испански, и вошли двое мужчин с ружьями. – Теперь вы покинете нас, мистер Кент, – проговорил он, все еще не отрывая глаз от кольца. – Будьте добры, идите с моими людьми.

Я опять перепугалась до смерти, и голос у меня стал тонким от напряжения:

– Пожалуйста, скажите мне, что вы не причините зла мистеру Кенту.

Рамон Дельгадо пожал плечами.

– Не могу, сеньорита. Люди здесь собрались дикие, а дисциплина, увы, хромает.

Тоби встал и коснулся моего плеча:

– Не беспокойтесь. Все будет в порядке.

Потом он повернулся и быстро вышел в сопровождении двух мужчин, обещая им нескучный вечерок теми несколькими словами, что мы успели выучить.

Когда дверь за ними закрылась, Рамон Дельгадо положил кольцо и посмотрел на меня. Даже в плохо освещенной комнате я не могла не заметить, что он совершенно вымотан.

– Вы разделите со мной мою кровать? – спросил он.

– Если это плата за жизнь Эндрю Дойла и Тоби Кента – да, если нет – то нет.

Он очень удивился:

– После стольких лет в Париже какое это имеет значение? Всего еще одна ночь с еще одним мужчиной.

Я постаралась держать себя в руках.

– Сеньор, вам известны обстоятельства моей жизни. Меня похитили ребенком и принудили к этому занятию, но даже в семнадцать лет, когда мы с вами встретились, я дождаться не могла, когда обрету свободу. Та жизнь осталась в прошлом, как я всегда мечтала, и с тех пор ни один мужчина не коснулся меня. Когда вы просите меня разделить с вами постель, вы просите не la professeuse из Колледжа для юных девиц. Ее больше нет. Вы просите совсем другую женщину – Ханну Маклиод.

– Но вы готовы отдать себя ради спасения Эндрю Дойла?

– Да.

– И мистера Кента?

– Да.

Он, не понимая, покачал головой:

– Мексиканка скорее умрет, чем позволит обесчестить себя.

– Мы говорим о моем женихе, которому грозит смерть, и о моем друге, которому тоже грозит смерть. Кроме того, меня столько заставляли отдавать мужчинам свое тело, что я вовсе не буду чувствовать себя оскорбленной. Бесчестны те, кто заставляет меня подчиняться.

Долго он просидел, свесив голову на грудь и полузакрыв глаза, но потом вздохнул и сказал:

– Вы проведете эту ночь в одиночестве. Мое решение не будет зависеть от вашего.

* * *

Какой-то мужчина провел меня через всю деревню к маленькому домику, в котором жили две морщинистые старухи, и что-то очень быстро сказал им по-испански. Они закопошились и стали с любопытством осматривать меня и мою одежду. Особенно им понравились мои башмаки. Когда мужчина ушел, женщины провели меня в крошечную комнатушку, где в углу лежал соломенный тюфяк, и жестами показали, что я должна на него лечь. К счастью, мужчина вскоре вернулся с моей постелью, потому что тюфяк был ужасно грязный.

Он остался за дверью, по-видимому, сторожить меня, и вскоре принес мне бутылку с водой и немножко сыра с лепешками. Я поела, расстелила постель и легла. Лампы не было, только в блюдце с маслом плавал фитилек.

Некоторое время были слышны только далекие голоса, вероятно, из лагеря бунтовщиков, заглушаемых болтовней старух, которые остались в комнате, что выходила прямо на улицу. Я никак не могла понять, что у них общего с бунтовщиками, но потом решила, что они, верно, жили в деревне и остались в ней, когда все остальные ушли.

А потом моих ушей достиг шум, от которого я похолодела. Поначалу я ничего не поняла. Он то наплывал, то стихал и был похож на шум ветра в туннеле. В конце концов до меня дошло, что это шумит толпа. Люди были чем-то взволнованы, по-видимому, каким-то зрелищем, потому что иногда до меня долетали даже отдельные крики. Я вспомнила, как Тоби водил меня в цирк в Англии, и зрители там шумели точно так же, наблюдая за головокружительными трюками акробатов.

Я встала и направилась в другую комнату выяснить, что происходит, несмотря на свой убогий испанский, но хотя обе женщины и мужчина мне что-то отвечали, смеясь и делая какие-то знаки, я ничего не поняла и опять отправилась спать. Странный шум вскоре прекратился, я же лежала и думала о Тоби Кенте, и мне становилось плохо, стоило мне вспомнить, как Рамон Дельгадо сказал в ответ на мою просьбу не причинять зла мистеру Кенту: «Не могу, сеньорита».

У меня не было ни малейшей надежды заснуть, поэтому я лежала и вслушивалась в тишину, постепенно опустившуюся на деревню, и в те звуки, которые всегда слышны в горах или в лесу. Под утро сон все-таки завладел мной, когда я в третий или четвертый раз помолилась за Тоби и Эндрю.

Однако спала я недолго, потому что еще не наступил рассвет, как меня потрясла за плечо чья-то рука. Надо мной склонился наш проводник Ансельмо.

– Идемте, – тихо сказал он. – Сложите одеяло и идемте, только молчите.

Сна как не бывало. Я вскочила и последовала за Ансельмо вон из дома мимо двух женщин, спавших на соломенных кроватях в передней комнате. Страх исчез. Наши четыре мула стояли неподалеку, и сердце у меня подскочило от радости, когда я увидала державшего их Тоби.

– Молчите, – повторил Ансельмо.

Тоби взял у меня одеяло и принялся приторачивать его к седлу. В утренних сумерках я увидала, что одна щека у него вздулась, и ласково коснулась рукой другой щеки, вопросительно на него глядя, но он покачал головой, успокаивая меня, и усмехнулся разбитыми губами.

Следуя за Ансельмо, мы отвели мулов шагов за сто от деревни, а потом уже сели на них. Ни Рамона Дельгадо, ни Эндрю Дойла не было ни видно и ни слышно. Отчаяние охватило меня, потому что я решила, что ничего не добилась. Я дотронулась до руки Тоби и опять вопросительно на него посмотрела, а он приподнял плечи и развел руками, как бы говоря, что знает не больше моего. Мы выехали на единственную тропинку между скалами, и глаза у меня заволокло слезами. Было ясно, что Рамон Дельгадо отверг мою просьбу, и все наши старания спасти человека, за которого я должна была выйти замуж, ни к чему не привели. Меня охватило чувство вины. Неужели мое нежелание лечь в постель с Рамоном Дельгадо все-таки повлияло на его решение? Он сказал, что это не имеет значения, но теперь я в этом сомневалась...

Минут через пять тропинка кончилась, и в конце ее на фоне восходящего солнца нас ждал всадник. Это был Эндрю Дойл. Я чуть не разрыдалась от радости и не соскочила с мула, чтобы бежать к нему, но Ансельмо удержал меня за руку.

– Нет, – сказал он. – Потом поговорите. Теперь надо ехать.

На Эндрю было что-то вроде рабочей одежды, которую я видела на пастухах, объезжавших стада, из окошка поезда, да и лошадь у него была какая-то не такая. Он подъехал ко мне и взял меня за руку. Сначала я почти ничего не видела из-за слез, но потом, когда успокоилась, поняла, что он не только жив, но и невредим. У него уже появилась короткая борода, одежда была в пыли и грязи, волосы непричесаны, но самую большую перемену я увидала в его глазах. Теперь это были глаза человека, которого предали и который до глубины души потрясен этим предательством. Романтик и идеалист, он получил такой удар, какой редко кто получает, и мне стало его жалко.

Не останавливаясь, мы доехали до широкой долины, по которой текла река, и стали спускаться дальше. Разговаривать нам уже никто не запрещал, но мы, словно по уговору, не произнесли ни слова, пока Ансельмо не остановил своего мула.

– Пора попить, – сказал он. – Пять минут, не больше.

Эндрю соскочил с лошади и снял меня с моего мула.

– Ханна! – взволнованно прошептал он. – Вы сумасшедшая! – Все еще не выпуская меня из своих объятий, он повернулся к Тоби. – А вы тоже сумасшедший? Какого черта вы ей позволили?

Я услыхала, как Тоби добродушно ответил:

– Мой дорогой друг, попробовали бы сами ее удержать.

Эндрю взял мои руки в свои, беспокойно заглядывая мне в глаза.

– Дельгадо пришел ко мне перед рассветом. Он сказал мне, что у него есть долг перед вами. Вы мне ничего не рассказывали. Он не... Он не тронул вас ночью?

– Нет, Эндрю, нет. Но он и не обещал вас отпустить. Пока я не увидела вас на тропинке, я думала, что у нас ничего не вышло.

– Он освободил меня и дал мне лошадь, – продолжал Эндрю. – Потом велел идти из деревни и ждать вас. – Он кивнул в сторону Ансельмо: – Мы должны были отъехать подальше, пока они не проснулись. Кое-кто мог бы взбунтоваться.

Тоби передал мне бутыль с водой и спросил:

– Будет погоня?

– Нет. – Эндрю покачал головой. – Мы уже выехали из долины, и нас не видно, значит, они не посмеют нас преследовать.

– Рамону Дельгадо грозит опасность? – спросила я.

– Да нет, какая опасность! Просто это конец его восстания. – Эндрю пожал плечами, и глаза у него стали злыми. – Я получил то, что заслужил. Я был его другом, помогал ему, рисковал лишиться семьи... и все-таки я остался для него врагом, которого запросто можно повесить, если так сложатся обстоятельства.

– Эндрю, теперь все позади, – ласково проговорила я. – Мы едем домой.

Мне все еще трудно было поверить в удачу. Помолившись про себя и отпив воды из бутыли, я отдала ее Эндрю. Тоби повернулся поправить что-то в упряжи, и я при свете дня увидела, как сильно у него изуродована половина лица. Мне стало его очень жалко, и я подошла к нему.

– Тоби, расскажите все-таки, что с вами было. Я слышала крики вечером. Это из-за вас кричали?

– Да, вроде бы кричали, если мне память не изменяет, – криво усмехнулся он. – Дело в том, что приятели Дельгадо за что-то ополчились на меня, представляете? Клянусь, я вел себя, как ангел, но кое-кто из них очень уж хотел унизить гринго. Там был один, который жил в Америке и переводил нам.

– Эти люди любят подраться, – спокойно подтвердил Эндрю. – Удивительно еще, как никто из них не предложил вам сойтись на ножах до первой крови.

– Ну, как раз это и произошло! Только я предполагал, что ножами они владеют лучше меня, поэтому предложил драться по-ирландски с тремя по очереди.

Ничего не понимая, я посмотрела на Эндрю, который пожал плечами:

– Понятия не имею, о чем он говорит.

– Какие же вы оба невежественные! Хорошо, я объясню. Могли бы и догадаться, что по-ирландски – значит до потери сознания. Вы по очереди бьете друг друга кулаком, и, когда один из вас падает, он выбывает.

Прижав руки ко рту, чтобы не закричать, я смотрела на его изуродованное лицо.

– Значит, вот что с вами случилось?

– Вы бы видели других, – вновь усмехнулся Тоби. – Сначала они вроде заскучали, а когда я им сказал, что первый удар за ними, то поверили в свою удачу, видно, решили, что я дурак, и прямо-таки бросились ко мне. Это меня устраивало, потому что, умея лучше меня обращаться с ножом, они уж никак не могли превзойти меня в драке на кулачках.

Эндрю вдруг рассмеялся, и я обрадовалась, что он забыл о своем горе хотя бы на несколько мгновений.

– Вы правы, – сказал он. – Здесь не бывает таких драк. Мексиканцы – народ серьезный, им сразу подавай нож или ружье.

– Вот это-то я и думал, – согласился Тоби. – Первый ударил больно, что вполне естественно, но разве это был удар? Не успел он мигнуть, как я его отключил минут на пять. Старый мой корабельный друг, Пэдди О'Молли, учил меня, как надо бить в солнечное сплетение. Стоит только научиться, и не страшно, даже если окружают, ведь никому не хочется протянуть ноги.

Я разорвала полотенце и, смочив его в воде, хотела хотя бы протереть ссадины.

– Ну и вы стояли, пока трое били вас в лицо? – спросила я.

– Все лучше, чем ножи, – возразил Тоби. – Да и вас не было рядом, чтобы защитить меня своей шляпной булавкой, юная Маклиод. – Он мог только пошевелить уголком рта, потому что с другого уголка я смывала засохшую кровь. – Короче говоря, – продолжал он, – меня два раза ударили в лицо, потому что третий парень решил поступить по-моему, но это ему не помогло, ведь он не учился у Пэдди О'Молли. Я его уложил, ну и толпа решила, что гринго неплохо повеселил народ. Они очень ко мне расположились.

– Вам повезло, – сказал Эндрю. – Этих людей не так уж легко завоевать. Мало кто из них любит гринго. Я сам наполовину гринго, так что хорошо знаю.

Через несколько минут мы опять тронулись в путь. Теперь, когда Эндрю был свободен и мы ехали домой, я ощутила странную легкость. Это было очень приятно. До Оахаки у меня не было никаких забот. Мне не надо было думать о том, как семья Эндрю примет меня и какие проблемы мне придется еще решать.

Мы не очень спешили и почти совсем не разговаривали, потому что, наверно, всех охватила истома, но нам всем было легко и приятно друг с другом, и мы хорошо друг друга понимали. Ничего удивительного, что Эндрю был подавлен. Он едва освободился от страха смерти, а теперь должен был лицом к лицу встретить всех своих родичей.

Неприятная на вид мазь, которую Панчо дал Тоби, оказалась волшебным средством, и, хотя мне все еще было трудно слезать с мула, ноги у меня почти совсем не болели. Три ночи мы провели в пути, а на четвертый день утром, когда мы были всего в нескольких часах езды до Оахаки, Ансельмо помчался вперед предупредить всех о нашем счастливом возвращении.

К полудню мы перевалили через последний хребет, и я увидела впереди маленький город, приютившийся в долине. Мы долго молчали, погрузившись каждый в свои мысли. Потом Эндрю как-то странно спросил меня:

– Как чувствовала себя Клара, когда вы уезжали?

– Она была очень расстроена и испугана. Теперь она обрадуется.

Он кивнул, коснулся каблуками боков лошади, и мы начали спуск. Когда мы проехали примерно половину оставшегося пути, то увидали два экипажа и две фигуры верхом, мчавшиеся нам навстречу. Вскоре они остановились. Двое мужчин вышли из кареты и надели шляпы. Всадники тоже спешились. Все четверо смотрели на горы.

– Встреча так встреча, – произнес Тоби. – На лошадях Ансельмо и мистер Уиллард. В темных костюмах и серых шляпах Энрике дель Рио и сеньор Амадо, как я понимаю.

Эндрю прикрыл ладонью глаза, чтобы солнце не мешало ему видеть.

– Вы не заметили Клару?

– Она, наверно, в экипаже вместе с вашей матерью и миссис Уиллард, – ответила я. – Они не могут ждать нас на солнце, слишком жарко.

– Вопрос заключается в том, приготовились они зарезать тельца для блудного сына или приготовились уморить до полусмерти самого блудного сына?

Эндрю коснулся моей руки и криво усмехнулся:

– Скоро узнаем.

Несмотря на все трудности, я была счастлива три последних дня, но чем ближе был конец нашего путешествия, тем неохотнее я представляла себе, как буду чувствовать себя в жестких оковах предрассудков, которые мне несомненно уготовили холодно-вежливые родственники Эндрю. До них оставалось не больше трехсот ярдов, когда наша тропинка слилась с дорогой. Эндрю ехал по правую руку от меня.

Ожидавшие нас люди зашевелились. Открылись дверцы карет, и мужчины помогли выйти Марии Габриэле Дойл и ее мексиканской родственнице из одного экипажа, и миссис Уиллард, миссис Хескет и Кларе – из другого. Мексиканки были в темных одеяниях, остальные дамы в светлых летних платьях и с зонтиками.

Тяжело шагали мулы. Ветерок не шевелил юбки дам. Девять неподвижных фигур представляли собой живописную картину. Представив, как ужасно я выгляжу после недельного путешествия на муле по самым диким местам, как у меня обожжено лицо, как спутаны волосы и какая грязная на мне одежда, я с трудом подавила нервный смешок, воображая скорую встречу с элегантными представителями семейства Эндрю.

Оставалось всего ярдов тридцать, когда от живописной картины не осталось и следа. Бросив зонтик и задрав юбки, чтобы они ей не мешали, Клара побежала к нам. Мгновенно Эндрю вылетел из седла и бросился ей навстречу. Очаровательная соломенная шляпка покатилась по земле. Я видела слезы на щеках у Клары и слышала, как она рыдает, не в силах отвести от Эндрю глаз. Еще мгновение, и они забыли обо всем на свете, стиснув друг друга в объятиях.

Ничего не понимая, я остановила своего мула. С другой стороны их родственники и миссис Хескет смотрели на них с таким же изумлением, какое было написано на лицах у меня и у Тоби. Мой жених и его кузина немного повернулись, не размыкая объятий, и я увидела, что глаза у обоих закрыты. Эндрю легко касался губами ее щеки, глаз, лба, гладил ее по голове, шептал что-то нечленораздельное, а Клара все это время не разжимала объятий, словно не собиралась выпускать из рук свою добычу.

В первый раз мне пришло в голову, что я вижу страстно любящих друг друга мужчину и женщину, которые никогда не подозревали о своей любви, принимая ее за родственную. Теперь же, после всех страданий и страхов, как грозовые тучи, сгустившихся в их душах за много дней, словно вспыхнула молния и они поняли... И мужчиной был Эндрю Дойл, который просил меня быть его женой...

Мне стало больно и обидно, хотя где-то в глубине души я ощутила нечто, похожее на радость. К ним подошел Бенджамин Уиллард и громко крикнул:

– Клара! Ради Бога, девочка, что с тобой? Эндрю! Придите в себя!

Они нехотя оторвались друг от друга, но остались стоять рядом и держаться за руки. Две пары несчастных глаз нашли меня, и на обоих лицах было выражение мучительного страдания.

– Ох... Ханна, простите меня! – прошептала Клара и вырвала у Эндрю руку. – Я просто... Я не хотела...

Она замолчала.

– Ханна, – сказал Эндрю, – это совсем не то, что вы думаете. Просто мы немножко забылись, потому что... потому что...

Он замолчал, поднял было руки и уронил их в отчаянии.

Мысли у меня спутались, но вдруг я услыхала свой спокойный голос:

– Вы забылись, потому что вы с Кларой любите друг друга и вы только что это поняли. Пожалуйста, не лгите себе. Я... я очень рада, что вы догадались об этом вовремя.

– Но, Ханна!.. – хотел было возразить он и понял, что, если честно, то ему нечего сказать.

Клара храбро смотрела мне в лицо, и слезы текли у нее по щекам.

– Мне очень стыдно. Я уеду, Ханна, я обещаю...

И вновь я услыхала свой голос, словно это был голос чужого человека:

– Нет. Пожалуйста, дайте мне сказать. Это вы должны мне. Все должны.

Мать Эндрю, его тетя и оба дяди были похожи на статуи со своими непроницаемыми лицами. Миссис Уиллард сделала несколько шагов вперед и теперь стояла рядом с мужем, глядя на меня с болезненной жалостью. Миссис Хескет с треском закрыла зонтик, подошла ко мне и стала возле мула, словно защищая меня сбоку.

– Я не стану женой Эндрю, потому что так не годится. Слава Богу, он теперь в безопасности, и у меня нет никакой обиды на него или на Клару. Я навсегда запомню, как они были добры и дружелюбны по отношению ко мне. У меня нет ни малейшего желания обсуждать происшедшее, потому что это не принесет ничего хорошего никому из нас. Я хочу как можно скорей уехать в Англию или во Францию.

Эндрю протянул руку Кларе, и она сжала ее. Я вздрогнула и решила поскорее покончить с речами:

– Я была бы вам очень благодарна, если бы вы все теперь вернулись к себе в Оахаку. Я поеду с мистером Кентом. Если найдется подходящий поезд, то мы уже утром уедем в Веракруз и первым же кораблем отправимся в Европу. А до тех пор очень прошу оставить меня в покое.

Наступило долгое молчание. В конце концов Энрике дель Рио подошел к экипажу и открыл дверь.

– Эндрю, Клара, идите же, пожалуйста.

Эндрю хотел было что-то сказать, но я покачала головой, посмотрела на свои руки, вцепившиеся в луку седла, и закрыла глаза.

Потом я услыхала спокойный голос миссис Хескет:

– Я буду вас ждать, Ханна, и надеюсь, вы не очень расстроены.

Потом я услыхала, как все задвигались, застучали дверьми, кто-то заговорил по-испански, – верно, Ансельмо, успокаивая лошадь Эндрю. Заскрипели колеса, лошади ударили копытами по земле.

Наконец все стихло. Я открыла глаза и, стараясь не смотреть в сторону Оахаки, соскользнула на землю. Подведя мула к обочине, я села на камень. Тоби все еще сидел на своем муле, и ноги у него свисали почти до земли. Он с интересом посматривал на меня.

– Юная Маклиод, если вы в состоянии выдержать один комплимент, – задумчиво проговорил он, – то, должен сказать, вы держали себя с достоинством.

Отмахнув мух от потного лица, я ему ответила:

– Мне кажется, у меня получилось немножко слишком торжественно.

Он в раздумье сдвинул шляпу на затылок.

– Пожалуй, – признал он, поглаживая разбитую щеку. – Но вам это было необходимо, чтобы возместить себе за то, что вы выглядите чучело чучелом.

Я рассмеялась и решила, что хотя я еще не поняла, как отнестись к происшедшему, но сердце у меня не разбито. Мне даже показалось, что я приняла предложение Эндрю, потому что была слишком слабой, чтобы противостоять его настойчивым просьбам. Надо же, опять судьба сыграла со мной шутку, и не быть мне теперь благородной мексиканской дамой... А может, это и к лучшему?

Тоби сел рядом со мной и предложил мне воды. Я попила и вернула ему бутыль. Он тоже попил, закрыл бутыль пробкой и спрятал.

– Тоби, вы очень хотите попутешествовать по Мексике?

Он пожал плечами:

– Не очень. Если вы едете домой, то я, пожалуй, поеду с вами.

Я кивнула:

– Это было бы замечательно. А вы не могли бы одолжить мне денег? Я вам верну, когда заработаю.

– Вам очень хочется обидеть Эндрю? – спросил он. Я выпрямилась и недоуменно уставилась на него.

– Ну, конечно же нет. Вы это знаете лучше меня.

– Тогда вы должны разрешить ему оплатить проезд вам и миссис Хескет и взять у него разумную сумму денег, чтобы вам хватило хотя бы на... скажем, на полгода. – Он не дал мне сказать ни слова. – И не спорьте, Ханна. С его стороны это не благотворительность, это с вашей стороны благотворительность. Он же понимает, что предал вас, а если вы не захотите принять от него помощь, то он возненавидит себя, и Клара тоже себя возненавидит.

Я поняла, что Тоби прав, и с неохотой пошла на попятный.

– Ладно. Только я ничего не хочу обсуждать с Эндрю. Лучше нам вообще с ним не говорить, если нет необходимости.

– Думаю, он поймет. – Тоби стянул сапог, вытряхнул из него песок и надел снова. – Эндрю будет иметь дело со мной, – продолжал он. – Он, вероятно, захочет закрепить за вами какие-то постоянные выплаты, и его семья не будет возражать, потому что они не очень недовольны, что вы уезжаете, но ведь вы не согласитесь?

– Нет. Я возьму только на дорогу и еще немного, сколько вы скажете, чтобы мне хватило на несколько месяцев. И еще я прошу вас вернуть ему кольцо прежде, чем мы уедем.

Я с удивлением поняла, что совсем не расстроена, только мне ужасно захотелось спать.

– Вы поедете в Лондон или в Париж?

– Еще не думала. Нет, подождите. Лучше в Париж, по крайней мере для начала. Уж очень мне не хочется встретиться с Райдерами или миссис Ритчи.

Странно, правда, так говорить о женщине, которая дала тебе жизнь? Но я никого не могла представить на месте моей матери, кроме Кэтлин Маклиод.

Солнце уже высоко поднялось в небе. Тоби взял мех и сказал:

– Нам больше не нужно экономить воду. – Он полил себе на голову, на грудь и на спину. – Ах, как хорошо. Не хотите, красавица?

Я улыбнулась.

– Почему бы нет? Не буду же я от этого выглядеть еще меньше красавицей, чем теперь?

Он полил мне на голову, намочил рубашку, и мне стало гораздо легче, хотя я знала, что через пятнадцать минут и рубашка, и волосы высохнут.

– Если хотите, можете опять занять вашу комнату на улице Лабарр, пока не найдете что-нибудь еще, – предложил мне Тоби. – Я с большим удовольствием сдам ее вам, только вам придется много платить.

Я немного подумала.

– Даже если плата будет чрезмерной, я все равно ничего не вижу для себя лучше. Благослови вас Бог, Тоби.

– Значит, улажено. – Он взял меня за руку, и мы оба встали на ноги. Когда я посмотрела на дорогу, там уже не было ни всадников, ни экипажей. – Почему бы нам не поехать? – спросил Тоби. – Уверен, Мария Габриэла Дойл приготовила для нас благоразумный прием. – Он нахлобучил мне на голову шляпу и посадил на мула. – Господи, что скажет обо всем этом Флора Хескет?

– Не представляю, – ответила я, глядя, как он садится на своего мула. – Теперь уже ничто не изменит ее мнения об иностранцах.

Он удивленно посмотрел на меня, потом запрокинул голову и расхохотался.

– Господи, так оно и есть, – согласился он и взял в руки повод вьючного мула. – Поехали, юная Маклиод, послушаем ее.

Мулы степенно двинулись в путь, и мы бок о бок поехали по пыльной дороге в город.

Глава 18

Через неделю после возвращения из Мексики солнечным ноябрьским утром я сидела у Тоби в мастерской и занималась шитьем.

Хотя загар с моего лица еще не сошел, я уже могла без гримасы неудовольствия смотреть на себя в зеркало, потому что волосы у меня опять стали мягкими и шелковистыми, а на лбу и щеках не было ни пота, ни грязи. В своей комнатке я обнаружила кое-какие перемены. Во-первых, она была уютно обставлена и, во-вторых, в плите всегда хватало угля, чтобы я больше не мерзла. Его в достаточном количестве приносил наверх муж мадам Бриан, конечно, за плату.

Тоби стоял около мольберта, как всегда, пыхтя, что-то бормоча и сердито посматривая на меня, то есть приготовляясь к тому моменту, когда ему вдруг откроется, что и как надо делать. К сожалению, сегодня это длилось дольше обыкновенного, но я старалась не обращать на Тоби внимания, решая про себя, вернуться мне в «Раковину», если папаша Шабрье захочет взять меня обратно, или поискать себе место няни или даже гувернантки, неважно, в Англии или во Франции, но только подальше от столицы, чтобы мне не пришлось встретить кого-нибудь из прошлого. Вторая мысль была мне более симпатична, но я знала, что в конце концов решу остаться в Париже, потому что даже подумать не могла не видеться с Тоби. У меня не было ни одного друга, кроме него, и мы так хорошо узнали друг друга, что теперь никто не мог бы мне его заменить.

Я услыхала стук кисти о палитру. Когда я подняла голову, то увидела, что Тоби стоит посреди комнаты, уперев руки в бока, и смотрит на меня.

– Послушайте-ка, красавица, – сурово проговорил он, – вы ведь не знаете, что я сделал прошлым летом. Я купил дом в Корнуолле и еще один на юге Франции в маленькой рыбачьей деревушке, о которой вы слыхом не слыхивали. Она называется Жуан-де-Пэн. За все заплачено деньгами, которые я получил, сдавая в аренду «Девушку с бабочкой», да еще кое-что осталось. Вот что я сделал прошлым летом.

– Знаете... Тоби, дорогой, это так замечательно, что вы теперь состоятельный человек, да еще владеющий недвижимостью. Но почему Корнуолл и Жун-ле-Пэн?

– Потому что там красивые места для человека, которому нравится рисовать. Я бы пожил сначала в одном месте, а потом перебрался в другое. Лето в Корнуолле, зима – на Средиземноморье, а?

Сердце у меня кольнуло, но я все равно постаралась улыбнуться.

– Тоби, для вас это будет очень хорошо, хотя я буду ужасно скучать, когда вы уедете.

– Вот к этому я как раз подхожу, – хмуро проговорил он. – Ханна, как вы относитесь к тому, чтобы выйти за меня замуж и уехать вместе со мной?

Я перестала шить и подняла голову.

– Выйти за вас замуж? Ох, Тоби, вы в первый раз меня обижаете.

– Обижаю? Господи, да чем же?

– Ну, не совсем так. Вам меня жалко, и вы хороший друг, поэтому вы за меня переживаете, и вам вдруг пришло в голову, что все будет замечательно, если вы сделаете мне предложение. Но, Тоби, вам же известно, мне не нужна жалость.

Он покачал головой и перестал хмуриться.

– Ох, как же вы не правы, – проговорил он. – Мне вас не жалко, Ханна. И я сказал это не случайно, потому что не вдруг решил жениться на вас. Может быть, так было с Эндрю, но ко мне это не имеет отношения. Господи, да вы знаете, что я люблю вас чуть ли не с самого начала? Ну, правда, не с самого начала, потому что это не было любовью с первого взгляда, но через несколько недель после того, как вы тут поселились, я уже вас любил. Я много побродил по земле, исходил ее вдоль и поперек, и знаю, что это у меня не мимолетная фантазия.

Мысли у меня перемешались, и мне почему-то стало тепло, хотя я еще пыталась сопротивляться.

– Но, Тоби... когда я была в больнице, вы мне сказали, что влюбились безответно в Вене, разве не так?

Он смиренно кивнул:

– Так. Я ужасно вам лгал, Ханна, потому что я вас любил и потерял. Вы заметили, что я загрустил, и захотели узнать, почему, а как мне было сказать вам правду, когда вы только что обручились с Эндрю? Разве я мог?

– Ох, Господи... Нет... Думаю, что нет. Тогда было слишком поздно. Тоби, помните, вы как-то сказали мне, чтобы я не была излишне доверчивой и всех остерегалась. Даже вас. Почему вы это сказали?

– Потому что я желал вас, – не стал скрывать он. – Не просто как женщину, а как мою жену. Я желал заполучить вас, как никогда ничего не желал. И я боялся, что не смогу это скрыть от вас.

– А почему вам надо было скрывать?

– Я думал, что потеряю вас, стоит мне открыться. Совсем вас потеряю.

Я смотрела на него, ничего не понимая.

– Почему вы должны были меня потерять? Не знаю.

– Почему? – Он запустил обе руки в шевелюру. – Да из-за того, что с вами сделали, вот из-за чего. Из-за того, что вы четыре года провели у мамзель Монтавон и вас все время продавали разным мужчинам. И вы не знаете, упрямая девчонка? Да я был уверен, что вы придете в ужас, стоит мне коснуться вашей руки, не говоря уж о том, чтобы разделить с вами постель. Я был просто ошеломлен, когда вы приняли предложение Эндрю! Мне показалось, что у меня вместо мозгов каша, и только тогда я понял, каким непроходимым дураком был... Но слишком поздно. Я упустил свой шанс.

Я вспомнила, как он всегда старался не коснуться меня, пока я сама по собственной инициативе не брала его под руку, если мы шли гулять.

– Тоби, вы не были дураком. Вы были очень добрым человеком... и другом.

Он скривился:

– И глупым. Теперь я получил еще шанс, и хотя я хотел немножко подождать с признанием, но не смог. Господи, сделай так, чтобы я не слишком поторопился.

Он стоял возле мольберта и смотрел на меня своими зелеными глазами. Неожиданно я вспомнила, как Эндрю сказал, что в ящике у Тоби полно моих портретов, и я спросила себя, почему же я сама не догадалась. Постепенно я успокоилась, и в голове у меня немножко улеглось. Тогда я отложила шитье, протянула к Тоби руки и попросила:

– Подойди, пожалуйста, поближе, Тоби. Мне много что нужно спросить у тебя и сказать тебе.

Он подошел и встал возле меня на колени, взяв мои руки в свои, и его голова была почти на одном уровне с моей, потому что он был очень большой, Тоби Кент.

– Не буду врать, что я сразу же влюбилась в тебя. Думаю, после всего, что со мной было, меня не поразит громом, как Клару и Эндрю, но... за эти несколько минут я узнала, что мне доступны чувства, о которых я раньше не подозревала.

– Ты мне не можешь рассказать о них? – ласково попросил он.

– Ну... Когда я думаю о прошлом, я понимаю, что рядом с тобой всегда была счастлива. Я понимаю, что мне никогда не приходилось следить за собой и я всегда могла говорить все, что только хотела, потому что ты понимал меня и никогда не обижался. Мне всегда нравилось, как ты говоришь со мной, даже как называешь упрямой или глупой девчонкой, но ведь ты тоже всегда чувствовал себя со мной свободно, зная, что я тоже не обижусь на тебя.

Он поднял мою руку и поднес ее к губам.

– Я понимаю, – продолжала я, – что уже после нашего первого вечера, когда ты пригласил меня поужинать, я совершенно поверила тебе и ни разу в тебе не усомнилась. О, я всегда ценила твою доброту и заботу, и все-таки я была ужасно слепой. Как я могла не заметить, что мне ни разу не было неловко с тобой? Что нам всегда было так... приятно и хорошо друг с другом? Что мне всегда нравилось что-то для тебя делать – готовить тебе завтрак, пришивать пуговицу, позировать тебе?

Улыбка блеснула в его глазах.

– Наверно, потому что ты глупая девчонка?

Я улыбнулась ему в ответ и пожала ему руки.

– Наверно. Но теперь-то я хорошо все понимаю. Просто я не знаю, что такое влюбиться, но я хорошо понимаю, что люблю тебя, Тоби, всем сердцем, потому что ты мой самый близкий и самый надежный друг.

– Значит... Ты выйдешь за меня замуж, девушка с бабочкой? – спросил он. – Ты выйдешь за меня замуж?

Я привлекла его к себе, обвила его руками свою талию и положила его голову себе на грудь. Мне хотелось, чтобы он знал, я не боюсь, я радуюсь его близости. С печалью и удовольствием я поняла, что мне легко это сделать, по крайней мере, я совершенно не стеснялась мужчины.

Я чувствовала, как мое сердце бьется у его щеки, и многое бы отдала за то, чтобы не говорить слова, которые должна была сказать, потому что мне было страшно потерять счастье, о котором я всегда мечтала, но которого не надеялась обрести, а теперь я должна была сама отступиться от него.

– Тоби, – сказала я и погладила его густые рыжие волосы, – если я стану твоей женой, то буду самой-самой верной и самой любящей из жен. Но, мой милый друг, я ничего не могу выкинуть из моей жизни. Ни четырех ужасных лет, ни множества мужчин. Я ничего к ним не чувствовала, разве что жалость к мальчишкам, и они не давали мне никакой радости. В этом смысле, Тоби, милый, ты будешь первым. Но меня столько раз продавали, что я боюсь. Боюсь, как бы их призраки не начали тревожить тебя когда-нибудь.

Он вздохнул и притянул меня поближе.

– Ханна, для меня эти призраки не существуют, – услыхала я глухой и счастливый голос. – Постарайся понять, красавица. Девушка, которую я люблю, стала такой девушкой, благодаря всему, что было в ее жизни хорошего и плохого. Если бы не твой колледж, я бы не знал, какая ты смелая и какая можешь быть сильная даже в самых страшных обстоятельствах. Я никогда не видел тебя сердитой, не слышал, чтобы ты пожалела себя или на что-то пожаловалась, и этим ты совершенно покорила мое сердце.

Я подняла его голову и поцеловала в лоб.

– А ты подумал, что будет, когда мы поженимся? Представляешь, в Корнуолле или на Средиземном море какой-нибудь твой друг или приятель узнает меня? Да и Райдеры и Ритчи все обо мне знают. Наверно, мы их никогда больше не увидим, но... Все равно может такое быть, что кто-то узнает меня, пойдут сплетни, и тебя отлучат от общества.

Тоби улыбнулся.

– Слишком маленькая вероятность, – сказал он, – потому что я не собираюсь становится членом общества. Однако все может быть, и я вот что думаю. Если какая-нибудь женщина начнет о тебе злословить, я напишу ее портрет, да такой, что лучше бы ей на свет не родиться, что-нибудь вполне узнаваемое и сатанинское, и выставлю его в парижской галерее или в лондонской. А вообще, я не хочу иметь никаких дел со сплетниками. Черт с ними. Ты меня поцелуешь, юная Маклиод?

Я рассмеялась, все еще держа его голову в своих руках, и сказала:

– Подожди, Тоби. Есть еще кое-что...

– Я знаю, что есть еще кое-что. Ты же не будешь отрицать, что я художник, и удачливый художник, а чего люди ждут от художника? Ну, конечно, он должен быть богемой. Я очень сомневаюсь, что кто-нибудь когда-нибудь узнает о твоем прошлом, но если так, то чего еще ждать от богемы. Большинство мужчин будет мне завидовать, а большинство женщин будет знать, что их мужчины мне завидуют.

Я заглянула в его глаза и не увидела в них даже тени сомнения.

– Тоби, когда я сказала «еще кое-что», я имела в виду совсем другое... Дети. Если мы поженимся и Бог даст нам детишек, в один малоприятный день они тоже могут узнать правду о моем прошлом.

Он погладил меня по щеке.

– Чем больше пройдет лет, тем меньше вероятность этого, – спокойно проговорил он, – но даже если так, что из этого? Ханна, твоя душа претерпела столько испытаний, сколько не знает ни одна из женщин. Ты живешь без иллюзий, в отличие от большинства, и ты смотришь на жизнь глазами совсем не юной девочки, хотя тебе мало лет. За это я тоже люблю тебя, и зачем придумывать всякие препятствия? Если дети вырастут и узнают что-нибудь о тебе, неужели тебя это сломает, ведь ты так много одолела? К тому же тогда я буду рядом с тобой.

– Я тебе скажу, что я решила, – сказала я, с трудом подбирая слова, чтобы выразить свою мысль. – Я решила, что никому ничего не расскажу, разве только заставят обстоятельства, но я все напишу, как было. Если когда-нибудь прошлое вновь явится мне и люди станут распускать обо мне сплетни, пусть мои дети сами прочитают то, что я напишу. Если они от меня отвернутся из-за того, что со мной сделали, если они станут презирать меня, что ж, я пожалею их и мне будет больно, но я не сломаюсь. Тоби хотел что-то сказать, но я ему не позволила.

– Подожди. Осталось совсем немного. – Он улыбнулся, поцеловал мне ладонь и вновь стал терпеливо смотреть на меня. – Я не буду просить понимания ни у них, ни у кого бы то ни было еще. Я ни у кого не буду просить прощения, разве лишь за свои собственные грехи. Я принадлежу себе, это в первую очередь, и я не буду принадлежать никому, кроме тебя, Тоби. Я очень тебя люблю, и мне кажется, я смогу дать тебе много радости, если только ты, правда, хочешь, чтобы я стала твоей женой, несмотря на все опасности и душевные муки, которые я могу принести с собой.

Он помолчал несколько секунд, потом наморщил лоб и спросил:

– Ты закончила? Это все?

– Ну... да, – ответила я, немного озадаченная его поведением.

– Все это прозвучало слишком торжественно, юная Маклиод.

– Ну и пусть, – ответила я, легонько тряся его голову. – Все равно, Тоби, это очень серьезно. Нельзя бросаться в замужество, не обдумав всех последствий.

– Бросаться? Не знаю, как ты, а я так больше ни о чем не думал после того, как мы сидели с тобой на камне возле Оахаки ранним утром, когда ты вновь стала свободной. Послушай, ты сказала, что выйдешь за меня замуж, если я приму к сведению все, что мне грозит в связи с этим, теперь я принял и мне на это наплевать. Все улажено, и долго мне еще ждать поцелуя?

– Ох, Тоби, больше ни минутки, мой милый.

Он прижался к моим губам и подарил мне счастье, какого я еще никогда не знала. Когда мы наконец оторвались друг от друга, я вся дрожала.

Он тяжело вздохнул, встал, поднял меня на ноги, потом опять обнял меня и заглянул мне в глаза. Неожиданно на его лице появилось озабоченное выражение.

– Ханна, вы не должны быть тут, в мастерской. Я хочу сказать, люди невесть что могут подумать... Вы же знаете.

Я рассмеялась и положила голову ему на грудь:

– Тоби, они думают это уже давно, глупый ты человек.

– Наверно. – Он отпустил меня и заходил по комнате, потирая щеку. – Послушай, нам надо как можно скорей пожениться. Может быть, мне удастся добиться специального разрешения. Тогда мы могли бы уехать. Куда – в Корнуолл или в Жуан-ле-Пэн?

– Скоро зима, и я бы предпочла Средиземное море, а?

– Ну, конечно же. Правильно. – Он ударил кулаком в ладонь другой руки. – Сегодня же отправляюсь в le mairie и все узнаю. Господи, как же я счастлив! – Он повернулся и схватился за кисть и палитру. – Ханна, милая, посиди для меня. Нет, подожди, сначала поцелуй меня.

Я с удовольствием исполнила его желание и вновь взялась за шитье, но теперь я была другим человеком, и моя жизнь совершенно переменилась, словно ее осветил золотым солнечным сиянием мужчина с зелеными глазами и рыжими волосами, который был моим другом и вскоре должен был стать мужем и любовником.

Минуты две он бурчал, сердито фыркал, тер холст и посматривал на меня, а потом вдруг громко рассмеялся и принялся за работу.

Content

Мэйдлин Брент
Тени прошлого

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18