Коллектив Авторов

Теория культуры

ПРЕДИСЛОВИЕ

За последние десятилетия издано множество книг, в которых так или иначе излагается теория культуры (иначе называется «культурология»). Тем не менее потребность в освещении теоретических проблем культурологии по–прежнему остается актуальной.

Авторы этой книги старались избежать двух крайностей. С одной стороны, абсолютизации какого–либо подхода к культуре, ракурса ее рассмотрения, который подавался бы как самый научный, единственно верный. С другой стороны – «всеядности» и сочетания несоединимых взглядов на культуру, на проблематику ее бытия и изучения.

Аксиологизм, заявленный в 1–й главе, является для всей книги только методологическим стержнем, способствующим тому, чтобы из поля зрения разных авторов при рассмотрении ими различных теоретических вопросов не исчезала специфичность культуры как области и предмета изучения.

Помимо этого, авторы стремились, сохраняя научность изложения теории, избегать излишней наукообразности, чрезмерной усложненности, поскольку книга представляет собой учебное пособие, ориентированное на студентов, изучающих культурологические дисциплины.

Вместе с тем, данное пособие может быть полезным не только студентам, но и преподавателям–культурологам, ученым и всем, кто просто интересуется культурой, ее существованием и развитием, тем, что с ней происходило и происходит в наше время.

Книга написана преподавателями кафедры теории и истории культуры Санкт–Петербургского государственного университета культуры и искусств. Ее авторы:

В. П. Большаков, доктор философских наук, профессор: предисловие; гл. 1 (разделы 1.1 и 1.3);гл. 3 (разделы 3.1 и 3.2,3.4–3.7); гл. 4 (раздел 4.1.2 в соавторстве с Г. В. Скотниковой); гл. 5;гл. 6 (раздел 6.3); гл. 8 (раздел 8.1); гл. 12 (раздел 12.1.1 в соавторстве с С. Н. Иконниковой); гл. 13; заключение; словарь терминов; список рекомендуемой литературы;

И. К. Москвина, кандидат философских наук, доцент: гл. 8 (раздел 8.3);

С. Н. Иконникова, доктор философских наук, профессор: гл. 1 (раздел 1.2), гл. 8 (раздел 8.2), гл. 12 (раздел 12.1.1 в соавторстве с проф. В. П. Большаковым; разделы 12.1.2 и 12.2);

В. Д. Лелеко, доктор культурологии, профессор: гл. 10;

С. Т. Махлина, доктор философских наук, профессор, гл. 11;

Е. А. Островская, доктор социологических наук, профессор: гл. 15;

Е. П. Островская, доктор философских наук, профессор: гл. 7;

Л. В. Петров, доктор философских наук, профессор: гл. 9;

О. В. Прокуденкова, кандидат культурологии, доцент: гл. 6 (разделы 6.1 и 6.2);

В. В. Селиванов, доктор философских наук, профессор: гл. 2 (кроме раздела 2.8), гл. 3 (раздел 3.3);

Г. В. Скотникова, доктор культурологи: гл. 4 (раздел 4.1.2 в соавторстве с В. П. Большаковым);

Н. Н. Суворов, доктор культурологии, профессор: гл. 2 (раздел 2.8), гл. 14.

1. ИСТОРИЧЕСКОЕ РАЗВИТИЕ ТЕОРЕТИЧЕСКИХ ПРЕДСТАВЛЕНИЙ О КУЛЬТУРЕ

1.1. Становление теоретической культурологии

Культурология – особая область гуманитарного знания, состоящая из истории культуры и теории культуры.

► Теория культуры (теоретическая культурология) представляет собой систему основных идей, касающихся возникновения, бытия и развития культуры, ее взаимодействия с природой, человеком и обществом, подходов к ее изучению, методов исследования.

Существует не одна теория культуры, а несколько, что обусловлено прежде всего трактовками основного понятия «культура». Это понятие, впервые появившееся в Древнем Риме, постепенно обогащалось, наполнялось разными смыслами и оттенками смыслов и по–разному определялось. К настоящему моменту исследователи насчитывают более 400 определений культуры. Многие из них почти совпадают по объему и содержанию. Существенно отличающихся друг от друга определений культуры значительно меньше. Но именно то или иное понимание культуры во многом определяет специфику теоретических представлений о ней.

Иногда при слове «культура» возникают ассоциации с образованием, искусством, соблюдением правил приличия. И в этом есть доля истины. То, что мы называем культурой, действительно связано с этими понятиями. Но как и почему, и только ли с ними?

Развитие научных представлений о культуре описано достаточно полно, в том числе и в отечественной культурологии. Сравнительно недавно историю слова «культура» и понимание его смысла анализировали Л. Г. Ионин и М. С. Каган.[1] Оба отмечали, что слово «культура» (cultura) было введено в оборот древними римлянами как противопоставление слову природа (natura), и означало оно культивирование, т. е. возделывание, выращивание чего–либо, поначалу – растений и животных, обработку почвы. Но постепенно уже в Древнем Риме стали писать и говорить о культуре души, культуре ума, поскольку заметили, что человек и его жизнь могут быть «культивированными», «обработанными» в сравнении с природным, естественным. Вот этот первичный смысл – понимание культуры как неприродного, возделанного, обработанного, улучшенного, усовершенствованного по отношению к естественному – сохранился до наших дней. Все культурологи согласны с тем, что культура – это не–природа. Но что же именно, если речь идет не о сельском хозяйстве, а о жизни человека и общества?

В Европе Нового времени исследовательское внимание к тому, что называлось культурой, впервые отчетливо проявилось в XVIII в., веке Просвещения. Именно тогда главным достоинством человека стала считаться разумность, возвышавшая его над всем природным. В просветительском понимании культура сводилась к знаниям, усвоение которых обеспечивалось просвещением, образованием, воспитанием. Культурный человек галантного века – это человек образованный, воспитанный, умеющий себя вести в обществе соответственно нравам, нормам и формам поведения, принятым в нем. От такого понимания культуры и культурности кое–что дошло и до наших дней.

Вместе с тем, в конце XVIII в. сформировалось устойчивое значение самостоятельного термина «цивилизация», который в результате долгой эволюции стал выражать смысл исторического процесса и его достижений: очищение нравов, воцарение законности и социального порядка.[2]

Понятия «цивилизация» и «цивилизованность» (от лат. civis – гражданин) постепенно стали связываться с обеспечением комфортности жизни, достижениями промышленности, науки и техники. На рубеже XVIII и XIX вв. понятия «цивилизация» и «культура» стали употребляться во множественном числе. Речь шла уже не только о культуре, но о культурах разных человеческих сообществ. Это отчетливее всего прозвучало у Й. Г. Гердера. В то же время термин «культура» свободно замещался термином «цивилизация».

В XIX в. начались активные эмпирические исследования различных культур этнографами, археологами, антропологами. Накапливаемый исследовательский материал подвергался теоретическим обобщениям. Стало развиваться антропологическое понимание культуры, поначалу – как историко–этнографическое. Один из основателей культурной антропологии Э. Б. Тайлор считал:

Культура или цивилизация… слагается в своем целом из знания, верований, искусства, нравственности, законов, обычаев и некоторых других способностей и привычек, усвоенных человеком как членом общества.[3]

В то же время, по его мнению,

…с идеальной точки зрения на культуру можно смотреть как на общее усовершенствование человеческого рода путем высшей организации отдельного человека и целого общества с целью одновременного содействия развитию нравственности, силы и счастья человека.[4]

Такой подход, развиваемый и другими антропологами (например, Л. Морганом), выявлял понимание культуры, свойственное XIX в.

Во–первых, под культурой стали понимать все то, в чем воплощается и выражается духовное состояние и развитие человека и общества. Что же именно – определялось эмпирически–описательно.

Во–вторых, признавали, что культура присуща всем человеческим сообществам на всех стадиях их развития, но в разной степени. При этом слово «цивилизация» употреблялось почти как синоним по отношению к понятию «культура», потому что цивилизация представлялась более высокой ступенью развития общества. Те или иные народы считались отсталыми или передовыми, цивилизованными, прошедшими путь от дикости, через варварство к цивилизации.

И, наконец, в–третьих, культуру понимали как нечто позитивное, содействующее развитию нравственности, силы и счастья человека. Романтический протест Ж. – Ж. Руссо, который в XVIII в. доказывал, что с прогрессом культуры связано падение нравственности и что естественное (природное) уродуется искусственным (культурным), казался исключительным и экстравагантным заблуждением.

В ХХ в., однако, кардинально изменилось отношение к прогрессу вообще, в том числе к прогрессу цивилизационному и культурному. В век мировых войн, невиданного размаха экономического, социально–политического и духовного насилия разного рода ценность достижений цивилизации (и отождествлявшейся с ней культуры) выглядела очевидно сомнительной. О. Шпенглер одним из первых в своей книге «Закат Европы» стал утверждать, что цивилизация – не высшая ступень развития культуры, а стадия ее загнивания, исчезновения. Враждебность человеку создаваемого им же искусственного мира показалась очевидной многим мыслителям. В связи с этим изменились и оценки уровня духовного состояния не только Западной цивилизации (хотя ее особенно), но и вообще достигнутого человечеством, его духовных ценностей.

Впрочем, некоторые мыслители (С. Кьеркегор, К. Маркс, Ф. Ницше), начиная с середины, но особенно – в конце XIX в., отмечали ценностный кризис европейской цивилизованности и культурности, казавшейся до того если не идеалом, то вершиной. Недаром с этого момента в философских размышлениях о культуре, в частности, началось ускоренное развитие ценностного понимания культуры, того, что с ней происходит, и обнаружилось стремление к переоценке ценностей, к существенным переменам в культуре.

Становление ценностных пониманий культуры было связано с исследованиями философов–неокантианцев (В. Дильтей, В. Виндельбанд, Г. Риккерт и др.). По мнению Г. Риккерта, например, культура – это то, что непосредственно создано человеком, действующим сообразно оцененным им целям, или, если оно уже существовало раньше, по крайней мере, сознательно взлелеянным им ради связанной с ним ценности.[5]

При этом если от объекта культуры «отнять всякую ценность, то он… станет частью простой природы».[6] В общем, с этих позиций культура стала рассматриваться прежде всего как совокупность ценностей, особой значимости тех или иных явлений. Известный социолог русского зарубежья П. Сорокин считал, что именно ценность «служит основой и фундаментом всякой культуры».[7]

Для понимания существа и особенностей культуры в XX в. очень важным оказалось также развитие символизма и семиотики на основе философии и лингвистики. С семиотических позиций культура – это совокупность знаковых систем, с помощью которых человечество или данный народ поддерживает свою сплоченность, оберегает свои ценности и своеобразие своей культуры и ее связи с окружающим миром.[8]

При этом знак понимается как «чувственно воспринимаемый предмет (явление, действие), который выступает как представитель другого предмета, свойства или отношения».[9] Культура порой понимается и как совокупность знаков–символов, особых условных многозначных смыслов. Так, у неокантианца Э. Кассирера все формы культуры рассматривались как иерархия «символических форм».

Постепенно к ХХ в. сложился целый ряд концепций культуры и ее взаимосвязи с цивилизацией. На Западе в культурной (или культуральной), а чаще – в социальной антропологии

► культура рассматривается как жизнь человека в прошлом и настоящем, протекающая в условиях различных форм поселения, в составе социальных и этнических групп, разбросанных по земному шару и отличающихся своеобразным и социально наследуемым жизненным укладом.

Культуры понимаются как адаптивно–адаптирующие системы, обеспечивающие устойчивые в историческом времени стратегии физического и духовного выживания той или иной популяции».[10]

Такое общее понимание не означает единства в трактовках культуры, которая представляется либо как система символов и переплетение значений (К. Гирц), либо как символическая реальность (Л. Уайт), либо как средство удовлетворения человеческих потребностей (Б. Малиновский), либо как научаемое поведение, как социальное наследие, как образцы поведения и т. д.

Для западной антропологии и культурологии в целом характерны практическая, прагматическая направленность исследований и стремление сделать культуру предметом научного анализа, близкого к естественнонаучному. Существует, правда, и направленность к философским и общесоциологически ориентированным пониманиям культуры. С одной стороны – объективистское, позитивистское понимание очень четко было выражено З. Фрейдом, считавшим культурой все достижения и учреждения, отличающие нашу жизнь от жизни животных, помогающие человеку защититься от природы и регулировать отношения между людьми.[11] С другой стороны – гуманистически ориентированные понимания культуры, которая, согласно Г. Зиммелю, представляет собой

те вещи, которые… ведут к самоосуществлению души либо представляют собой те отрезки пути, по которому индивид или сообщество должны идти к более возвышенному существованию.[12]

Такое понимание культуры развивалось А. Швейцером, Н. К. Рерихом.

Философско–культурологическая мысль в России XIX – начала XX в. находилась под воздействием западноевропейской и в постоянной полемике с последней. Суть не только в том, что у российских мыслителей появлялись свои оригинальные культурологические концепции, как, например, концепция культурно–исторических типов Н. Я. Данилевского. В России постепенно укреплялось понимание культуры прежде всего как религиозно–духовного опыта человечества. При этом

…сущность духовного связывается с объективной надындивидуальной реальностью, которая одновременно укоренена также в сердце верующего человека, открываясь ему через внутреннюю работу над собой, через культивирование чувства любви и нравственного отношения к окружающему миру и близким, через религиозный опыт.[13]

Именно такой подход к культуре был характерен в XX в. для представителей русского зарубежья: Н. А. Бердяева, который противопоставлял культуру символическую, религиозно–глубокую внешней цивилизованности; И. А. Ильина, согласно которому содержание культуры – это дух совершенствования человека, его ответственность, нравственная чистота.[14]

В советское время такая же направленность в понимании существа культуры – не только в религиозном, но и в светском смысле – была присуща С. С. Аверинцеву, М. М. Бахтину, Д. С. Лихачеву, А. Ф. Лосеву. Д. С. Лихачев считал, что в понятие культуры должны входить и всегда входили религия, наука, образование, нравственные и моральные нормы поведения людей и человечества, искусство. Он рассматривал культуру как результат знания, но не рассудочного, а согретого нравственным и эстетическим чувством, отмечая, что «вечное в духовной области – это красота и нравственность». Говоря о ценностях культуры, он выделял заботу о других, искренность, любовь, честь, порядочность[15] и т. д. Таким образом, утверждалось гуманистически–ценностное понимание культуры.

В послевоенное время активно развивавшаяся отечественная культурология основывалась на марксистской философии – диалектическом и историческом материализме. Поэтому понимание культуры (делимой на материальную и духовную) пытались объективировать, понять материалистически, избавляясь от «ценностного субъективизма» и идеализма. М. С. Каган в книге «Философия культуры» привел целый ряд определений культуры, характеризующих ее понимание в этот период. При всем разнообразии этих определений в их числе выделяются несколько более или менее общих трактовок. Культура понимается как:

♥ способ человеческой деятельности (технология, способы и результаты человеческой деятельности);

♥ знаковая система, наследственная память, система хранения и передачи духовного опыта, система духовного производства, совокупность материальных и духовных ценностей, воплощенные ценности и т. д.

М. С. Каган придерживался деятельностного понимания: культура – это то, «что и как делает человек и как это на нем отражается».[16]

Представители московско–тартуской школы (Ю. М. Лотман и др.) в понимании культуры важнейшим считали ее символичность, знаковость. Сторонники аксиологического понимания культуры делают акцент на ее ценностной сущности. Таким образом,

► культура понимается преимущественно или предельно расширительно: как все способы и результаты человеческой деятельности; или как семиотическая, знаковая система; или как совокупность ценностей.

Все три подхода так или иначе пересекаются, не вполне исключая друг друга. Что–то в современных российских трактовках культуры идет от более ранних подходов – просветительского, гуманистически ценностного, что–то – от современной западной культурной и социальной антропологии. Сосуществует множество разных определений и пониманий культуры, что свидетельствует как о сложности самого феномена, так и о недостаточной развитости теоретических представлений о нем.

Основные векторы и ориентиры современной культурологии снова и снова подвергаются научному анализу.

1.2. Векторы и ориентиры современной культурологии

Современный этап развития гуманитарного знания характеризуется обновлением научного языка описания и объяснения реальности, усилением междисциплинарных связей, выявлением новых тенденций и процессов. Стремительный темп перемен создает ощущение нестабильности и неустойчивости мира, вызывает необходимость определить новые ориентиры развития науки, выявить приоритетные направления. Многие традиции, стереотипы сознания и поведения, признанные концепции исчезают под натиском происходящих изменений.

Такое состояние науки именуют сменой парадигм. Это означает, что развитие реальности опережает теоретические конструкции, новые явления не укладываются в устаревшие модели и схемы, опровергая прежние способы понимания культурных процессов, старые теории обнаруживают беспомощность и неспособность анализа, предлагаемые принципы и категории становятся формальными и лишенными реального содержания.

Смена парадигм отражает настоятельную потребность в разработке новой теории, системы понятий и ценностных установок, необходимых для прогнозирования тенденций развития социума и культуры. Переход к новой парадигме требует длительного времени, ибо старый комплекс идей прочно закреплен в ментальности как истинный, проявляется как интеллектуальный деспотизм и научный авторитаризм, активно сопротивляется новым ориентирам. В это время возникают конкурентные идеи и альтернативные концепции, которые прежде не получали социальной и научной поддержки, находились на периферии общего русла развития познания, «в тени» великих научных систем. Смена парадигм сопровождает становление нового типа культуры и цивилизации, выдвигает на авансцену новые направления научного исследования реальности. Среди этих направлений весьма активно развивается культурология.

В современном мире культура приобретает значение фактора, способствующего консолидации и сплочению общества, преодолению тенденций изоляционизма, выработке национально–этнического самосознания и чувства причастности к историческому процессу. Культура находится в процессе изменений, от уровня ее развития существенно зависят темпы трансформации общества, социальная эффективность реформ, формирование идентичности нового типа личности.

Культурология как специальная отрасль знания появилась среди гуманитарных наук сравнительно недавно, хотя размышления о состоянии культуры на разных этапах развития человечества привлекали многих теоретиков и общественных деятелей.

► Культурология – системная рефлексия о культуре как целостности. Она включает в себя исторические, социологические, антропологические, философские, этнографические, религиозные, художественные и иные аспекты культуры.

Это придает культурологии комплексный характер, но вместе с тем вызывает упреки в эклектике, неопределенности предмета исследования. Каждый из перечисленных выше аспектов создает свое, достаточно специализированное представление о той или иной сфере культуры, но при этом не характеризует культуру как целостное, многоаспектное явление социальной реальности и жизни личности. Несомненно, подобная задача – охарактеризовать культуру как целостное многогранное явление – чрезвычайно сложна и трудна, но именно этого требуют общие тенденции современности. Существует настоятельная потребность не только знать о специализированных сферах и формах культуры, но и иметь достаточно четкое представление о культуре народа, общества в целом.

Культурология возникла в процессе интеграции гуманитарных наук. Взаимодействие наук – объективная тенденция современности. Прежние границы между ними изменяются, становятся более прозрачными, что приводит к взаимопроникновению и сотрудничеству в исследовательском поле. В западной гуманитарной традиции проблемы культуры изучают целые комплексы наук, объединенные общим названием: cultural studies (изучение культуры), multicultural studies (изучение культурного многообразия), cross–cultural studies (изучение межкультурного взаимодействия). В системе европейского и российского высшего образования проблемы культуры рассматриваются в истории, этнографии и этнологии, культурной и социальной антропологии, социологии и философии культуры, психологии личности и межкультурной коммуникации, искусствознании и литературоведении. Возникла достаточно парадоксальная ситуация: культура как многогранное общественное явление исследуется на теоретическом и эмпирическом уровне, но общей науки о культуре нет. Иногда функции такой науки выполняет культурная (социальная) антропология. Но эта отрасль научного знания сосредоточена главным образом на этническом разнообразии традиционной культуры и не дает представления о целостной картине мира. Культурология использует достижения этих наук, но стремится к более объемному и целостному пониманию структуры и динамики культурно–исторического развития.

Культурология развивается как комплекс наук о культуре, каждая из которых имеет свою область исследования, категориальный аппарат, методы и эмпирическую базу. В последние годы в России достаточно активно развиваются теоретическая культурология; философия и социология культуры; семиотика и аксиология культуры; историческая культурология и история культурологических теорий; этническая и лингвистическая культурология; региональная и педагогическая культурология; персонология и антропология культуры.[17]

«Современная культурология, – отмечает И. В. Кондаков, – в широком смысле не может характеризоваться одним лишь атрибутом научности; в ней есть и своя художественность, и философичность, и своя политизированность, и широкая вариативная ассоциативность».[18]

В этих словах выражен новый синкретизм культурологического знания, представленного множеством дискурсов, концептов и аспектов интерпретации социальной реальности. В соответствии с требованиями Болонского процесса к организации высшего образования было бы целесообразно согласовать и определить общие подходы в исследовании культуры и цивилизации в европейской и российской науке. Тем самым российская гуманитарная наука внесла бы свой вклад в развитие европейского (и американского) культурно–антропологического образования. Подобные сравнительные исследования необходимо провести и в странах Востока, где исследования культуры имеют свою теоретическую и эмпирическую специфику.

Ряд объективных тенденций характеризует колоссальный сдвиг в развитии человеческой цивилизации и определяет вектор научных поисков. Вектор указывает направление социального и культурного развития общества. В пространстве общественных систем возникают несколько векторов длинной и короткой дистанции, параллельные друг другу и пересекающиеся, имеющие общие смыслы или разные значения. Векторное пространство отражает процессы интеграции и дифференциации культуры, тенденции подъема и спада творческой активности социума, согласия и конфликта, гармонии и кризиса. Проектирование векторной диаграммы создает возможность прогнозирования культурных процессов. Конфигурация векторного пространства культуры может иметь различный рисунок, отражающий вариации и альтернативы развития цивилизации.

Не претендуя на полноту описания, отметим наиболее значимые векторы развития российской и мировой культуры. Среди них особое значение имеет вектор глобализации.[19]

Понятие глобализации культуры появилось в культурологических исследованиях сравнительно недавно. Оно охватило сферу распространения международных контактов и межкультурных коммуникаций, деятельность средств массовой информации и Интернет, системы среднего и высшего образования, туризм и спортивные состязания, моду и дизайн, досуг и индустрию массовой культуры, художественный стиль в искусстве. Этот процесс приобрел характер нашествия, охватил миллионы людей в разных странах, создав тем самым мировое культурное пространство. Взаимодействие культур, несомненно, осуществлялось и в прежние исторические эпохи, но такой размах этот процесс приобрел только во второй половине ХХ в. и с тех пор продолжает ускоряться.

Рыночная экономика, вытесняя традиционные национальные формы культуры, создает в ней атмосферу жесткой конкуренции и соперничества, борьбы за прибыли, шоу–бизнес. Наряду с экономической, финансовой, политической, информационной, экологической и другими векторами глобализации процесс глобализации в культуре особенно противоречив и обнаруживает как позитивные, так и негативные стороны, когда восторженные оценки сменяются предчувствием катастроф и человеческих трагедий.

В дискуссиях последних лет представлены три позиции относительно сущности и последствий процесса глобализации.[20]

Первую позицию отстаивают гиперглобалисты (К. Омаэ, В. Ристон, Д. Гуенно). Они утверждают, что глобализация открывает новую эру в мировой истории. «Локомотивом» этого процесса является экономическая и технологическая глобализация; скорость внедрения инноваций создает ситуации нестабильности, постоянной гонки за лидером, смены потребительских эталонов. Экономические процессы – наиболее энергичные и активные, они повышают уровень глобализации, интенсивно вовлекают в свою орбиту новые сферы, в том числе и культуру. Экономические процессы влияют на перемещение товаров и услуг, идей и культурных ценностей, создают новые потребности и представления о цивилизованном образе жизни. Именно экономическая глобализация стимулирует возникновение новых форм социальной организации в виде корпораций и международных компаний, ассоциаций и торговых союзов, которые уже сейчас реально правят миром, оставляя национальным государствам лишь представительские функции. Корпоративная культура становится новой формой идентичности, создавая космополитический тип личности, когда преданность фирме, ее интересам, умение работать в команде становятся главными качествами человека. Корпорации более могущественны, чем национальные государства. Они осуществляют социальную поддержку и защиту человека, содействуют образованию и повышению квалификации, предоставлению комфортных условий жизни, организации досуга, поддержанию здоровья, семейному благополучию. Глобальные системы международного менеджмента создают основу для всемирных инфраструктур, всеобщих коммуникаций, общих духовных ценностей.

Распространение потребительской продукции массовой культуры приводит к однородности, постепенному исчезновению национальных особенностей и традиций, порождает новые культурные «гибриды», лишенные этнической и исторической индивидуальности и уникальности. Глобализация неизбежно вызывает ломку и ускоренное исчезновение национальных культур. Такова плата за прогресс.

Второй позиции, связанной с проблемой глобализации, придерживаются скептики (П. Хирст, Дж. Томпсон, С. Хантингтон). Они считают, что гиперглобалисты выдают желаемое за действительное, так как им выгодно преувеличивать параметры экономической интеграции и влияние международных корпораций. На этой основе создается миф о могуществе и неотвратимости процесса глобализации, неизбежном падении политической роли национальных государств, превращении их в бесправный придаток мировых корпораций. На самом деле ситуация выглядит иначе.

Национальные правительства вовсе не утратили власти, их авторитет растет, они осуществляют разработку и реализацию основных направлений культурной политики, защиту исторического культурного наследия, поддержку новых проектов. Национальные государства становятся «архитекторами» глобализации и интеграции, а не пассивными жертвами. Глобализация не устраняет, а усиливает социальные и культурные различия стран, выдвигает на авансцену истории новых национальных лидеров. Национальный подъем может сопровождаться новыми претензиями на мировое господство, способствовать развитию фундаментализма и агрессии, разделению мира на цивилизационные блоки и утверждению новой идентичности. По мнению скептиков, конфликт цивилизаций является неизбежной перспективой глобализации.

Третью позицию представляют трансформисты (Э. Гидденс, Дж. Розенау, М. Кастлесс). Они не придают значения какому–либо одному фактору в процессе развития глобализации – экономическому, политическому или информационному. Все факторы действуют в совокупности, комплексно и преобразуют общество и культуру, создавая совершенно новый социум и жизненный мир. Это не просто новый мировой порядок, а иная конфигурация социальной и культурной жизни земного сообщества. Глобализация не характеризует частичные изменения за счет некоторых инноваций, но принципиально меняет жизненную среду и проецирует возникновение новых типов цивилизации, культуры и человека. Глобализация представляет собой мощную трансформирующую силу, на основе которой происходит процесс всестороннего «перетряхивания» прежних обществ. Он развивается стремительно, но неравномерно. Власть национальных государств не уменьшается, но преобразуется и реструктуризируется, приспосабливаясь к новой ситуации. Различные регионы мира могут выполнять роль катализатора глобальных процессов, инициатора культурных или иных преобразований, координатора коллективных действий.

Трансформируется прежнее деление стран по геополитическому принципу Запад—Восток, Север—Юг, когда различия предполагают разные уровни цивилизационного обустройства и образа жизни. Традиционная модель социальной структуры похожа на пирамиду, небольшая верхняя часть которой символизирует благополучное существование Золотого миллиарда, а широкое массивное основание – существование людей, лишенных элементарных благ. Глобализация будет содействовать не столько выравниванию форм существования и перераспределению доходов, сколько созданию принципиально новой трехъярусной модели, состоящей из концентрических кругов, каждый из которых пересекает национальные границы, создавая общее культурное пространство с едиными стандартами цивилизации, но разным культурным достоянием. Это процесс стремительный, но весьма длительный, поэтому можно прогнозировать лишь ближайшие его этапы.

Представленные позиции относительно сущности и последствий процесса глобализации только подтверждают сложность и неоднозначность анализа данного процесса и значение его как вектора развития культурологических исследований.

Интересный подход к изучению глобализации культуры предложил культуролог И. В. Кондаков. В статье «Глобалитет России (к постановке проблемы)», рассматривая процесс взаимодействия мировой и отечественной культуры, он предложил конструкцию «соотношения менталитета – глобалитета – локалитета». Менталитет рассматривается как самосознание национальной культуры в рамках ее природно–географического, этносоциального и исторического пространства; глобалитет – как проекция достижений национальной культуры на общий процесс мировой культуры. Это означает, что

локальные культуры на определенном этапе своего имманентного развития начинают выходить за рамки своего локализма и претендовать на «всемирность», «общечеловечность», выражаемые тем или иным способом.[21]

Прорыв во «всемирность» является не субъективной амбицией локальной культуры, а объективно присущим ей потенциальным ценностно–смысловым содержанием. Каждая культура обладает уникальностью и неповторимостью и достойна быть представленной на карте мировой культуры. Глобалитет указывает на вклад локальной культуры в сокровищницу мировой, ее оригинальное участие в созидании культуры человечества. Локальная культура «видит» свое отражение одновременно в двух «зеркалах» – в национальном самосознании и на «экране» мировой культуры. Это значительно содействует повышению самооценки и мнения о своей роли в мировом процессе, оказывает влияние на имидж национальной культуры. Совершенно очевидно, что национальные и этнические культуры представлены в истории мировой культуры весьма ограниченно, а многие вовсе мало известны.

Но в этом процессе существует еще одна грань: это способность локальной культуры включать общечеловеческие достижения в структуру своих культурных связей и ценностей.

Менталитет, глобалитет и локалитет этнически определенной культуры – три стороны одного явления, тесно взаимосвязанные, но практически не совпадающие между собой.[22]

Взаимоотношения между ними имеют диалогический характер. В смысловом поле каждой культуры складывается конфигурация трех центров: «я–для–себя, другой–для–меня и я–для–другого».[23] Каждая культура при контакте с другой стремится вычитать в ней «свое», освоить ее с помощью своих ментальных средств, отторгнуть или понять «чужое». В процессе диалога дистанция между культурами может сокращаться. Именно в этом заключен позитивный и гуманистический смысл межкультурного диалога.

Многообразие культур – исторически сложившееся богатство человечества, и диалог поэтому является важнейшим способом освоения и взаимопонимания народов, развития подлинного интереса и духовности. Известный исследователь процессов глобализации И. Валлерстайн утверждает: «Мы должны вступить в грандиозный всемирный диалог».[24] Диалог предполагает установку на взаимодействие и взаимопонимание между людьми, желание приобщиться к ценностям и достижениям иной культуры, познать и принять ее неповторимость и уникальность, относиться к ней уважительно и толерантно. Эта задача чрезвычайно сложная, требующая определенного воспитания и эмоционального настроения, преодоления монологического и авторитарного стиля сознания и поведения. В условиях глобализации диалог становится важным методологическим ориентиром развития культурологических исследований.

В заключительном разделе программного документа ЮНЕСКО «Культура – это синоним жизни» выдвигается идея взаимопонимания людей на основе общих переживаний:

Не обязательно говорить на одном языке, чтобы одинаково ощущать страх смерти, одинаково переживать красоту, одинаково испытывать беспокойство по поводу неопределенности будущего.[25]

По инициативе ЮНЕСКО первый год нового тысячелетия был назван «Годом диалога цивилизаций». Значительным событием в изучении всеобщего многообразия культур стало сравнительное исследование 600 культур, проведенное в США, результаты которого опубликованы в «Этнографическом Атласе». Кроме того, в 2005 г. было завершено издание на русском языке многотомного международного коллективного труда «История человечества».[26]

Диалог как способ реализации человеческих отношений рассматривали в своих трудах философы и культурологи М. М. Бахтин, М. Бубер, В. С. Библер, Л. М. Баткин, М. С. Каган. Как справедливо отмечал М. С. Каган,

…обретение понятием «диалог» статуса категории в культурологических, социальных и гуманитарных науках отражает процесс формирования на наших глазах нового исторического типа мышления, типа человеческих отношений и взаимоотношений культур, государств, политических партий; это новое состояние цивилизации и следовало бы назвать диалогическим.[27]

Развитие диалога культур и цивилизаций способствует разработке сравнительной культурологии.

Компаративистика – приоритетное и перспективное направление гуманитарной науки. Оно представлено в философии и истории, социологии и этнографии, антропологии и психологии, языкознании и лингвистике. Многие направления сформировались давно, имеют прочную методологическую и эмпирическую базу. Культурологии предстоит освоить исторический опыт, определить проблемное поле и категориальный аппарат исследования, символы и ценности разных культур. Сравнительная культурология раздвигает привычные бинарные структуры исследования древних и современных цивилизаций и предлагает гораздо более сложные «полифонические» структуры и схемы, способствуя преодолению предвзятых стереотипов и пренебрежительных оценок иных культур. Кросскультурный метод выявляет общее и особенное, сходство и различие в культурах разных народов, регионов и цивилизаций. В круг изучаемых источников включаются нормы, привычки, ритуалы и обычаи повседневной жизни, художественные, мифологические, политические образы и ценности, другие устойчивые формы культуры, позволяющие воссоздавать менталитет, национальный характер народа. Отношения в семье между родителями и детьми, мужчиной и женщиной, проявления заботы и участия, культура застолья в праздники и будни, режим труда и отдыха, национальные особенности бизнеса и менеджмента, предпочитаемые формы общения и досуга – все это представляет практический интерес для сравнительной культурологии. Палитра культурных различий многоцветна и не может утратить своей уникальности. Сравнительная культурология содействует преодолению изоляционизма, обособленности, создает условия для дискуссий и партнерских отношений между странами и народами, расширяет диапазон коммуникаций и общения. В современной России успешно действуют Международный центр сравнительных и институциональных исследований (Интеркомцентр), реализуется научный проект государственной программы «Сравнительные социально–гуманитарные исследования международного сотрудничества».[28]

Процесс взаимодействия и взаимовлияния культур является всеобщей закономерностью исторического развития цивилизаций. В истории менялись ценностные установки и предпочтения, но общий вектор взаимоотношений народов всегда был важной частью социальной и культурной жизни. Межкультурные коммуникации могут быть прозрачными и призрачными, открытыми и закрытыми. Воссоздание исторической ретроспективы культурных связей и контактов между народами и цивилизациями – чрезвычайно увлекательное направление культурологических исследований.

Рассмотрение глобализации как вектора современных процессов определяет необходимость анализа тех перемен, которые изменяют социальный и культурный облик человека. Антропологическое измерение глобализации – перспективный проект и ориентир культурологических исследований. Важно представить, какие перемены происходят в человеке на разных этапах, какие ценности определяют смысл его жизни, какие драмы и конфликты возникают, как меняются менталитет, ориентиры сознания и поведения личности. На основе глубоких исторических изменений в социальной инфраструктуре общества формируются новые жизненные миры людей, возникают иные системы их потребностей и мотивации, меняются их социокультурные приоритеты и ценности, мироощущение и мировосприятие. Как справедливо отмечал Г. Дилигенский, ««человеческое измерение» глобализации пока не подвергалось систематическому, всестороннему изучению в научной литературе».[29] Существует немало как оптимистических, так и пессимистических взглядов относительно изменений, которые происходят под влиянием глобализации в образе жизни людей, человеческих отношениях и духовном облике личности. Английский социолог Б. Уилсон считает, что главное последствие глобализации состоит в переходе к новому типу общества постмодерна, замене традиционно сложившихся связей на безличные, сугубо прагматические, функциональные отношения. Это неизбежно приведет к распаду прежних социальных и духовных ценностей. Известный политолог У. Бек отмечает, что в глобальном обществе усиливается роль экстремальных ситуаций, неожиданных поворотов. Человек пребывает в состоянии нестабильности, зависимости от случайных событий, его будущее неопределенно. Это приводит к усилению индивидуализма, формированию умения рассчитывать на собственные силы, рисковать и выигрывать.[30]

Вероятно, следует различать индивидуализацию и индивидуализм.

Индивидуализация стимулирует самостоятельность выбора моделей поведения, выработку собственного мнения относительно различных событий, поступков, идей и суждений. В этом смысле индивидуализация является характерной чертой и духовной ценностью либерально–демократического общества.

Но есть и иная грань индивидуализации как крайней формы эгоизма, сосредоточенности на личной выгоде. Рыночная экономика создает конкуренцию и соперничество, сопровождает усиление социального расслоения по доходам и статусам, вызывает распад прежних коллективных связей. Устойчивые отношения заменяются временными и случайными, анонимными и функциональными, лишенными личной привлекательности, глубокой привязанности и эмоциональной насыщенности. В этой ситуации человек привыкает рассчитывать только на себя, на собственную удачу и личный шанс, лишается групповой поддержки и постепенно теряет связь с сообществом коллег, слабеют дружеские отношения. Коллективизм заменяется корпоративной культурой, в которой особое значение имеет соблюдение интересов фирмы, преданность шефу и команде, выполнение строго функциональных обязанностей, подчинение групповым нормам поведения.

Факт одновременного усиления в условиях глобализации прямо противоположных социально–культурных тенденций, возможно, является следствием именно этой возросшей свободы индивидуального выбора, ведущей к возрастающей неупорядоченности, непредсказуемости ценностных, мотивационных, поведенческих предпочтений индивидов и групп.[31]

Расширение диапазона социальных контактов и возрастание роли средств массовой информации существенно изменили прежний характер процесса социализации личности. Все большую роль начинают играть механизмы подражания новым, не всегда лучшим, стандартам поведения и образа жизни, поверхностной имитации чужого опыта.

Средства массовой коммуникации и реклама создают иллюзорный виртуальный мир роскоши, рискованных и экстремальных ситуаций, необычайных возможностей, которые сулит богатая и легкая жизнь. Это усиливает стремление достичь определенного потребительского стандарта – «как у других», ускоряет погоню за бесконечной сменой модных эталонов. Изобилие супермаркетов создает иллюзию доступности благополучной жизни, превращает потребление и «шопинг» в массовую идеологию. Однако ограниченность финансовых возможностей человека, нестабильность доходов вызывают у него чувство неудовлетворенности своим положением, заставляют искать виноватых, способствуют идеализации прошлого. На этой основе возникает недоверие к власти, начинается критика любых социальных реформ и проектов. Социологические исследования показывают, что за последние годы в российском обществе сложился «устойчивый фон недоверия по отношению к институтам и носителям власти».[32]

Возникает новая социально–культурная стратификация общества, социальное расслоение и неравные финансовые возможности создают зоны напряжения и риска. Изменения в социальной структуре общества и тенденция к глобализации обострили проблему культурной идентификации человека. Понятие идентичности используется как способ обретения духовной и эмоциональной устойчивости личности, выработки общих ценностей, осознания своей причастности к обществу, нации, государству. Формирование идентичности опирается на культурное наследие, родной язык, художественные, научные и политические достижения, религию и повседневную жизнь. Именно на этой основе возникает чувство «мы» как осознание своей причастности к национальной культуре, патриотизм и любовь к отечеству. Идентичность – необходимое условие консолидации общества.

Однако в условиях глобализации именно идентичность подвергается разрушению. Мир становится более открытым, увеличиваются возможности социальной мобильности и новых контактов, смены мест работы и учебы. Социологи отмечают, что приблизительно каждые пять лет человек переезжает в новый регион. Это означает, что меняется образ жизни, появляются новая среда общения, новые знакомые и коллеги. Человек осваивает новое культурное пространство, овладевает языками и знакомится с другими обычаями. Все это меняет ментальность и идентичность человека, формирует космополитический «тип» личности, который везде чувствует себя как дома.

Культурная однородность приводит к утрате национально–этнической идентификации и создает тип европейца или американца с общими стандартами поведения и образа жизни. Национальные особенности культуры и образа жизни остаются как воспоминание о прошлом, как экзотический символ. Сценарий «периферийной коррекции» означает, что в ходе глобализации происходит смешение общих и локальных особенностей культуры, в результате которого возникает нечто среднее, своеобразный гибрид, отдаленно напоминающий первоначальный образец.

В предложенных сценариях отмечается сложность определения стратегии культурной политики и ее влияния на процессы идентификации личности. Наиболее перспективным и гуманистическим ориентиром процесса глобализации является диалог культур на основе уважения и взаимопонимания, толерантности и преодоления ксенофобии, сохранения культурного наследия и достижений каждой культуры. Разнообразие культур не должно привести к распаду целостности мировой культуры и цивилизации. Конструктивная ценность диалога состоит в том, чтобы обеспечить солидарность народов, права человека и культуры. В отличие от монолога – идеологического, политического, экономического, религиозного – диалог культур опирается на идею сотрудничества, добровольный отказ от претензий на исключительность, стремление проводить в жизнь партнерские отношения во всех сферах жизни. Именно поэтому диалог становится главным ориентиром культурологических исследований и альтернативой катастрофическим моделям глобализации. В «Декларации прав культуры»,[33] инициатором которой был академик Д. С. Лихачев, отмечается, что культура является духовной основой цивилизации, гуманистическим ориентиром, критерием ее самобытности и целостности. Разрозненный мир обретает единство в культуре. Человечество как никогда прежде ощущает потребность в диалоге, взаимном понимании и общении, интеграции культурного пространства как основы духовного единства и согласия народов.

1.3. Связи теоретической культурологии с другими гуманитарными науками

Объект, на который направлено внимание теоретиков культуры, – это жизнь человека и общества. Важнейшим признаком того, что тогда может считаться предметом теории, признаком культуры, является ее «всепроникающий» характер, непременное включение во все сферы жизни общества и личности».[34] Это обусловило необходимость уточнения содержания и смысла понятий «культура» и «культурность» в их связи и соотношении с понятиями «цивилизация» и «цивилизованность», которые используются в современных теориях культуры.

Реальность культуры обнаруживается в человеческом сознании, в способах и результатах человеческой деятельности, в общении, поведении людей. Культура выражается, проявляется и фиксируется в системах знаков и символов, норм и форм мыслей, чувств, намерений и действий, идеалов.

Говоря о культурности человека или человеческого сообщества, имеют в виду, во–первых, их способность к созданию знаковых систем, норм, идеалов, форм культуры. Во–вторых, освоение людьми и их сообществами культурной информации, усвоение культурных норм и форм, созданных ранее, ценностей культуры, особого духовного опыта. И, наконец, в–третьих, желание и умение реализовывать в своей жизни, в отношениях с другими людьми культурный опыт, ценности культуры.

Такое общее понимание культуры и культурности требует дальнейших теоретических уточнений в соответствии с происходящими в жизни изменениями. Теория культуры постоянно нуждается в философских размышлениях. В. А. Конев заметил, что если философия представляет собой

размышление над конечными основаниями культуры, то она не только выявляет эти основания, но и проектирует, задает, определяет их, тем самым формируя культуру, формируя направленность ее развития.[35]

Философию культуры в качестве ее онтологии, гносеологии, аксиологии порой совсем выводят за рамки культурологической теории. Это вряд ли оправданно. Но значение философии для развития теории культуры чрезвычайно велико, так как теоретические представления о культуре тесно связаны с проблематикой сущности человека, ценностей, пространства и времени, эстетической и нравственной сторон человеческой жизни и т. д. и т. п.

Теория культуры связана с социологией, философией истории, а также со знанием глобальных общественных процессов, реального деления на социальные группы, слои, страты, классы, касты, знание взаимосвязей между ними, в том числе и культурных.

Велика роль психологии, которая многое дает для постижения специфики поведения, культурно–творческой деятельности человека, его восприятия ценностей, становления духовного мира личности. «Антропология и этнология способствуют изучению национально–этнической самобытности культуры народов мира, роли культуры в межнациональных отношениях».[36]

Для теории культуры существенны ее связи с искусствознанием, дающим материал для выявления особенностей культурного бытия и значения искусства. Весьма значимо для современной теории культуры развитие лингвистики, семиотики, теории информации. Рассмотрение явлений культуры в качестве текстов, знаковых систем, несущих информацию о ценностных смыслах, очень эффективно.

Теория культуры немыслима без связей с историей вообще и историей культуры в частности. Эти науки дают богатейший материал для теоретических обобщений. А в том, что касается освоения духовных ценностей, развития культурности, – неоценимо взаимодействие культурологии с педагогикой.

Проблематика теории культуры, объектом которой стала вся жизнь человека и человечества, очень обширна. Теоретически осмысляются проблемы возникновения культуры и разных культур, проблемы бытия культуры, ее изменчивости, исторической динамики, разнообразных трансформаций. К проблемам теории культуры относится ее функционирование в разное время, в разных условиях, разных сферах жизнедеятельности человека. Проводятся теоретические исследования ценностей культуры, ее знаковых систем, языков, межкультурных взаимодействий.

Обо всем этом и многом другом необходимо размышлять, уточнять представления постольку, поскольку проблемы культуры – это проблемы практики нашей жизни, всегда актуальны и требуют разработки различных методов исследования культуры, методология изучения которой также нуждается в теоретическом осмыслении.

2. МЕТОДОЛОГИИ И МЕТОДЫ ИССЛЕДОВАНИЯ КУЛЬТУРЫ

2.1. Культура как специфический объект и предмет исследования

В методологии культурологического исследования следует различать понятие объекта исследования и понятие культуры как объекта исследования. Объектом исследования в науке принято называть тот фрагмент окружающей действительности, предметного, материального мира или области идей, духовной жизни, который интересен исследователю не сам по себе, а как носитель свойств, еще нераскрытых, непознанных противоречий. Другими словами, объект (носитель) необходим для того, чтобы в конкретном явлении или в строго очерченном пространстве объекта иметь возможность выделить для специального исследования совокупность конкретных свойств, непосредственно интересующих ученого, носителем которых и является установленный исследователем объект. Так, например, геолог может рассматривать в качестве объекта исследования породу гранита с вкрапленными фрагментами слюды, которые и могут сыграть роль предмета специального исследования. Так же точно могут стать предметом исследования процессы кристаллообразования кварцита: их можно наблюдать в питательной неоднородной для кварцита породе, которую вполне можно определить как объект исследования. Известный историк и методолог академик И. Д. Ковальченко определил понятие «объект исследования (познания)» следующим образом:

► Объект познания – это совокупность качественно определенных явлений и процессов реальности, существенно отличных по своей внутренней природе, основным чертам и законам функционирования и развития от других объектов этой реальности.[37]

Такое определение указывает на обособленность объекта в отношении с другими, не затронутыми исследованием, состояниями и явлениями.

Явления, вызывающие непосредственный интерес ученого, в методологии исследования обозначаются как предмет исследования, а материал, в который «вписан» предмет исследования, принято называть объектом, т. е. носителем исследуемых свойств и процессов.

Культура, как было отмечено выше, может являться как объектом, так и предметом исследования. В первом случае роль культуры сводится к роли носителя тех свойств, которые составляют предмет интереса самых разных наук – истории и социологии, этнографии и археологии, психологии и медицины, филологии и искусствознания, философии и богословия. В этом случае понятие «культура» в системе понятийного аппарата названных выше наук приобретает иной, новый смысл, соответствующий интересам каждой из названных наук. Культура в сочетании с предметом какой–либо из выделенных нами научных дисциплин становится лишь внешним условием для выделения тех или иных исторических, социологических и т. д. закономерностей. В этом случае, используя понятие культуры в ходе разработки собственного предмета, «культурой» именуют особо выделяемые исторические факторы, социальные интересы, этнические особенности, традиции и обычаи, археологические находки и другие компоненты предметной области каждой из гуманитарных наук. Конечно, культура как явление, сопряженное со всеми процессами жизнетворчества человека, в той или иной степени соприкасается с предметной областью любой гуманитарной дисциплины. Но само по себе такое соприкосновение не характеризует культуру полностью, а лишь затрагивает определенное количество ее свойств и отличительных признаков. В связи с этим каждая из гуманитарных наук объявляет одним из своих объектов исследования культуру. Но ограниченность контакта (соприкосновения) не дает гуманитарным наукам возможность понять и увидеть культуру как целостность; представление о ней складывается в пределах каждой из них исключительно по результатам прямого соприкосновения с той группой свойств культуры, которые были проявлены в этом случае. М. С. Каган делает правильный вывод, отмечая, что попытка суммирования различных определений и пониманий культуры, осуществленная А. Кребером и К. Клакхоном в 1952 г. в их совместной монографии «Культура», «вылилась в простую группировку собранных ими 180 (!) различных дефиниций… название выделенных рубрик… достаточно выразительно показывает, сколь многосторонне исследуемое явление и сколь хаотична общая картина его научного изучения».[38] Вывод ученого справедлив:

Множество разнородных культурологических теорий… объясняется прежде всего… опорой на подходы к культуре разных наук и гипостазирование, абсолютизацию, выведение на философско–категориальный уровень каждого из этих частнонаучных по сути своей подходов.[39]

Отсюда вытекает и неизбежное заключение: культуру необходимо осмыслить «в ее реальной целостности и полноте конкретных форм ее существования, в ее строении, функционировании и развитии».[40] В соприкосновении с любой гуманитарной наукой (кроме культурологии) культура скорее теряет, чем приобретает свои характеристики, поскольку каждый раз выглядит однобоко, ущербно, лишенная своих общих функций и необходимой целостности. Знаменитая притча о слепых, с разных сторон обступивших слона и высказывавших свои суждения о нем в соответствии с конкретными впечатлениями от соприкосновения с животным, продолжает быть весьма актуальной. И культура, как и всякий предмет познания, может быть осознана и определена только как целостное образование (целостность), несущее в себе всю совокупность своих базовых качественных характеристик.

Культура как объект исследования отдельной гуманитарной науки может выступать лишь в своем ограниченном, усеченном виде, и интерес к ней также приобретает в данном случае узкий, конкретный характер, полностью зависящий от предметной области данной науки. Культура выступает в подобных случаях, как правило, в качестве объекта–носителя определенных свойств и особенностей, непосредственно не связанных с функцией культуры, но вызывающих определенный профессиональный интерес у представителей различных гуманитарных наук.

Культура причастна любым процессам, протекающим в системе общественных отношений, всюду, где действует и просто присутствует человек. Поэтому, соприкасаясь различными своими гранями с множеством явлений, непосредственно не относимых к культуре, культура все же оказывает на них свое, часто неприметное, а иногда и достаточно сильное влияние. Это и порождает возможность привлечения культуры к исследованиям в самых разных гуманитарных науках. Но культура во всех таких случаях прежде всего выступает как объект исследования, поскольку гуманитарные дисциплины видят в ней не самостоятельную сущность, а определенную внешнюю силу. Культура, как это следует видеть и учитывать, воспринимается различными научными дисциплинами как внешнее, идущее со стороны, вмешательство в ход исторического развития и область истории, в процесс формирования и функционирования социальных связей и область социологии, в состояние и развитие этнических образований и область этнографии, в становление и эволюцию человечества и область археологии и др.

Но во всех случаях в центре внимания любой гуманитарной науки оказывались свои интересы, т. е. те проблемы и явления, которые непосредственно связаны с предметной областью каждой из гуманитарных наук, вписываются в их самостоятельную профессионально ориентированную проблематику.

В этом случае исключением не является и такая близко лежащая к культурологии область, как философия. Обращаясь к культуре в границах своей предметной области, философия видит в ней, так же как и гуманитарные науки, не предмет, а объект исследования. Для философии – в соответствии с ее предметной областью – культура не явление, а идея, поскольку для философии в поле ее профессиональных интересов находятся не реальные объекты, не материальный мир, а мир идеальный, состоящий из взаимодействия и взаимосвязей идей. В этом смысле мы не можем не согласиться с В. М. Межуевым:

Все, к чему философия имеет отношение, получает в ней форму идеи, становится идеей… И идея культуры, видимо, – это не просто сумма накопленных о культуре эмпирических и теоретических обобщений, а особого рода «концепт», призванный решать иную задачу, чем просто научное познание культуры в ее многообразных и наглядно воспринимаемых формах проявления.[41]

Вместе с тем культура как объект может выступать и непосредственно в культурологическом исследовании в том случае, когда в границах того или иного явления, которое может атрибутироваться как явление культуры, исследуется не весь объект, но лишь особо выделенная его часть, непосредственно интересующая ученого. В этом случае исследователь, выделяя культуру как объект исследования, учитывает ее качественную определенность, но цели и задачи исследования ориентируют его лишь на отдельные аспекты ее проявления, отдельные ее грани, которые становятся определяющим для конкретного исследования предметом познания.

► Предмет исследования – это основа исследовательского интереса, поскольку понятие предмета исследования выражает целенаправленную заинтересованность ученого в освоении конкретной предметной области, процессов или свойств, проявивших и обозначивших себя в особо выделенном объекте исследования (объекте–носителе).

Для исследования культуры в русле культурологии важен не столько учет многогранности этого явления, сколько, наоборот, осознание ее целостности. В этом и коренится отличие культурологического подхода от подхода любых конкретных наук, в том числе и философии. Специфика культуры как предмета исследования заключается в том, что она трудно вычленяема в ее органической целостности из объектов и явлений окружающего мира. Легче обнаружить ее грани, отдельные стороны, описать и изучить их. Но отдельные стороны не могут дать целостного представления о культуре, на основе которого исследователь именно культуры мог бы подвести содержательные итоги исследования.

Академик И. Д. Ковальченко так определяет отношения между понятиями объект и предмет исследования:

Поскольку практически познание на любом историческом этапе своего развития охватывает лишь часть реальности, необходимо понятие, раскрывающее то содержание объекта познания, которое включено в познавательный процесс. Таким понятием является предмет познания., мы будем исходить из традиционного подхода, а именно: рассматривать в качестве объекта познания определенную объективную реальность, а в качестве его предмета – те аспекты и черты объекта, которые охвачены изучением.[42]

Иными словами, культурологу предстоит уточнить, какую область в избранном объекте он выделит как предмет исследования. Иначе говоря, он должен определить и выделить те свойства и особенности культуры, которые связаны с задачей предстоящего исследования.

Трудности выделения как объекта, так и предмета исследований в изучении культуры определяются спецификой самой культуры, которая, являясь связующим звеном между человеком и окружающим его миром, обладает особой двойственностью, позволяющей вести исследование теми методами, которые используются как в философии так и в конкретных науках. Особое положение культуры, ее особая форма предполагают и особые методы исследования. Вот почему культура не может быть изучена с помощью методов тех наук, предметом которых служит предметный мир, материальная действительность. Но она не может быть изучена и методами тех наук, которые занимаются идеальными формами, связанными с мышлением, образным восприятием, чувствами, состоянием сознания. Находясь в пограничной ситуации между реальным и идеальным, бессознательным и сознанием, внешним и внутренним, культура как объект и предмет познания может быть определена или как нечто доступное восприятию (например, культура поведения, культура славян и т. д.), или как нечто доступное мысленному взору, воображению (духовная культура, культура мышления и т. д.). Эта изначальная сложность феномена культуры указывает на необходимость создания для ее исследования специальных методик и технологий, которые смогли бы отразить данное явление и, целостно выделив культуру как объект и предмет исследования, раскрыть диалектику ее существования в единстве противоположностей человека и окружающего его мира.

2.2. Философская, общенаучная и конкретнонаучная методологии в культурологических исследованиях

Различные подходы и методологии в истории культурологии нашли достаточно полное отражение в современной научной литературе, что позволяет нам не останавливаться специально на этих вопросах.

Однако следует различать понятия «подход» и «метод». Подход к исследованию чего–либо характеризует то, с какой преимущественно стороны видится объект исследования. Впрочем, некоторые подходы могут одновременно представлять собой и методы. Так, если явление культуры рассматривается прежде всего как система, то одним из методов его исследования может быть системный.

► Метод научного исследования – это совокупность объединенных единым обшим принципом исследовательских технологий, которые используются для решения конкретных исследовательских задач.

Метод – это то, как исследуется нечто. Выбор метода исследования полностью определяется содержанием исследуемой проблемы, которая представляет собой противоречие между познанным и непознанным в структуре научного знания. Непознанное не может быть представлено сознанию в силу того, что речь идет об отсутствующем знании. Отсутствующее знание есть одновременно и указание на то уже существующее знание, которое следует дополнить, развить или видоизменить.

Для того чтобы охватить область непознанного каким–либо предварительным знанием, выдвигаются различного рода научные догадки, формируются научные гипотезы.

► Научная гипотеза – это научно обоснованное предположение, задающее направленность научному исследованию, поиск ответов на заранее поставленные вопросы, которые возникли в ходе анализа и осмысления исследовательской проблемы.

Научная гипотеза или совокупность нескольких научных гипотез является промежуточным звеном между знанием и незнанием. Четкое формулирование научной гипотезы предваряет любое научное исследование, обеспечивая конкретность в постановке исследовательских задач, выделении объекта исследования, выборе метода, с которым прежде всего связана возможность разрешения проблемы, получение ответа на поставленные ранее вопросы.

Метод, таким образом, предстает перед нами как основной рабочий инструмент, призванный обеспечить частичное или полное опровержение или признание выдвинутых в начале исследования гипотез. Изучение проблемы в конечном счете и состоит исключительно из формулирования, проверки, опровержения гипотез или превращения их в новое знание, что напрямую зависит от избранной методологии и конкретного метода. Правильный выбор научного метода – важный, а порой и решающий этап любого научного исследования, в том числе и культурологического.

В науке выделяют три типа методов:

♥ философские (базовые);

♥ общенаучные;

♥ специальные (конкретнонаучные).

К философским (базовым) относятся методы, имеющие философское обоснование: эмпирический и теоретический, наблюдение и эксперимент, выделение и обобщение, абстрагирование и конкретизация, анализ и синтез, индукция и дедукция, опредмечивание и распредмечивание, формализация и актуализация, исторический и логический, рефлективный и аксиоматический и ряд других.

Эти методы в равной степени обеспечивают продуктивность исследований как в философии, так и в области других наук: точных, естественных (астрономии, физике, химии, математике, биологии, медицине и др.), технических (электротехнике, машиностроении и др.), гуманитарных (филологии, психологии, культурологии, искусствознании, социологии, истории, юриспруденции и др.). Данные методы представляют собой фундаментальные подходы к исследованию в любой отрасли знания. В соответствии с особенностями изучаемой проблемы и содержанием поставленных задач осуществляется выбор базовых методов и их варьирование в ходе того или иного, в том числе и культурологического, исследования. При культурологическом изучении культуры данные методы применяются в соответствии с поставленными задачами исследования, но, как правило, начальная фаза исследования предполагает сбор эмпирических данных, их обобщение; однако возможен и другой вариант, основанный на философской рефлексии с использованием логического или исторического метода в осмыслении феномена культуры.

Неизбежно в культурологии применение таких методов, как анализ и синтез, индукция и дедукция, опредмечивание и распредмечивание, абстрагирование и актуализация и др. Эти методы достаточно полно описаны в теоретико–методологической и философской литературе, философских словарях, энциклопедиях[43] и широко используются во всех науках, но в каждой из них имеют свои особенности применения. Все базовые методы в равной степени обеспечивают фундаментальность исследований, служат эффективным инструментом для всех наук независимо от того, в пространстве каких предметных областей они находят свое применение. Но не только философские (базовые) методы обеспечивают приобретение новых знаний о предмете исследований. Не в меньшей степени этому способствуют и общенаучные методы, широко используемые в практике: описательный, сравнительный (компаративистский), сравнительно–исторический, обеспечивающий сопоставления процессов, а не состояний, структурный, типологический, структурно–типологический, системный, моделирование, реконструктивный, генетический и др.

Общенаучные методы составляют особую группу научных исследовательских технологий. Они разрабатываются и формируются в той или иной конкретной науке и могут быть заимствованы из смежных наук в соответствии с поставленными сходными задачами. Однако в условиях заимствования корректируются правила их применения в зависимости от специфики конкретной научной дисциплины.

Основное отличие общенаучных методов от философских (базовых) заключается в том, что общенаучные методы более конкретны, в большей мере способны учитывать специфику предмета. Сочетая базовые и общенаучные методы, ученый может добиваться значительно болыпих результатов за счет конкретизации подходов к исследованию. Общенаучные методы обеспечивают более детальную разработку проблем, рассматривают предмет исследования с разных сторон, извлекая из него новые сведения благодаря восприятию его в новых ракурсах и новом освещении. Дополнительной особенностью этих методов является то, что они могут корректироваться, приобретая все новые и новые свойства, в зависимости от предметной области каждой конкретной науки. В настоящее время общенаучные методы исследования занимают в культурологии господствующее положение, и в последние годы именно они во многом определяют ее содержательное развитие. Но эффективность их использования напрямую зависит от того, насколько успешно была проведена корректировка общенаучных методов в соответствии со спецификой культурологической проблематики. Любая недоработка в этом направлении может ограничить возможность получения искомого результата.

На основе общенаучных методов постепенно складываются и специальные (конкретнонаучные) методы, которые, как правило, используются в основном только в границах определенной предметной области, что позволяет вести исследование, в значительной степени учитывая специфику конкретной области знания. В исследовательской практике культурологии постепенно сформировались свои особые методы, заметно пополнившие существующие способы исследования культуры и в определенном смысле вносящие свой вклад в понимание научной методологии.

К методам, разработанным непосредственно в предметном поле культурологии, можно отнести:

♥ метод реконструкции культурных полей;

♥ метод моделирования культурных объектов;

♥ социокультурный историко–генетический метод;

♥ метод мозаичных реконструкций;

♥ метод социокультурных наблюдений;

♥ метод социопсихологических и социокультурных инверсий и др.

Специальные методы неприменимы в сфере других наук в связи с тем, что они ограничены особенностью конкретного предмета исследования, в данном случае в области культурологии.

Любое научное исследование может быть проведено с использованием как специальных, так и других – философских, общенаучных и специальных методов.

В теоретико–методологической литературе принято различать понятия «метод», «технология» и «методика». Понятие «метод», как об этом уже писалось выше, определяется как совокупность объединенных единым общим принципом исследовательских технологий, применяемых для решения конкретных исследовательских задач. Метод и технология тесно связаны друг с другом. Метод дает общее направление, общий принцип организации процедуры исследований, в то время как технологии составляют совокупность отдельных операций, обеспечивающих реализацию исследовательских задач. Технология – это совокупность ранее освоенных операций, определяющая конкретное действие (часто с применением специальных инструментов и орудий труда) по проведению задуманного исследования. Метод может состоять из нескольких последовательно расположенных или параллельно применяемых технологий, которые обеспечивают результат исследования. При этом технологии не представляют собой некий раз и навсегда утвердившийся порядок или последовательность процедур: с каждым новым исследованием технологии меняются, обогащаются, корректируются. Они тесно связаны с индивидуальными особенностями исследования, проводимого конкретным человеком или группой научных сотрудников, и обусловливают особый, неповторимый стиль исследования. Стиль в данном случае означает особые признаки, «почерк», повторяющиеся или, наоборот, всегда обновляющиеся способы, приемы или средства исследования, которым исследователь отдает предпочтение.

Помимо понятия «технология исследования» при характеристике метода применяется и другое понятие – «методика исследования». Данное понятие не затрагивает характеристику конкретных инструментов и орудий труда, но указывает на различные способы и приемы их использования. Так, в границах определенной технологии могут быть применены разные методики, т. е. сама технология может быть по–разному задействована и использована в исследовании в соответствии с существующими и разработанными методиками. Метод по своей природе концептуален, он сам является результатом научных исследований и создается как особое научное достижение, поскольку связан с определенными новыми теоретическими знаниями, отвечает определенному пониманию содержания и формы исследовательской деятельности, в то время как технологии и методики, применяющиеся в процедуре исследования, не несут серьезной теоретико–методологической нагрузки. Определяя процедуру конкретного исследования, они могут, не нарушая изначально заявленных положений и принципов исследования, свободно изыматься и заменяться другими технологиями и методиками. Так же точно они могут использоваться в другом исследовании, связанном с иными целями и задачами, потому что методики и технологии обладают относительной самостоятельностью по отношению к методу и не зависят от него. Эти общие положения фиксируют в определениях понятие и особенности метода, технологий и методик, составляющих процедуру исследования. Культурология, как и другие науки, в своем развитии полностью зависит от избираемых методов и методологий исследования, эффективности методик и технологий, что заставляет исследователя быть особенно ответственным, выбирая их в ходе подготовки к предстоящим работам.

2.3. Эмпирические и теоретические методы в изучении культуры

Два философски обоснованных (базовых) метода исследования – эмпирический и теоретический – постоянно соперничают друг с другом, как бы противопоставляя свои возможности, хотя на деле представляют собой две стадии единого исследовательского процесса. У. Куайн, один из влиятельных методологов, проводивших исследования культуры в XX в., в созданном им учении эпистемологического холизма выдвинул важное положение о приоритетности эмпирического исследования, подчеркнув, что «эмпирическая проверяемость является важнейшим критерием научного знания, который отличает его от метафизических спекуляций».[44] Созвучно этому тезису и известное положение марксистской теории: практика – критерий истины. И действительно – только реальные связи идеи и эмпирической достоверности позволяют судить о степени надежности и истинности того или иного суждения.

Значимость реального при обосновании идеального – один из существенных аргументов в пользу истины: ведь если идеальное не находит поддержки и подтверждения в реальном, то сделанные теоретические выводы об идеальном не могут полностью обеспечить достоверность. Поэтому поиск эмпирических подтверждений в отношении любого суждения является важным направлением в научных исследованиях. Особенно актуально оно в культурологии, поскольку нестабильность, расплывчатость определений, характеризующих эмпирическую данность культуры, заметно тормозят укрепление теоретико–методологического фундамента культурологии и ослабляют ее практическую значимость. Явление культуры исследователь не случайно стремится конкретизировать путем описания, что позволяет продемонстрировать объект исследования, хотя принцип описания не обеспечивает полной достоверности при выделении тех или иных ее признаков. Именно поэтому эмпирические исследования оказываются сегодня столь же существенными, как и теоретические, которые призваны направить поиск в нужное направление, определить возможности верификации культуры как эмпирически заданного объекта.

В противоположность эмпирическим наблюдениям теоретические исследования в основном связаны с созданием гипотез относительно явления и функций культуры. Они предлагают разные ориентиры и дают наводки в области эмпирического знания, выстраивают модели и схемы, которые могли бы помочь в выделении особенностей культуры, ее содержания и функций. Однако основная задача теории заключается не в том, чтобы накопить энное количество гипотез и предложений, а прежде всего в том, чтобы научиться выделять культуру как эмпирически заданный объект наблюдений, т. е. научиться точно и скрупулезно исследовать ее состояния, выявлять степень ее влияния на экономические успехи и исторические события.

Какие же пути, методы и способы могут обеспечить успех эмпирических и объективную значимость теоретических исследований? С чего следует начинать такого рода поиски? В любом случае – с гипотез, которые могут возникнуть как на эмпирическом, так и на теоретическом уровне, что сближает, соединяет эти способы исследования общими задачами и целями. Доля каждого из этих способов познания в общем стремлении к получению достоверных выводов в равной степени достаточно велика, но в одном случае связана с накоплением наиболее убедительных фактов, их систематизацией, анализом, а в другом случае – с накоплением предположений, гипотез, которые в конечном счете требуют опять же эмпирической проверки и надежных подтверждений. Задача теории – выделить и обосновать наиболее вероятные гипотезы эмпирического бытия культуры, в то время как задача эмпирических исследований – проверить эти гипотезы путем проведения наблюдений, экспериментов и постепенного накопления, систематизации и обобщений эмпирических данных, дающих новую работу теоретикам. Технологии эмпирических исследований связаны с такими традиционными способами изучения, как наблюдение, отслеживание, проведение экспериментов, т. е. с созданием условий, призванных обеспечить выявление искомого, проведение экспертиз, в ходе которых сопоставляются теоретические данные с эмпирически полученным результатом, проведение испытаний, т. е. проверка на эмпирическую достоверность, устойчивость полученного результата. Эмпирические исследования призваны не только собирать собственный материал наблюдений, но одновременно осуществлять проверку и корректировку результатов теоретических изысканий, отмечая как подтверждаемые, так и не подтвердившиеся теоретические положения и прогнозы, заставляя теорию расширять поле своих догадок, усиливать и углублять аналитическую работу, дополнять и обогащать свой философско–методологический рефлективный опыт.

Каждый из способов эмпирического исследования направлен на решение своей особой задачи. Такое простое для каждого действие, как наблюдение, превратившись в метод исследования, становится одним из самых сложных и трудных способов решения поставленных задач и добычи новой полезной информации. Особенность этого исследовательского метода заключается в том, что наблюдение всегда первоначально «отправляется в неизвестность», опирается на заранее подготовленные гипотезы и часто не имеет для собственной ориентации надежных указателей. Метод наблюдения призван определить поле поиска искомых и предполагаемых фактов, обнаружить и проверить их на достоверность, выделить и описать искомый объект, выявить его основные черты и признаки, определить его свойства, обеспечить возможность использования более углубленной и развитой технологии для продолжения исследований на новом научном теоретическом уровне. Эмпирическое исследование всегда похоже на разведывательную операцию, в связи с чем задача заключается не в том, чтобы обязательно получить окончательное решение поставленных задач, но прежде всего в том, чтобы правильно определить и верно ориентировать намеченные исследования.

Самое трудное в наблюдении – это опознание искомого. Вот тут–то и требуется от эмпирика–экспериментатора основательная теоретическая подготовка. Так, например, поисковая партия геологов разве сможет что–либо открыть или найти, если она теоретически слабо подготовлена? Разве археолог может позволить себе без хорошей теоретической подготовки организовывать свои экспедиции? Вряд ли можно сомневаться в том, что каждая экспедиция – геолога, археолога, этнографа, филолога – всегда тщательно подготавливается прежде всего в области теории, которая и является итоговым знанием, полученным в результате ранее накопленных наблюдений и теоретических обобщений. На этом основании можно утверждать, что эмпирик только тогда будет успешен, когда будет хорошо вооружен добротными теоретическими сведениями. Но и теоретик с нетерпением ждет результатов наблюдения, чтобы еще раз проверить и, если необходимо, – скорректировать свои теоретические выкладки, отказываясь иногда под давлением неопровержимых фактов от ранее сложившихся позиций и убеждений.

На самом деле между теоретическим и эмпирическим методами исследования нет противоречий. Теоретик и эмпирик неразрывно связаны друг с другом, ибо выполняют одну общую работу, только в одном случае мы имеем дело со сбором информации, а в другом—с ее тщательной разработкой. Их исследовательский труд составляет единое целое: в результате добычи и первичной обработки фактов закладываются эмпирические основы существования науки, в то время как теоретическая обработка фактов формирует каркас науки, ее содержание на основе суммирования всех собранных и полученных знаний.

Труд теоретика, как и труд эмпирика, предполагает высокую ответственность за полученный результат, часто имеющий большую значимость, как в политических, так и в экономических областях. Всю свою научно активную жизнь теоретик проводит среди книг, других изданий, отслеживая все то, что может быть связано в области информации со сложившимся полем его основных научных интересов. Ни на одно мгновение он не может ослабить контроль за беспрерывно поступающей научной информацией, корректируя и обогащая свой теоретический потенциал. Главные методы, которые он использует, – это различные приемы и формы систематизации и обобщений как новых теоретических идей, так и новых эмпирических данных. В ходе накопления и обработки поступающей информации теоретик по необходимости вносит коррективы и в используемые им методы исследований, создает и предлагает новые разработанные им методы, технологии и методики, призванные обеспечивать повышение продуктивности исследований в целях их расширения и углубления.

Все разработанные философией базовые методы – и прежде всего анализ и синтез, индукция и дедукция, абстрагирование и конкретизация – составляют неотъемлемый арсенал любого исследования.

Если анализ предполагает первоначальное расщепление объекта исследования, его разбор на элементы с целью их тщательного осмотра и изучения, то следующая операция – синтез – осуществляет обратное, т. е. воссоединение всех частей, восстановление целостности объекта. Данные операции позволяют изучить строение объекта, его внутренние особенности и свойства, функции каждого отдельно взятого элемента в строении целого. В культурологии это означает, что обнаруженный и атрибутированный как явление культуры объект последовательно исследуется сначала во внутренних связях и функциональных зависимостях его отдельных частей, а затем и в его внешних связях и взаимозависимостях с окружающей средой.

Другая задача может быть поставлена при использовании методов индукции и дедукции. Эти методы применяются тогда, когда сам объект нам до поры до времени неизвестен, но есть разрозненные признаки, указывающие на его существование. Индукция как метод предполагает сбор всех возможных и первоначально разрозненных фактов, их систематизацию, объединение, в результате чего получается некая общая картина явления, хотя и с множеством неизвестных составляющих. Дедукция на основе умозаключений и логических построений стремится к воссозданию целого, заменяя отсутствующие детали гипотетическими предположениями, которые в свою очередь подвергаются изучению по степени аргументированности и близости к достоверному. Исследователь в данном случае использует как эмпирический (сбор данных), так и теоретический (логический анализ) методы, которые в совокупности составляют индукцию и дедукцию. Так работают историки, археологи, сыщики и другие лица в тех случаях, когда необходимо провести реконструкцию конкретного объекта или события. Для культурологов он удобен тем, что не разделяет исследователей на эмпириков и теоретиков, напрямую объединяя эмпирические наблюдения с теоретическими идеями. Такой метод позволяет в ходе единого исследовательского процесса корректировать направленность поиска эмпирических данных, выделяющих культуру как предмет исследования, и, согласно этому, вносить поправки в теоретические построения.

Абстрагирование и конкретизация – также необходимые методы при исследовании культуры. Их суть заключается в том, что при изучении выделенного объекта можно осуществлять две диаметрально противоположные операции. С одной стороны, мы можем обособить в структуре объекта его отдельное свойство или отдельную часть (элемент) с тем, чтобы более внимательно изучить все ее характеристики и свойства. Такое отделение части от целого в качестве самостоятельного объекта исследования принято называть методом абстрагирования. Противоположным приемом можно считать метод конкретизации, в границах которого объект рассматривается как сумма всех частей, составляющих единый целостный объект исследования. Этот метод позволяет, с одной стороны, извлечь из объекта определенную деталь для последующего ее внимательного изучения (абстрагирование), а с другой – воссоединить все изученные детали в единое целое, что обеспечивает понимание его внутренней конструкции и функциональных особенностей. В культурологических исследованиях эти методы особенно важны, так как культура трудно поддается целостному анализу и конкретизации, но все же изучение ее возможно на основе абстрагирования отдельных ее свойств и признаков.

Мы видим, что при использовании методов анализа и синтеза, индукции и дедукции, абстрагирования и конкретизации в равной степени сочетаются эмпирические и теоретические знания, обеспечивающие целостность исследования.

В области собственно культурологической науки постепенно выделились специальные методы социокультурных наблюдений и социокультурной рефлексии. Метод социокультурных наблюдений отличается от общенаучных методов прежде всего тем, что в условиях его применения задаются те признаки и свойства, по которым можно узнавать и атрибутировать культуру с целью ее последующего углубленного изучения. Метод социокультурной рефлексии также предполагает предварительное знание свойств и особенностей культуры, но его спецификой является конструирование понятия «культура» на основе данных, полученных в результате социокультурных наблюдений. Иллюстрацией могут служить построения В. М. Межуева при определении идеи культуры в ее философском значении. В одной из последних его работ мы читаем, что «идея культуры»,

видимо, это не просто сумма накопленных о культуре эмпирических и теоретических обобщений, а особого рода «концепт», призванный решать иную задачу, чем просто научное познание культуры в ее многообразных и наглядно воспринимаемых формах проявления.[45]

Методы социокультурных наблюдений и социокультурной рефлексии являются высокоэффективной исследовательской технологией, относящейся к классу специальных методов, выработанных в структуре культурологии в ходе ее последовательного развития.

2.4. Структурные, функциональные и типологические методы исследования культуры

Структурный метод является общенаучным и может быть использован для исследований любой конкретной наукой, в том числе и культурологией. Но это не значит, что он может быть применен спонтанно, без предварительной подготовки поля или предмета исследования. Главное условие при использовании структурного метода – выделение строго очерченного предмета исследования. Именно наличие границ предмета исследования позволяет ставить задачу, связанную с изучением его структуры, которая должна быть охвачена и закреплена этими границами. Сущность структурного метода состоит в том, что при изучении выделенной и строго обозначенной области исследования должны быть обнаружены и изучены внутренние связи всех его составляющих, т. е. его внутреннее строение (конструкция). Ученый в этом случае ставит вопрос о том, с какой именно структурой – простой или сложной – он сталкивается. Простая конструкция характеризуется однородностью своих частей, и в этом случае она будет представлять интерес прежде всего в отношении комбинаций тех элементов, из которых она состоит, особенностей их сочетания и взаимосвязей. Задача исследователя в этом случае состоит в изучении того, что мы понимаем под структурой: как, в силу каких причин такая структура могла возникнуть, каковы ее природа и сущность.

Однако предмет исследования может представлять собой сложную структуру, когда ее определяющие элементы неоднородны и представляют собой разномасштабные, неадекватные по отношению друг к другу составные части, обладающие особыми способами членения, а иногда – и самостоятельными относительно обособленными структурами. В этом случае задача значительно усложняется, поскольку каждый элемент приобретает самостоятельный исследовательский интерес, а выяснение всех структурных закономерностей становится длительной и непростой процедурой. Самостоятельный интерес будет возникать и при определении причин и природы возникновения сложной структуры, выяснении внутренней логики ее построения.

Структурный метод широко применяется в физике (изучение строения атомов и микрочастиц), биологии (особенно в анатомии), этнологии (характеристика обычаев и обрядов, построения архаических обществ), лингвистике (изучение строения языка), литературоведении (анализ художественных произведений), семиотике и других научных дисциплинах. Однако в исследовательской практике культурологии применение структурного метода вызывает некоторые затруднения, связанные с тем, что явление культуры в качестве предмета исследования не обладает строго очерченными границами и тем самым не выполняет условия, необходимые для проведения структурного анализа.

Культуру в ходе исследований можно представить в двух формах – как бесконечное и неисчислимое идеальное (явление духа, а не материи) и как проявление идеального (духовного) в материальном, предметном мире. В первом случае применение структурного метода предполагает некий компромисс, в соответствии с которым ставится вопрос о рассмотрении структуры культуры не в замкнутом пространстве предмета, а в разомкнутом. В результате этого происходит подмена понятий и изучается уже не структура, а ее состав, т. е. из каких структурных характеристик (а не элементов) она в том или ином положении состоит. Так, одни специалисты изучают состав воды в реке, другие состав воздуха в атмосфере. Это происходит, когда объект исследования лишен конкретных ограничений и представляет собой нечто постоянно движущееся и изменяющееся.

Помимо общего взгляда на культуру как на необозримое целое в культурологии можно выбрать и другой подход, а именно ограничить пространство культуры условно по месту, времени, способу проявления и рассмотреть ее по составляющим, отдельным проявлениям и свойствам. Так, например, можно представить поведение человека как заданную состоянием общества или конкретной социальной среды программу, в результате чего поведение получает свои границы (как границы программы) и может быть исследовано методом структурного анализа. Примером такого анализа могут служить работы Ю. М. Лотмана, рассматривавшего состояние и состав русской культуры XVIII–XIX вв. как некое ограниченное пространство. В этом исследовании был применен структурный метод при рассмотрении «поэтики бытового поведения» в русской культуре XVIII в. как строго регламентированной программы, заданной социальной средой и эпохой. Такой же метод был продемонстрирован Лотманом и при исследовании влияния «театра и театральности в строе культуры начала XIX века». И в том и в другом случае автор выделил зависимость культуры от ограничивающих ее обстоятельств, что и создало необходимые условия для проведения структурного анализа.[46]

Но культуру можно рассматривать и через выделение отдельных объектов ее носителей. На необходимость конкретизации, опредмечивания культуры для реализации потенциалов структурного метода обращал внимание А. Леви–Стросс (один из классиков структурализма). Он считал принципиальным в ее исследовании именно стремление науки «растворить… реинтегрировать культуру в природу»,[47] т. е. рассмотреть ее истоки в форме естественно–природного образования как первоначально независимого от человека явления с тем, чтобы увидеть возможности преобразования этого явления культуры в нечто иное, находящееся в общественном потреблении и использовании. В этом случае условия применения структурного метода обеспечивались ограничениями культурного мира человека и его природными основаниями.

Культура как результат воли и самовыражения отдельного человека или группы людей, как традиция и преемственность вполне может выступать в форме отдельных ограничений – событий, изделий, фактов и отношений, позволяющих реализовать метод структурного анализа в пределах обозначенных границ. Именно в проявлении через частную волю культура предстает перед нами в своей дискретной форме, ограниченная объектом–носителем или группой объектов–носителей как определенным классом вещей.

Выявляя в объекте–носителе культуру как предмет исследования и осуществляя операцию по распредмечиванию объекта, можно в сделанной руками человека вещи проявить образ самого человека, создавшего эту вещь, а также смыслы созидания и творчества, которые проявлены в этой вещи. В этом случае, рассматривая состав предмета, можно в определенной форме воспроизвести и структуру мысли человека, создавшего предмет, его настроения и чувства, отношение к самому предмету и к потенциальному заказчику, что тоже позволяет использовать структурный метод при анализе культуры.

Возможность применения структурного метода возникает и тогда, когда мы выделяем культуру через конкретные, возникшие в поле ее действия предметы, которые носят по отношению к ней частичный характер, но обладают своеобразной представительностью по отношению к целостности, сохраняя в себе ее главные свойства. Так, гостям разливают чай определенного сорта по чашкам, но весь чай, какой существует на свете, невозможно попробовать и оценить. Этот пример иллюстрирует возможность замены общего особенным, например, культуры как общего конкретным предметом как ее представителем. Ни один представительный предмет не может заменить всей культуры, и на этом основании возникает необходимость сопоставлять и сравнивать различные объекты для того, чтобы расширить область восприятия и понимания культуры. При использовании метода сравнений (компаративистского метода) исследователь получает возможность выявить общие особенности конкретных предметов и явлений на основе изучения их разновидностей. Опыт замещения общего особенным и единичным используется в процедурах дегустации, экспертизы, в изучении образца, что, конечно, не обеспечивает полноты знания, но создает возможность суждений по аналогии,т. е. предварительного или приблизительного знания, допускающего различные виды исключения из правил. Но сам по себе процесс дегустации или экспертизы основан на сравнении должного (как ограничения) и данного (как реального), что позволяет проводить структурный анализ на основе установленного состава ограничений.

Структурный метод всегда отвечает на один и тот же основной вопрос: как устроен исследуемый предмет. Но одновременно с этим возникают и другие вопросы: а почему он устроен именно так и устойчив или неустойчив тот порядок структуры предмета, который открыл и описал ученый. И если данные вопросы остаются в компетенции структурного метода, то вопрос о значении и функциях каждой детали (элемента) на заданном участке исследования заметно выходит за рамки структурных исследований и ставит перед ученым новые более сложные задачи. В последнем случае структура предполагает не только четкую очерченность границ, но в соответствии с этим и относительную статику, которая должна дать возможность последовательного рассмотрения всей совокупности структурных образований в предмете.[48]

Для того чтобы расширить зону исследования и включить в изучение более богатый спектр вопросов, необходимо модернизировать структурный метод, обогатив его возможностями метода функционального. Функциональный метод обладает своими собственными задачами и возможностями, делая акцент в исследовании культуры на ее характеристике.[49] Функциональный анализ исследует и выделяет формы и способы воздействия культуры на окружающую среду, на нравственные потенциалы общества, расширяет творческую базу и углубляет сознание людей, совершенствует и укрепляет их духовные силы. Эти возможности культуры воздействовать на внешний мир и социальную среду принято определять как ведущие, базовые функции, и в ходе исследования приобретается возможность конкретных характеристик культуры, ее места и роли в общественной жизни. Включение функционального подхода в структурный анализ открывает новые возможности для исследования любого объекта, в том числе такого уровня сложности, как культура. Соединение структурного и функционального подходов в исследовании образует новый, более сложный по своим задачам и возможностям метод, который принято называть структурно–функциональным.

Какие новые возможности в исследовании культуры появляются в этом случае? Прежде всего, в ее изучение добавляется анализ элементов структуры не только как частиц самодостаточной конструкции, но и как необходимых ей составляющих, несущих определенные конструктивные и иные ответственные нагрузки. Их в науке принято называть функциями. Понятием «функция» обозначают особые свойства предметов или явлений, которые составляют их действенную часть и связаны с решением определенных задач в изучении структуры конкретного объекта. Если структурный анализ дает нам возможность убедиться в том, что исследуемый предмет имеет внутреннее строение, то функциональный показывает, что все конкретные детали структуры обладают еще и конкретными функциями, определяющими внутренние и внешние взаимосвязи в строении предмета и его воздействия на внешнюю среду. Структурно–функциональный анализ придает объекту новый облик, выявляет его функциональную значимость, объясняет его природу и придает каждому его элементу определенное значение. Структурно–функциональный метод как более сложная исследовательская технология помимо раскрытия структуры наделяет ученого знанием того, каковы реальные связи данного предмета с окружающей средой, и уясняет степень необходимости того или иного элемента в составе целого.

Особенной задачей структурно–функционального метода в этом случае будет являться рассмотрение не только структурных, но и функциональных связей как внутри осваиваемого объекта, так и в его связях с внешней средой. В отношении отдельных явлений культуры можно считать этот метод полифункциональным.

При изучении культуры структурно–функциональный метод имеет возможность не только раскрывать структурные образования и связанные с ними функции, но и осуществлять исследования изменений, происходящих под воздействием культуры. Так, от внутренних структур предмета можно перейти к изучению сложной системы внешних зависимостей, которые определяются установившимся взаимодействием среды и культуры.

Знание культуры, понимание ее специфики, умение вычленять ее особые признаки и функции дает возможность формировать новые методы исследования в границах интересов самой культурологии. Так, помимо применения структурного, структурно–функционального и функционального методов может быть использован и метод линейной регрессии. Он заключается в комплексном исследовании культуры в ходе ее эволюционных или ситуационных изменений на протяжении заданного времени. На общей оси развития культуры выделяются различные формы ее проявления, где особенно заметными становятся формы, повторяющиеся в однородных или неоднородных условиях. Этот культурологический метод содержит в себе как структурный, так и функциональный подходы, соединяя их с особой формой социокультурного наблюдения.

Типологический метод исследования решает иные задачи, нежели структурный и структурно–функциональный методы. Если последние ориентированы в культурологии на изучение внутреннего строения явлений и объектов культуры, то типологический и структурно–типологический методы направлены на систематизацию, классификацию и группировку объектов исследования.

Применение типологического метода становится актуальным, когда в условиях наблюдения и накопления эмпирического материала возникает необходимость группировки различных данных и объектов исследования. Принцип группировки обусловливается проблематикой, целями и задачами проводимого наблюдения, причем цели и задачи исследования могут быть разными. Их можно подразделить на несколько категорий. Во–первых, группировка может осуществляться по принципу случайного или преднамеренно выделенного признака;во–вторых, на основании реконструктивных исторически воспроизводимых признаков или признаков, продолжающих традиции исторических реконструкций в прямых итоговых наблюдениях.

Случайный признак обычно выделяется в ходе наблюдения, когда он становится часто встречающимся, выделяющим конкретные данные или объекты из общей массы собранного эмпирического материала. В этом случае возникает специальный вопрос о природе данного признака, его существенности в проведении исследования. Например, если при изучении объектов культуры мы наблюдаем, что одни из них имеют мягкую пластическую природу, а другие – угловато–грубоватые формы, то возникают вопросы и об особенностях их восприятия, о происхождении и природе названных свойств, их особенных признаках и характеристиках. Однако открытым для обсуждения остается вопрос о том, имеет ли смысл выделять данные объекты по названным признакам и соответствует ли это выделение цели и задачам исследования. Если, например, цель исследования – изучение особенностей, с одной стороны, зрительного, а с другой – слухового восприятия, то указанные признаки не имеют принципиального значения и могут быть проигнорированы. Но если исследование предполагает изучение воздействия на зрительное восприятие различных предметных форм, то выделенные особенности отдельных групп данных или объектов могут иметь решающее значение и в значительной степени определять итоги исследования. Однако, если ориентироваться не только на типологический метод исследования, цель и задачи могут быть расширены и углублены за счет его соединения со структурным методом. В этом случае метод приобретет новое название – структурно–типологический метод. Одновременно с этим могут решаться задачи относительно природы свойств и их места в иерархии классифицируемых предметов. Принцип случайного признака, как правило, используется тогда, когда исследователь входит в еще недостаточно изученный или вообще новый для себя мир объектов исследования. В ходе повторных или расширяющихся типологических исследований происходят изменения в их содержании, и на место случайного признака в роли ориентира приходит преднамеренно выделенный признак или преднамеренно выделенная группа признаков. Такое выделение становится возможным только после завершения предварительных исследований, основанных на принципе случайности.

Преднамеренно выделенные признаки обладают иной природой и иным значением, определяя новый, более высокий, уровень типологического исследования. Преднамеренное выделение признаков опирается на уже накопленный материал и сначала может проходить как более внимательное, целенаправленное изучение результатов и итогов первоначальных исследований по случайным признакам. Так, например, происходит пересмотр материала по итогам археологического или этнологического исследования, в этом случае выявляются новые качественные характеристики и признаки, составляющие основу классификации этого материала. Например, по результатам археологических находок выстраиваются типологии изображений животных, зооморфных и антропоморфных изображений, не поддающихся расшифровке знаков, других памятников. Подобные типологические исследования проводятся и по материалам этнологических и культурологических экспедиций, с той только разницей, что в итогах культурологических экспедиций значительное внимание уделяется не прошлому, а настоящему состоянию культуры и реальным взаимодействиям прошлого с настоящим.

Преднамеренно выделенные признаки могут быть использованы и для полевого исследования, т. е. в тех случаях, когда выясняется роль и значение конкретных форм проявления культуры в условиях малоизученной среды. В этом случае отслеживаются только явления с преднамеренно выделенным признаком или совокупностью преднамеренно выделенных признаков для того, чтобы зафиксировать их различие. Не ограничивая себя исключительно задачами классификации, исследователь вправе заняться изучением более глубоких и основательных различий выделенных объектов. Так, например, он может поставить задачу изучения реальных воздействий объектов из обособленных им типологических групп на окружающую среду. Значительный интерес может представить также характеристика типологических групп, данная на основании выявления изменчивости и динамики составляющих ее объектов, которые могут обладать разной степенью устойчивости или неустойчивости в составе такой группы. Ход подобного исследования определяется вычленением ряда данных или предметов, являющихся непосредственными носителями выделенных признаков, и группы предметов, не имеющих заранее преднамеренно выделенных признаков. При проведении такого исследования ряд предметов и данных, оказавшихся без искомых признаков, может быть изучен отдельно для того, чтобы выяснить, например, причины отсутствия последних или наличие других признаков, позволяющих создать новые дополнительные типологические группы.

Если решено провести именно типологические исследования, то могут быть поставлены задачи не только по группировке и классификации данных или предметов, но и по изучению источников, в соответствии с которыми признаки явлений культуры могли приобрести то или иное различие, образовать разные типологические группы. В этом случае необходимо обратиться к истории таких групп, определить причины их образования, функциональную обособленность, специфику воздействия и влияния на окружающую среду.

При определении особенностей типологических групп мы чаще всего сталкиваемся с задачами построения исторической типологии культур на основе их разделения на группы по социально–историческим или историко–географическим признакам. Такие исследования учитывают историческую подвижность первоначально однородной культуры, которая в ходе ее исторических изменений разветвляется и преобразуется в систему новых культур, определяемых другими возникшими условиями развития. Здесь оказываются необходимыми и новые подходы, определяемые использованием реконструктивных исторически воспроизводимых признаков. Этими признаками могут быть особенности хозяйственно–производственной деятельности, религиозных ориентаций, а в более поздние времена – и социально–экономических устройств, политических направлений. Метод исторических реконструкций широко применяется в исследованиях при построении исторической типологии культур. Он частично освещен Ю. М. Лотманом при изучении дописьменной и письменной стадий развития.[50]

Историко–географическая типология представляет собой современный этап типологизации исторически заданных мировых культур, важными признаками которых в настоящее время становятся состояние хозяйственно–производственной деятельности, степень экономической и политической самостоятельности, уровень и характер религиозности, особенности социально–экономического положения и политического устройства. В историко–географическом ракурсе современное состояние культуры предстает еще более многообразным в своих типологических особенностях, так как не только представляет собой исторические линии развития, но и дает полную картину различных исторических форм и стадий, определяющих состояние современных обществ.[51]

Не только обращаясь к формальной типологической классификации, но и углубляясь в изучение природы классификационных различий, культурология стремится преодолеть некоторый описательный формализм, свойственный определенным процедурам исследования, проводимым, например, в археологии, этнологии или лингвистике. Часто встречающиеся в гуманитарных науках описательность и перечислительность не являются лишним источником информации и вносят важный вклад в современные знания о культуре и их типологических особенностях. Но вслед за сбором этих важных сведений обязательно должна осуществляться следующая стадия типологизации, на которой проводится качественный анализ накопленных фактов, а вслед за этим – и раскрытие природы замеченных типологических различий, причин их возникновения, функциональных особенностей, направленности и специфики их воздействия на окружающую среду.

Часто для расширения и углубления типологических исследований объединяют структурный и типологический методы. В этом случае структурный подход в соединении с типологическим методом будет выявлять не только однородность явлений или предметов, образующих группы, но и особенности их внутренних структурных связей. В этом случае становится возможным провести дополнительную дифференциацию предметов и явлений по структурным характеристикам внутри типологической группы, что может значительно обогатить результаты типологических исследований. Тогда метод будет называться уже не просто типологическим, а структурно–типологическим. При этом цель исследования и его задачи дополнительно корректируются за счет включения вопросов о структурном соответствии или несоответствии отдельных фактов, явлений и данных в той или иной типологической группе.

Постепенно в процессе развития культурологии выработался и специальный непосредственно культурологический метод культуральной классификации. В его основе лежит группировка различных форм проявления культуры и создание типологии культурных объектов как специфических форм проявлений духовной жизни человека и общества. В этом случае по различным типологическим признакам могут группироваться объекты материального и идеального происхождения, преобразованные человеком природные и социальные явления и объекты, социальные системы, а также индивидуально–личностная и общественно–коллективная специфика изучаемых объектов, проявления их в повседневной жизни человека, группы людей.

2.5. Системный метод в исследовании культуры

Помимо задач, связанных со структурной, структурно–типологической и функциональной характеристиками рассматриваемого объекта в современной науке, широкое распространение получил системный метод.[52] В его задачу входит развитие и углубление исследований, в границах которых объект начинает рассматриваться не только как совокупность взаимосвязанных элементов, но и как некое законченное целое, обладающее внутренним единством, иерархией взаимодействующих частей, подчиненностью всех элементов системообразующему центру. Главное отличие системы от структуры заключается в том, что система предполагает определенную функциональную самостоятельность, в то время как структура не рассматривается с этой стороны и предстает перед исследователем исключительно как конструкция, построение, взаимосвязь деталей и элементов без уточнения принципов, объединяющих исследуемый объект. Система всегда имеет относительно замкнутый характер и может быть неподвижной, как чертеж, или, наоборот, активно действующей, как человеческий организм, как созданный человеком работающий агрегат.

Цель системного метода исследования – выявить внутреннюю организацию, постичь природу и установить логику того порядка, который способен дать ученому шанс понять все стороны и грани наблюдаемого объекта как самоорганизующейся или осознанно воспроизведенной его целостности. Правильный, последовательный и тщательный анализ объекта с точки зрения его системной природы ориентирован не на подробное описание, а прежде всего на определение всех его функциональных зависимостей и связей, которые обусловливают целостность и функциональное единство самого объекта.

Системный метод широко используется для исследований в области точных наук, естествознания, общественных и гуманитарных наук, истории, археологии и этнологии, психологии, филологии, искусствознания и др.

Важными условиями для проведения системных исследований являются целостность объекта, его внутренняя самостоятельность и относительная автономность. Эти условия становятся причиной возникновения определенных методологических трудностей, поскольку предполагают поиск системообразующего фактора еще до изучения целостного объекта. Культура как объект и предмет исследования может удовлетворять требованиям целостности и самостоятельности как общественного явления, но не автономности, поскольку ее восприятие не может исходить из строгих определений ее границ. Для выполнения условия понимания культуры нужно обособить то или иное проявление культуры и представить для исследования лишь одну из ее частей или граней. Но такой подход будет искусственно ограничивать культуру, а вместе с тем и полноту ее сущностных характеристик.

Соответственно, чтобы использовать системный метод в культурологии, необходимо рассматривать не культуру вообще, с ее многогранностью и безграничностью, а отдельные формы ее проявления. Например, искусство или религия, философия или наука, моральное или правовое сознание. Все они могут существовать как система, но, являясь частью культуры, могут рассматриваться и как элементы ее системы при условии, что и сама целостная культура будет проинтерпретирована как система. Но такое понимание культуры станет возможным только в том случае, если мы абстрагируемся от ее всеобщности, всеохватности, выделим ее в социуме как относительно автономное явление и наделим особыми функциями воздействия на окружающий мир, свойственными только ей. Иными словами, части культуры могут рассматриваться как относительно автономные системы, в то время как ее определения, существующие в настоящее время в научной и научно–популярной литературе, не предоставляют такой возможности, так как не наделяют культуру внутренней самостоятельностью и относительной автономностью. Вероятно, именно стремление применить метод системного анализа к явлениям культуры в большинстве случаев и подталкивает исследователей к явно назревшей необходимости дать строго научное определение самому явлению культуры. Именно оно должно ответить на общий вопрос: может ли культура как целостное явление быть системой, т. е. независимым объектом исследования, или не может, так как таковым объектом она не является.

В последнем случае, используя опыт системных исследований, накопленный в смежных науках, культурология стремится к дифференциации культуры как по видам духовной деятельности, так и по формам ее проявления. Это дает возможность обнаруживать системный характер объектов в элементах культуры, но не в ее целостности.

Системные исследования объектов культуры учитывают их неоднородность. При классификации таких объектов выделяют разные типы систем. Их можно разделить на естественно–природные, исторически–сложившиеся, искусственно–созданные, возникшие в результате творческой воли человека как предметные формы, а также идеальные,т. е. существующие как логически связанные мысли, идеи, проекты только в сознании людей, воображении, чертеже или замысле.

Естественно–природные системы входят в круг исследований культурологов, это связано с тем, что определенная часть природы испытывает давление со стороны общества, т. е. вкусов, пристрастий, что порождает преобразование природных объектов. Например, можно производить изменения различных видов растений, приспосабливая их к своим вкусам и интересам. Именно с этого еще в Риме возникло осознание роли культуры как фактора воздействия человека на естественно–природные объекты. Человек научился изменять рельеф местности по своей воле, преобразовывать и реорганизовывать животный и растительный мир, создавая парковые зоны, выращивая новые сорта растений с различными функциями, в том числе и с эстетическими. Не только природа представляет собой многообразие естественно–природных систем, но, как мы видим, и взаимодействие с ней человека тоже может восприниматься как системность, подлежащая исследованию. В основании любой системы должен быть обнаружен и определен фактор системности, т. е. то организующее начало, которое придает объекту системный характер, создает направленность в его функциональной специфике.

Более сложными для исследования являются исторически складывающиеся социальные системы, которые возникают вне и сверх естественно–природных закономерностей. Такие системы обладают своими особенностями, поскольку управляются изнутри интересами и потребностями составляющих их индивидов. Следовательно, социальные системы находятся в зависимости и от культурного фактора, т. е. от тех индивидов, потребности и интересы которых становятся доминирующими в общественной среде. Определение функций культуры в этих условиях – одна из важных задач современного культуролога. Системные объекты могут иметь две формы существования – как создаваемые человеком, так и самоорганизующиеся. Они могут иметь разные уровни:

♥ микросистемы, связанные с объединением людей в те или иные незначительные сообщества (семьи, социальные группы, партии) и обладающие относительной свободой для человека как члена микросистемы;

♥ макросистемы, образующие общины, племена или государства различного типа – от тираний до сложносоставных, многоэлементных империй, где человек невольно становится элементом системы, причем выход его из данной системы затруднен или невозможен;

♥ мегасистемы, образующие крупные межгосударственные объединения, цивилизации, единые системы мирового значения, которые полностью овладевают человеком.

Все социальные системы в своем основании имеют определенную культурную базу, которая во многом определяет их эффективность (высокую степень возможностей в реализации своих функций) или их неэффективность (слабую степень реализации своих функциональных возможностей). Выявление значимости этой основы и ее роли в развитии систем, степени их продуктивности – важная задача.

Искусственно созданные системы охватывают прежде всего богатое разнообразие технических новшеств, от первобытной каменной индустрии до современных компьютеров и нанотехнологий. В таких системах коэффициент присутствия интеллекта человека как творца резко повышается. Роль культуры в этом случае сводится к приданию той или иной системе человеческого смысла, эффективности системы в повседневной общественной жизни человека и его сообщества. Выявление этого компонента культуры в системных исследованиях, определение смысла значения той или иной искусственно созданной системы – важная задача культурологического анализа.

Идеальные системы являются наиболее сложными для любого ученого, в том числе и культуролога. Их специфика заключается прежде всего в том, что они не существуют материально, но образуют «эфемерный» мир человеческого мышления, воображения, веры, совокупности настроений и чувств, которые создают особую область беспрерывно изменяющихся систем. Здесь присутствие культуры достигает своего максимума, является важным определяющим и системообразующим фактором идеальных систем, что представляет особый интерес для культуролога и формирует особые способы исследования их данных.

Так, например, возникает вспомогательный метод мозаичных реконструкций. Его сущность заключается в том, чтобы улавливать и фиксировать различные формы проявления культуры в качестве относительно обособленных идеальных систем, с тем чтобы затем, последовательно сопоставляя и связывая их друг с другом, выстраивать некое общее поле (общую конфигурацию) этих систем как единого социокультурного пространства. В этом случае возникает возможность увидеть в культуре общность функциональных связей и зависимостей при разных строениях и структурных характеристиках ее отдельных форм. Существуют и другие специальные методы исследования культуры как совокупности взаимодействующих систем. Например, метод реконструкции культурных полей. Его сущность определяется стремлением представить культуру как некое культурное поле, напоминающее поле электромагнитное, в которое погружена та или иная группа людей. Культурное поле в данном случае представляет собой систему, состоящую из множества мелких подсистем, которые обусловливают невидимую, но хорошо ощущаемую культурную общность людей, социальных групп и объединений как внутри себя, так и между собой. Метод реконструкции культурных полей предполагает систему наблюдений и фиксаций отдельных проявлений культурного поля. Его признаками являются тенденции к сотрудничеству и объединению непосредственно на основе идентичного культурного опыта. Этот опыт может появляться в условиях интеллектуального самоопределения, когда имеют место укоренившиеся традиции и определенные формы воззрений и поведенческих стереотипов, передаваемых от поколения к поколению.

В любом случае системный анализ применительно к культурологии означает выявление культурной составляющей в исследуемой системе.

В культурологии системный метод применяется для анализа отдельных форм и проявлений культуры, но главное – для рассмотрения ее целостности, структурных иерархий и взаимозависимостей в явлениях культуры, а также взаимных связей и функциональных особенностей ее отдельных компонентов. При системном изучении культуры возникают и свои особые проблемы: системный подход предполагает ограничения в исследовании культуры, поскольку для проведения анализа должна быть выделена такая форма культуры, которая будет обособлена от других ее форм.

Таким образом, системный метод рассматривает взаимосвязи частей в изучаемом объекте не как рядоположенные, а как тесно взаимосвязанные и соподчиненные общим целям и задачам. Объект, исследуемый системным методом, предстает перед нами как целостно действующий агрегат, где все детали и части направлены на выполнение определенной работы, которая задана главным рабочим механизмом, выделяемым в качестве центрального звена, обычно обозначаемого как системообразующий фактор (принцип). Задача системного метода состоит не в том, чтобы показать внутренние взаимосвязи исследуемого объекта, а в том, чтобы выявить их рабочие функции, определить положительную роль каждого элемента при слаженном действии целого.

2.6. Генетический, реконструктивный методы и метод моделирования в исследовании культуры

Генетический метод – один из определяющих при изучении природы и первоначальных функций того или иного объекта, явления или предметных форм. Он широко применяется в естественных науках (физике, химии, биологии) для определения причин возникновения исследуемых явлений и медицине при диагностике заболеваний. Этот метод является базовым в генетике, используется в истории (изучение причин возникновения того или иного исторического события), археологии (определение природы той или иной находки) и других науках. Особое место он занимает в такой науке, как логика, поскольку не требует какой–либо специальной аргументации суждений и умозаключений. Благодаря последовательности логических операций, связанных с осмыслением и выявлением генетических истоков того или иного явления, этот метод постепенно формирует и наполняет содержанием суждения и умозаключения относительно природы и сущности изучаемого объекта. Благодаря этому он может быть эффективен в тех случаях, когда природа объекта не может быть изучена на основе заранее полученных данных. Специфика этого метода заключается в том, что по ходу проводимого исследования приобретается последовательно и аргументация, выявляющая объект и его особенности. Таким образом, данный метод наиболее эффективен при изучении процессов порождения кого–либо или чего–либо, так как не требует особых предварительных условий, кроме фактологических данных самой науки.

В отношении к культуре генетический метод может способствовать анализу вопросов о зарождении того или иного явления в древнейших пластах культуры, о возникновении составляющих элементов различных культур (искусства, науки, морали и др.), а также позволяет поставить вопрос о рождении самой культуры, ее исторической неизбежности и социальной обусловленности.

Применение генетического метода в обязательном порядке предваряется основательным изучением фактологических материалов и требует тщательной проработки проблемной ситуации, четкого формулирования исследовательских задач. Наиболее важной процедурой является гипотетическое определение времени и места возможного проявления искомого объекта. Поиск предполагаемого местонахождения искомого объекта определяется двумя основными показателями. Первый из них – фиксация самого раннего факта существования данного объекта; второй – фиксация того времени, когда форма искомого объекта, пусть даже самая архаическая, отсутствует. Обозначение верхней и нижней грани присутствия и отсутствия искомого объекта выделяет тот отрезок времени, в границах которого и предполагается его становление.

Последовательный анализ различных форм детерминаций, которые возникли в сложившихся условиях и границах изучаемого временного отрезка, постепенно позволит сформировать ряд правдоподобных гипотез возникновения искомого объекта. Следует еще раз особенно подчеркнуть, что подготовка к выдвижению соответствующих гипотез должна основываться на предельно полном и тщательном изучении фактологического материала в границах выделенного временного участка. Нужно помнить о том, что любая степень недобросовестности, излишней спешки, неподготовленности, недосмотренности эмпирического материала обязательно приведет к погрешностям в выводах и, следовательно, к ошибочным, искаженным представлениям о ходе генезиса искомого объекта.

Отбор гипотез потребует в то же время внимательного отношения к собранному материалу. В этом случае следует тщательно изучить все накопленные данные с тем, чтобы выдвинуть наиболее подтверждаемую гипотезу, которую, в свою очередь, необходимо подвергнуть анализу и проверке на базе накопленного материала и вновь проведенных наблюдений. В дальнейшем гипотеза может проверяться на новых данных, появляющихся при эмпирическом сборе фактологического материала. В зависимости от результатов проверки она может быть укреплена или поколеблена. Это значит, что будут получены новые подтверждения выдвинутой гипотезы или возникнут новые сомнения в ее достоверности, а это, в свою очередь, заставит продолжить поиск наиболее надежных и близких к истине гипотез. Длительный срок существования гипотезы, систематически подтверждаемой все новыми и новыми фактами, делает ее устойчивой и усиливает доверие к ее утверждениям. Но ученому все же не помешает относиться к полной достоверности гипотезы с некоторым сомнением, это только способствует уточнению складывающейся теории и обеспечивает ее защиту от возможных корректировок или опровержения, в определенных обстоятельствах.

В культурологических исследованиях при помощи генетического метода можно устанавливать не только причины, порождавшие тот или иной культурный объект, явление или изменение, но и природу самого явления или объекта. Определение такой природы предполагает обязательное объяснение причин возникновения и функциональной специфики такого явления (объекта). Именно изучение, а также определение причин, по которым возникло явление (объект) и его природа, подводят нас к самому главному в генетическом исследовании – сущности объекта как совокупности наиболее устойчивых и внутренне определяющих его свойств.

В культурологии в системе генетических исследований наиболее значимым является социокультурный историко–генетический метод, который опирается на три важных положения:

1) на положение об обусловленности генезиса любого культурного явления или объекта причинами, лежащими в области социальных изменений, поскольку культура принадлежит к классу социальных явлений и возникновение любого ее явления может происходить только в силу социальных причин и необходимостей;

2) на положение об исторической последовательности процессов формирования отдельных признаков и свойств культурных явлений или объектов, отрицая возможность появления культурных явлений (объектов) в готовом, законченном виде, что заставляет отслеживать сменяющие одна другую стадии становления изучаемого явления;

3) на положение о постепенном зарождении и вычленении искомого явления в каком–либо ином явлении, которое можно считать материнским лоном культурного объекта. Процесс зарождения и постепенного обособления в этом случае будет напоминать процесс кристаллизации в геологии или процесс последовательного эмбрионного вызревания самого человеческого организма в чреве матери.

Помимо социокультурного историко–генетического метода, используемого в научной культурологической литературе, появился и другой подход (метод) к генетическим проблемам. Он получил название культурогенеза.[53]

Метод культурогенеза, в отличие от социокультурного историко–генетического метода, рассматривает явления культуры как беспрерывно возникающие и обновляющиеся, тем самым рассматривая проблемы не возникновения, а непрерывного развития культурных форм. Этот метод предполагает необходимость сравнений различных состояний явлений культуры для обоснования и доказательства ее непрерывного развития. Метод культурогенеза имеет иную природу по сравнению с социокультурным историко–генетическим методом. Если в исследовании используются принципы культурогенеза, нет необходимости тщательно изучать обширный фактологический материал того или иного периода, выделять время возникновения того или иного события, факта. Используя метод культурогенеза, следует начинать не с истоков, а с фиксирования самого объекта в том времени, которое наблюдает исследователь, с тем, чтобы произвести сравнение с его прошлым состоянием или с состоянием, которое еще будет. Культурогенез в сравнении с социокультурным историко–генетическим методом, как правило, носит частный характер. Он ограничен по проблематике, целям и задачам исследования, поскольку в соответствии с условиями исследования выделяются отдельные эпизоды, конкретные объекты и иногда – отдельные типологические группы культурных объектов.

Помимо генетических исследований в культурологии широко используются и методы, задача которых состоит в воспроизводстве тех или иных культурно–исторических фактов. К таким методам относится реконструктивный метод. В ходе его использования встает задача сбора максимального количества данных о ранее существовавшем или частично разрушенном культурно–историческом объекте. На основе этих данных по принципам совместимости отдельных деталей, восстановления структурных характеристик, конкретных форм выражения восстанавливается приблизительный облик целостного объекта. Реконструктивный метод особенно значим при переводе в статику динамических форм развития культуры. Такие преобразования необходимы в ходе изучения динамических процессов в истории культуры и ее современном развитии.

Для изучения различных состояний культурных объектов оказывается полезным и метод моделирования, широко применяемый в науке и технике. Его задача – выявить наиболее важные конструктивные части исследуемого объекта и передать его общую характеристику в сокращенной, ограниченной главными, определяющими деталями и функциями форме. Также моделирование широко применяется при проектировании объектов культуры, изучении и испытании их базовых характеристик.

Как мы можем видеть, культурологические исследования широко используют как общенаучные, так и специальные собственно культурологические методы и технологии, которые позволяют приобретать новые знания о природе и закономерностях развития культуры.

2.7. Специфические методологии исследования культуры

2.7.1. Феноменология и герменевтика

Сведения, касающиеся феноменологии и герменевтики, изложены несколько упрощенно. Оба понятия рассмотрены только в аспекте методической применимости. С основаниями феноменологической методологии (разрабатывавшейся немецким философом Э. Гуссерлем) и герменевтики (основоположником которой считается Ф. Шлейермахер, а развернутую разработку которой осуществил Г. – Г. Гадамер) легче всего ознакомиться, обратившись к учебному пособию С. А. Иванова.[54]

► Феноменология – это философское учение о феноменах и их постижении. Термин «феномен» трактуется как явление сознанию, обнаруживающееся через чувственное восприятие. Иначе говоря, феномен – то, что дано сознанию исследователя.

Ключевое методологическое положение феноменологии заключается в том, что все содержание познания может и должно быть сведено к чувственному восприятию, посредством которого исследователь и пробивается к реальности.

Материал чувственного восприятия обнаруживается, если предмет исследовательского внимания как бы поворачивается разными сторонами. При этих «поворотах» меняется психическое содержание, характеризующее феномен. Считают, что феномен меняется от времени, места и контекста чувственного восприятия. В каждом акте такого восприятия открывается (может быть, точнее – полагается) новый смысл, инвариант смысла изучаемого явления. То есть мы анализируем предмет через то, что явлено нам. Причем наше восприятие любой из сторон «достраивает» предмет до его целостного образа. Но поскольку полнота восприятия каждый раз различна, то и открывающиеся смыслы, явленные образы – тоже разные.

Когда мы исследуем какой–либо памятник культуры (например, «Медный всадник»), он может быть дан нам с разных сторон – в непосредственном созерцании, в воспоминании, в чьем–то сообщении о нем, в эмоциональном переживании и т. д.

Процедура феноменологического исследования заключается в фиксации и описании явления (памятника) через призму сознания. Описания явления как поворачиваемого разными сторонами и вскрытия обнаруживаемых смыслов.

Отличие феноменологической установки от естественнонаучной очевидно. Естественник пытается увидеть не то, что представляется, а то, что есть на самом деле (это и есть научный факт). А затем выявить существенные отношения между фактами (закономерности).

А для феноменолога неважно, есть объект исследования на самом деле или его нет. Кентавра или Медузы Горгоны нет, но их можно изучать. Вопрос состоит в том, в чем смысл изучаемого? Как данный феномен является нашему сознанию?

Таким образом, феноменологу надо фиксировать непосредственно данное сознанию и при этом интуитивно улавливать смыслы этого данного.

Феноменологическое исследование – описание того, что дано в чувственной и умственной интуиции исследователя. Важно, как мы видим, воспринимаем и делаем акцент на том, каким образом (стороной и смыслом) предмет исследования представлен нашему сознанию.

В разных актах осмысления проявляется разное: в воспоминании – одно, в эмоциональном переживании – другое. Поэтому надо прояснять акты данности нам предмета изучения, «расшифровывать» акты воображения, воспоминания, любви или ненависти.

В результате анализа мы должны получить знание о том, как исследуемое явление культуры представлено нам. Это и есть знание того, каково оно в сущности, каков его смысл.

Например, психология верующих раскрывается в том, как предметы культа, например, выглядят в их глазах.

Феноменологическая установка нацелена на раскрытие того, как явление культуры представлено нам, существует для нас (а не вообще). В восприятии чего–либо культурологом от этого нельзя избавляться, сводя познание к наблюдаемым наличным объективным фактам. В культурологическом исследовании важно то же, что и в художественном созерцании – чувственная составляющая, так как культуролога интересуют не факты сами по себе, а ценностные смыслы.

Феноменологическая методология сочетается с герменевтикой.

► Герменевтика в широком смысле – это искусство и теория истолкования текстов.

Процедура истолкования уходит корнями в древность и связана с появлением «священных текстов» (Библии, например). Эти тексты – чрезвычайно значимые, многозначные, многосмысленные и в целом, и в частностях.

В культурологии ХХ в. не только священные книги, но каждое явление культуры стали рассматривать как текст, систему знаков, несущих ценностные смыслы. Еще в XIX в. Ф. Шлейермахер трактовал герменевтику как метод понимания исторических памятников и текстов. Но что значит понять памятник или текст?

Г. – Г. Гадамер заметил: чтобы что–то понять, надо это истолковать, но чтобы истолковать нечто, надо уже обладать каким–то его пониманием. В связи с этим он подчеркнул, что всякое понимание – это языковая проблема. Ведь слово (или другой знак) как открывает, так и скрывает смыслы. Значения слов нам известны, но в то же время слова и их сочетания многозначны. И многие другие знаки (музыкальные, например) – тоже.

Что же необходимо для того, чтобы понимать явления культуры как тексты? Гадамер считал, что текст надо рассматривать сам по себе, не используя никаких дополнительных данных о нем. Смысл текста ни в коем случае нельзя сводить к замыслу.

Пытаясь понять текст, его смысл, надо продумывать дистанцию, разделяющую текст (автора, время), и воспринимающего этот текст. Выявляя смысл текста, надо пытаться применить то, что в тексте, к себе. Отнести к себе заложенное в нем сообщение. Важно при этом учитывать не то, что «хотел» сказать автор, а то, что было сказано на самом деле, что «сказалось». Следует связывать то, что «сказалось», с современностью, ведя диалог с текстом.

С этого практически и начинается герменевтическая процедура познания, т. е. с как бы «предпонимания», комплекса неосознанных знаний (установок, идеалов, предпочтений, оценок), «мгновенно мотивирующих, определяющих и предвосхищающих наше непосредственное понимание» текста, предвосхищение смысла в качестве жизненного опыта.[55] На этом, как отмечает С. М. Филиппов, основано собственно понимание, интуитивное знание о тексте, его смысле и предназначении. Далее необходимо осуществить выражение понимания, собственно истолковать сообщение, которое несет текст. Затем вернуться к началу, к внутреннему диалогу с текстом для уточнения верности истолкования.

2.7.2. Психоанализ

В современной культурологии предпринимаются активные попытки использовать психоаналитические методики для изучения явлений культуры. Они основаны на концепциях классического фрейдизма и неофрейдизма, в которых развивались представления о значении бессознательного в жизни человека и общества. Как отметил Э. В. Соколов, психоанализ в самом общем смысле – это «стремление выявить скрытые мотивы действий, мнений, истоки морально–психологических установок личности».[56] В сфере бессознательного подготавливаются «роковые решения», вызревают побуждения к героическим или преступным действиям, «которых не ожидает ни само лицо, совершающее поступки, ни его окружение».[57]

Объясняя происхождение и функции культуры, такие ее формы, как религия, мораль, искусство, политика, разные психоаналитики конструируют разные бессознательные механизмы. Свои клинические наблюдения и свой метод объяснения неврозов каждый психоаналитик использует в качестве исходного пункта для объяснения массовых социокультурных процессов.[58]

Разные психоаналитики по–разному понимают культуру и ее связи с бессознательным. По мнению Э. В. Соколова, З. Фрейд видел в культуре систему запретов, ограничивающих и вытесняющих естественные (в основе бессознательные) влечения, а К. Юнг понимал культуру как систему символов. В качестве символов культуры, по Юнгу, выступают духи, демоны, боги, идеи, законы, научные теории и т. д. Широко распространенные культурные символы – крест, круг, золотой цветок и др., повторяются в разных культурах. И если освобождать их (в исследовании) от личных и случайных ассоциаций, мы приближаемся к пониманию прасимволов – архетипов, которые устойчивы и универсальны. Эти архетипы присутствуют в сознании всех людей и способствуют их взаимопониманию.

Психоанализ как методология познания культуры основан на этих и подобных им представлениях. Методически психоаналитические процедуры ведут к тому, чтобы, преодолев цензуру сознания (ложные представления, установки и предубеждения), выйти к глубинным истокам культурных событий, творчества, поведения людей.

При этом используется то, что характерно и для медицинской практики психоанализа. Внимание исследователя сосредоточивается на материале неконтролируемых или слабо контролируемых сознанием мыслей, чувств, действий. Получить какое–то представление о них можно, исследуя человеческие сновидения, описки, оговорки, «случайные» события, встречи, спонтанные (необъяснимые рационально) поступки, массовые явления, подобные коллективной панике, моде и т. д.

Помимо этих методологий, современные исследователи разрабатывают и иные, очевидно нестандартные, постмодернистские способы осмысления культуры и ее явлений.

2.8. Постмодернистские методологии осмысления и постижения культуры

Творческая деятельность, отличающая человека–интеллектуала от человека массы, направлена на созидание новых продуктов культуры. Многие постмодернисты связывали ее с деятельностью художника и ученого. Для Р. Барта, посвятившего этому вопросу специальное сочинение «Структурализм как деятельность»,[59] творчество художника становится идеальной моделью, собирающей в себе основные черты продуктивного мышления.

Между тем, Барт не отрицал, что каждого аналитика и творца, занимающегося «оперированием структурой», следует называть «структуральный человек». А любую работу с интеллектуальными структурами можно назвать структуралистской деятельностью. В интеллектуальном творчестве структурой называется всякое «направленное, заинтересованное отображение предмета».

Метод мышления «структурального человека» заключается в том, что он

берет действительность, расчленяет ее, а затем воссоединяет расчлененное. Незначительность на первый взгляд операции на деле оказывается весьма существенной, поскольку «в промежутке между этими двумя объектами, или двумя фазами структуралистской деятельности, рождается нечто новое, и это новое есть не что иное, как интеллигибельность в целом. Модель – это интеллект, приплюсованный к предмету, и такой добавок имеет антропологическую значимость в том смысле, что он оказывается самим человеком, его историей, его ситуацией, его свободой и даже тем сопротивлением, которое природа оказывает его разуму.[60]

В результате такой интеллектуальной операции объект размышления и творчества воссоздается в воображении для выявления функций предмета размышления, и главным результатом интеллектуальной работы становится «проделанный интеллектуальный путь». Таким образом, для Барта структуралистская деятельность является аналогом продуктивной работы, основанной на воображении и строгом анализе. Инсайтные формы творчества философ включает в общие процессы интеллектуального дискурса – это различные складки единой творческой ткани.

Выявление структур объекта или процесса демонстрирует метод творческого мышления. Однако нравственный аспект творчества Барт не затрагивает. Вопросы этики, как правило, остаются за скобками постмодернистского дискурса. Следуя логике его рассуждений, можно заключить, что модусом элитарного сознания выступает исключительно созидание нового. Творческий процесс выступает как игра интеллектуальными конструкциями.

Подобный метод напоминает один из способов даосской медитации. В результате такого метода адепту мысленно следует оказаться в «содвижении объекта размышления», тем самым ставится задача разрушения границы между субъектом и объектом. В результате этого процесса содержание понятия объекта и логика его движения становятся полностью доступными субъекту. Творчество и постижение истины осуществляются с помощью «уподобления», переноса свойств «означаемого» на природу «означающего». Оказавшись в «содвижении» объекта, субъект не утрачивает уникальности, а только обогащает свое сознание содержанием объекта. Барт, путешествуя по Японии, отметил особенности восточного мировосприятия. Так, дзенская поэтика подводит субъекта к «пробуждению перед фактом, схватыванию вещи как события, а не как субстанции, достижения того состояния языка, которое граничит с беззвучием», когда всякая вещь предстает жизненной складкой и находит свое единственное место в языковой структуре.[61] Дзенская поэтика оставляет вещи «живыми», а не функциональными схемами.

В путевых заметках Барт формулирует свое «интеллектуальное ликование», порожденное распознаванием новых «семантических групп» и культурных кодов. В этот момент открываются новые семантические комбинации (вдруг совпадают дикое и женское, гладкое и взъерошенное, возможно, неровное, денди и студент), порождающие новые смысловые и знаковые серии, отсылки и ответвления значений. Пульсация значений становится эвристически значимой, перекрестным обогащением смыслов, приводящих к творчески важным выводам. Естественно, что свободный перебор значений не всегда является эвристически ценным, но данный метод все же создает продуктивную установку в мышлении, направленную на выявление неизвестных и оригинальных структур.

В отличие от рассуждений Барта, даосизм ставит интеллектуальное постижение объекта в прямую зависимость от уровня духовного совершенства субъекта. По мнению мудрецов Древнего Китая, проникновение в скрытую логику предметного мира возможно только при условии искренней «симпатии» к общему устройству мироздания и к каждому его частному проявлению. Нравственная направленность интеллектуальной работы для многих представителей восточной культуры выступала условием «просветления», постижения истины, выполнения творческой задачи.

По мнению Р. Барта, «структуральный человек» для достижения интеллектуальных целей использует две специфические операции – «членение и монтаж». Первая выполняет задачу по обнаружению в объекте «подвижных фрагментов, взаимное расположение которых порождает некоторый смысл» и влияет на значение целого. Они, в свою очередь, образуют некое множество, называемое парадигмой, и составляют черту «структуралистского видения». Парадигматический объект связан с другими объектами своего класса качеством сходства или несходства. Следовательно, парадигма образуется благодаря многократному рассмотрению объекта исследования, который подчинен полимодальной логике развития самого объекта.

Как говорит Р. Барт, «операция членения приводит к первичному, как бы раздробленному состоянию модели», при котором фрагменты подчинены «принципу наименьшего различия».

Членение объекта на составляющие, простейшие элементы – обычная интеллектуальная операция человека разумного. Данная операция как особый метод предполагает определенную умственную культуру, а также рассмотрение процесса мышления и творчества как упорядоченных и структурированных.

«Операция монтажа» заключается в выявлении близких по смыслу фрагментов и закреплении их по «правилу взаимного соединения». Деятельность «структурального человека» в процессе такой операции пронизана «борьбой против случайности». Для этого, например, он может использовать прием «регулярной повторяемости», который создает необходимый ритм и приводит к гармонии целого.

Многие произведения искусства построены на приеме «репризы», т. е. их фрагменты воспроизводятся снова и снова с небольшими изменениями или без них. Такие «репризы» характерны для музыкальных, поэтических и живописных произведений. Это может относиться к повторению цвета, особенностей формы или отдельных деталей (интонаций и фрагментов музыкального произведения). Таким образом, творческий процесс движется по внутренней логике упорядоченных образований и с некоторыми изменениями повторяет одни и те же складки. Внутренняя согласованность элементов и их актуальность отличают шедевры от ученических штудий.

Прием монтажа становится типичным во многих направлениях и видах искусства ХХ в. Наиболее очевидный пример использования монтажа – кинематография, где он применяется как сочленение различных фрагментов кинопленки и ракурсов съемки. Также он применяется в драматургии, литературе (например, в сочинениях М. Булгакова, Г. Маркеса, Х. Л. Борхеса, Г. Миллера) и живописи, начиная с коллажей П. Пикассо и декупажей А. Матисса и заканчивая «предметным абстракционизмом» петербургских художников наших дней – В. Воинова и Л. Борисова.

Мыслительные операции «членения» и «монтажа», взятые Р. Бартом из лингвистического анализа, не могут сводиться к диалектическому единству методов анализа и синтеза. Постмодернизм требует обновления категорий, а следовательно, и связанных с ними понятий и методов. Груз прежней философской аналитической схоластики оказывает смысловое давление на новый философский дискурс и потому заменяется более точными и близкими по смыслу структуралистскими и постмодернистскими терминами. Обновление категориального поля сопровождает процесс выявления новых сторон реальности, с которыми сталкивается современная культура. Так, творческая мысль, формулируя проблему в более адекватных понятиях, сразу же намечает возможные пути ее объяснения. Образная мозаичность, свойственная современной культуре, в произведениях художников подвергается именно «членению» и «монтажу».

Близкими по смыслу являются понятия и приемы «деконструкции—реконструкции», предложенные Ж. Дерридой. По его мнению, любое научное исследование или процесс художественного творчества осуществляется в диалоге с текстом. Происходит «фундаментальная разборка» текста на элементарные формы. В этом процессе для Дерриды наиболее важным оказывается не анализ каждого элемента отдельно, а выявление того уникального, несистемного, маргинального, несводимого к известному, что реализуется автором в тексте неосознанно и понимается интуитивно или разъясняется в ссылках, сносках и комментариях. В процессе «деконструкции—реконструкции» Дерриды, так же как и в методе «расчленения» и «монтажа» Барта, осуществляется самое главное в творчестве – производство новых смыслов. Отличие новых постмодернистских смысловых структур от традиционных заключается в преодолении прежнего классического «подытоживания», лаконичного вывода и заключения. Новые приемы дискурса предполагают смысловую прозрачность и многозначность толкования. Необходимо оставлять интеллектуальные «лазейки» и открывать «подземные ходы», рассчитанные на возможности плюрализма понимания и переоценки ценностей. Это не означает анархию смыслов и обесценивание ценностей, но предполагает переход интерпретации и понимания элементов и поля художественной культуры на новый уровень.

Исследуя пути движения творческой мысли, Р. Барт останавливается на критериях истинности интеллектуальных произведений. Одним из показателей качества произведения искусства и других продуктов человеческого творчества является преодоление случайности. Эта задача всегда оставалась главной проблемой художников, мыслителей и изобретателей. Случайное в силу своей несвязанности с магистральными идеями, частными свойствами и узкими границами существования снижает общий смысл интеллектуальных продуктов и художественных произведений, превращая их в предмет домашнего музицирования, рифмоплетства или в «кухонную» доморощенную философию.

Случайное в своем существе уподобляется природным явлениям, движущимся по логике проб и ошибок. Порой случайное прорывается сквозь сети повседневной рутины и сообщает о будущем, становится неожиданным пророчеством, как вещий сон или неведомое предчувствие. Однако в этих прорывах повседневности просматривается стихия случая, и обнаружение грядущих перспектив происходит спонтанно, как неожиданная находка. Окрашенный мистикой, случай остается главной надеждой, но также и опасением массового человека. Например, реклама ловко использует мистику случая как наживку для массового сознания, обещая дорогие призы участникам лотерей и подарки покупателям товаров. Главной надеждой массового сознания выступает «удача», случайное стечение обстоятельств, способное помочь без очереди прорваться к потребительской корзинке. Случай помогает, но он же и подстерегает. Случайность остается монополией массового сознания и может оказаться как неожиданно найденным сокровищем, так и неожиданно упавшим на голову кирпичом в бесконечном пространстве повседневности, в то время как элита, реализующая себя в созидании нового и продуктивного, стремится структурировать реальность и производить новые смыслы, прерывающие временную дискретность и пространственную ограниченность. «Структуральный человек», по мысли Р. Барта, это человек «означающий», в деятельности которого случайное не ожидается, но создается. Творец постоянно вслушивается в естественный голос культуры, в котором улавливает новые звучания. Новое истинное произведение, которое создает элитарный интеллектуал, не является только итогом его раздумий, а включает в себя опыт интеллектуального и жизненного пути, проделанного мыслителем, как и сама культура, которая в каждом новом продукте сообщает о пути, пройденном человечеством. По словам М. Хайдеггера, «истина «имеется» лишь поскольку и пока есть присутствие».[62] «В горчичном зерне можно созерцать Вселенную», – гласит даосская мудрость, предполагая закономерности всеобщего в единичном.

Продукт творчества, произведение искусства и поле художественной культуры также рассматриваются с новой расстановкой акцентов. Барт отмечает, что вся традиция европейской художественной культуры, и в частности художественной критики, построена на своеобразном культе «автора», т. е. его судьбы, условий жизни и творчества, переживаний и мыслей. Что касается современного автора (музыканта, художника, поэта, скульптора и т. д.), то следует считать, что «он рождается одновременно с текстом, у него нет никакого бытия до и вне письма».[63] Для культурного развития важен именно творческий текст в виде книги, картины, мелодии или инженерной конструкции.

Современное произведение искусства существует часто «перформативно». Это означает, что в нем заложено лишь то содержание, которое исчерпывается высказыванием. Как только автор закончил свое творение, «застопорил текст, наделил его окончательным значением, замкнул письмо», другими словами, самоустранился, сразу же начинается истинное существование произведения. Именно в результате окончательного опредмечивания начинается производство и «течение смысла».

Целостная сущность произведения искусства складывается из множества различных видов письма, которые берут начало в разных культурах, вступающих в диалог, пародируя, цитируя друг друга и споря друг с другом. Все это многообразие смыслов фокусируется в единой точке «производства смысла» – «отпечатке» произведения в читателе, зрителе, слушателе. Исходя из этого, Р. Барт делает вывод, «что произведение искусства («текст») обретает смысл не в происхождении, а в предназначении».[64] «Смерть автора», провозглашаемая в современном искусстве, предоставляет большие возможности для интерпретации, экспонирования и исполнительства, в которых созревают новые смыслы и раскрываются оригинальные значения. Авторская задача исчезает, и читатель, зритель, слушатель всякий раз оказываются наедине с «девственным» смыслом, хранящим неожиданные сюрпризы. По сути, остается только «текст» и его читатель, а об авторе можно забыть. Воспроизводится старинное представление о создателе «текста» как случайном проводнике художественного сверхсмысла, опредмеченного в произведении и больше не нуждающегося в своем творце – вполне достаточно зрителя.

Постмодернизм разрешает загадку полифункционального существования произведения искусства в художественной культуре. Действительно, существование художественных произведений в историко–культурном пространстве и времени объяснялось их интерсубъективной природой, способностью существовать как «квазисубъект». Художественный образ становился героем культуры с оригинальной судьбой и биографией, ему воздвигались памятники и писались его портреты. Барт акцентирует виртуальное существование произведений искусства в процессах их текстового развоплощения, т. е. разграничивая произведение и «текст». Философ полагает, что если произведение выступает как вещественный фрагмент, занимающий определенное пространство, то «текст – поле методологических операций», это воображаемое, которое проявляется только в процессе изучения произведения.

«Текст» проблематично классифицировать в силу его парадоксальности, он не поддается освоению средствами массовой коммуникации. Как выразился Х. Мураками, «процесс написания текста есть не что иное, как подтверждение дистанции между пишущим и его окружением. Не чувства нужны здесь, а линейка». Массовая культура не способна освоить и включить в свой оборот значения «текста». Ее уделом остается произвольная и упрощенная интерпретация, а точнее верификация, сведение к тем примитивным значениям и символам, которые способно понять и запомнить массовое сознание. Произведение искусства способно включиться в потребительскую культуру. Например, чтение книги выступает как потребление, удовлетворение потребности в чтении, в то время как с «текстом» может осуществляться интеллектуальная «игра». Подобная трактовка «текста» особенно характерна для понимания, например, «постсерийной» музыки, исполнение которой возможно только с условием включения исполнителя в активный авторский процесс. Многие произведения современного искусства требуют от зрителя, читателя или слушателя серьезного сотрудничества, в противном случае они остаются непонятыми, не превращаются в «текст», а продолжают существовать как фрагмент пространства, который обладает положительной или отрицательной ценностью. Так, мода на дорогой антиквариат, установившаяся в буржуазных кругах современной отечественной культуры, носит явно потребительский характер, где, прежде всего, ценится сумма денег, истраченных на приобретение вещи. О культурном «тексте», скрытом в антикварном произведении, владельцы часто не догадываются, поскольку не могут его прочитать и не стремятся это сделать. Часто «текст» остается на уровне «предощущения», в то время как он нуждается в прочтении, т. е. понимании и осознании. Массовый человек, как правило, не способен отделить произведение от «текста». Его привычка к тотальному потреблению создает нерушимую установку видеть в произведении искусства потребительскую стоимость. Между тем массовое сознание не знает, как эту стоимость потребить, разве только перепродать по сходной цене. Показатель этого – частый вопрос, который задают многим экскурсоводам «Русского музея»: «Сколько стоит картина Айвазовского «Девятый вал» или Репина «Бурлаки на Волге»?» И вопрос этот задается не с целью дальнейшего приобретения картин, поскольку каждый посетитель музея знает, что они не продаются, а чтобы лучше понять «культурную» значимость художественной ценности через цену. Условная цена, выраженная в денежных знаках, для «массового» человека становится главным мерилом смысла и значения продукта культуры.

Если для «массового» человека главной движущей силой поступков является удовольствие от потребления товаров массового производства, то главным стимулом элитарного интеллектуала, по мнению Р. Барта, становится «удовольствие от текста». Анализируя свои ощущения, возникающие у него в процессе разбора текста, который доставляет ему удовольствие, философ писал:

Я обретаю свое тело–наслаждение, которое к тому же оказывается и моим историческим субъектом; ведь именно сообразуясь с тончайшими комбинациями биографических, исторических, социологических, невротических элементов… я как раз и управляю противоречивым взаимодействием удовольствия (культурного) и наслаждения (внекультурного), оказываюсь субъектом, неуютно чувствующим себя в своей современности, явившейся либо слишком поздно, либо слишком рано, – анахроническим, дрейфующим субъектом.[65]

Исследование текстов становится для интеллектуала источником удовольствия, которое можно получить от жизненных впечатлений, дополняя их воображаемыми, «неправдоподобными переживаниями». Текст, по мнению Барта, «способен явиться нам в виде тела, как бы распавшегося на множество фетишизированных, эротических зон. Все это свидетельствует о наличии у текста определенного облика».[66] Возникающая близость смыслов создает возможности для замены реального мира воображаемым. Подмена реальности системой символических значений упрощает процесс отождествления субъекта и объекта и быстрее приводит к искомой гармонии.

Постмодернистское творчество постоянно подчеркивает важнейшую роль именно воображения, преодолевающего традиционные методы и запреты. Только воображение способно на созидание принципиально нового и на интеллектуальные авантюры, опредмеченные в художественной посткультуре. Однако необходим также мыслительный, рациональный импульс.

По мнению У. Эко, в процессе творчества нужно сковывать себя ограничениями – тогда можно свободно выдумывать. Как будто в творчестве постоянно присутствует средневековый канон, ограничивающий, но и организующий. Так свободное воображение дополняется дисциплиной интеллекта.

«Структуральный интеллектуал» постоянно имеет дело с неразборчивыми, полустертыми, много раз переписанными и интерпретированными текстами. Его можно уподобить средневековому переписчику рукописей, который пишет в скриптории на полустертом пергаменте, постоянно видя проступающие старые буквы. Ю. Кристева ввела понятие «интертекстуальности», характеризуя культурный текст как состоящий из различных видов письма – письма самого автора, письма получателя (или персонажа) и, наконец, письма, образованного нынешним или предшествующим культурным контекстом. Таким образом, каждый текст выступает как палимпсест, т. е. интерпретируется как пишущийся поверх иных текстов и представляет собой новую ткань, созданную из старых цитат, обрывков старых культурных кодов, формул, ритмических структур, фрагментов высказываний, идиом и т. д.[67] Понятие «чистого листа» утрачивает смысл. Явление культуры рассматривается как следствие многих предыдущих и находящихся в поле пересечения смыслов. Кристева считает, что с помощью манипуляции интертекстами можно влиять на реальность, видоизменяя ее по законам строения интертекстуальности. Таким образом, «структуральный интеллектуал» приобщается к магической деятельности. Выстраивая по своему усмотрению интертексты, он выстраивает реальность.

Внутри авторского текста постоянно ведутся интертекстуальные диалоги между произведением и публикой, между автором и идеальным читателем, между ними и предыдущими и настоящими историко–культурными полями. В первом случае автор подстраивается под условия художественного рынка и его законов и создает произведения для удовлетворения массового вкуса, по стандартам серийного производства. Во втором случае автор поступает не как исследователь рынка символической продукции, а как философ, улавливающий «дух времени». Он старается указать читателю на то, что он должен хотеть, даже если читатель пока сам не знает, чего он хочет. Создатель художественного текста «творит» читателя с помощью своего текста, по словам Деррида, делает ему «прививку». Читатель должен стать «добычей» текста. Третий случай относится к объективации текста в постмодернизме, в атмосфере которого меняется отношение к культуре, осуществляются интеллектуальные отстранения и устранения субъекта восприятия. Так, эстетика текстового удовольствия для Р. Барта заключается в соединении в современном искусстве означаемого и означающего, при котором, как в античной риторике, текст органично сплетается с образами, скрытыми в нем, и с самим создателем текста. Но также художественный образ рассматривается как «квазисубъект», наделяется чисто субъективными характеристиками, что позволяет рассматривать его как непосредственного собеседника, союзника и «сожителя».

Принцип «перформативности», провозглашенный постмодернизмом, заостряет экзистенциальную сущность произведения искусства. Исходя из этого принципа, освоение произведения и отношение к нему осуществляется не по логике субъекта восприятия, всегда накладывающего свою матрицу на прочтение художественного текста, а по логике самого произведения, его внутреннего движения и развития, ситуации его самоосуществления. Не воспринимающий субъект усматривает логику и смысл, скрытые в художественной форме, напротив, само произведение затягивает его в свой эпицентр и навязывает форму поведения и логику мышления. Перформанс приводит субъекта восприятия к самоидентификации. Смысл этого раскрывается в высказывании Ж. Делеза, касавшегося вечной истины события, которое «схватывается, только если событие вписано также и в плоть. Но всякий раз мы должны дублировать это его мучительное осуществление контрсуществованием, которое ограничивает, разыгрывает и видоизменяет осуществление самого события».[68]

Таким образом, принцип «перформативности» допускает большую степень свободы и даже произвольности в процессе толкования художественного текста. Тем самым произведению искусства придаются свойства свободной личности, подобно тому, как древнегреческий философ Эпикур, наделив атомы произвольной возможностью отклоняться от прямой линии, постулировал основания свободы.

Перформанс выступает как более простой способ образности, уводя зрителя из контекста произведения, перегруженного словами и знаками, в сферу, близкую «изобразительным реакциям тела», что придает понятность и популярность этому жанру. Художественный перформанс непредсказуем, каждый раз проводится заново, принципиально сиюминутен, краток в исполнении, в его возможностях неожиданного исхода заложена тайна и притягательная сила. Общий пафос постмодернизма, направленный против закостеневших традиций во всех сферах культуры, обращается к перформансу, как методу, преодолевающему устаревшие формы культурной деятельности. В то же время многие черты перформанса роднят его с архаическим ритуалом. Перформанс в искусстве можно уподобить экспериментальному методу науки, когда объект художественного представления или научного исследования помещается в естественные условия существования, и обнаруживает спонтанные, непредсказуемые свойства. Перформативность, осуществляемая как метод постмодернизма, по сути дела выступает формой диалогичности, разработанной М. Бахтиным. Художественное экспериментирование с объектом представления превращается в диалог, где автор–исполнитель уравнивается с предметом. Безличный по своей форме выражения, перформанс на деле предстает как нивелировка автора с произведением («смерть автора»). Текст, предмет и представление выступают как самодостаточные, они показаны автором на перформативном пространстве, как красноречивый аргумент, не нуждающийся в пояснениях. Художник ведет диалог, с предметом перформанса, с фрагментами природы, окружающего мира, затронутыми и выраженными в представлении. Деятельность художника замкнута на перформансе и в нем снимается. Художник исчерпывает себя в творчестве. Его диалог с предметом может не пересекать границу предмета и не доходить до зрителя, постигающего перформативность современного произведения, полемизирующего с ним, сталкивающегося с самодостаточным объектом, свернувшим в своем качестве традиционные функции искусства, например, такие как «выступать украшением». Художественная перформативность осуществляется как текст, с одной стороны, замкнутый на художнике, с другой – на зрителе. Произведение выступает как интертекст и полилог.

Исчерпанность логической парадигмы и рождение нового качества культурного сознания предполагает появление основного носителя этого сознания – «структурального человека», который противостоит, с одной стороны, логоцентрической традиции, запечатленной в классической науке, с другой – слепому массовому сознанию, ориентированному на социальные штампы, культурные нарративы и стереотипы. В сознании «структурального человека» объединяются по принципу дополнительности научная и художественная картины мира.

При любой методологической направленности изучение культуры прежде всего основывается на каком–то ее понимании: сущности, специфики, ценностей, возможности ее структурирования, проблем функционирования, тем более что понимание всего этого в современной культурологии далеко не однозначно.

3. ПРОБЛЕМЫ ПОНИМАНИЯ КУЛЬТУРЫ

3.1. Современные смыслы понятия «культура»

Необходимость развития теории познания культуры очевидна прежде всего потому, что сегодня не существует какого–то ясного единого представления о культуре. В результате осложняются и научное общение, и преподавание культурологических дисциплин. Поэтому при осмыслении истории культуры возникают вопросы: а каково исходное понимание культуры; историю чего мы изучаем и осмысляем? Та же трудность – в попытках представить себе и оценить нынешнее состояние культуры, в том числе российской.

В XVIII, да и в XIX в., при всех различиях во взглядах на культуру было, в общем, известно, что такое культура. Это слово обозначало некую «возделанность» общества, человека и его мира, «возделанность», имевшую в основе своей развитие разумности, просвещенности, нравственности, движения к свободе. Единственным мыслителем, который сомневался в таком понимании культуры, был Ж. – Ж. Руссо, но его позиция выглядела исключительной.

Развитие культуры представлялось переходным: от низших ступеней – к высшим, от дикости через варварство – к цивилизации. Слово «цивилизация» употреблялось или в качестве синонима слова «культура», или как обозначение высшей ступени культурности. Цивилизованность и культурность по смыслу практически совпадали. И хотя уже видели возможности издержек процесса цивилизации, цивилизованность и культурность рассматривались как благо. Цивилизованный и культурный человек противопоставлялся человеку дикому, грубому, неразвитому.

Однако некоторые мыслители второй половины XIX в. (и особенно те, кто размышлял о культуре в начале века ХХ, после Первой мировой войны) пришли к другим представлениям о культуре и ее развитии: культура вовсе не очевидное благо, и в своем развитии она изменяется не только к лучшему. Напротив, конкретные культуры, развиваясь, доходят до стадии цивилизации, которая представляет собой этап вырождения, деградации, загнивания (О. Шпенглер). Цивилизация при этом продолжает рассматриваться как момент развития культуры, но уже в качестве не высшего ее уровня, а обнаружения исчезновения живой культуры, ее умирания. То, что происходило в жизни Европы, в западной цивилизации, ее связь с другими культурами, явно подтверждает вышесказанное.

Понятие «культура» (тем более цивилизация) потеряло ореол святости. Взгляд на культуру как на нечто очевидно полезное и прекрасное показался проявлением исследовательского идеализма и субъективизма. З. Фрейд призывал преодолеть предрассудок, согласно которому культура – самое драгоценное наше состояние.

Вдобавок к этому прогресс в развитии естественных наук начал сказываться в сфере гуманитарного знания, которое стремилось стать максимально объективным и продуктивным. Общие благие, чаще всего эмоциональные, рассуждения о культуре и ее явлениях оставались уделом некоторых исследователей. Но центр исследовательских интересов переместился в поле прагматичного изучения отдельных конкретных явлений культуры (прошлой и современной), которая трактовалась все шире и шире. Под культурой многие постепенно стали понимать весь неприродный мир, все искусственное. Наряду с культурой духовной выделили культуру материальную. Слова «цивилизация» и «культура», так же как «цивилизованность» и «культурность», снова стали употребляться просто как синонимы.

На особых позициях остались последователи неокантианцев и иррационалистов. Для них и сегодня характерны понимание культуры именно как духовной и внимание к ценностям, к их особому «царству», которое и есть основное в культуре.

В целом же в ХХ в. понятие «культура» стало предельно многозначным, утратив всякую содержательную определенность. Многие из разных пониманий сущности и смысла культуры не очень далеки друг от друга. Но часть из них разнится настолько, что, исходя из одного, мы получаем один ряд явлений, которые могут называться культурными, исходя из другого, – другой ряд. Тогда возникает вопрос: что же мы изучаем, изучая культуру?

Одна из самых распространенных в России позиций – предельно широкая трактовка понятия «культура», т. е. к культуре относят все, что не является природой, все способы и результаты человеческой деятельности, все искусственное в отличие от естественного. Отчасти к этому пониманию примыкают деятельностный, системный и структурно–функциональный подходы. При семиотически–символическом подходе культура рассматривается как знаковые системы, символическая реальность, социальная информация всех видов (А. Кармин). В последнее время активизировалось понимание культуры прежде всего как совокупности ценностей, аксиологическое понимание, в разных его вариантах. Вместе с тем некоторые осторожные культурологи стараются обходиться без сколько–нибудь четких и конкретизирующих культуру дефиниций, трактуя ее в самом общем плане, скажем, как духовный опыт человечества.

Вероятно, можно было бы принять такое многообразие точек зрения. И все бы ничего, если бы при этом не возникали острые вопросы. Изучением чего мы занимаемся? Историю и теорию чего изучаем? Почему вот это изучаемое нами явление есть явление именно культуры? Что мы имеем в виду, говоря о воспитании культуры, сохранении ее ценностей, о кризисах культуры? И так далее. Хотя вряд ли на сегодняшний день можно достичь единства в понимании культуры, дальнейшие шаги по пути уточнения и развития этого понимания, видимо, необходимы и неизбежны. Прежде всего надо попытаться осмыслить, какими могут быть принципы современного подхода к пониманию того, что мы называем культурой. Именно к пониманию. Ибо, что касается определения, то краткой, емкой и точной дефиниции культуры, устраивающей всех, по–видимому, быть не может. Слишком уж культура сложна, слишком много разного накопилось в содержании этого понятия в результате частого его употребления по делу и не по делу. И вот именно поэтому нужно уточнять понимание культуры, не обольщаясь возможностью найти истину в последней инстанции. Кроме того, параллельно с этим, возможно, стоит поразмышлять о жизни в связи с культурой, в понимании которой хочется прояснить кое–что и для самого себя, и для других.

А что, собственно, смущает в имеющихся на сегодняшний день трактовках культуры, кроме их чрезвычайного разнообразия? Прежде всего то, что постепенно это понятие так содержательно расширилось, что при рассмотрении жизни человека и общества не осталось места для некультуры и для бескультурья. Термин «культура» полностью утратил определенность. За пределами его содержания осталась разве что девственная природа, которой рука человека еще не коснулась. Все признают: культура – то, что не сама по себе природа, и только. И если выражаются сомнения в принадлежности к культуре каких–либо явлений жизни общественной или индивидуальной, сразу раздаются возгласы недоумения:

Сведение культуры только к ценностям ведет к исключению из нее таких явлений, как преступность, рабство, социальное неравенство, наркомания и многое другое. Но ведь из песни слова не выкинешь: подобные явления постоянно сопровождают человеческое бытие и играют в нем немаловажную роль.[69]

Наверное, нецелесообразно безусловное и абсолютное сведение культуры к чему–либо, хотя бы и к ценностям, при полном игнорировании ее содержательного богатства. Но причислять к культуре те или иные феномены на том основании, что они постоянно сопровождают человеческое бытие и играют в нем немаловажную роль, тоже довольно странно. Разве к культуре относится то, что постоянно присутствует в неприродном и существенно для бытия человека? Разве из утверждения, что культура – не природа, следует, что все неприродное и есть культура?

Все–таки, чтобы хоть как–то определить, что есть культура, надо ограничить содержание этого понятия (и не только за счет противопоставления «культуры» и «натуры»), избегая его аморфной всеприложимости. А для этого естественно попытаться увидеть, что именно в неприродном бытии человека и человечества не имеет смысла именовать культурой. Это необходимо, так как многие исследователи настаивают на том, что и любовь, и ненависть, и жертвенность, и преступление, и машины, и сентименты, и т. д. и т. п. – все это культура. И порядочность и подлость – тоже явления культуры. Что–то здесь очевидно настораживает. Ученых мужей пугает сама мысль о том, что культура есть несомненно что–то хорошее, положительно значимое, действительно ценное. Но ведь уже в исходной древнеримской оппозиции «культура» – «натура» содержалось представление не просто об обработанности, возделанности природы, но и о ее совершенствовании. А зачем сегодня мы печемся о сохранении культуры и ее ценностей, если преступность, наркомания, орудия пыток и пыточные технологии – тоже феномены культуры? Их тоже надо сохранять? Почему и в каких отношениях нас беспокоит даже возможное отсутствие культуры, ее кризисы, упадок?

Думается, в нашей жизни есть множество явлений и процессов, для обозначения которых не обязательно употреблять термин «культура». Есть и то, что недаром именуют антикультурой, контр–культурой, бескультурьем, наконец. А есть еще понятия «прогресс» и «цивилизация».

Культуру и цивилизацию то отождествляют, то противопоставляют. Иногда в цивилизации видят момент развития культуры, ее возвышения или деградации. При этом чаще всего генезис культуры связывают с самым началом становления человека и человечества, а зарождение цивилизации и цивилизованности – с образованием государств и городов. Но предпосылки явлений, называемых сегодня цивилизацией (и цивилизованностью), культурой (и культурностью), обнаруживаются в самой глубокой древности. Рассматривая период антропо–социогенеза, время становления человека и общества и даже эпоху первобытности, очень трудно, однако, вычленить нечто собственно культурное или цивилизованное. Сложно определить, что такое, например, табуирование – момент цивилизованности или культурности. А. Швейцер, соглашавшийся с определением культуры как «прогресса человека и человечества во всех областях и направлениях», видимо, справедливо ввел ограничительное условие: к культуре относится не любой прогресс, а лишь тот, что служит «духовному совершенствованию индивида как прогресса прогрессов».[70] Для определения чего–то как момента цивилизованности такое ограничение не обязательно. Достижения цивилизации могут использоваться с античеловечными целями. И это касается любых эпох. Вообще непонятно, почему, к примеру, появление машин относят к достижениям цивилизации, а «изобретение» простейших орудий – к культуре. Разве лук и стрелы не цивилизовали человечество? Разве открытие человеком того, что огонь можно добывать искусственно, оказало менее цивилизующее действие, чем открытие электрической энергии? И окультуривающее тоже, ибо цивилизация сама по себе не античеловечна. Ее отличие от культуры не в том, что она губительна, а культура превосходна.

Возможно, правы те, кто из критериев цивилизации (и цивилизованности) особо выделяет «практицизм», которым не отличаются культура и культурность. Под достижениями цивилизации, во всяком случае сейчас, мы недаром разумеем то, что создается для человеческой пользы, комфорта, удобства, и то, как это создается (техника, технологии изобретения, организационные формы, нормы общежития и т. д.). Понятно, почему полезны водопровод, машины или такое общественное устройство, как государственная власть. Но очень трудно, если не невозможно, сказать, для чего «создаются» совесть, деликатность, такт, терпимость, порядочность и т. д. Видимо, прав был С. Л. Франк, говоря о том, что культуру нельзя рассматривать в качестве средства для чего–то. Действительная нравственность не практична, хотя безнравственные люди используют, например, чье–то благородство.

А вот мораль как общественные нормы ближе к цивилизованности: нормированность удобна для общества и только опосредованно – и не всегда – для индивида. Хорошо, когда то и другое совпадает. А если нет? Не случайно выражение «моральная культура» некорректно, «не звучит», а «нравственная культура» звучит нормально. И. Кант отмечал:

Благодаря искусству и науке мы достигли высокой степени культуры. Мы чересчур цивилизованы в смысле всякой учтивости и вежливости в общении друг с другом. Но нам еще многого недостает, чтобы считать нас нравственно совершенными. В самом деле, идея моральности относится к культуре; однако применение этой идеи, которая сводится только к подобию нравственного в любви, к чести и во внешней пристойности, составляет лишь цивилизацию.[71]

При этом цивилизация и культура тесно связаны. То, что мы именуем цивилизацией, создает возможности для бытия, развития, обогащения культуры. Взять хотя бы появление письменности, кино и многое другое. Кроме того, в каких–то отношениях цивилизованность и культурность могут совпадать и совпадают–таки. Те же нормы морали могут быть внутренне усвоенными, пережитыми, стать для человека «своими». Они проявляются как культурность, как реализуемые ценности культуры: добра, справедливости, милосердия. Ведь эти нормы, во всяком случае, многие из них, утверждаются в обществе в результате неких прорывов, изменений в культуре, когда, скажем, начинает осознаваться ценность человеческой жизни и призыв «не убий» наполняется гуманистическим ценностным смыслом.

Вообще то, что достижения цивилизации зачастую используются против человека и человечности, свидетельствует не о порочности цивилизации и тем более цивилизованности, а как раз о низком культурном развитии человечества или конкретного общества. Об этом следует помнить в современной России, где цивилизация и цивилизованность нередко трактуются как нечто противопоставленное культуре.

Нередко настаивают на том, что мы сохраним самобытную русскую культуру, только если откажемся цивилизоваться на западный манер. Однако никакой особой русской, или американской, или африканской цивилизованности не существует. Пренебрежение же к достижениям цивилизации опасно. По–видимому, нам следует поменьше хвастаться своей, слабо реализуемой в обычной жизни, духовностью и попытаться поразмыслить, как, не утратив возможностей духовного развития, все же цивилизоваться. Отсутствие достаточной цивилизованности, не только материально–вещной, но и политической, правовой, создает дополнительные трудности в развитии культуры и культурности. Понятно, что никакая цивилизованность сама по себе культурности не обеспечивает. Но «недоцивилизованность» – тоже не подарок. Она ведет к тому, что культура если не умирает, то едва живет, живет только «вопреки», спасаясь от невыносимого бытия и донкихотствуя в борьбе с ним.

К собственно культуре, таким образом, не обязательно относить бесчеловечные или античеловечные по сути явления, которые могут быть зверскими, скотскими, если хотите – природными. Культура – это разные формы действительно человеческих отношений с миром. Совсем не обязательно относить к ней все достижения цивилизации, успехи научно–технического, социально–политического, организационного, бытового прогресса. Не обязательно просто включать в культуру вещи, создаваемые людьми: орудия, оружие, посуду, утварь и т. д. Так называемая «материальная» культура – весьма условный термин, не более того, ибо слово «материальная» употребляется в данном случае в нестрогом значении, фиксируя не материальность, а вещность, предметность бытия феноменов культуры, да и не самих этих феноменов, а скорее их носителей. Ведь если быть точным, материальной культуре должна противостоять идеальная. Если под материальной культурой понимается вещественная, предметная, тогда в оппозиции к ней должна быть невещественная, непредметная. Однако все как–то овеществлено, опредмечено – и смыслы и чувства. И в феноменах культуры культуролога интересует не материя, не вещество, а дух. Культура духовна в принципе, ибо «сферой, противоположной природе, является дух во всех формах его проявления, в частности, в форме культуры (или цивилизации)».[72] Культура, таким образом, понимается в качестве одной из форм проявления духа. Проявляться дух может и в вещах и в процессах, которые могут одухотворяться. И именно это пытается обнаружить культуролог в вещах, рассматриваемых как явления культуры. При этом всегда надо иметь в виду, что духовное не синоним культурного. Духовность еще не означает культурности. Недаром в приведенной выше цитате из статьи Философской энциклопедии в скобках замечено, что дух может проявиться и в форме цивилизации. А «различие между культурой и цивилизацией состоит в том, что культура – это выражение и результат самоопределения воли народа или индивида («культурный человек»), в то время как цивилизация – совокупность достижений техники и связанного с ними комфорта».[73] Думается, правда, что цивилизация – совокупность достижений и ценностей, порождаемая не только техникой, но и разумом, мыслью и в связи с этим – особой организацией жизни.

3.2. Культура и цивилизация. Культурность и цивилизованность

Понимание культуры Э. Б. Тайлором и другими близкими к нему исследователями развивается и уточняется в современных, в том числе и деятельностных подходах к культуре, для которых важнейшим является то, что культура – это совокупность способов и продуктов человеческой активности. Вполне современно и семиотическое или информационно–семиотическое понимание культуры как мира знаков и символов, как социальной информации, сохраняемой и накапливаемой в обществе (А. С. Кармин), как «символической реальности» (Л. Уайт).

В каждом из этих представлений и пониманий фиксировано нечто существенное для культуры. Однако, пожалуй, только у Тайлора (неявно) и у просветителей (очевидно) присутствует момент понимания культуры как особой неприродности. Это немаловажно. Как было отмечено ранее, уже у древних римлян, кроме противопоставления природе, в слове «культура» содержался смысл «возделанности» – улучшения, совершенствования. А по отношению к человеку и обществу – не просто «возделанности», а культивирования с позитивной, а не любой направленностью. При объективистском, позитивистском подходе к культуре (в стремлении сделать культурологию наукой подобно другим наукам) этот смысл ускользает, затеняется, если вообще удерживается. Совсем исчезает при этом то, что постепенно проявилось и закрепилось в понятиях «культура» и «культурность», – смысл гуманности, очеловеченности, деятельности ли, информации ли, если речь о культуре. То есть о культуре, в которой (по мысли Маркса), как и в отношении мужчины к женщине, наглядно проявляется то, «в какой мере человек стал для себя человеком», и «обнаруживается, в какой мере человеческая сущность стала для него естественной сущностью, в какой мере его человеческая природа стала для него природой».[74]

Говоря о культуре, выявляя ее специфичность, надо иметь в виду не просто обработанность, «возделанность» человеком природы, вещей, самого себя, своих действий и их результатов, а особый характер обработанности возделанности – особое одухотворение мира. Особое в том смысле, который подчеркивал А. Швейцер, т. е. направленное в сторону очеловеченности, облагороженности мыслей, чувств, настроений, намерений и их выражения вовне, закрепления их в действиях, нормах и идеалах жизни, в вещных носителях культуры.

Иногда очень резко возражают против такого понимания культуры, считая, что оно излишне субъективировано, лишено определенности. Ведь очеловеченность (облагороженность), ее смысл, степень, характер могут пониматься совершенно по–разному в разное время, в разных условиях и регионах, разных возрастных группах, социальных слоях, да и просто разными людьми. То, что является человечным и ценным для меня сегодня, может восприниматься как античеловечное и антиценное другим человеком или мною же завтра. Но это так и не так. Так, потому что неизбежный момент субъективности в понятиях «человечность», «благородство», «ценность», «культура» очевидно присутствует (впрочем, как и в понятиях «добро», «совесть», «красота», «истина» и т. д.). Но из этого не следует ни того, что все эти понятия бессодержательны, ни того, что о них невозможно размышлять. То, что стоит за такими понятиями, трудно поддается (или вообще не поддается) анализу, исследованиям методами естественных наук. Ведь в данном случае мы имеем дело с феноменами не просто даже духовными, а ценностными, которые никак нельзя сделать чистыми объектами изучения, в смысле их независимости от всего субъективного.

И все–таки мы справедливо отказываемся считать людоедство явлением культуры, хотя не все люди оценивали и оценивают его как нечто бесчеловечное. Понятие культуры лишается сущностного смысла, если в него просто (и совершенно объективно) включать вообще все то, что и как делают люди, все способы и результаты их деятельности, всю человеческую деятельность без разбора. Важна именно духовно–ценностная составляющая этой деятельности.

Представляется поэтому вполне разумным подход к определению культуры Г. П. Выжлецова, который пишет, что культура – «1) высшая степень облагороженности и очеловеченности природных и социальных явлений, условий жизни и межсубъектных отношений, освоенная живущими и переданная последующим поколениям;2) сфера реализации ценностей».[75]

Правда, и в этом определении, по–видимому, не все удачно. Во–первых, непонятно, что такое «межсубъектные» отношения, чем они отличаются от межчеловеческих? Во–вторых, вряд ли целесообразно говорить только о высшей степени облагороженности, очеловеченности разнообразных явлений жизни. По–видимому, поле культуры предполагает наличие разных степеней культурности, разных уровней самой культуры. Кроме того, любое определение культуры, в том числе и это, неизбежно неполно. В одной–двух фразах не удается целиком охватить все богатое содержание такого сложного и развивающегося феномена, как культура.

Не претендуя на то, что нам удастся дать наиболее полное определение культуры (чего не удалось пока никому), для дальнейших рассуждений примем за исходное понимание культуры, близкое к позиции Выжлецова и учитывающее предварительные замечания. Будем исходить из того, что культура, в сущности, – это обработка, оформление, одухотворение, облагораживание людьми окружающей среды и самих себя, своих разнообразных отношений, своей деятельности: ее процессов, целей, способов, результатов.

Когда мы в таком ракурсе характеризуем культуру, то предполагаем именно особое оформление природы (предметно–вещной среды), самого человека: его тела, движений, мыслей, чувств, намерений, действий, отношений с другими людьми. Оформление, имеющее ценностный смысл, ценностное содержание, потому что «культура начинается там, где духовное содержание ищет себе верную и совершенную форму».[76]

Культура в известном смысле и есть форма – воплощение духовного содержания в особой знаковости, во внешнем виде вещей, предметов, в оформленности действий в обрядах, ритуалах, этикете. С помощью того, что мы называем обычаями, традициями, сохраняются и передаются именно формы поведения, отношений. И это очень важно. Ведь даже направленность на «себя дорогого», свой эгоизм легче преодолевать в существующей форме, когда как бы механически совершаешь то, за чем стоит нечто более глубокое, чем само внешнее действие. Это, например, касается уважительных форм отношения к старшим, галантных форм выражения любви. Культура дает формы, врастающие в жизнь. И если возникает, скажем, чувство любви, то ему легче выразиться, проявиться в отработанных формах культуры (формах ухаживания), которые достаточно вариативны и дают возможность индивидуализации поведения. Смысл последней не сводится лишь к возможности личного самовыражения. Как отметил Г. Зиммель, «индивидуализация означает также, и быть может, прежде всего, ответственность человека перед самим собой, которую он ни на что не может перенести и от которой его никто не может освободить».[77] Если речь идет о любви, то в индивидуализированной оформленности чувства содержательно выявляется личная ответственность за любимое человеком существо.

Культурная оформленность, таким образом, определенно содержательна. Если человечности как содержания нет, то нет и культуры, но возможна форма, подобная культурной (с другим содержанием), имитация культуры, то, что называют псевдокультурой. В форме же культуры должна быть выражена какая–то из граней очеловеченности, облагороженности бытия. Э. Кассирер считал, что «главная задача всех форм культуры состоит в том, чтобы создавать всеобщий мир мыслей и чувствования, мир человечности».[78]

Принцип нормального воспитания культуры – идти от формы к содержанию. То есть предложить, сделать известными и предпочтительными формы культурного поведения, внутренне принять которые, обогатить личностными смыслами может только тот, кого воспитывают. И принять не значит просто рассудочно оценить и согласиться. Это значит «сделать» сущностно своими, органичными определенный тип поведения, определенные реализуемые ценности.

Трудности воспитания культуры связаны с тем, что никого нельзя сделать культурным человеком, во–первых, насильно (заставить быть деликатным, совестливым, тактичным), во–вторых – через знание о культуре и ее ценностях.

Знание может помочь становлению культуры, оно ценно для обогащения культуры, но только если оно одухотворено, не формально, не чрезмерно рационализовано.

Культура в значительной степени иррациональна. Потому что в ней, в отличие от цивилизации, нет практицизма. Казанский собор в Санкт–Петербурге прекрасен своей колоннадой, которая не имеет практического назначения (ничего не поддерживает). Непрактично быть совестливым в мире, в котором часто торжествует бессовестность. Но отсутствие культуры, «чистая» польза, по большому счету, опасны и вредны. Поэтому якобы ненужная культура действительно необходима. В жизни человека, в самом человеке должно быть нечто вроде бы бесполезное, некий избыток: игры, украшения, праздники, сочувствие. Рационализм часто «работает» против человека. Он может приводить к господству целесообразности, ограничивающей возможности духовного возвышения человека и обращающей его в умный, но бездушный механизм или в «мыслящее растение». И именно в культуре излишний рационализм преодолевается, обеспечивая возможность того, что называют свободой. Чем более культурен человек, тем более он духовно свободен. Ибо в культуре на первый план выходит действительно ценное, внутреннее, личное, жизнь духа, не улавливаемая обычным расчетом и мелочным знанием.

Конечно, вся жизнь человека и человечества не сводима к понимаемой таким образом культуре. Наряду с культурой, опять–таки, существует то, что именуют цивилизацией. Активное использование этого понятия характерно, правда, прежде всего для немецкоязычной традиции. Причем, начиная с О. Шпенглера, термин «цивилизация» стал нередко (в частности, и в России) противопоставляться термину не столько «природа», сколько «культура». Цивилизацию стали понимать как нечто очевидно враждебное культуре. У французов, англичан и американцев понятия цивилизации и культуры часто полностью отождествляются. Вывод американского социолога У. Г. Самнера о культурном смысле людоедства и детоубийства, практиковавшихся в отдельных человеческих сообществах, выглядит приемлемым, если под цивилизацией и культурой понимать одно и то же.

Но и отождествление культуры с цивилизацией, и резкое противопоставление того и другого – крайности. С одной стороны, цивилизованность, социальная организованность, техника, технологии и даже наука, будучи связанными с культурой, не обязательно сами оказываются явлениями именно культуры, а их результаты – ценностями культуры. С другой стороны, цивилизация по–своему ценна, в том числе и для культуры. Она создает средства и для жизни, и для развития, хранения, передачи, обогащения духовного опыта, собственно культуры. Это касается не только разнообразной техники, книгопечатания, радио, телевидения, компьютеров и т. д., но и появления счета и письменности, различных языков, знаковых систем (словесных, музыкальных, изобразительных…), без которых никакое культурное развитие невозможно.

Учитывая содержательные смыслы разных подходов к постижению специфики культуры, можно сказать, что

► культура – это особый духовный опыт человеческих сообществ, накапливаемый и передаваемый от поколения к поколению, содержанием которого являются ценностные смыслы явлений, вещей, форм, норм и идеалов, отношений и действий, намерений, мыслей, чувств, выраженные в специфических знаках и знаковых системах (языках культуры).

Так как термин «цивилизация» понимается по–разному, то в соотнесении с культурой

► цивилизация – это особое состояние общества, характеризующееся высокой степенью упорядоченности социальной жизни на основах морали и права, значительного развития науки и техники, комфортности жизни, технологий деятельности и общения.

Тогда культурный человек – это человек, в значительной мере освоивший духовное богатство своей и общечеловеческой культуры и реализующий в жизни ценности, нормы, идеалы, формы отношений и поведения, характерные для данной культуры, настроенный на уважение к ценностям других культур, владеющий знаковыми системами выражения духовных смыслов, способностью к творчеству в сфере культуры.

А человек цивилизованный – просвещенный и реализующий в своей жизни образцы отношений и поведения, соответствующие характеру и уровню развития данной цивилизации, умеющий использовать ее достижения.

Разумеется, одно не исключает другого. Человек (или социальная группа) может быть одновременно цивилизованным и культурным, хотя возможны и расхождения. Можно быть цивилизованным в высокой степени и малокультурным, и наоборот – культурным, но нецивилизованным.

По мнению Е. Г. Соколова, цивилизация – это все то, из чего состоит жизнь человека и общества (включая помойки и неприличное поведение).[79] Но факт цивилизации может стать фактом культуры, если он обладает ценностью (не просто значим!) и сохраняется в этом качестве, удовлетворяя человеческую потребность. Следует добавить к этому, что речь идет о духовных и именно человеческих (а не античеловечных) потребностях.

Цивилизованность в ее нормальном бытии не противостоит культуре и культурности. Достижения цивилизации могут реализовываться и в качестве ценностей культуры, и в качестве носителей ценностного содержания, хотя цивилизация и цивилизованность ориентированы на полезность, функциональность, упорядоченность, а культура и культурность – на ценностность, очеловеченность, облагороженность, в том числе и достижений цивилизации. Поэтому все, что связано с пониманием ценностей, очень важно для понимания культуры и ее феноменов.

Проблематичным все же при этом оказывается понимание оснований определения понятия «культура», совмещения содержания этого понятия со смыслом понятий «культурность» – «некультурность» (или «малокультурность»), «бескультурье». Неоднозначно решается вопрос о мере, степени культурности, да и цивилизованности человека, социальной группы. Многие исследователи считают, что никаких степеней культурности не существует. Культура либо есть, либо ее нет. Другие полагают, что возможно не только выделение уровней культурности, но и представлений об иерархии ее ценностей (к примеру, в варианте М. Шелера) и, соответственно, об освоении, реализации, культуры на разных уровнях.

3.3. Уровни культуры и культурности

В современной научной литературе еще не завершилась дискуссия о том, по каким основаниям определять понятие «культура». Это зависит от избранного ученым теоретико–методологического подхода к определению понятия. Если культуру воспринимать как исключительно положительную характеристику человека, выражаемую в антитезе «человек культурный – человек некультурный», то тогда культура становится показателем полноценности человека, а отсутствие культуры – его неполноценности. Такой подход возник в западноевропейском Просвещении и имел соответствующие параллели: «человек просвещенный – человек непросвещенный», «образованный – необразованный», «цивилизованный – нецивилизованный (дикий)». Уже в этот период были осознаны новые параметры определения (измерения) человека в соответствии с его внутренним развитием, подготовленностью к существованию в обществе.

Само понятие «культура», как известно, восходит к определенной деятельности, связанной с целенаправленным, осознанно заданным формированием природных образований, которые обусловлены человеческими потребностями, например, в еде или одежде. Это понятие в Древнем Риме первоначально выражало только особенности крестьянского, земледельческого труда, причем дикая, свободно развивающаяся природа отделялась от природы, подпавшей под власть человека, утратившей свободу развития, т. е. свою непредсказуемость, дикость, самодостаточность. В этом случае понятие «культура» выступило как разделитель двух форм жизни – зависимой от человека и независимой от него.

Эта разделительная черта вскоре была перенесена и на общественную жизнь, в которой выделялись люди и даже целые народы, жившие, казалось бы, свободно, без правил, и люди, целые народы, которые соблюдали определенные, выработанные поколениями правила человеческого общежития. В силу этого понятие «культура» определилось в двух основных своих значениях: первоначальном, указывающем на вмешательство человека в жизнь природы, и производном (вторичном), указывающем на вмешательство общества в жизнь людей. Понятие «культура» как культура человека стало омонимом понятия «культура» как культура растений и животных, преобразованных (перевоссозданных) волею людей.

В новом значении понятие «культура» просуществовало приблизительно до середины XIX в., т. е. до того времени, когда возникло и стало набирать силу представление обо всех народах как живущих по правилам своего общества в соответствии со сложившимися в нем традициями и законами, которые в конечном счете утверждались и шлифовались от поколения к поколению. Понятие «культура» приобрело дополнительное значение: система правил и навыков, которые от рождения сопровождают человека и определяют формы его поведения, сознания и мышления. В этом новом откорректированном значении культура оказалась присуща каждому человеку, вне зависимости от его принадлежности к тому или иному народу. Так слово «культура» получило возможность выступать не только в единственном числе, указывающем на степень развития человека в рамках конкретного общества, ноиво множественном, указывающем на различия самих обществ, цивилизаций, законов и правил, а соответственно, и людей в ходе их исторического развития в условиях различных социальных и природных систем. Поэтому понятие «культура» стало указывать на различие параметров и самого содержания, направленности развития, а значит, и на различия критериев оценки самих стадий развития в зависимости от особенности тех или иных социальных систем.

В соответствии с новым содержательным наполнением в современной науке понятия «культура» как степени духовного развития стали искать универсальные критерии, которые сделали бы определение степеней духовного развития человека независимыми от различия неоднородных, не тождественных друг другу социальных и природных систем. Эта направленность поиска привела к необходимости обратиться к истокам человека, его происхождению, т. е. к самой первой разделительной черте, указывающей на нетождественность животного, даже такого развитого, как человекообразная обезьяна, и самого человека.

Отличительной особенностью бытия человека от бытия животного является социальный статус, возникающий у человека при разложении, распаде первоначальных форм стадной жизни, когда первичные формы социальной организации животных, опирающиеся прежде всего на инстинкты самосохранения, из внешних условий переходят во внутренние условия человека, становятся его социальной психикой и социальной формой развития. В этом случае не под давлением внешних природных обстоятельств, а в силу своей собственной новой природы человек выстраивает свое поведение и отношение к окружающим, свою деятельность как индивид, как органическая частица общего – формирующейся общины.

Проследив эволюцию поведения человека в системе социума, можно выделить три основные ступени не исторического развития, а человеческого становления или, иными словами, превращения человека внешнего, биологически заданного своим появлением на свет, в человека внутреннего, т. е. обладающего определенными формами доминантного целеполагания. В этом общем процессе становления человека нет различий между «цивилизованным» и «нецивилизованным», но есть различия между уровнями становления человека как уровнями его культуры, его социальной зрелости.

Первой необходимой потребностью родившегося человека является потребность в его собственной жизни, а следовательно, в условиях, обеспечивающих его жизнь как простую форму бытия, существования. Первые формы сообщества людей возникли на основе их стремления обеспечить в совместной деятельности эту форму бытия, т. е. создать коллективными усилиями, единой направленностью сознания необходимый и достаточный уровень существования. На начальных стадиях развития человечества уровень существования определялся тремя функциями общины и каждого принадлежащего ей человека – обеспечение: а) необходимого количества и качества пищи; б) защиты от холода или жары в различных климатических условиях; в) защиты от нападения диких животных, а иногда и людей, посягающих на жизнь или ресурсы питания. Эти потребности, лежавшие в основе первичных форм организации общественной жизни, можно назвать витальными, т. е. жизненными (от лат. vita – жизнь).

Витальные потребности являются базовыми для любого человека, поскольку их содержание обусловливается потребностью в самой жизни, побуждаются инстинктом и одновременно осознанным желанием жить. Но процесс развития человека не может ограничиваться этим состоянием, отделяющим его от животного только тонкой перегородкой социальности, выражающейся первоначально лишь во внутренней установке каждого члена социума на создание и укрепление коллективного блага.

Само «коллективное благо» предполагает определенную соревновательность по отношению к окружающей природе, крупному животному, другому общинно–родовому или племенному сообществу. Эта соревновательность заставляет человека активизировать свои внутренние силы и направить их на то, чтобы переиграть соперника, как это происходит сегодня, например, в спорте. Данное «трудовое», «охотничье» и «игровое» напряжение необходимо для того, чтобы именно конкретному человеку, его социуму, а не сопернику, досталась добыча и чтобы самому не стать добычей другого, например, пещерного медведя или саблезубого тигра. Это напряжение развивает сообразительность, порождает новые неожиданные действия, пробуждает и формирует новые внутренние силы и способности человека, которые со временем в условиях благополучного сообщества могут стать и самостоятельными ценностями.

Так формируется новая ступень в становлении человека. Член сообщества людей открывает для себя новый интерес к жизни, узнает в себе новые возможности и способности и начинает получать удовольствие не только от самой жизни, но и от того, чем он ее обогащает, что новое он в нее привносит. Он настойчив и подчас фанатически предан своему делу, увлечен и в увлечении забывает обо всем на свете, он предан своему увлечению и чаще всего высоко продуктивен в своем увлечении. Для него уже не существуют ценности сытой жизни, плотские удовольствия, уют и покой. Он творчески одержим и в этой одержимости находит свое подлинное человеческое счастье. Так продвигается вперед наука – в упрямом стремлении выйти за грань познанного, заглянуть в будущее. Так продвигается вперед техника – в упрямом стремлении создать то, чего еще никогда не было. Это упрямство движет науку, философию, социальный прогресс. Но эти одержимые, страстные люди по–своему эгоистичны, поскольку сосредоточены только на своем увлечении, на избранном деле, на любимом занятии, ничего не жалея для его успеха. Такой уровень становления человека и его культуры можно определить как уровень самореализации, ценной не только для человека, но и для социума, ибо созидательная направленность обогащает общество новыми возможностями и ресурсами. Но эгоистическая составляющая самореализации может создавать определенный вакуум вокруг увлеченного человека, часто обрекает его на одиночество, лишает простых жизненных радостей. Поэтому нельзя признать этот уровень культуры наивысшей формой развития человека.

Если обратиться к языку философии, то можно сказать, что витальный уровень и уровень самореализации предстают перед нами как противоположности в ходе развития. Витальный уровень – это стремление к сытости, плотскому наслаждению жизнью, а следовательно, и к карьере, обогащению как средствам достижения избранных целей. Здесь мы можем встретить жестокость и цинизм, бездушие и беззастенчивый прагматизм, крайние формы эгоизма и все виды преступности, пренебрежение ко всем формам духовной жизни и надругательство над духовными ценностями общества. Вот мир, который в конечном счете создает для себя человек, вставший на путь оголтелого накопительства и соответственно этому остановившийся на первой ступени культурного развития, лишь одним отличаясь от животного – соревновательным превосходством в силе и наглости. Если в раннем первобытном обществе витальная потребность была нормой, ибо защищала внутренний мир общины от внешнего мира в конкурентной борьбе за средства выживания, то позже, в более поздний период она приобретает негативное значение, ибо уже не стоит на защите общины или племени, а обслуживает, как правило, конкретного индивида или его клан, направляя свою подавляющую разрушительную силу непосредственно против общества, которое становится для него ограничением, силой сдерживания идущей от него скрытой или явной агрессии.

Уровень самореализации – это во многом безразличие к сытости и стремление к активной духовной жизни от простейших форм самораскрытия себя в спорте до более сложных процессов раскрытия себя в науке, искусстве и техническом изобретательстве. В данном случае самораскрытие, самореализация личности должны идти на пользу обществу как созидание, как обогащение новым опытом взаимоотношений с окружающим миром, новыми возможностями взаимодействия друг с другом и с природой. Культура самопроявления, самореализации в древнем обществе возникала как феномен защиты не от внешнего мира, а от застоя, от омертвения, когда формировались крупные объединения людей – племенные союзы, в которых накапливались ресурсы для поддержки творчества и созидания, пробуждая общество к развитию и накоплению внутренней силы, определению новых возможностей. Частично можно согласиться с В. М. Межуевым, что культура – основа свободы, а открытие культуры было связано с пониманием независимости и свободы в развитии человека как от природы, так и от Бога.

«Оно заключалось, видимо, в открытии особого рода бытия, обязанного своим существованием не Богу и не природе, а самому человеку как существу, относительно свободному от того и другого, – рассуждает В. М. Межуев, – культура – все, что существует в силу человеческой свободы в противоположность тому, что не зависит от человека, существует по собственным законам».[80]

Но у представителя культуры, достигшего уровня самореализации, оставался естественный изъян, связанный с тем, что в своих увлечениях, в своем, как правило, бескорыстном стремлении к новому, к открытиям новых горизонтов духовного опыта человечества, он забывал о ближних своих, о реальных людях, становясь подчас безразличным и даже жестоким по отношению к их жизни, проблемам и судьбам. Здесь он выступал как человек эгоистического склада, не способный из–за своих увлечений видеть порой беды окружающих, даже очень близких людей. Это тяжелая плата за возможность погружаться в увлекшее человека дело. Такой человек творит прежде всего в силу внутренних своих порывов, не задумываясь всерьез о благе ближних, хотя он и становится полезен обществу, сам не всегда осознавая это. А ведь бывает не только полезен, но и вреден, разрушителен. Самореализация человека может быть и враждебна культуре.

Высшим и полноценным уровнем культуры является уровень духовной элиты. Не следует связывать с понятием «духовная элита» снобизм, чванство и высокомерие богатых или знатных людей, представителей крупного капитала или высокопоставленных государственных чиновников. Духовная элита – это уровень культуры, когда не богатство или знатность, власть или сама по себе высокая образованность выделяют группы людей в какую–либо особую типологическую группу. Элитарная культура складывается из непрерывного творчества человека во всех сферах его бытия, однако его взгляд на мир тонко подмечает особенности той человеческой среды, с которой он себя идентифицирует, в которую он погружен. В этом случае он освобождается от груза эгоистического неприятия окружающих людей, определенного отчуждения от их судеб, но в своем отношении к людям он проявляет знание жизни и осознанность, осмысленность любого поступка, продуманность и одновременно – необходимость помощи и поддержки, оказываемой в той или иной форме. Элитарная культура предполагает наличие взаимосвязи, гармонии внутреннего и внешнего мира человека, уравновешенность сил и взвешенность отношений. Это своеобразный предел духовной зрелости, который не закрывает путь дальнейшего развития, а наоборот, открывает на этом уровне бесконечный простор жизни и творчеству.

Концепция уровней в культурологии может быть переведена на систему тестов, шкалирована и может использоваться как своего рода измерительный прибор, определяющий уровни культуры. Но концепция уровней может выступать и как теоретическая база прогнозирования поведения и действий человека, находящегося на том или ином уровне развития культуры.

В основе выделения уровней культуры и, соответственно, культурности – разные доминирующие потребности человека или социальной группы. На первом, низшем уровне – это потребности выживания и обеспечения собственной жизни. На втором – потребность в самопроявлении, самореализации, в жизни интересной и целенаправленной. На третьем определяющими являются потребности в собственно духовном богатстве, накапливаемом и реализуемом в отношениях с окружающим миром, с другими людьми. Разумеется, речь идет о том, что в каждом случае доминирует, а не о том, что можно совсем обойтись без удовлетворения, скажем, витальных потребностей. Но ведь и их удовлетворение может быть близким к скотскому или более окультуренным, оформленным, облагороженным.

Конечно, между уровнями при восхождении к высокой полноценной культуре существует много промежуточных ступеней, и каждая из них отличается своеобразием и заслуживает самостоятельной характеристики. Но общая тенденция раскрытия доминант сознания в ходе целеполагания жизненного процесса и выработки определенных ценностных ориентаций в сфере культуры может дать основание для оценки культуры человека и прогнозирования его общих жизненных устремлений, поступков и действий.

Представления об уровнях культуры и культурности вполне согласуются с ценностно–гуманистическим видением культуры и ее развитием. То, что мы называем ценностями культуры, видимо, по–разному осваивается людьми, в разной мере реализуется в жизни человека и человеческих сообществ. При этом, конечно, не безразлично, что же именно мы именуем ценностями культуры.

3.4. Ценности культуры

Неоднозначно трактуется содержание исходного понятия – «ценность» и производного – «ценность культуры». На смыслах этих понятий сказалось обыденное их употребление в очевидной, вроде бы, связи со словами «цена», «оценка». Даже когда речь идет о ценностях именно культуры, частенько проскальзывают представления о бытийности как вещности ценностей и о значимости как главном их признаке. Тем не менее уже в 80–90–е гг. XIX в. философы–неокантианцы пришли к выводу, что мир делится на Бытие и Ценности, которые – вне и «над» Бытием и являются для человека сущностно значимыми, не существуя в обычной практике, но проявляясь в духе, в культуре.

И до и после этого ценность в узком понимании этого слова слишком часто отождествлялась со значимостью. В советской науке, например, ценность приравнивалась к социальной значимости, трактуемой как общественная полезность. Впрочем, опираясь на классическую философскую традицию, на размышления о ценностях неокантианцев, представителей «философии жизни», а в России – С. Л. Франка, Н. О. Лосского, некоторые советские философы (И. С. Нарский, О. Г. Дробницкий, В. П. Тугаринов, М. С. Каган и др.) пытались преодолеть ограниченность как узкоутилитарного, так и чрезмерно абстрактного подходов к проблеме ценностей. В 90–е г. XX в. в России начала как бы заново развиваться концепция ценностного постижения культуры.[81]

При этом ценность стала рассматриваться как отношение в философском смысле термина «отношение». Не как «отношение к» (оценка), а как «отношение между», выражение глубинного уровня взаимодействий.[82] Ценности рассматривали в качестве проявлений, реализаций межчеловеческих отношений, которые, в отличие от субъектно–объектных отношений людей с миром, стали именовать «субъектно–субъектными» (М. С. Каган, Г. П. Выжлецов и многие другие).

Думается, однако, что, хотя человек – непременный участник любых ценностных отношений, сами эти отношения необязательно межчеловеческие. А выражение «субъект–субъектные отношения» представляется научно некорректным. Проявлением и реализацией отношений между людьми (межчеловеческих отношений) являются, по–видимому, только нравственные ценности. А, скажем, эстетическое отношение – межчеловеческое разве что опосредованно, ибо это отношение как раз между человеком и любым предметом действительности, с которым человек по–человечески чувственно взаимодействует. Предмет, становясь объектом эстетического отношения, конечно, одухотворяется и воздействует на субъекта в силу тех значений, ценностных смыслов, которые выражены в его предметности, в частности, в форме. Эти ценностные смыслы не принадлежат целиком субъекту отношения, не вносятся им в объект. Но они не принадлежат целиком и объекту, не превращают его в субъект. Ваза, которой любуется человек, не субъект, а объект эстетического отношения. Ценностные смыслы, само отношение порождаются в процессе взаимодействия человека, субъекта эстетического отношения и «предмета», ставшего объектом. Эстетическое отношение – субъектно–объектное, но специфическое, отличающееся от познавательных, преобразовательных отношений тем, что в данном случае во взаимодействии человека с «предметом» (или объектом) в предмете этом воплощается ценностное содержание, носителем которого он становится в ходе взаимодействия. Да, предмет очеловечивается, однако не превращается в субъект, не перестает быть хотя и своеобразным, но объектом отношения. Если же, как считают, своеобразие предмета таково, что его уже нельзя называть объектом, тогда и второго участника отношения называть субъектом невозможно. Ведь субъект, оставшийся без объекта, не субъект. Только в обыденном употреблении слово «субъект» обозначает просто человека с определенными свойствами (подозрительный субъект). В науке понятие «субъект» с XVII в. используется как обозначение психолого–теоретико–познавательного Я, противопоставленного чему–то другому, не–Я, предмету, объекту.[83] Ничего принципиально не меняется, если мы рассматриваем субъект как активно–деятельное существо, практически, духовно–практически или духовно взаимодействующее с объектом. Нет никакого смысла в том, чтобы «оторвать» одно от другого и называть человека субъектом, а человеческое в отношениях – «субъектным». Отношения между людьми – просто межчеловеческие. И очеловечивать, к примеру, природу до такой степени и для того, чтобы называть ее субъектом, нет необходимости. Других же субъектов, кроме людей в их отношениях с объектами, мы пока что не знаем.

Другое дело, что ценностные отношения – это специфические отношения, реализуемые в ходе взаимодействий человека с «предметами», являющимися носителями отношений, ценностей. Это может быть и не предмет как таковой, не вещь, а другой человек. Главное – помнить, что, скажем, не храм сам по себе – ценность религиозной культуры, а вера, воплощенная в храме как носителе ценности. Чаще всего, когда мы говорим о ценностях культуры (памятниках), то упоминаем как раз носителей ценностей. Храм ведь является носителем и религиозных, и нравственных, и эстетических ценностей, если есть люди, во взаимодействии с которыми это ценностное содержание может реализоваться. И будучи именно носителем всего духовного богатства, храм и сам в целом – ценность. То же самое относится и к обряду, ритуалу, произведению искусства.

Ценности культуры всегда так или иначе опредмечены в самых разнообразных носителях. В них воплощены духовные, ценностные смыслы.

В звуках слова «здравствуйте» нет вроде бы ничего от ценности. Но в этом слове, в обычае его употребления заключено глубокое содержание доброго отношения одного человека к другому, тому, кому желают здоровья. Слово это произносится уже давно, часто – по привычке. Это форма приветствия, и для здоровающегося человека она может быть пустой, бессодержательной, характеризующей лишь внешнее проявление культурного поведения. Человек ведь может поздороваться, подумав при этом: «Черт бы тебя побрал!» Но в самом обычае здороваться духовное содержание есть, и оно может актуализироваться, возобновляться в полной или неполной мере при контактах между людьми. И даже чисто внешняя, порой вынужденная учтивость имеет некоторый культурно–содержательный смысл, вводя человека невоспитанного в поле ценностей культуры.

Помимо всего вышеотмеченного, представляется важным различать не только «ценность» и «оценку», отличать не только ценности от их носителей, но и «ценности культуры» от иных ценностей. Ценность вообще часто определяют как термин, используемый для указания на социальное и культурное значение определенных явлений действительности. Вообще говоря, ценности – это то, что особо, сущностно, позитивно значимо в жизни человека и общества. В таком широком понимании ценностями являются, например, здоровье, семья, дети, имущество, некоторые ценимые людьми вещи (например, ванна для литейщика Ивана Козырева у В. Маяковского). Но в то же время ценности – это и родина, и красота, и добро, и истина, честность, порядочность, другой человек, наконец. Драгоценности могут быть сущностно значимы, если вызывают эстетический восторг, если они – знаки любви, если их хранят в память о предках.

Оценка, субъективное представление об особой значимости чего–либо – момент ценностного отношения, не обязательный, кстати. Имущество человека, его здоровье как ценности несводимы к оценке. Здоровье сущностно значимо, даже если человек его не ценит, не бережет. Кроме того, то, что вроде бы очевидно ценно, может и не выступать в своей ценностной данности. Имущество в древних цивилизациях было одной из высших ценностей. В Древнем Египте отец писал сыну, что «с хорошо устроенным имуществом» ничто в мире не сравнится. Имущество и сейчас ценно. Но мы–то знаем, оно может стать обедняющим для человека, который оказывается слишком зависимым от него, подчиненным ему, его рабом.

Такие ценности жизни, как здоровье, богатство, вещи, комфорт, – во многом обеспечиваются развитием цивилизации. Некоторые из них и называются не ценностями, а достижениями цивилизации. Их культурные смыслы зависимы от конкретных условий их создания и использования, от того, как они включены в отношения между людьми.

Автомат Калашникова – ценность высокого порядка, когда надо сохранять и защищать, человека, родину, жизнь, и не только свою. Но тот же автомат как совершенное орудие убийства, если и ценность, то явно не культуры.

Ценности жизни многообразны. Г. Риккерт справедливо отмечал, что их состав определяется еще и тем, какой смысл мы вкладываем в понятие «жизнь». Сам он употреблял его в узком значении. И поэтому заключил, что действительные ценности, культурные блага составляют «противоположность жизненности жизни». Думается все же, что ценности культуры тоже относятся к ценностям жизни, если трактовать понятие «жизнь» более широко, чем Риккерт, включая в него и жизнь духа (что, собственно, Риккерт понимал). Но это действительно ценности своеобразные: и потому, что духовные, и потому, что даже духовные – не все будут ценностями. Сфера духа очень разнообразна. Интеллект, если он – «убийца во мраке» (А. Бергсон), сомнительно ценностен в качестве момента культуры. Научная идея может быть ценностно–нейтральной. Когда говорят о духовности, позволительно спросить: о какой? Дух отрицанья, дух сомненья – это еще хорошо. А если дух дьявольский? Кто сказал, что духовное может быть только со знаком плюс? Если зло позитивно значимо для кого–то (не просто названо добром), то оно ценность чьей–то жизни, но не ценность культуры. Правда, если не понимать под культурой просто все то, что не природа. Культура в принципе человечна. Она представляет собой развивающиеся формы человечности.

В общем, поэтому

► ценность культуры – это особая объективная положительная значимость чего–либо в духовной жизни конкретного человека, социальной группы, общества, воплощаемая в разнообразных носителях значимости и выражаемая в знаках и знаковых системах данной культуры.

Добро, скажем, очевидная ценность жизни и культуры. И не надо говорить об относительности добра. Каждый знает, что такое добро, хотя бы в отношении к нему самому. Носители добра разнообразны. И имущество может выступить в качестве добра. Недаром в русском языке слово «добро» означает и имущество. Добро же, которое считается одной из высших ценностей культуры, – это ключевая нравственная ценность. Это одно из отношений между людьми, одно из выражений человечности человека, воплощенное в различных носителях и выступающее в разных модификациях. Честность – это добро (а нечестность – зло), так же как порядочность, милосердие, справедливость, деликатность и т. д. И все, что мы именуем общечеловеческими ценностями, таково же. Истина как ценность культуры не безлична. Реализуемая истина – это жизнь «по правде» именно в отношениях с другими. Вера во что бы то ни было, в кого бы то ни было, если она ценность культуры (а не всякая вера – ценность культуры), реализуется тоже в человеческих отношениях, действиях. Свобода, ставшая культурной ценностью, немыслима без ответственности и не разъединяет, а объединяет людей. Любовь – тем более. В наслаждении красотой светится человеческое отношение к одухотворенному миру.

То, что называется общечеловеческими ценностями, есть, конечно, некие абстракции. Нет в реальности добра вообще. Но есть Добро, реализуемое в разных его модификациях, воплощаемое в разнообразных формах, носителях. То же и с Истиной, и с Красотой, Верой, Свободой, Любовью. В этих предельных понятиях зафиксированы разные грани человечности человека. Древние греки видели все их в единстве, как Благо. Нам более свойственно видеть в них проявления культуры – реализуемого умения и желания творить и ценить Добро, Истину жизни, Красоту, способности действительно веровать, любить, быть, а не казаться свободным.

Ценности культуры в их реальном бытии, действенности тесно связаны с тем, что называется нормами и идеалами.

3.5. Нормы и идеалы в культуре

Ценности, ценностные смыслы находили и находят свое воплощение в мыслях, чувствах, намерениях, действиях (поведении) людей и оформляются, в частности, в нормах человеческих отношений и поведения, в совокупностях и системах таких норм. Нормы при этом – феномен не только собственно культуры, но и цивилизации.

► Нормы – это стереотипы мысли и действия, принимаемые в границах той или иной социокультурной общности. Это стандарты, регулирующие поведение людей.

На начальных этапах становления культуры и цивилизации нормы появились в виде запретов, так называемых табу. Табу (полинезийское) – запрет, система запретов на совершение определенных действий (также на употребление некоторых слов, имен), нарушение которых карается «запредельными» силами. Считалось, что нарушение табу наносит вред всему сообществу (роду, племени).

Запреты – древнейшие формы норм. В священных книгах, например, в Ветхом Завете, фиксируется то, чего нельзя делать человеку (не убий, не укради, не лги и т. д.).

Однако в древности же появились и предписания, касающиеся того, что нужно, должно делать человеку. Например: возлюби ближнего своего.

Нормы вообще – это то, что отличает человеческую жизнедеятельность от инстинктивной жизни животного мира. У людей нормы могут противоречить инстинктам, даже направленным на сохранение жизни. Но в целом они содействуют стабильности, устойчивости, упорядоченности жизни общества. И потому они имели и имеют цивилизующее значение. Цивилизованность общества и человека характеризуется нормированностью отношений и действий.

Нормы собственно культурные – это не просто стандарты, устанавливающие порядок в обществе, в его группах, не просто стереотипы поведения.

Норма культурная предполагает стандартность деятельности, регуляцию поведения и отношений, выражающие представления людей о должном, желательном. Таковы нормы морали, этикетные нормы.

Нормы постепенно развиваются к собственно культурному состоянию. От отсутствия норм, например,

♥ к норме, запрещающей, скажем, убийство внутри рода (племени);

♥ далее – к нормам кровной мести;

♥ к нормам «эквивалентной компенсации»: «око за око», «зуб за зуб»;

♥ к норме возмещения за ущерб «вире» (плате);

♥ и, наконец, к нормам «не навреди», «не причиняй вреда живому», «не делай зла».

Вот последнее и есть собственно культура, развитая культура. Это во–первых. Во–вторых, даже при этом норма выступает как норма действительной культуры только в том случае, если она не формальна, не навязана, не внешне, а внутренне принята человеком, стала нормой его отношений и поведения.

Нормы морали весьма разнообразны, особенно если учитывать разные состояния разных человеческих сообществ в разное время.

Но в европейской, да в общем–то и в мировой, культуре распространен целый ряд общих норм, таких как «быть честным», «сохранять верность слову», «уважать старших», «быть трудолюбивым, справедливым, порядочным, совестливым» и т. д.

Нормы нравственные, как и вообще нормативность в культуре, самоценны. Как отметил А. С. Кармин,

…на вопросы вроде: «Для чего они нам нужны?», «Почему мы должны соблюдать нормы нравственности?» – нельзя ответить иначе, как признать, что цель, ради которой мы следуем нравственным принципам, – это самоцель, т. е. высшая финальная цель, и нет никаких других целей, которых мы хотели бы достичь, следуя им.[84]

Их достижение означает только то, что мы ведем себя, поступаем по–человечески, так как мы это себе представляем.

Обобщенно это выражено в так называемом «золотом правиле» нравственности, которое по–разному формулировалось разными мыслителями, но смысл оставался одним: человек должен поступать по отношению к другим так, как он хотел бы, чтобы они поступали по отношению к нему.

Помимо сущностных для жизни людей норм нравственности, моральных норм, исторически развились и нормы этикетные.

В словарях по этике этикет (от фр. etiquette – ярлык, этикетка) определяется как совокупность правил поведения, касающихся внешнего проявления отношения к людям (обхождения, форм обращения и приветствий, поведения в общественных местах и др.).

Обычно эти правила достаточно строго регламентированы и ритуализованы. Это, скажем, правила вежливости, учтивости. Впрочем, внешность, церемониальность этикета не означает, что в нем вообще не выражены ценностные смыслы. Конечно, за вежливостью может скрываться и неприязнь. Но вежливость, в общем, все же лучше, чем грубость. Возможно, правы китайцы, когда говорят, что церемонии, вежливость воспитывают в человеке добродетель.

Человек культурный должен быть таковым и внешне: в речи, манере поведения, проявляя в принятых в обществе формах, например, доброе отношение, а не быть добрым исключительно внутри.

В целом же культурные нормы как регулятивы не просто упорядочивают жизнь, а ориентируют на устремленность к действительно человеческому существованию. Поэтому нормы культурные тесно связаны с тем, что называют идеалами.

► Под идеалом понимают совершенные образы явлений, наделенные ценностным измерением. Применительно к культуре это эталонные ценности.

Идеалы добра, истины, красоты, свободы и т. д. представляют собой ценимое и желаемое людьми, то, к чему стремятся, чего «хотелось бы». Из этого, однако, не следует, что идеалов как бы и нет в реальности. На самом деле в стремлении к ним они хотя и не абсолютно, но реализуются в жизни. Сама культура в известном смысле есть идеал, идеал человеческого существования, реализуемый разными людьми и их группами на разных уровнях культурности.

Деление культуры по уровням – это одна из возможностей ее структурирования. До этого культура вообще рассматривалась нами как некая целостность. Но культуру неизбежно, хотя и очень различно, структурируют, ибо она представляет собой весьма сложное целое. Целостность ее осмысляется в зависимости от задач, которые встают перед исследователями. И само наличие этой целостности порой вызывает сомнения.

3.6. Структурирование культуры

Вопрос заключается в том, о какой целостности идет речь? Представляет ли собой культура единую систему, конгломерат систем? Структурируется ли культура, и если структурируется, то как? Целесообразно ли то или иное ее структурирование?

М. С. Каган, например, считал культуру сверхсложной фундаментальной системой, отстаивая преимущества именно системного подхода к ее изучению.[85] Что касается самого системного подхода (не бесполезного), до сих пор не вполне ясно, чем был вызван такой ажиотаж вокруг него, поскольку науке всегда присуще стремление к системности исследований. Что же касается рассмотрения культуры как системы, проблематично реальное существование культуры вообще.

Если все–таки исходить из очевидного наличия культуры как сверхсложной совокупности ценностей, ученые (которые мыслят системно) прежде всего выделяют в исторически временном аспекте отдельные этапы существования культуры. Так называемые Первобытность, Античность, Средневековье, Возрождение, Новое время, Современность обладают некоторыми особенностями в плане бытия культуры, состава и иерархии ценностей. В каждом из крупных исторических периодов выделяются и отдельные составляющие, например, в Античности – культуры Древней Греции и Рима, в средние века – культуры раннего и позднего Средневековья. Историки культуры стремятся уловить своеобразие каждой из культуривтоже время обнаружить связи между ними, преемственность, воздействия культур предыдущих эпох на последующие. Какие–то связи, заимствования из культур прошлого, простая преемственность отмечаются сплошь и рядом. Но исследователи, отстаивающие принцип уникальности любой культуры, считают такие связи несущественными, преемственность практически отсутствующей. И в том и в другом есть что–то от истины. Культура одновременно и хрупка и необычайно живуча, и связи между культурами – тоже. Многое сохраняется и пронизывает культуру, зародившись в глубокой древности. Локальные культуры вроде бы погибают целиком и полностью, памятники культуры разрушаются, уничтожаются. Порой кажется, что культура, скажем, покоренного народа вытравлена, исчезла без остатка вместе с храмами, рукописями и, главное, культурными людьми. Но ценности культуры не пропадают вместе со своими носителями. Воланд в романе М. Булгакова «Мастер и Маргарита» именно это имеет в виду, когда говорит, что рукописи не горят. Бумага–то горит. Формы меняются, носители ценностей – тоже. Но если ценность была порождена, как–то проявлена, выражена – значит, она действовала и, пусть подспудно, странными путями, действует и сейчас, даже если мы об этом не подозреваем. Вся культура прошлого присутствует в настоящем, иногда будучи измененной до неузнаваемости. И первобытное и средневековое нет–нет да проглянет более или менее явно в бытии современных культур.

Достаточно отчетливо выделяются элементы культуры и в пространственно–региональном аспекте. Ведь в каждый отрезок времени сосуществуют и иногда взаимодействуют локальные культуры (культуры регионов, стран, народов (этносов), племен и т. д.), своеобразие которых настолько очевидно, что дает основание считать некоторые из них различными, вплоть до противоположности, до взаимоисключения. Общеизвестно киплинговское «Запад есть Запад, Восток есть Восток, и им не сойтись никогда». Теоретически это выражено историками и культурологами, развивавшими концепции локальных культур, замкнутых цивилизаций, исторических циклов культурного развития. Н. Я. Данилевский, О. Шпенглер, А. Тойнби – каждый по–своему разрабатывал представления о типах культур, отдельных культурах, исходно несхожих, не оказывающих одна на другую существенного культурного воздействия, враждующих друг с другом, исчезающих практически бесследно. Позже у Л. Гумилева появилось в чем–то близкое к этому представление о культурах разных этносов.

Таким путем шло преодоление эволюционизма – концепции, согласно которой человеческая культура при всех зигзагах ее развития, попятных движениях, перерывах постепенности все же развивается последовательно, от низшего уровня – к высшему, через варварство – к высокоразвитой культуре, венцом развития которой считалась культура Европы. От этого «гнусного» (Н. Данилевский) европоцентризма позже отказались. Но элементы развивающейся человеческой культуры, отдельные культуры и их конгломераты и до сих пор выстраивают в поле единого культурно–исторического процесса, как это представлено, например, у К. Ясперса – в виде оси развитий с определенной направленностью.

Диффузионисты, скорее дополнявшие, нежели опровергавшие эволюционизм, объясняли схожесть форм культуры в разных регионах Земли проникновением форм, развившихся в одном или нескольких центрах, в другие, порой отделенные огромными расстояниями. И действительно, расположенные в разных частях Земного шара культуры в чем–то схожи, в чем–то своеобразны. Культура в этом плане многоэлементна и разнородна, и связи между элементами, взаимодействия культур так же сложны и противоречивы.

Начиная с XIX в. мыслителями все время ставится и решается проблема существования – или в реальности, или в возможности – единой человеческой культуры. Но при этом, кроме временной и пространственно–региональной разделенности, приходится учитывать то, что культура выглядит чем–то раздробленным и в социальном плане.

В рамках культуры эпохи, региона, страны просматривается наличие вроде бы весьма разных культур и систем ценностей у разных социальных слоев и групп. Наиболее отчетливо разграничительную линию между ними по классовому признаку попытались провести марксисты–ленинцы во главе со своим вождем, который в 1913 г. писал: «В каждой национальной культуре есть, хотя бы не развитые, элементы демократической и социалистической культур… Но в каждой нации есть также культура буржуазная…».[86] Буржуазной культуре противопоставлялась культура пролетарская, культура крестьянства. Несмотря на некоторую грубоватость такого деления, оно не представляется бессмысленным. Культура разных социальных групп, слоев достаточно специфична. Культура брахманов в Древней Индии во многом отличается от культуры низших каст – кшатриев, шудр. И ценности этих культур разнятся. Имеют свои особенности и так называемые субкультуры – культурные черты сравнительно небольших групп общества, вплоть до бомжей и преступных группировок. При этом социальные пласты культуры как ее элементы не полностью изолированы друг от друга. Между ними осуществляется взаимодействие, а не только отталкивание, устанавливаются связи. Их конгломераты образуют нечто, именуемое культурой нации, страны. Русский дворянин и русский крестьянин при всем несходстве в чем–то более близки по культурным особенностям, чем русский и немецкий крестьянин, русский и немецкий дворянин.

Говоря о культуре, употребляют и специфические прилагательные типа «умственная», «физическая», «правовая», «политическая» и т. д. Эти определения фиксируют наличие именуемых таким образом сфер возможной реализации культуры. Культура может, конечно, в какой–то мере реализоваться в вышеуказанных и иных сферах жизни человека и общества. Но, характеризуя культуру как умственную, правовую и т. п., нередко путают культуру с цивилизацией, культурность с цивилизованностью. Наличие цивилизованных форм политической активности, или экономической, или мыслительной деятельности, например, считается признаком их окультуренности. Но что касается собственно культуры, то возможности воплощения ее в сферах хозяйства, права, политики, физической и умственной активности существенно ограничены. Слишком велико здесь значение полезности, рациональности, эффективности, хотя до известного предела в некоторых моментах может происходить одухотворение, облагораживание и хозяйственных отношений, и правовых, и даже политических, и тем более – физического и умственного развития. Выделять же умственную, физическую, хозяйственную, правовую, политическую культуры в качестве особых самостоятельных элементов культуры вообще вряд ли целесообразно.

О некорректности или условности деления культуры на материальную и духовную уже было сказано ранее. Вещественность, предметность (а не материальность) носителей культуры и ее ценностей очевидна. Вещественны, предметны знаки, в которых выражается ценностное содержание. Но очевидно и то, что культурологов интересует не вещество, а то духовное, что овеществлено, опредмечено.

Гораздо больше смысла в выделении в культуре таких ее составляющих, как культура нравственная, эстетическая и художественная и, вероятно, религиозная, хотя последнее и несколько проблематично. В основании этого деления оказываются различия между ценностями культуры: Добром, Красотой и Верой. Но, во–первых, вера бывает и нерелигиозной. Во–вторых, есть высшие ценности культуры и кроме обозначенных: Истина, Свобода, Любовь. Содержательная наполненность каждой из высших ценностей культуры, их «набор», соотношения, иерархии, взаимосвязи, формы проявления – все это весьма изменчиво исторически, регионально, социально, даже индивидуально. Сколько–нибудь устойчивой системы ценностей, во всяком случае пока что, не существует. Такие ценности, как Добро, Красота, модифицированы, внутренне расчленены на ценности как бы более частные. Добро, скажем, может проявиться в виде милосердия, порядочности, справедливости, честности, совестливости, терпимости, деликатности и т. д. Красота – в грациозности, миловидности и т. п. И наконец, все так называемые высшие ценности, видимо, представляют собой некоторые абстракции граней одной абсолютной ценности, определяемой в разные эпохи по–разному: Благо – у древних греков, Бог – в средневековой Европе, Человечность – в наши дни. Ведь и впрямь полнота реализации Добра, скажем, немыслима, если при этом не реализуются и Красота, и Истина, и Свобода, и Вера, и Любовь, т. е. культура вообще в ее целостности.

Тем не менее основания для выделения из целостности культуры ее разных граней, моментов, сторон, элементов имеются. Ибо, во–первых, полнота реализации культуры, совершенство – это идеал, достигаемый в реальности только частично, не абсолютно. В конкретных жизненных ситуациях что–то выходит на первый план, высвечивается, доминирует. Какие–то из ценностей оказываются преимущественными. Разные грани многогранной культуры по–разному окрашиваются и окрашивают одна другую. И, что очень важно, бытие культуры в ее реализуемых ценностях зависит от форм–носителей ценностей, от форм выражения ценностного содержания.

Воплощение ценностей в носителях определенного рода создает возможности структурирования культуры, выделения ее элементов на основании различий в носителях, в формах воплощения ценностей культуры, формах и способах выражения ценностного содержания. Формами воплощения культуры выступает то, в чем могут реализоваться Красота, Добро, Любовь, когда, к примеру, в хранимой вещи живет память о любимом человеке. Развитыми формами воплощения культуры являются произведения искусства. В них ценностное содержание воплощается с помощью различных знаковых систем, языков жестов, движений, звучаний, форм, линий, цветов, словесных языков и т. д. Знаковость вообще характерна для культуры. Культура может структурироваться еще и в семиотическом плане, когда в ее составе выявляют разные знаковые системы:

Все многообразие знаковых средств, используемых в культуре, составляет ее семиотическое поле. В составе этого поля можно выделить пять основных типов знаков и знаковых систем: естественные, функциональные, конвенциональные, вербальные (естественные языки), знаковые системы записи.[87]

Таким образом, структурирование культуры может осуществляться по–разному, на разных основаниях, с разными целями. Вместе с тем, культуру нередко пытаются понять и представить и как систему функций.

3.7. Функционирование культуры

Как заметил Л. Уайт, при изучении культуры

…эволюционист фиксирует свое внимание на временных изменениях структуры и последовательности этих изменений;на том, как один комплекс взаимоотношений трансформируется в другую систему. С другой стороны, функционалист рассматривает свой материал во вневременном контексте; он анализирует структуру и «то, как она работает», не обращая внимания на то, как она возникла и во что может преобразоваться.[88]

Уайт приводит пример анализа кланов, их структуры и функций, анализа, производимого для обобщения результатов наблюдений и объяснения, что такое клан. А. Радклифф–Браун утверждал: «Только поняв культуру как функционирующую систему, мы сможем предвидеть результаты любого оказываемого на нее преднамеренного или непреднамеренного влияния».[89]

Но ведь дело не только в различиях между «историческим» и «естественнонаучным» подходами к изучению культуры, между эволюционизмом и функционализмом. Дело в том, каково же исходное для исследователя понимание культуры? О функционировании чего идет речь? Какое отношение имеет анализ кланов, например, к исследованию именно культуры?

Да, по традиции культурой считают обычаи, верования, формы организации жизни людей, малых и больших их сообществ, а также сооружения и вещи, которые они создают и которыми пользуются, и разнообразные отношения между людьми и их группами. Но тогда в понятие «культура» включается просто–напросто вся жизнь человека и общества, и изучение всего в ней оказывается изучением культуры. Правда, совершенно произвольно что–то может и исключаться. Скажем, книгопечатание будет рассматриваться в качестве момента культуры, а становление компьютерной техники – нет. Впрочем, современные исследователи логично начали и весь «мир Интернета» видеть как мир культуры. В связи с этим в изучении культуры или того, что, как считают, к ней относится, совершенно пропадает ее, культуры, специфичность.

Если под культурой понимают все способы и результаты человеческой деятельности, тогда изучение ее функционирования – это исследование тех же способов и результатов.

Конечно, исследователей, в том числе и ярых функционалистов, интересует ценностное содержание явлений, если они описывают, например, функции систем родства так называемых примитивных племен. Но это ценностное содержание частенько ускользает не только в процессе рассмотрения функций, но и в дальнейшей интерпретации их культурного смысла. Впрочем, функционирование культуры рассматривается различно,[90] порой – несколько упрощенно.

По сути, под функцией понимается при этом то, что, грубо говоря, «делает» культура, для чего она предназначена, иначе говоря, культура вообще или какое–либо явление культуры.

Еще в 1978 г. М. С. Каган, анализируя социальные функции искусства, отстаивал его полифункциональность, выделяя преобразовательную, коммуникативную, познавательную и ценностно–ориентационную функции.[91] В 2000 г., уже размышляя о культуре, а не только об искусстве, он, по сути, остался на прежних позициях. Используя деятельностный подход к изучению культуры, он рассматривает в качестве ее функций преобразование, общение, познание, ценностные ориентации, художественное освоение мира, добавляя еще и игровую функцию.[92]

А. С. Кармин выделяет информационную, адаптивную (приспособительную), коммуникативную, интегративную функции и функцию социализации. Он исходит из того, что «функцией в общественных науках обычно называется предназначение, роль какого–либо элемента в социальной системе, или, иными словами, определенного рода работу, которая требуется от него в интересах системы в целом».[93]

Получается, что культура, понимаемая как определенная система бытия (М. С. Каган), социальная система (А. С. Кармин), имеет какое–то предназначение, «работает» для чего–то, служит целям преобразования, познания, общения, адаптации, получения информации и т. д. Это выглядит сомнительным. Культура при этом явно рассматривается в качестве средства для чего–то. Но, видимо, прав все–таки С. Л. Франк, считавший, что «культура существует не для чьего–либо блага или пользы, а лишь для самой себя: культурное творчество означает совершенствование человеческой природы и воплощение в жизнь идеальных ценностей, и, в качестве такового, есть сама по себе высшая и самодовлеющая цель человеческой деятельности».[94]

Действительно, нелеп вопрос: для чего и чему служат совесть, порядочность, любовь, добро, красота, истина, свобода? Но ведь именно это и есть культура.

Конечно, государства и общества везде и всегда стремились и стремятся использовать культуру, превращать ее в нечто утилитарно полезное. Чиновникам непонятно, зачем иначе выделять средства на ее сохранение и развитие. Да и стоит ли вообще ее развивать, если она самоцельна, самоценна, а значит – нефункциональна в принципе?

А. С. Кармин соглашается с тем, что культура самоцельна, но считает, что она тем не менее функциональна, так как используется.[95] Но это свидетельство функциональности не культуры, а общества и государства, стремящихся использовать культуру, получать идеологические, политические или экономические дивиденды, торговать ею.

Имеет ли тогда какой–либо смысл рассматривать то, что именуется функционированием культуры? Имеет, если иначе трактовать термин «функционироваие» в отношении культуры и ее ценностей.

Функционирование культуры – это ее реализация в конкретных условиях и ситуациях. То есть это не осуществление неких служебных функций. Культура не обслуживает ни познание, ни общение. Речь идет о другом – о том, как реализуются, живут и действуют ценности культуры. Как в этом храме, памятнике культуры воплощены, реализованы Вера, Добро, Красота? Как это проявлено во внешнем виде и интерьере храма, а главное – в реальном отношении к нему верующих и неверующих? Если исследуются формы брачных отношений, существующие в то или иное время у той или иной группы людей, то вопрос в том, реализуются ли в этих формах и как ценности культуры, такие как любовь, например?

Функционирование культуры, таким образом, можно осмыслять как реализацию ее ценностей в реальном бытии человека и общества. Причем ценности не могут быть реализованы абстрактно, так сказать, в общем виде. В жизнь воплощаются всегда их конкретные модификации. Добро, скажем, может реализоваться в проявлениях милосердия, тактичности, деликатности, терпимости и т. д. Реализация ценностей культуры обнаруживает себя по–разному на разных уровнях культурности, в разных сферах человеческой жизнедеятельности.

Реализуемые в жизни ценности культуры многообразны. И хотя исследователи пытаются создать их иерархию, систематизировать, по–прежнему трудно однозначно обосновать логику и порядок их рассмотрения. Вроде бы очевидно, что есть некий набор ценностей, которые считаются и называются общечеловеческими, иногда – высшими. Однако даже этот набор не общепризнан. Тем не менее в теории культуры нельзя не уделить внимания ценностям, хотя бы чаще всего признаваемым важнейшими, высшими, центральными.

4. МНОГООБРАЗИЕ ЦЕННОСТЕЙ КУЛЬТУРЫ

Среди ценностей человеческого бытия и культуры, при всем их разнообразии, чаще всего выделяют несколько высших, центральных: Вера (или Бог), Добро, Красота и – не всегда – Истина (иногда еще – Любовь и Свобода). Действительно, в духовной жизни людей достаточно отчетливо проявлены религиозная, нравственная, эстетическая (художественная), а также познавательная составляющие. В целостной культуре обнаруживаются как бы разные стороны, грани. В отдельные исторические периоды (или у отдельных групп населения) может доминировать одна из составляющих. Скажем, в средневековой Европе на вершине иерархии ценностей был Бог, в котором воплощались (и с которым соотносились) все другие ценности: (Добро, и Красота, и Истина, и Свобода, и Любовь), а в Советском Союзе, например, и вовсе пытались обойтись без религиозной веры, без Бога. Во всяком случае, реальное бытие культуры и ее ценностей по–разному высвечивается и оценивается, исходя из того, о какой именно ее грани и в каком контексте мы говорим. Есть привычные выражения, такие как религиозная, эстетическая, художественная, нравственная культура. Но каков смысл этих выражений? Каковы особенности культуры и бытия ее ценностей, позволяющие (или, может быть, не позволяющие) говорить о специфике каждой из ее сторон? Начнем, пожалуй, с проблем Веры, особенно религиозной, религиозной культуры и ее ценностей, проблем связи между культурой и религией.

4.1. Вера, религия, культура

4.1.1. Вера как ценность культуры. Культура и религия

Вера, будучи ценностью, – это специфическое отношение людей с окружающим миром, другими людьми, самими собой (как другими) и, наконец, с Богом.

В этом отношении прежде всего содержится убеждение в бытии и значимости кого–либо или чего–либо, в осуществимости, т. е. возможности (или невозможности) чего–либо. Это убеждение основано в большей степени на чувстве (а порой даже на бессознательных импульсах), чем на достоверном знании.

Появление такого убеждения в жизни человечества и каждого человека было и остается крайне важным, так как вера в возможность, осуществимость каких–либо действий и идеалов, реализацию стремлений жизненно необходима. Только непроизвольные, инстинктивные, механические действия не требуют веры, а любое намеренное движение к цели, преодоление препятствий, создание чего–либо нового немыслимо без нее. Так, например, чтобы просто перепрыгнуть через что–то, надо поверить в возможность этого. Вера способствует открытиям, свершениям изобретателя, ученого, художника, политика.

Люди верят в Бога или дьявола, верят ученым и астрологам, верят в идеалы коммунизма или идеи национал–социализма. Вера – очевидная жизненная ценность. Все наше знание о мире во многом основано именно на ней. Мы не проверяем массу сведений, получаемых нами, а доверяем (зачастую напрасно) людям, книгам, средствам массовой информации. Вера в успех способствует нашей активности и побуждает к действию. Вера в судьбу может, напротив, приводить к фаталистической пассивности. Но жить, будучи Фомой неверующим, по меньшей мере, трудно, если вообще возможно. Вера – необходимый момент того, что мы называем цивилизацией и цивилизованностью. А является ли Вера ценностью культуры, и если да, то какая это Вера и во что? На эти вопросы нет однозначных ответов.

Вера бывает ложной, иллюзорной, античеловечной и антикультурной. Бывает вера в превосходство одной расы над другой, в исключительную ценность своей нации или конфессии, в собственную исключительность. Фанатизм, до которого она может доходить, делает ее слепой. Вера как ценность культуры должна быть направлена на обработку, оформление, облагораживание, очеловечивание жизни общества.

Так, культурный потенциал религиозных верований, веры в Бога осмысляется по–разному. Вера как ценность культуры в целостности культуры должна быть органично связана с другими культурными ценностями: Добром, Истиной, Красотой, Свободой. Верой именно такого рода нередко считают религиозную, хотя и не бесспорно.

То, что мы называем религиозной верой, сначала в истории человечества выражало представление о вмешательстве некоторых явлений окружающего мира (живого, одушевленного) в жизнь человеческих сообществ и предполагало возможность использовать природные силы в своих интересах для защиты от нежелательных, опасных в отношении людей действий тех же природных сил.

Позже, когда мир начал «двоиться» (мир земной и мир запредельный), эти представления преобразовались в веру в сущностное для людей значение сил запредельных. Веру в их мощь, в то, что земная жизнь производна и зависима от них, от Неба, от Богов. Отношения этой Веры с культурой, по мере развития понимания того и другого, оцениваются весьма неоднозначно.

Существует атеистическая позиция, согласно которой религия – это мракобесие, «опиум народа», «духовная сивуха», выражение и результат слабости человека, его невежества и бескультурья. Даже если это не воинствующий атеизм (типа ленинского), то все же считается, что культура не нуждается в религиозной вере, что нравственность не только не обосновывается, но и не поддерживается верой, а Бог или не существует вовсе, или это – некая догматизация идеалов, которая не обязательна для разумного, просвещенного, цивилизованного и культурного человека. Б. Рассел, утверждавший, что нормальному культурному современному человеку не нужна вера в Бога, сохранил бы из религии кое–что полезное для введения в рамки поведения людей.[96] Но его рассуждения о религии, лишенной Бога и догм, религии, не основанной на вере, не оставляют ничего религиозного в такой «религии». Неоднократно высказывалось мнение, что возможности и могущество разума человека уменьшаются религиозной верой, а она к тому же и впрямь нередко догматична и фанатична в своих установках, предписаниях и проявлениях. Различные церковные организации много раз пытались так или иначе ограничить духовную и умственную свободу.

Такова одна из крайних позиций, но есть и другая, тоже крайняя позиция. Согласно ей считают, что без веры, и именно без религиозной, нет и не может быть настоящей культуры. Так, И. Ильин писал, что возможна нехристианская культура, но совершенно невозможна культура безбожная:

…Культура творится не сознанием, не рассудком и не произволом, а целостным, длительным и вдохновенным напряжением всего человеческого существа, отыскивающего прекрасную форму для глубокого содержания.[97]

А это возможно, только когда инстинкт человека «приобщен к духовности в порядке любви и веры. Вера есть духовный язык инстинкта».[98] Ж. Маритен отмечал, что культура есть произведение духа и свободы, присоединяющих свое усилие к природному, и «поскольку это развитие не только материально, но и принципиально морально, само собой разумеется, религиозный момент играет здесь главную роль…».[99]

Вера, с этой точки зрения, рассматривается как смыслообразующая ценность, т. е. как то, что придает смысл и непреходящую ценность всему остальному в жизни:

Религия есть, прежде всего, настроение; она дает абсолютную основу для наших идеальных оценок (вернее, есть сама не что иное, как осознанная до конца вера в идеальные ценности), согревает и освещает высшим смыслом всю нашу жизнь.[100]

Тогда вера не обязательно противопоставляется разуму и науке. Макс Планк считал, что религия и естествознание не исключают, а «дополняют и обусловливают друг друга».[101]

Такая религиозная вера существует прежде всего как вера в Бога. Именно Бог выступает как высшая ценность: абсолютная истина, абсолютное добро, абсолютная красота, как смысл человечности и человеческой свободыивтоже время – как ее высший предел. Религия, вера в Бога оказываются при этом выражением живого человеческого чувства, возможности и необходимости единения людей, основанного на идеалах святости, справедливости, любви и милосердия. Только по отношению к Богу являются ценностями все остальные блага жизни и культуры. И если религия окончательно не формализовалась, то Бог, эта сверхценность, не просто абстракция идеалов, а нечто живое, действующее, переживаемое и чаще всего персонифицируемое. Люди могут вступать и вступают с этой сверхценностью в самое непосредственное общение, коллективное и личное, интимное. И поскольку она обычно воплощает в себе (или определяет) все действительные ценности данной культуры, то люди – которые не вечны, не абсолютны ни по отдельности, ни все вместе, со всеми их делами, заботами, ценностями – могут непосредственно взаимодействовать с абсолютными и вечными ценностями: добром, красотой, истиной, справедливостью.

Таким образом, бренность, временность человека и человеческой культуры вроде бы преодолеваются через связь с Богом, которая придает смысл вечного временному, непреходящего – бренному. Религия при таком ее понимании является не просто феноменом культуры, а ее определяющим и смыслообразующим моментом.

Однако это так, только если религия и религиозная вера идеальны. Кроме того, и первая, и вторая крайние позиции оценивают отношение к культуре религии вообще любой религиозной веры. А в мире существовали и существуют весьма разные религиозные верования. Не однозначны и их связи с разными культурами, их место и значение в том, что именуют культурой.

Сторонники первой позиции, атеистической, слишком упрощенно понимают своеобразие религиозной веры, сводя ее к вере в сверхъестественное, громя ее с позиций рационализма и делая упор на антикультурности деятельности тех или иных церковных организаций.

Сторонники второй позиции исходят из идеального представления о религии. Они отбрасывают как несущественное то, что находится в противоречии с ценностными смыслами культуры, причем не столько в самих верованиях, сколько в их интерпретациях и реализации (в той же догматике, сознании и действиях верующих, в их жизни).

По поводу связи религии и культуры, видимо, возможна и третья позиция. Фактически она сводится к тому, что религия может быть по–разному связана с культурой. Культура может реализовываться на религиозной основе, но не на всякой. В то же время существование и реализация культуры возможны и на светской основе.

В любом случае отношения людей, их сообществ к религиозным верованиям различны еще и потому, что сама культура бывает более высокой или более низкой по своему уровню.

Религии вообще – не существует. Исторически возникают и реализуются не только разнообразные религии, но и секты, а также течения внутри каждой из них. Поэтому очень трудно говорить о культурном смысле религии вообще. Проще это сделать применительно к уровням культуры.

На низшем, витальном уровне любая религиозная вера, прежде всего, полезна, удобна и выгодна человеку. Она необходима для комфортной жизни, престижна в его кругу и может способствовать его успеху. Человек будет, скажем, ходить в церковь, молиться, выполнять религиозные обряды и даже вести себя в соответствии с божественными заповедями потому, что ему от этого лучше живется. Лучше в смысле удовлетворения не слишком высоких жизненных потребностей. Но в тех случаях, когда религиозные предписания начнут мешать его делам, комфортной жизни, они легко могут быть отринуты или проигнорированы. Бог, религиозные святыни, заповеди для человека, находящегося на этом уровне культуры, выступают в качестве значимостей в определенных смыслах и до определенного предела. Эти святыни, заповеди, даже Бог не высшие в его иерархии ценностей и не самоценны. Их значимость ограничена полезностью в отношении к утилитарным потребностям. И все, даже самые яркие, проявления религиозности в таком случае обычно внешние и носят формальный характер. И даже спасение собственной души оказывается менее ценным, чем хорошие условия земной жизни.

На уровне самопроявления религиозная вера заключается как раз в ее самоценности. Человек испытывает потребность в Боге, в вере в него безотносительно к жизненным благам. Он искренне верует, Бог для него действительно высшая ценность, а религиозные ценности приоритетны по отношению ко всем другим. Религиозная вера во всех ее проявлениях выступает как нормальное существование. Вера, жизнь в вере ощущаются и осознаются как норма. Религиозные обряды, ритуалы осуществляются в соответствии с этой нормой, заповеди и предписания воспринимаются как обязательные для выполнения, ибо это ведет к спасению души, которое более ценно, чем удовольствия или практический успех. Более того, человек верит в то, что его долг и долг других людей – не только самому глубоко веровать, но и по мере сил содействовать укреплению веры. Такой человек знает, что и для своего, и для всеобщего спасения он должен быть милосердным, проявлять любовь к ближнему, противостоять греху и соблазнам, ведущим к нему. В общем, он стремится жить по–божески, и у него бывают угрызения совести, если он сознает, что согрешил, отклонился от правильного жизненного пути.

На уровне самопроявления, самореализации возможна действительная истовость веры, которая может доходить до фанатизма в отношении как себя, так и других. Вера на этом уровне требует от человека полной отдачи. Конечно, не все верующие этого уровня становятся отшельниками, монахами, святыми или религиозными фанатиками. Но и у обычных, у просто верующих этого уровня культуры нередки проявления религиозной нетерпимости, догматизма. Например, когда высшей ценностью оказывается буква, а не дух Священного Писания, сама заповедь, диктующая норму поведения, а не живой действующий человек. Именно на этом уровне религиозные мораль и искусство считаются более ценными в сравнении с любыми светскими проявлениями нравственной и эстетической культуры. И вообще, для людей этого уровня весь смысл жизни и культуры сосредоточивается в Боге и вере в него, причем, что очень важно, не просто в вере, а в конкретной религии (христианской, исламской или другой).

В таком случае вера как долг, норма, как осознаваемая высшая ценность может входить и входит в противоречие с чувствами, желаниями и стремлениями человека, которые истолковываются другими или им самим как грешные, ведущие к ослаблению веры. И эти желания, стремления, чувства, оказывается, необходимо подавить во имя веры. Точно так же оценивается человеком отношение других людей к Богу и вере. При этом он исходит не из глубины своей души, а из того, что ему диктует религиозная норма, более или менее внутренне принятая им. Всякое отступление от нормы или расхождение с ней ощущается как конфликт, который необходимо разрешить в ее пользу, иначе слабеет и теряется вера, разрушаются ценности – святыни и душа оказывается в смятении. Преодолевать такие конфликты помогают ритуалы и традиции. Атмосферу нормы, долженствования, устойчивость верований укрепляют существующие религиозные организации. Человека стараются не оставлять один на один с Богом.

Значение внешних религиозных форм, традиций и ритуалов в этом смысле огромно. Правда, эта же внешность ведет к возможности лишения веры ее содержания, к ее массовой ритуализации, формализации и рационализации. Но в то же время внешность форм ограждает от опасности чрезмерной индивидуализации веры, от искажений и отступлений от нее и, в конце концов, от ее исчезновения.

На высшем уровне культуры, уровне духовной элиты, религиозная вера как раз индивидуализирована, содержательна и духовно высока. Бог на этом уровне – это идеал и самая высокая доминантная ценность человека. Вера выявляется прежде всего как чувство осмысленности жизни, ее продолженности в вечность. Речь идет об осмысленности жизни вообще и собственной жизни, направленной к Богу, в частности. Направленной не потому, что так удобно человеку, не потому, что такова норма его бытия, а потому, что таково его искреннее желание и внутреннее стремление. И эта направленность к Богу не абстрактна. Для христианина, например, она выражена в любви к людям. Идеал веры на высшем уровне культуры воплощен в образе Иисуса Христа, Богочеловека. Высококультурный христианин должен быть подобен Иисусу, для которого не было ни эллина, ни иудея, а были люди, для которого человек был дороже всякого ритуала и буквы закона (не человек для субботы, а суббота для человека), который учил тому, что Бог есть Любовь, который проповедовал терпимость, кротость (но не слабость!), человечность и милосердие. Это должно быть истинное милосердие, не исполнение христианского долга, а желание, веление сердца. Милосердие не ради собственного спасения, а из любви к ближнему (даже если он враг твой). В образе Христа явлена нравственность, в которой главное не нормативная сторона (хотя и она есть), а совесть, нравственное чувство, обращенное вовнутрь, не позволяющее судить других прежде, чем осудишь самого себя: «Что ты смотришь на сучёк в глазе брата твоего, а бревна в твоем глазе не чувствуешь?» (Лк. 6:41).

Если человек выходит на уровень религиозной культуры, близкий к высшему, то он не оказывается в противоречии с культурой светской (высшего уровня), с нравственной и эстетической культурой, так как в полноценной религиозной культуре важны не формальные моменты ритуала, текста и веры, а реальная очеловеченность жизни, чувств, намерений и действий человека. В таком случае неверующий тоже может жить по–божески, не думая об этом, не зная и не ощущая этого.

Для высшего уровня религиозной культуры характерна внутренняя устремленность человека к единению с Богом, слиянию с ним. Но, во–первых, такого уровня достигают немногие. Во–вторых, и они сталкиваются со сложными, а порой и трагичными проблемами. Люди, способные приблизиться к такому уровню культуры, часто вступают в противоречие с официальной религиозностью, церковью и религиозной традицией. Их вера оказывается слишком индивидуализированной, не укладывающейся в привычные рамки. А это всегда вызывает у окружающих опасение и нередко трактуется как гордыня и ересь. Человек высшего уровня культуры остается как бы один на один с Богом, без посредников–священнослужителей. Но стремление слиться с Богом и жить по–божески в небожеском мире и в одиночку – трагично во всех отношениях. Очень остро это чувствовали датский мистик XIX в. Серен Кьеркегор, а позже, в ХХ в., немецкий философ Мартин Хайдеггер. Невозможность слиться с Богом, жить в земном мире по истине другого, запредельного мира приводит к порывам отчаяния, к глубокой, хотя и мудрой скорби. Неприятие рационального рассудочного отношения к Богу (христианства профессоров, как это назвал Кьеркегор) усиливает моменты иррационализации и мистизации веры. Конечно, дерационализированная вера – вбольшей мере вера. Но в иррациональности и мистичности человек с его разумом и логикой начинает теряться. И, что еще важнее, у него остается только одна возможность общения с другими верующими и с Богом – мистическая связь, суть и действие которой невыразимы в обычной логике слов и понятий, находясь за гранью ясных ощущений. Но жизнь духа не состоит лишь из неясного, а поведение и поступки конкретны и только странным образом соотносятся с внутренним состоянием человека. Всякая форма религиозности расплывается и утрачивается. И в формальном плане в религии остается мало религиозного. Но форма ведь не бессодержательна, не бессмысленна. Религиозность, утрачивая форму, утрачивает и содержание, как–то сливается со светской всечеловечностью. Бог выступает как идеальное выражение общечеловеческих Добра, Красоты, Истины в их внутренней самоценности для человека. Бог оказывается как бы внутри, и уже не сам ли человек оказывается Богом? Или отношения с Богом оказываются невозможными в силу того, что он – непостижим, непредсказуем, недоступен. И «мыслящему тростнику» (Б. Паскаль) остается только склониться перед его неизвестной волей. И непонятно, имеет ли Бог отношение к человечности, к человеческим ценностям и смыслам. Тогда намечается переход к слепой вере, которая якобы сама по себе есть свет для избранных, для тех, кого Бог сподобил. Но что же остается другим людям?

При любом из вышеотмеченных «или» религия становится все менее конкретной: менее – христианством, менее – исламом и т. д., а более – верой в Бога (или нечто высшее) вообще. В мире уже давно появилась тяга к этому. В ХХ в. она выразилась в экуменическом[102] движении, цель которого – единение разных церквей: «Мы уверены, что экуменическое движение, хотя и христианское по происхождению, должно стать движением всех религий в стремлении к единению».[103] В цитируемой книге приводится заявление Свами Вивекананды:

Мы, индуисты, не просто терпим, мы отождествляем себя с любой религией: молясь в мечети – с мусульманами, поклоняясь огню – с зороастрийцем и преклоняя колени перед крестом – с христианином.[104]

Но вся эта книга представляет экуменическое движение как очевидную и опасную ересь. Ревностные католики, православные и мусульмане считают экуменические идеи ложными и вредоносными. Пока что различия религий и особенности каждой из них представляются принципиальными для верующих. Возникала и существует не религия вообще, а определенные верования. Они, так или иначе, соотносятся с конкретными культурами, выражая, а в чем–то и порождая, как их особенности, так и особенности культуры в целом.

4.1.2. Религиозные верования в процессах становления цивилизации и культуры

В древнейшую эпоху, когда человеческий род еще формировался, уже существовали некие предметы, тотемы, фетиши, талисманы, обереги, амулеты и т. д. Их трудно назвать божествами в более поздних смыслах, но они были значимы для жизни людей ничуть не меньше и являлись предметами веры и поклонения, хотя и не безусловного. К ним относились любые объекты окружающей среды, наделенные особым умением воздействовать на человека, его жизнь и действия. Это могли быть священные животные, растения или духи, как добрые, так и способные причинить вред, в том числе и духи предков.

Возникновение веры в так называемые «потусторонние», сверхъестественные силы позже нередко пытались объяснить слабостью и страхом человека перед силами природы, его зависимостью от них и невежеством. Что–то от истины в объяснениях такого рода есть, но именно «что–то» – и не более. Дело в том, что первичные верования вовсе не были верой в потустороннее и сверхъестественное. Древнейший человек характеризовался очень слабой выделенностью из природы и противопоставленностью ей. Фундаментальное различие в отношении современного и древнего человека к окружающему миру состоит в том, что для современного человека мир явлений (именно окружающий!) есть в первую очередь «Оно», а для примитивного, древнего человека он есть «Ты». Современный человек различает мир одушевленный и неодушевленный, а для древнего неодушевленного мира не существовало. Жизнь была везде: в человеке, звере, растении, камне, ударе грома, блеске молнии, шуме ветра.[105] «Оно» может рассматриваться как элемент, часть группы, ряда предметов или событий. И тогда предметы и события могут восприниматься в качестве схожих и управляемых общими или особыми закономерностями, которые делают поведение объектов предсказуемым (одинаковые удары грома и вспышки молний). А вот «Ты» – уникально, имеет непредсказуемо личностный характер. «Ты» проявляет себя, свою волю и вовлекает все существо человека в двусторонние отношения. Например, туземец готов укусить камень, о который споткнулся, стрелу, которая его ранила. Различия между живым и мертвым, действительным и иллюзорным, между обычными впечатлениями и снами, галлюцинациями почти незначительны. Все живет, действует и имеет самостоятельное конкретное существование.

Поэтому человек верит не в сверхъестественное, а во вполне реальное вмешательство разнообразного «Ты» в его жизнь: священные предметы (а также божки и духи древности) – это существа, находящиеся рядом с человеком, с которыми он органично связан и имеет довольно свойские отношения (может и обругать, и высечь, и отбросить). Есть, конечно, и страх, и опасение, но есть и другое: попытки разнообразно использовать в своих интересах волю и характер этих существ (через магию, колдовство, ритуал и т. д.). Как пишет Ф. Кликс, «в колдовстве будущее событие даже не предсказывается, а вынуждается: жертва умиротворяет сердитых богов, и потому они «посылают дождь или удачу на охоте».[106]

Родоплеменная организация жизни людей постепенно, по мере своего развития, несколько изменила характер верований. Возникли устойчивые культы и ритуалы. Причем при их закреплении укреплялись и отличия в культах и ритуалах одних групп людей от других. Развитие веры в единых для рода или племени животных либо растительных предков, с одной стороны, отразило возникшую социальную организацию, а с другой – само явилось социально организующим и цивилизующим моментом. То же можно сказать и о культе вождей, и о выделении жрецов (шаманов, колдунов), как особых людей, общающихся с предками и духами. Шло постепенное относительное отделение мира людей от окружающего мира, а также от мира других людей. Появились представления о своих и чужих предках, божках, духах, их возможных столкновениях, большем или меньшем их могуществе.

Все вышеуказанные моменты дополнились и углубились при становлении древних государственных цивилизаций. Отделенность конкретного социума от остального мира закреплялась и закрепляла этносы при их формировании. Люди создавали свой особый (в чем–то уже искусственный) внешний мир и начинали осознавать свою выделенность из природы и отделенность от других людей. Например, древние египтяне преобразовали, окультурили долину Нила и уже различали, с одной стороны, «людей», а с другой – не только животный и растительный мир, но и ливийцев, азиатов, африканцев. Люди отличались и от богов, так как людьми считались те, кто жил в Египте, одевался и вел себя по–египетски.

В то же время долго оставалось представление о том, что люди, боги и другие элементы Вселенной – единосущностны. Например, небо могло мыслиться как корова или как женщина, а Бог мог предстать в виде сокола или крокодила. Все явления природы были разными, но имели как бы одну основу и могли переходить из одного состояния в другое. Мерки человеческого поведения, в свою очередь, становились точкой отсчета для понимания внечеловеческих явлений лишь потому, что они были известнее, ближе и понятнее. Поэтому и боги вели себя, как люди, бывая то благосклонными, то враждебными, то равнодушными.

Такого рода религиозные верования развивались повсеместно, как элементы всех древних цивилизаций. Но были ли сами эти верования цивилизующими? Видимо, да. Ведь они были своеобразным выражением использования, осмысления и освоения человеком природы, моментом регуляции отношений с ней и вообще появления человеческого в отличие от природного. Верования помогали жить людям, свободным от инстинктивных программ поведения, взаимодействовать с окружающей средой и упорядочивать отношения между людьми внутри сообществ. Верования задевали ориентиры поведения и, оформляясь в культы, становясь ритуалами и традициями, формировали жизнь сообщества и существование индивида в нем – жизнь уже в отстраненности от мира как «Ты», которое преобразовывалось в мир как «Оно».

Таким образом, верования стали элементом устойчивости человеческих отношений с миром и формами (ритуальными, церемониальными, культовыми) цивилизованной жизни, отличной от животно–растительного существования и еще более от первобытно–дикого. И в этом смысле процессы цивилизации и окультуривания жизни совпадали, т. е. верования были моментом становления и цивилизации, и культуры. Это очевидно, если иметь в виду витальный уровень культуры и появление в жизни людей религиозных ценностей как значимостей, т. е. того, что почитается (как кажется), обеспечивает успех в деятельности и поддерживает саму человеческую жизнь.

Почти совпадали в своем становлении цивилизация и культура (применительно к верованиям) и в том, что касалось специализированного уровня (уровня самопроявления) культуры и ее ценностей как норм бытия. Уже в доцивилизованные периоды уровень самопроявления, специализированный уровень культуры в сфере верований проявлялся в деятельности шаманов, колдунов, а отчасти и родоплеменных старейшин, вождей. Позже, в древних цивилизациях, то же самое было реализовано более системно в профессиональном статусе жрецов, служителей храмовых культов. Появляются люди и организации – посредники между религиозными ценностями и другими людьми (земледельцами, скотоводами, воинами). Отношения с религиозными ценностями, значимостями закрепляются в традициях, нормах поведения, особых формах бытия. Верования действуют через исполнение предписанного, должного, через соблюдение норм, следование традиции, совершение ритуалов, проведение церемоний, исполнение обрядов. Посредники–священнослужители лучше, чем другие, знают необходимые формы проявления верований, обеспечивают практическую сторону их реализации, трактуют их смысл. Для остальных культ и религиозные предписания выступают как должное, т. е. то, что должно выполняться, чему должно соответствовать поведение, чем должно определяться отношение к миру, другим людям и божествам. В этом смысле религиозные формы существования выполняют цивилизующую роль, упорядочивая жизнь.

Высший же уровень культуры, т. е. собственно культура (в том понимании, о котором шла речь выше), даже в древних цивилизациях, не говоря уже о более ранних периодах, не сразу становится возможным. Ведь выход на этот уровень, во–первых, предполагает появление ценностей, не замкнутых на полезности, практически не сводимых к норме и должному, но тем не менее выражающих страстные желания, стремления и идеалы отдельного человека. Во–вторых, уровень полноценной культуры предполагает наличие высокой (не утилитарной) ценности отдельного человека в обществе, в котором он мог бы выступать в качестве высшей ценности для другого. В древних цивилизациях то и другое возможно в периоды их расцвета, для избранных, для отдельных представителей высших слоев и каст и, в большей мере, не в отношении к другим конкретным людям, а в идеальных представлениях о богах или полубожественных существах, в которых воплощаются высшие человеческие ценности, такие как Истина, Добро, Справедливость, Красота и т. д. Языческие боги обычно похожи на идеальных людей, и поэтому языческие верования могли в принципе быть выражением высокой степени облагораживания жизни, высокого уровня культуры.

Все развитые так называемые языческие верования по–разному, но содержали в себе элементы предельного очеловечивания и одухотворения природного (сил природы, действующих на людей и как люди). С одной стороны, это идеальное содержание возникло как отражение совершенствования человеческой жизни, а с другой – проявившись, стало действовать на жизнь и людей, которые, оказывается, могут жить и вести себя не как животные, а как боги.

Но языческие верования, даже самые прекрасные (типа греческой олимпийской религии), в целом были неустойчивы в отношении очеловечивания людей. Дело не в том, что они сохраняли возможность человеческих жертвоприношений, не в грозности, неумолимости и порой жестокости многих языческих божеств, просто в них не было устойчивых представлений об идеальной жизни, прежде всего, как о духовной. Не было акцента на необходимости именно духовного совершенствования человека в земной жизни. Древнеязыческие религиозные верования все же были ориентированы на прагматичное бытие. Человеку диктовалось: поступай так, чтобы не разгневались боги, и ты обретешь помощь в конкретных делах и блаженство за гробом, улучшенное подобие земного существования. Земные заслуги и грехи каждого иногда считались важными, поведение (в том числе и отношение к другим людям) оказывалось значимым. Но при оценке земных деяний доминировала количественная сторона. И даже если при их взвешивании преобладали благие поступки и намерения, это не означало, что человек духовно преобразится. Он будет вознагражден, но не спасен. О спасении души верующего, а тем более всех верующих, не было и речи, так же как и о духовном единении людей в этом или ином мире. В языческих верованиях не было заложено представлений о смысле человеческой жизни, как приобщенной к вечному духовному бытию.

В языческих верованиях было не развито самое существенное, что в дальнейшем по–разному проявилось в так называемых мировых религиях, хотя в язычестве и можно увидеть подступы к этому. Речь идет о ценности духовного состояния и развития человека, которая связана с единой сверхценностью, единым Богом. Монотеизм, т. е. религии, основанные на вере в единого Бога, появляется в истории человечества вслед за политеизмом, т. е. многобожием. В разных регионах земли развиваются разные варианты монотеистических верований. В некоторых из этих религий утверждается возможность обретения человеком блаженного состояния, приобщения его к вечности, к истинной жизни. При этом земное существование человека видится как некий переходный момент, значимость которого оценена по–разному в каждой из них.

К сожалению, в этой книге мы не сможем рассмотреть особенности и своеобразие культурных смыслов каждой из так называемых мировых религий. Хотя понятно, что буддизм, ислам, христианство и все остальные религии имеют культурное своеобразие и особые отношения с самой культурой.

Например, культурная специфика христианства связана с верой в Иисуса Христа как Богочеловека, Спасителя.

Христианский Бог – единый, всемогущий, всеблагой – дает надежду на спасение любому человеку: униженному, бедному, несчастному, знатному, могущественному – и не только праведнику, но и грешнику. Условие одно: вера в Христа Спасителя, а для согрешившего – искреннее раскаяние. Иисус Христос – не просто творец и владыка всего, отдаленный от людей, но Бог, ставший Богочеловеком, пострадавший за грешных людей, своей болью и смертью спасающий каждого. Всем страждущим он дает надежду и утешение. Каждая душа общается с Богом через веру, посредством молитвы. Ивтожевремя жизни людей придается всеобщий смысл. Земная жизнь становится моментом небесной истории, вечного существования. Души людей обретают бессмертие, которое зависит от отношений людей, поскольку спасение души обеспечивается не только через внутреннюю веру, молитву, но и через действенное отношение человека к другим людям, через его поведение.

Христианством утверждаются всеобщие нормы нравственности, которые надо соблюдать. И если в Моисеевых ветхозаветных заповедях они в основном имеют запретительный характер (не убивай, не прелюбодействуй, не кради и т. д.), то в Новом Завете они дополняются. Человеку предписывается: не творить зла и не противиться злу силой, любить даже врагов, прощать, не судить других людей, творить милостыню, быть милосердным и вообще стремиться быть совершенным, как совершенен Отец Небесный.

В христианском мировоззрении укрепилось убеждение, что Бог будет судить о человеке по его делам. Зло будет наказано и за него воздастся, а добро будет оценено. Даже если и были отступления от идеала христианского поведения, искупление всегда возможно, можно заслужить прощение, если не на земле, то на Небе. Промысел Божий существует для всех людей, но каждый отдельный человек имеет возможность выбрать свой путь (путь греха или спасения).

Не только христианство, но и вообще мировые религии в земной жизни (условиях социального неравенства, физического, экономического и духовного рабства) утверждают ценность свободы духа. Однако религиозные организации в разные исторические периоды нередко преуспевали в попытках «консервации духа» вместо его развития.

При этом каждая из конфессий, даже внутри одной религии осознает особенности своей религиозной культуры. В частности, это касается православия.

Единый в своем истоке христианский мир исторически разделился на два: западно–и восточно–христианский. Это разделение было неизбежным вследствие различных ментальных основ, ибо «Рим никогда не понимал Востока»[107] (православного Востока. —Г.С.). Глава современной школы Анналов Жак Ле Гофф пишет, что отделение двух частей Римской империи уже с IV в. «превратилось в пропасть».[108] Греки и эллинизированные народы в соответствии со своим национальным характером поняли христианство как указанный свыше путь к спасению личности и ее совершенствованию во Христе. Римляне и романизированные народы поняли христианство как совершенную программу общественного устройства, которая, будучи осуществленной на земле, непременно ведет к Спасению.[109] Русские, возможно, благодаря своему сердечно–созерцательному настрою душ обратились к Православию «греков» (так на Руси именовали византийцев), восприняв Православие прежде всего как Красоту[110] («Бог есть Красота, Сверхкрасота, Все–красота…» <св. Дионисий Ареопагит>) и ориентируясь при этом на вершинные образцы аскетической дисциплины. Высокая аскетическая практика преображения «внутреннего человека» была в Древней Руси воспринята и реализована как норма.

Счастливая судьба была в том, что молодое Киевское государство с самого начала своей христианской жизни получило в наследство от Византии все самое духовно насыщенное, что она могла дать… Мы имеем в виду выбранную духовную ориентацию – на максимальные, а не на средние духовные ценности[111] (курсив мой. – Г. С.).

Подчеркнем, что данный феномен предопределил сугубо древнерусские, «чистые» проявления православной культуры. Например, знаменный распев, пятиярусный иконостас, «Троица» св. Андрея Рублева, луковичная архитектура. Именно в этих явлениях в совершенстве воплотился духовно–нравственный архетип русской культуры. Один из классиков метафизического персонализма П. Е. Астафьев пишет:

Глубоко, по самому существу своему религиозный, наш народный дух не может считать религиозную задачу земной задачей, выполняемой устроением какой бы то ни было организации людей, властей и народов на земле, и вовсе не в таком устроении «царства Божия на земле» видит осуществление правды Божией, «ибо он помнит, что «царство Божие» в нас самих, а не вне нас.[112]

Мыслитель подчеркивает: основной мотив нашей народности – «душа человеческая всего дороже…».

Вместе с тем культура православной цивилизации была ориентирована на принцип синергийности,[113] т. е. стремление к соединению с Богом не в Его трансцендентной, непознаваемой сущности, а в Его проявлениях (энергиях – благодати, силе, любви, мудрости и т. д.), соединению, в результате которого в здешнем мире достигается преображение тленного в нетленное. Западный путь развития культуры, главное в котором – самоценность человеческой личности, вел к расширению пропасти между Богом и человеком, формированию самосознания человека как властелина земли, обустраивающего ее уже «по собственному образу, подобию».

Л. А. Тихомиров, осуществив обширный анализ истории человеческой мысли и духовных исканий в труде «Религиозно–философские основы истории», показал, что в их основе лежат два краеугольных камня: идея личного Бога–Творца и идея самосущной природы. Соответственно, эти начала порождают и два противоположных устремления – искание царства Божия и созидание царства человеческого. Христианство учит видеть прогресс в нравственном совершенствовании человека и духовном преображении мира, в то время как попытки переустроить мир по рациональным критериям земного благополучия не имеют сами по себе положительного смысла. В мире идет постоянная борьба добра и зла, которая движет человечество не к Богу, а к безрелигиозному всесмешению, одномерному миру.

Запад и Россия по–разному относятся к преодолению искушения хлебом и властью и заповедям Блаженства.

«Христианские критерии убеждают нас, – пишет Н. А. Нарочницкая, – православная Россия не часть постренессансной западноевропейской цивилизации, выросшей на рационалистической философии Декарта, идейном багаже французской революции и протестантской этике мотивации к труду и богатству».[114]

Вместе с тем Европа имеет общий фундамент культуры и истории – христианство.

Подлинное единство, которое может принести подъем и самостоятельность Европе, – в признании вселенской равноценности наших опытов.

Будущее – в конструктивном соединении исторического наследия и творчества всех этнических, конфессиональных и культурных составляющих Европы: германской, романской, славянской, Европы латинской и Европы православной. Поэтому «русский вызов» – это не вызов, это «призыв». А будущее России – это будущее Европы.[115]

В целом и этот призыв православия, и призывы разных религиозных конфессий актуальны и гуманистичны. Другое дело, как они реализовались прежде и реализуются сейчас.

4.1.3. Религия в культуре современности

В земной жизни, в условиях физического и социального неравенства мировые религии утверждают, что все люди исходно равны, что у каждого есть возможность иной, более совершенной жизни. В условиях причинно–следственных и социальных зависимостей и буддизм, и ислам, и христианство по–разному провозглашают и отстаивают свободу духа. Свобода эта – не своеволие, не произвол индивида. Она гарантируется и ограничивается Богом, для которого (в исламе и христианстве, например) все возможно и вера в которого дает все степени позитивной свободы.

В мире раздоров и эгоизма мировые религии вроде бы содействуют духовному единению людей (одной веры). В бесчеловечном мире религиозные представления содержат в себе призыв и требование быть человечными, совестливыми и ответственными, терпимыми и милосердными. И, что особенно важно, религиозная вера упрощает для человека решение мучительной проблемы смысла жизни. Отдельная жизнь, ощущаемая как момент вечной жизни, становится исходно и очевидно осмысленной.

И поскольку вера в Бога (по крайней мере в мировых религиях) видится в качестве осмысляющей, облагораживающей, одухотворяющей силы, то кажется очевидным, что религия не просто феномен культуры, а необходимый элемент ее высшего уровня.

Эта очевидность – только следствие того, что религия рассматривается в качестве идеала, при отбрасывании всех внутрирелигиозных противоречий, при забвении того, как каждая из религий реализуется в неидеальном мире, при отвлечении от вопросов об основании веры и о различиях между религией как идеальной верой и религией как верой социально–организованной и оформленной в конкретной церкви, в конкретных культах, в окостеневающих формах, в попытках подавления духа.

Неоднозначность оценок религии как явления культуры на сегодняшний день очевидна. Дело в том, что в XIX–XX вв. ярко проявилась позиция человека, которому Бог уже не нужен, а нужна какая–то совершенно абстрактная религия, в которой Бог выступает выражением всечеловеческого единения и всеобщей любви, но по сути лишен всех атрибутов божественности. Мировые религии, особенно христианство, давно обросли спекулятивными философскими и теологическими построениями. Обожествленный разум человека как бы исчерпал веру в конкретного Бога. Ценность религиозной веры в наш век безудержного научно–технического и промышленного прогресса кажется по меньшей мере сомнительной. Б. Рассел, например, считал, что движение за реформацию церкви содействовало освобождению человека, в то время как М. Лютер писал о Копернике следующее:

Люди слушают новомодного астролога, который тщится доказать, что вращается Земля, а не небесная твердь, Солнце и Луна… Этот дурак хочет перевернуть всю астрономию, но Священное Писание говорит, что Иисус повелел остановиться Солнцу, а не Земле.[116]

Вера в Бога, как считал Рассел, не дает человеку видеть мир таким, каков он есть, и не бояться его. А в идеале (по Расселу) «хорошему миру нужны бесстрашный взгляд и свободный разум».[117] Правда, ученый хотел бы сохранить проповедуемые христианством поклонение, смирение и любовь, но не страх, не суеверия и не догмы:

Дело первостепенной важности – сохранение религии, не зависящей от догм, принять которые не позволяет нам интеллектуальная честность.[118]

Однако возникает вопрос, что в такой религии остается религиозного? В ХХ в. для многих из тех, кто хотел бы сохранить религию, возродить религиозность, божество как бы устраняется или становится просто безличным воплощением высших духовных ценностей, необходимых для обеспечения гармонии в обществе.

С точки зрения З. Фрейда, например, вера в Бога – это иллюзия, а религия – коллективный невроз. Фрейд заявил, что у разума нет высших инстанций и что воспитывать надо не веру, а чувство реальности.

Один из его последователей, Э. Фромм, считал, что ученый защищал нравственное ядро религии от нее самой (от веры в Бога). Он писал:

Многие проповедники веры в Бога являются по своей человеческой установке идолопоклонниками или лишены веры, в то время как некоторые наиболее пылкие «атеисты», посвятив свои жизни благу человечества, делам братства и любви, обнаруживают веру и глубокую религиозность.[119]

Но что же за религиозность без Бога?

Во всяком случае, очевидно, что мыслителями ХХ в. был произнесен приговор традиционной религии. Но он был объявлен и традиционной культуре в целом, старой морали и прежним эстетическим представлениям, поскольку содержал в себе призыв к поискам новых ценностей (и обновлению старых, если возможно), для того чтобы спасти чрезмерно рационализованную и оскопленную потребительством (сведенную к низшему уровню) культуру.

При этом понимание религии то вроде бы кардинально изменяется, и она начинает описываться как «осознанная до конца вера в идеальные ценности» (С. Франк), и тогда она фактически отождествляется со светской культурой на ее высшем уровне;то утверждается, что в наше время вся человеческая культура должна служить задаче строительства дома Божьего.[120] Но и в том и в другом случае сохранение человеческой культуры, ее смысл, ее развитие ставятся в зависимость от веры.

Современный человек иногда подталкивается к мысли, что человечество теряет культуру, утрачивая религиозную веру. И речь идет все же о вере в Бога, без которого религия не может быть религией. До сих пор многим кажется, что для человека неизбежен выбор между тем, что Бог есть, и тем, что его нет.[121] Выбравший первое, по мнению Б. Паскаля, почти ничего не теряет в случае, если выбор ошибочен. Зато он может многое обрести, в том числе и вечное блаженство, если выбор оказался верным и Бог есть. Выбравший второе рискует потерять все, кроме некоторых весьма сомнительных благ земной жизни, в том случае, если Бог все–таки есть. Если Бога нет, то он и при этом ничего не обретает. А не выбирать, как считал Паскаль, нельзя. Выбор делается, хотим мы этого или нет. И должен делаться в пользу веры.

Паскаль в своем рассуждении был вроде бы убедителен. Недаром его мысли снова стали интересными для людей ХХ в., так как это век массового сомнения в ценностях, заложенных традиционной культурой. Речь идет не о прямом атеизме, хотя он и распространен, а о подрыве веры в единого Бога, единые ценности (Добра, Красоты, Любви), единый спасительный Разум (в науку, технику, в идеал человеческого общества, понимаемый, скажем, как коммунизм).

Древние цивилизации имели иной, более чувственно–конкретный характер ценностей, в том числе высших. Но постепенно, к ХХ в., была достигнута высокая степень абстракции ценностей жизни, определяющих ее смысл: абстракции Бога (будь то Христос, Будда или Аллах), абстракции идеального типа общества (будь это коммунизм или Всеединство В. Соловьева), абстракции идеального Человека (или группы, слоя, класса). И именно в этот исторический момент появилось странное представление о том, что Бог умер. Ф. Ницше, ярче всех выразивший эту странность, видимо, оказался прав даже больше, чем сам предполагал. Абстрактные боги и абстрактные вечные ценности агонизируют на протяжении всего ХХ в., поскольку там, где обозначалось высшее Добро, оказывалось и высшее Зло, и оно воплощалось в жизни гораздо конкретнее, чем Добро. Там, где Любовь, там и Ненависть, где Красота – Уродство, где Разум, там и непроходимая Глупость, где Бог, там и Дьявол.

Дело в том, что вера в Бога, Добро, Любовь, Красоту и Свободу есть всегда чья–то вера. Каждый человек (или каждый конкретный социум) знает и ценит своего Бога, свое Добро, свою Красоту, свою Свободу. И чем сильнее эта вера, тем она обычно и нетерпимее. Чем больше человек находится в оппозиции к другой вере и к неверию, тем требовательнее его вера, тем больше он может превращать ценности своей веры в их противоположность для других. И тогда моя свобода то и дело оборачивается чьим–то рабством, мое Добро – Злом для кого–то. И если бы только в мыслях и чувствах, но ведь и в действиях.

Выбор, о котором писал Паскаль, не так прост. Это выбор не просто между верой и неверием в Бога, а между их конкретностями. Опасна не только активная страстная вера, но и активное страстное неверие. Как показывает история, крайности религиозной и антирелигиозной установок стоят друг друга. И в истории России, наряду с утверждением православия и его ценностей, развивалось сектантство, обнаружился и утвердился раскол, широко проявилось презрение к официальной церкви, зрело тяготение к неофициальным ценностям. В Советском Союзе, возникшем после революции в России, утверждение официального атеизма, видимый отказ от всех форм религии, притеснение верующих сочетались со стремлением внедрить веру в новые абсолютные ценности. На место слепой веры в божественное откровение ставилась слепая вера в марксистское учение. На место ожидания Царства Божьего – ожидание пришествия коммунизма. Но несоответствие реальной жизни ценностям, утверждавшимся религией или официальной идеологией, вело к фактическому разрушению веры и в дореволюционный, и в послереволюционный период.

Сейчас, когда в нашей стране на всех уровнях происходит отказ от зачастую фальшивых безрелигиозных идеалов, наблюдается движение к возрождению религиозной веры и ее ценностей. И такое возрождение начало казаться чуть ли не панацеей от массового нравственного оскудения. И вот уже появились первые признаки активного насаждения религиозности. Например, настораживает то, что сначала в некоторых школах ввели Закон Божий в качестве пока необязательного предмета, затем всерьез стали обсуждать якобы необходимость придания православию статуса государственной религии. Так же настораживают попытки (в том числе и через средства массовой информации) установить тесную связь религии и нравственности как прямую зависимость, в том смысле, что именно религиозность влияет на нравственность и только положительно, а отказ от веры в Бога якобы неизбежно ведет к безнравственности. Если это так, то выбор между верой и неверием должен быть сделан обязательно и, конечно в пользу веры в Бога.

Но, во–первых, вера в Бога так же, как и вера в коммунизм, вовсе не гарантия нравственного совершенства, а неверие вовсе не обязательный признак безнравственности. И дело не только в том, искренне ли верит человек, действительно или нет. Самая искренняя вера в ценности абсолютного порядка как раз и вела чаще всего к страшным результатам в жизни общества. Во–вторых, неверие, проявляющееся как разрушение веры, свержение богов и кумиров, само по себе тоже не ведет ни к чему, кроме пустой свободы без ценностей.

Над всем этим стоит задуматься, и особенно в России, где из «казенной» веры в идеалы коммунизма и «казенного» же (хотя и неполного) атеизма сейчас совершается переход. А вот к чему? К официальной и столь же казенной религиозности? Но ведь это уже было, и это вовсе не так заманчиво, как кажется некоторым. Но скажут: нужны же идеалы, нравственные ценности?! Нужны, конечно. И не только нравственные, но и эстетические. Но очень сомнительно, что введение в школе Закона Божьего вместо атеистического ликбеза и установление Библии в качестве настольной книги вместо краткого курса истории КПСС или «Капитала» успешно решит сегодня (а главное, в перспективе) проблему идеалов и нравственных ценностей, красоты и гармонии жизни и интереса к ней. Особенно если христианизация населения пойдет столь же навязчиво, как шла его атеизация. Абсолютное отсутствие святынь опасно для человека и общества. Но и в абсолютизации их тоже нет необходимости (это можно увидеть на примере истории нашей страны).

Естественно, очень многое зависит от того, что реально происходит с людьми, каким становится человек в процессе воспитания, социализации и инкультуризации. Что пробуждается в нем, становится устойчивым в плане приоритетных ценностей. Что ставится на место ценностей прежних поколений, на место прежних богов и идолов. Как отмечал Э. Фромм,

идолами бывают не только изображения в камне и дереве. Идолами могут стать слова, машины, вожди, государство, власть и политические группы. Наука и мнение ближних тоже могут быть идолами; для многих идолом стал сам Бог.[122]

Ученый призывает прекратить споры о Боге и объединиться в деле разоблачения современных форм идолопоклонства независимо от того, религиозные мы люди или нет. Но, борясь с религиозными или светскими идолами, необходимо также всеми силами утверждать живые формы человечности на любой, религиозной или нерелигиозной, основе. И это означает, что надо утверждать, сохранять и обогащать культуру, которая в своем бытии нередко отождествляется с нравственностью.

4.2. Нравственная культура

4.2.1. Специфика нравственной культуры и ее ценностей

Понимание связи между нравственностью и культурой или, точнее, понимание места и роли нравственности в культуре, смысла того, что называется нравственной культурой, – зависит не только от той или иной трактовки культуры, но и от наших представлений о том, что такое нравственность. Последнее важно хотя бы потому, что в русском языке и отечественной этике привычно употребляются два понятия:

«нравственность» и «мораль». И по поводу их соотношения этики высказываются далеко неоднозначно.

Поэтому приходится выбирать то понятие, которое позволит лучше прояснить особенности нравственной культуры.

Будем считать, что мораль и нравственность почти синонимы. Смысл того и другого в общем один, но при употреблении каждого из этих терминов проявляются некоторые оттенки смысла. В понятии «мораль» в большей мере акцентируется нормативность нравственности, ее социальное бытие, моменты долженствования. Когда используется термин «нравственность», чаще подчеркивается индивидуализован–ность морали, ее индивидуальное бытие, реализуемость норм, идеалов, должного в жизни людей, в их действиях, их сознании и самосознании, чувствах.

В обоих случаях речь идет об отношениях людей друг к другу. И не о любых межчеловеческих отношениях, а о тех, в которых выявляются «добро» и «зло»: «…нравственность вообще есть ценностная ориентация поведения, осуществляемая через дихотомию (разделение надвое) добра и зла».[123] Какие бы мы ни взяли понятия, отношения, действия в сфере морали и нравственности, все они так или иначе основаны на способности человека различать добро и зло. Большинство отношений в сфере морали – это и есть конкретные модификации проявлений добра и зла в разных сторонах жизни. Например, честность – это явно добро, а нечестность – зло (то же самое можно сказать о справедливости и несправедливости, порядочности и непорядочности, милосердии и жестокости, и т. д). То, что человек ощутил (осознал) значение своего отклонения от линии добра, выражают стыд и совесть. Зло не является ценностью, а вот добро часто и, видимо, правильно считается ключевой нравственной ценностью. Добро в этом случае понимается не как абстракция, а как отношение, реализуемое в мыслях, чувствах, намерениях и действиях людей.

Тогда, говоря о нравственной культуре, естественно предположить, что облагораживание и одухотворение жизни проявляется через реализацию в ней добра в его разных модификациях. Как бы по–разному ни проявлялись и ни понимались нравственность вообще и добро в частности в конкретных культурах, этносах и социальных слоях, отсутствие нравственной культуры все же говорит именно о неспособности человека к различению добра и зла и неумении, нежелании творить добро. Это такое состояние, при котором добро или еще, или уже не выступает для человека как жизненно значимое, как действенная ценность. В цивилизованных обществах такое дочеловеческое или «монстрообразное» состояние ни для отдельного человека, ни для социальных групп практически невозможно. Другое дело, что считается добром, а что – злом в каждом частном случае? Цивилизованное общество требует хотя бы минимума нравственности. Поэтому вопрос о сути нравственной культуры одновременно является вопросом и о ее уровне (т. е. характере и степени). А уровень культуры, в том числе и нравственной, определяется базовыми потребностями, доминирующими в жизни данного человека, группы людей.

Низший уровень культуры (ниже которого развитое общество не дает опуститься ни индивиду, ни группе) определен тем, что главными в жизни являются потребности (и ценности) своего материально–вещного существования и комфорта. Человек такого уровня знает, что добро значимо. Во всяком случае, добро по отношению к нему самому, т. е. различие между добром и злом ему известно. Более того, и вести себя он может соответственно, делая выбор в жизненных ситуациях в пользу добра. Но не потому, что творить добро – его долг, и не потому, что он сам добр и хочет совершать благие поступки, а только потому, что такова внешняя норма поведения, действующая в данном обществе и для него в какой–то мере привычная. И, главное, потому, что ему от доброго дела будет лучше, ибо оно «зачтется» или на земле, или в его послеземном существовании.

Общество, в котором живет такой человек, существующими нормами морали, правилами поведения, обычаями всегда поощряет добро и старается блокировать проявления зла. Безнравственность (как бы она ни понималась) осуждается. А если человека осуждают там, где он живет и действует, то ему и живется труднее. Ведь для него очень важны условия своей материально–вещной обеспеченности, нормальность отношений, душевный покой. Этот покой должен касаться как самого человека, так и людей, которые с ним непосредственно связаны: родители, жена, дети, приятели. И по отношению к ним добро реализуется в основном в сфере материально–вещных отношений. При этом делать добро значит обеспечить (одеть, обуть, накормить и т. д.), поддержать материально. Конечно, общество требует от любого человека в какой–то мере честности и справедливости. Человек низшего уровня культуры будет честным, порядочным, справедливым, но лишь постольку, поскольку это полезно для него. Ведь если его поймают, скажем, на обмане, то станут плохо относиться, а тогда его материально–вещный и душевный комфорт оказываются под угрозой.

Человек этого уровня не монстр и не злодей, ему могут быть свойственны и чувство жалости, и порывы милосердия. В романе М. Булгакова «Мастер и Маргарита» Воланд, характеризуя обычное московское народонаселение, часть которого собралась на представление в варьете, говорит о них: «Ну что же… люди как люди. Любят деньги, ну что ж… и милосердие иногда стучится в их сердца… обыкновенные люди…».[124] Но и жалость, и милосердие, и прочие нравственные порывы душ у этих людей неустойчивы и проявляются зачастую в грубой форме, порой даже оскорбительной. Потому что деликатность, такт – это слишком тонкие для них материи. Человек бывает уверен, что, если он пожалел, проявил милосердие (в какой бы форме это ни выразилось), тот, кого он пожалел, должен быть благодарен. Вообще на этом уровне развито ощущение долга других по отношению к себе, а вот чувство своего долга ограничено. Во–первых, тем, по отношению к кому или к чему именно у человека есть долг. Обычно речь идет о близких (отцовский, материнский, сыновний, дочерний долг). Во–вторых, этот долг очерчен гранью, за которой он начинает противоречить пользе, выгоде, корысти. Когда у человека низшего уровня культуры возникает конфликт между его долгом и возможной пользой, долгу не выстоять.

Стыд, совесть как внутренние регуляторы отношений и поведения могут проявиться на этом уровне культуры, но в ослабленном виде, и сравнительно легко преодолеваются: «стыд – не дым, глаза не ест». От мучений совести стараются так или иначе избавиться, или оправдывая себя, находя других виноватых, или даже подвергая сомнению ценность самой совести. Один из героев О. Уайльда говорит, что совесть и трусость – это одно и то же, совесть – только вывеска фирмы.

Тем не менее у человека низшего уровня культуры, безусловно, есть какая–то нравственная оформленность отношений и действий. Ведь из достижений цивилизации что–то им понято, как–то освоены элементарные проявления культуры социума, в котором он живет. Но говорить о нравственной культуре применительно к этому уровню проблематично, поскольку человек находится как бы на грани культуры и бескультурья. На этой грани возможно нравственное лицемерие, например, человек может проявлять излишнюю заботу о моральных качествах других людей и подчеркивать соблюдение им самим всех правил приличия. А в действительности в этом человеке существует лишь минимум нравственности. Он может соблюдать правила приличия и хорошего тона, не быть жестоким или проявлять жестокость только справедливо и обоснованно, быть в меру добрым. А если такой человек и нарушает какие–то нормы нравственности, то не разрушительно для своего общества.

А нарушения, конечно, есть. Поведение, которое оценивают как аморальное, безнравственное, характерно для людей низшего уровня культуры. Это может проявляться не вообще, а только в отдельных сферах и в отдельные моменты человеческих взаимоотношений, например, в половых взаимоотношениях. Нарушения обычно стараются скрыть. Если же речь идет не об обывателях, а о преступном мире, то в нем существуют свои представления о добре и зле, чести, порядочности, свои правила нравственного поведения. Преступники, их группы и слои, своеобразно, но все–таки тоже реализуют минимум нравственности в отношениях, находясь на низшем уровне культуры, граничащем с ее полным отсутствием. И доминантой их жизненных потребностей также является практический интерес (за исключением патологических случаев).

В целом на низшем уровне культуры нравственная окультуренность жизни выступает как некоторая «оформленность», нормированность отношений между людьми в плане морали. Эта оформленность не вполне устойчива, преимущественно она имеет внешний характер, всегда с минимумом действительно нравственного содержания.

На более высоком, следующем уровне (самопроявления) высшими ценностями жизни и культуры могут выступить именно нравственные. Для человека этого уровня характерно развитое нравственное сознание, т. е. и свое поведение, и поведение других людей нравственно оцениваются. И чаще всего эти оценки концентрируются в том или ином виде проповедывания истинно нравственного образа жизни. На самом деле такой человек стремится прежде всего делать и всячески утверждать добро, даже путем самопожертвования. Для него существующие нормы нравственности не внешние, он приемлет их всем сердцем. Но важнее норм чувство долга не только по отношению к близким и родным, но и ко всем людям. Человек старается быть предельно честным перед собой и другими, бескомпромиссно справедливым. Милосердие его зачастую принимает широкие масштабы и становится порой настолько активно, что человеку, по отношению к которому совершается этот акт, становится тошно.

Человек этого уровня нравственной культуры действительно сочувствует и пытается помогать другим, но его забота иногда чересчур навязчива. Когда он сам нарушает нормы морали (ведь он тоже не ангел), то сильно мучается от угрызений совести. Как ему, так и окружающим кажется, что для него самая высокая ценность – другой человек, но это не совсем так. Потому что для такого человека нравственность, идеал нравственной жизни, долг выше всякого конкретного человека. Отсюда возможна позиция непротивления злу насилием, при которой важно не отступить от идеалов добра, даже если зло побеждает и другие люди (в жизненной ситуации) оказываются беззащитными перед ним. На этом уровне культуры в таком случае происходит абсолютизация нравственности вообще и конкретной морали в частности. Абсолютизируются нормы, заповеди, требования, принципы морали. И у человека появляется непреодолимое искушение навязать другим тип нравственности, которая считается всечеловечной, а на самом деле характерна лишь для поколения, слоя или группы. Вообще, для описываемого уровня нравственной культуры свойствен перекос в сторону долженствования добра. Окультуренность, облагороженность, нравственная оформленность намерений и действий человека тут вроде бы совершенно очевидны. Но очевидно и то, что при концентрации на идеалах добра (как должного!) самоценность человека оказывается зауженной. Абсолютизируемое добро, как это ни парадоксально, время от времени может оборачиваться злом (духовным насилием, самонасилием, нечуткостью, внутренней изломанностью).

Только полноценная культура характеризуется тем, что безусловной и высшей ценностью для человека является другой человек, а не истина, добро, красота. И это не альтруизм. Альтруистическая позиция, скорее, соответствует уже рассмотренному второму уровню культуры. На высшем уровне утверждение другого в качестве доминирующей ценности происходит не за счет жертвенной самоотдачи, а естественным путем. Тут важно не убеждение, что надо творить добро, а умение и желание это делать, причем не вообще, а по отношению к конкретному другому человеку. Применительно к морали речь вроде бы идет о том же самом, что есть на втором уровне, – о доминанте добра в жизни. Но при этом на третьем уровне совершенно отсутствуют ригоризм и проповедничество. Здесь отношение к действующей нормативной морали допускает возможности ее изменения. Отношение к нарушениям норм, правил и нравственных принципов осторожное и избирательное, с учетом своеобразия реальных ситуаций. И отношение к долгу таково же. Особенно это касается оценок действий других людей, общения с ними по поводу их нравственности или безнравственности. Действительно культурный человек всегда помнит о своем нравственном несовершенстве, о том, что право судить в сфере морали сомнительно. Что в этой сфере, более чем в какой–либо другой, истинно библейское выражение: «И что ты смотришь на сучёк в глазе брата твоего, а бревна в твоем глазе не чувствуешь?» (Мф. 7:3). Главными оказываются деликатность, такт, не позволяющие напрасно оскорбить другого своим нравственным якобы превосходством.

Милосердие такого человека, его забота о других – не обременительны, не обидны и чаще всего просто незаметны. При этом человек болезненно относится к своим слабостям, нарушению им нравственности, чем к тому, когда это делают другие. Он до значительного предела терпим к человеческим слабостям и умеет прощать, так как не считает себя и свою нравственность совершенными. А. Швейцер писал:

Я должен безгранично все прощать, так как если не буду этого делать – буду неистинен по отношению к себе и буду поступать так, как будто я не в такой же степени виноват, как и другой в отношении ко мне… Я должен прощать тихо и незаметно. Я вообще не прощаю, я вообще не довожу до этого.[125]

В части подавления своих потребностей и влечений у человека высшего уровня культуры меньше внутренних конфликтов, так как он нравствен по желанию. Он не противопоставляет моральные ценности как якобы высшие иным столь же высоким ценностям. Оставаясь обычным, не святым человеком, он не избегает греха и безнравственности. Ведь «чистая совесть есть изобретение дьявола».[126] А если он грешит, то мучается из–за этого сильно и долго. Ему вообще часто бывает стыдно и за себя, и за других. Но мучения эти внутренние, т. е. это личные переживания человека и они не причиняют неудобство или даже боль другим людям. Он не выставляет их напоказ.

Конечно, деликатность, такт не предполагают нравственной аморфности и бездеятельности. Но тип нравственной активности в рассмотренном выше случае совершенно иной, чем на втором уровне. Именно человеку высшего уровня культуры свойственно «бороться со злом с помощью суда не над другими, а над собой».[127] И этим прежде всего воздействовать на других. Разумеется, и на высшем уровне существует активное противодействие злу с проявлениями силы и мужества. Осуждение зла при противодействии ему тоже не исключено. Это может происходить, когда человек оказывается в нравственной оппозиции к явным античеловеческим намерениям и действиям других людей (фашизм, расизм, антисемитизм и т. д.). То есть для этого уровня не характерна позиция непротивления злу насилием. Нравственная культура «высшей пробы» не изолирована от других сфер культуры. Она полноценна именно потому, что истина, добро и красота в данном случае – только разные выражения одного – гуманности человека. А ее–то надо отстаивать.

Но в нравственной культуре реализация гуманности, человечности осознается и ощущается именно как Добро – высшая нравственная ценность.

Другие нравственные ценности не просто связаны с Добром как ценностью, но почти все (во всяком случае, основные) лишь модифицируют ее как особое межчеловеческое отношение. Ведь быть нравственным – это и значит быть прежде всего добродетельным, т. е. направленным (и в намерении, и в действии) к добру. Добродетелен не просто тот человек, который хочет делать – и делает – добро, а который реализует его в своем отношении к другим людям. Добро может реализоваться через честность, ответственность, порядочность, милосердие, совестливость.

В самом общем виде добро – это все то в человеческих отношениях, что содействует сохранению и развитию физической и духовной жизни человека и общества. А что это именно – выявляется соответственно времени, месту, особенностям цивилизации и культуры, так как формы проявления добра и его модификации изменчивы.

И в любой из своих модификаций добро бывает значимым и полезным. Во–первых, оно полезно для того, по отношению к кому реализуется. Во–вторых, это осознается не сразу, добро полезно и для того, кто его делает. И потому, что доброе отношение может вызывать такое же в ответ, и потому, что даже безответно творимое добро способно согревать душу человека, который его совершает, и потому, что именно добрые отношения и дела приносят пользу обществу, в котором живет человек. Вся этика утилитаризма построена на представлении о полезности и разумности осуществления добра.

Именно поэтому добро, а не зло в любом обществе оказывается нормой отношений и поведения. Все заповеди («не убий», «не укради», «не лги», «не прелюбодействуй»), все моральные кодексы уже не просто фиксируют полезность добра как таковую (и вредность зла), а указывают на его обязательность, нормативность. Человеку диктуется то, что его долг иметь именно добрые намерения и делать добрые дела. При этом сама по себе полезность и разумность добра могут уходить на второй план или совсем отсутствовать. Во всяком случае, отсутствовать применительно к каждой конкретной норме нравственного поведения. Например, нормы рыцарской или дворянской морали («безумное» мужество, безусловная верность слову) зачастую противоречили элементарному здравому смыслу. Выполнение таких норм нередко приводило людей к гибели.

И в проявлениях полезности добра, и тем более когда оно становится нормой, требуемой от индивида, уже есть очевидные моменты окультуренности намерений и действий человека. Но если человек делает добро потому, что оно полезно, выгодно, или потому, что такова общественная норма поведения, то во всех случаях проявления нравственности для него не вполне органичны. Добро становится действительной ценностью культуры в том случае, если оно, во–первых, в известной мере самоценно, а во–вторых, не только должно, но и желанно тем, кто его творит. Норма нравственного поведения может выступать как внешняя, вынуждающая человека делать добро и не делать зла. Но она же может быть и внутренне принятой, пережитой, выражающей не только должествование, но и идеал нравственного отношения, поведения человека. Не абстрактный, а личностный, живой идеал, тогда норма становится органичной.

Каждая цивилизация в своем развитии порождает те или иные нравственные ценности, вырабатывая нормы и формы отношений между людьми (традиционные, ритуальные, этикетные и т. д.), в которых реализуется добро. Наполнение этих культурных форм происходит в разных жизненных ситуациях, в живом поле культуры.

4.2.2. Нравственная культура в разных жизненных условиях

Как уже было сказано, нравственная культура всегда проявляется на каком–то из ее уровней. Причем не только ее уровень, но и характер во многом определяются тем, какие ценности доминируют в каждой сфере, стороне жизни. Так, например, если человек вовлечен в сферу экономики, хозяйства, бизнеса или вообще деловой практики, совершенно естественно преобладание в его деятельности выгоды, успеха, полезности, практичности и разумности. Поэтому высоконравственные бизнес, торговля и т. д. практически невозможны. Ни при рыночной экономике, ни при государственно–монополистической. В последнем случае государство (а на самом деле определенный слой населения) выступает в качестве собственника, осуществляющего деловые отношения с населением. Для того чтобы нравственность проявилась в этой сфере, она должна быть полезна. Нужно, чтобы такие качества, как честность, порядочность и милосердие, были выгодны тому, кто их проявляет, и содействовали успеху в делах или, во всяком случае, не приносили вреда и не осложняли деловую практику. В какой–то мере это так и есть при нормальной цивилизованной экономической жизни и нормальных деловых отношениях, так как обман потребителя, партнера и даже конкурента при устойчивой деловой жизни обычно вреден для дела. Но нормы морали все–таки оказываются пригодными для предпринимательской практики. Нравственная культура реализуется в деловых отношениях как на низшем, так отчасти и на втором уровнях, поскольку дело для человека может быть ценным и в связи с его выгодностью и, как это нередко бывает, может стать самоценным, ведущим интересом в жизни. Более того, иногда дело начинает осознаваться как нечто нужное всем, практически как общечеловеческая ценность. Соответственно, нравственные ценности выступают или как значимости, или как нормы, или как иллюзорные идеалы. В последнем случае человек, скажем, бизнесмен, уверен, что его дело важно именно потому, что, занимаясь им, он творит добро. Он дает людям работу, обеспечивает им хлеб насущный, производит необходимые товары. И даже если он бывает жесток, то вынужденно.

Но наличие или отсутствие нравственной культуры, ее устойчивость и высота проверяются в моменты, кризисные для общества, экономики и этого конкретного бизнеса. То есть в таких ситуациях, когда вопрос о дальнейшем существовании дела стоит остро: или выжить мне как деловому человеку и моему делу, или быть высоконравственной личностью, человеком, который ни при каких обстоятельствах не может топить конкурента, обманывать население, выбрасывать на улицу рабочих или рекламировать товар, который не следует продавать.

Проявление высокой нравственной культуры в политической сфере жизни возможно еще в меньшей степени. В этой сфере вопрос о власти настолько важен, что близкая политическая цель (выгода от ее достижения) обычно становится важнее отдаленной стратегической цели, даже если это – благо народа и счастье всего человечества. В этой сфере деятельности, где цель оправдывает любые, порой даже самые безнравственные средства, человек постоянно провоцируется на нарушения элементарных моральных норм. И если политик не просто безнравственен, то у него чаще всего есть иллюзорное представление о том, что он творит добро при неизбежных издержках и отступлениях от нравственности в частностях. Но частности – это судьбы людей, социальных групп, а иногда и наций. Правда, по статусу ему полагается соблюдать, по крайней мере внешне, все нормы общепринятой морали. От этого зависит его публичное реноме как политика. И это содействует развитию нравственного лицемерия.

Недаром бессовестность так характерна для политиков всех рангов. Достаточно напомнить о ленинском использовании «временных попутчиков», которое, как и многое другое, продемонстрировало, что в применяемом таким образом марксизме действительно «нет ни грана этики» (Зомбарт). Даже если у отдельных больших или маленьких «властелинов» в трудные моменты их жизни совесть не просто просыпалась, чтобы тут же заснуть, а порождала длительные муки, то и тогда активизировался процесс самооправдания через будто бы радение о пользе для всех, через якобы исполнявшуюся человеком волю божью или «волю народа» (Борис Годунов у А. С. Пушкина). Если политические действия в целом и направлены на добро, то только «по идее». Высокая нравственная культура скорее мешает успешной политической деятельности, чем содействует. Это отражается и на сфере правовых отношений, которая тесно связана с политической реальностью.

Ясно, что если законность в обществе подчиняется конкретным политическим интересам, то ни о правовой культуре, ни о проявлениях нравственной культуры в сфере права и речи быть не может. Хотя исходно право, как и мораль, вроде бы направлено на утверждение в жизни добра. И право, и мораль выражаются в системах норм, правил поведения, порой регулируя взаимосвязи людей в одних и тех же отношениях. Так, нормы морали диктуют, что нельзя убивать, насиловать, воровать и т. д. За их нарушением следует нравственное осуждение. Законы в тех же случаях предусматривают не осуждение, а наказание. Но есть только нравственные нормы, и нет ни одного закона, который предписывал бы человеку быть милосердным, добрым и справедливым.

Само соблюдение или несоблюдение законов в обществах с развитыми правовыми отношениями может оцениваться с правовых позиций следующим образом: нарушение законов безнравственно, соблюдение – нравственно, так как считается, что законы содействуют добру хотя бы посредством жесткого ограничения зла. Но само по себе соблюдение законов нередко оказывается для общества и государства гораздо важнее, чем нравственность, чем возможные нравственные следствия применения законов.

Дело даже не в том, что в конкретных случаях нормы действующей морали и законы могут противоречить друг другу. Существенно то, что закон имеет внешний характер по отношению к человеку, диктует ему, как он должен себя вести. Жесткая нормативная мораль действует примерно так же, извне определяя для человека должное. И в этом плане достижением культуры в сферах права и морали является наличие достаточно определенных форм упорядоченности отношений между людьми (законы, правовые акты, моральные кодексы, предписания). Формы эти, конечно, не бессмысленны, в них закреплен жизненный опыт поколений. И закреплен он таким образом, что беззаконие нередко выглядит аморальным, а аморальность – противозаконной. Законы, запрещающие изготовление и распространение порнографии, не случайны, как и нравственное осуждение противозаконных деяний (хотя ни первое, ни последнее не обязательно). Правовая и нравственная культуры взаимопересекаются и взаимодополняются на том уровне, где культура выступает в качестве нормы, определенных форм поведения, стандартов человеческой жизни.

Но при этом и закон и моральная норма зачастую оказываются важнее живого человека с его своеобразием, чувствами, влечениями, стремлениями, а на высоком уровне культуры ценен именно человек. И на этом уровне, скажем, заповедь «не убий» – это не норма, которую надо соблюдать, а ощущаемая человеком невозможность отнять другую жизнь. В таком случае одинаково неприемлемы и нормы кровной мести или убийства на дуэли, и смертная казнь убийцы (по закону), и убийство на войне. Это, разумеется, не значит, что высоконравственные люди не участвуют в войнах, никогда не убивают и не применяют силы. Но это значит, что любое вынужденное убийство, насилие над другим человеком, причиненное зло – это и личная трагедия для человека высокой нравственности. Это всегда душевный конфликт, который не разрешается ссылкой на действие закона, обычая, нормы, необходимости. Убийство, конечно, – это предельный случай. Но и во всем, что касается нормативности, законности, правомерности действий, нравственная культура реализуется тогда, когда высшая ценность не мораль, не закон, а человек. Действительная нравственная культура предполагает, что добро хотят творить и творят и в случае, если это противоречит действующим законам и установлениям. И не потому, что добро полезно. И не потому, что человек должен быть добрым. А потому, что он на самом деле добр, милосерден, совестлив. Потому, что конкретное добро, реализуемое в конкретных отношениях к конкретным людям, есть желаемое им самопроявление.

Таким образом, высокая нравственная культура, способность человека к тонкому личностному различению добра и зла, его внутренняя устремленность к добру не вполне органичны для сфер хозяйства, политики и права. Основания и смыслы человеческой нравственности ищут обычно в других сферах жизни, и чаще всего в сфере религиозной веры.

При этом Бог выступает как воплощение высших нравственных ценностей, так как он всеблагой, добрый и милосердный, он и есть Любовь. Поэтому Вера в него является будто бы основой нравственности человека, а неверие ведет к безнравственности, утрате нравственных ценностей, регулирующих его поведение и отношения с миром. Как говорят герои Достоевского, раз Бога нет, значит, все дозволено. В священных текстах всех народов содержатся предписанные человеку нормы поведения, данные свыше. Предписывается или любить ближнего больше, чем самого себя (в христианстве), или не причинять вреда другим людям, не умножать зла, быть милосердными и терпимыми. Образы легендарных религиозных учителей, святых, пророков и особенно образ Христа в христианстве, дают примеры высокой нравственности.

Таким образом, как будто бы и бытие, и уровень нравственной культуры определяются верой. Тогда можно сказать, что нравственная культура наиболее полно выражена в религиозности. Так оно и есть, если, во–первых, сама вера выступает как полноценная культура. Во–вторых, и это главное, если она в этом качестве не только провозглашается, но и реализуется в жизни.

Но на деле существуют не идеально–прекрасные абстракции религиозной веры, а конкретные религии и верования. И их связи с нравственностью далеко не однозначны. Так, христиане (как и мусульмане) по–разному относятся к братьям во Христе и к нехристям. Любовь к Богу, искренняя и сильная вера зачастую фанатичны и догматичны, следовательно, ведут к религиозной, а отсюда и к житейской нетерпимости и жестокости. Достаточно вспомнить действия святой инквизиции или ордена иезуитов, для которых в борьбе за укрепление веры все средства были хороши. Русская православная церковь проявила те же качества в борьбе с раскольниками и еретиками. Целями отстаивания и укрепления веры порой оправдываются самые безнравственные действия. Оказывается, что ради веры можно убивать и мучить людей, и даже необходимо быть немилосердным. И порой сам Бог представляется в виде неумолимо карающего грешников судии.

В смысле нравственности проблематичны и заложенные, в частности в христианстве, идеи искупления и отпущения грехов. Можно согрешить, покаяться и в известной мере освободиться от ответственности за содеянное. Бог может «простить» человеку все, кроме неверия в него, но ведь тогда и при вере в Бога все, или почти все дозволено. Тем более что жизнь в миру, мирские дела и отношения менее важны, чем вера. Именно поэтому святость (и нравственная чистота) проявляется в отказе от мирской жизни. В целом же получается, что нравственность или безнравственность человека определяются их значимостью именно для веры. А проявления последней в реальной жизни не однозначны. Формализация и рационализация веры, превращение ее во внешний ритуал фактически делают ее безнравственной, фальшивой, лицемерной и пустой (о чем писали С. Кьеркегор и Ф. Ницше). Но интимизация и мистизация веры, т. е. когда у человека остается возможность искренней, но только внутренней связи с Богом, тоже не предопределяют нравственного совершенства человека.

Люди могут посещать или не посещать храмы, истово или формально молиться в них, общаться с Богом в своей душеивтожевремя совершать безнравственные поступки или грешить в мыслях и чувствах. Непосредственные проводники и охранители веры, т. е. божьи люди (священники, монахи и т. д.), как известно, бывают по меньшей мере столь же безнравственны (сластолюбивы, корыстолюбивы, жестоки, лицемерны), как и миряне. Правда, они вынуждены более тщательно скрывать свою безнравственность. А то, что в каждой из религий, в каждой церкви есть действительно святые, ни о чем не говорит. Ведь и среди неверующих есть «святые», люди необычайной нравственной чистоты.

Видимо абсолютно не обязательно вера, даже самая искренняя, исходно нравственна. Скорее наоборот: истинность веры, ее действенно–гуманистический характер зависят от того, в какой мере для нее органичен высший уровень нравственной культуры; насколько ценности этой веры могут выступать не в качестве значимостей или норм, а в действительно желаемом и реализуемом типе нравственного поведения. Высоконравственная культура как верующего, так и атеиста выявляется не в отношении к Богу, а в отношении к другим людям. Только для верующего настоящая любовь к ближнему – это и есть земное проявление божественности, конкретизация его любви к Богу, а для неверующего такое же отношение к ближнему не требует внешних источников и опор. Его нравственность самообоснованна и основание ей – самоценность человека.

Так что ни у религиозности, ни у безрелигиозности нет преимущества по отношению к нравственности. Высокая нравственная культура может реализовываться и как религиозная и как нерелигиозная. Но в том и в другом случаях она связана с эстетической культурой.

Итак, нравственность, неодинаково проявляясь во всевозможных условиях жизни и ее сторонах, по–разному реализуется на всех уровнях культуры. Например, для низшего уровня характерно грубое различение человеком добра и зла и осознание добра как значимости. Минимальная нравственная оформленность, «обработанность» отношений между людьми выступает здесь в виде подчинения намерений и действий человека внешним для него моральным нормам (традициям, обычаям, правилам), господствующим в обществе, в котором он живет. Отношения и поступки, построенные на доброте, реализация нравственности в ее разных модификациях – все это существует лишь постольку, поскольку это полезно, удобно и выгодно для жизни индивида.

На более высоком уровне культуры нравственность обретает самоценность вплоть до признания добра безусловно–абсолютной ценностью. Существующие правила нравственного поведения, если они внутренне приняты индивидом, становятся его нормами. Человек такого уровня действительно настроен творить и утверждать добро, считая это своим (и всеобщим) долгом. Исполнение долга здесь не зависит от полезности, практичности и может предполагать полную самоотдачу и самопожертвование. Добро и добродетель на этом уровне – ценности именно духовные. Но их абсолютизация часто приводит к ригоризму по отношению к себе и другим, к проявлению «права» жестоко судить людей, прощать или не прощать их прегрешения, требовать от них исполнения нравственного долга.

На третьем уровне культуры высшей ценностью является не добро, а другой (всегда конкретный) человек. Именно поэтому осуществление добра по отношению к нему не столько должно, сколько желаемо. Здесь оказываются важными не нормы, а соответственно выраженное нравственное содержание. Существенно не только стремление (это есть и на втором уровне), но и умение творить добро так, чтобы другой человек мог свободно принять проявляемые по отношению к нему сочувствие, жалость, заботу и милосердие. Причем он должен ощущать их не как «подачки» или нечто навязанное, а как проявления нужной человеку и радостной для него любви. Э. Фромм писал, что «любовь есть деятельная озабоченность, заинтересованность в жизни и благополучии того, кого мы любим».[128] Но озабоченность и заинтересованность приемлемы только тогда, когда они «оформлены», окультурены и эстетизированы. Ведь добро становится истинным только в том случае, если оно радостно и для того, кто его творит, и для того, по отношению к кому оно проявляется. В самом общем виде нравственная культура – это желание и умение творить добро и противодействовать злу.

В отдельные моменты и в общем в жизни каждого человека могут доминировать те или иные проявления разных уровней нравственной культуры. И чем больше проявлений высшего уровня, тем в большей степени преодолевается нравственное бескультурье, становятся невозможными безусловно безнравственные отношения и действия, такие как жестокость, предательство, донос. И тем сильнее проявляется способность человека к любви, сочувствию и уважительно–деликатное отношение к нравственному (и иному) своеобразию других людей и других культур.

Нередко к числу нравственных ценностей, кроме Веры, а порой и наряду с ней, относят Любовь. Это не бесспорно, потому что смыслы, которыми наполняются слова «любовь, люблю», очень уж различны. Во всяком случае, рассмотрение любви как ценность, отличную от нравственности, выглядит вполне логичным.

4.3. Культурные смыслы любви

Любовь если не самая высшая, то одна из высших ценностей жизни. Ее величие и мощь отражены в Новом Завете. Апостол Павел в послании к коринфянам провозгласил:

Если имею дар пророчества, и знаю все тайны, и имею всякое познание и всю веру, так что могу и горы переставлять, а не имею любви, – то я ничто.

И если я раздам все имение мое и отдам тело мое на сожжение, а любви не имею, нет мне в том никакой пользы.

Любовь никогда не перестает, хотя и пророчества прекратятся, и языки умолкнут, и знание упразднится… (1Кор.).

Иоанн Богослов утверждал:

«Кто не любит, тот не познал Бога, потому что Бог есть Любовь» (1Ин).

По мнению древнегреческого философа Платона, если бы люди сознавали истинную мощь любви, они воздвигали бы ей величайшие храмы и алтари.

В поэзии и песнях всего мира воспевания любви занимают исключительное место. Прославляется не только любовь человека к человеку, но и любовь к природе, родным местам.

Но чувство, именуемое любовью, зачастую ведет людей к гибели. Любовь (или якобы любовь) бывает мучительной. Из–за нее люди могут не только умирать, но и убивать, совершать злодейства, предавать, оставлять слабых без помощи, бросать детей, мучить любимых, становиться эгоистами. Любовь не всегда связана с добром. Ф. Ницше писал:

Люби и не стыдись безумных наслаждений,

Открыто говори, что молишься на зло,

И чудный аромат свирепых преступлений

Вдыхай в себя, пока блаженство не ушло.[129]

Любовь – многозначное слово, наполнившееся в истории человечества разными смыслами, в том числе и культурными.

В жизни любовь – это сильное стремление человека к кому–то, к чему–то как ценности, с тем чтобы:

♥ получать удовольствие, наслаждение, радость, заботу;

♥ доставлять удовольствие, наслаждение, радость, оберегать, заботиться, спасать;

♥ получать и доставлять удовольствие, наслаждение, радость и т. д.

Любовь – именно сильное стремление, которое не сводится к простому желанию, влечению. Ортега–и–Гассет[130] отмечал, что желание – это стремление обладать, насытиться. Если его удовлетворить, то оно пропадет, а в любви есть что–то от неудовлетворенности. Любовь – притяжение к любимому, к тому, что любишь. Причем в ненависти (противоположной любви) объект или субъект, на которого направлено чувство, умаляется, уничтожается. А в любви утверждается его существование как ценности.

К. С. Льюис, исследуя любовь, думая о том, какова же настоящая любовь, сначала разграничил любовь–нужду (например, ребенка в матери) и любовь–дар (материнская или отцовская любовь, более близкая к божественности).[131] И убедился, что и то и другое – любовь, что любовь в жизни может быть богоподобной в разной степени.

Еще задолго до исследований Льюиса древние греки выработали терминологию для обозначения разных видов любви. В интерпретации отечественного философа А. И. Чанышева[132] это, во–первых, Эрот, или эрос, – главным образом половая любовь, любовь–страсть. Во–вторых, филиа, не только любовь, но и дружба. Филиа – более–менее спокойная любовь, более разумная, чем эрос. Античные философы выделяли также сторге – любовь–привязанность, нежность, прежде всего семейная, родителей к детям, детей к родителям. И наконец, агапэ – жертвенная любовь к ближнему, свойственная людям религиозным.

К. С. Льюис также выявил разные виды любви:

♥ любовь к тому, что вне человека, – к тому, что дает удовольствие, к природе, своей стране;

♥ привязанность, дружбу (которую он считал видом любви);

♥ влюбленность (половую любовь), которая уничтожает разницу между «брать» и «давать»;

♥ любовь милосердную, благодатную – высший вид любви.

Правда, по его мнению, милосердие всегда должно входить в естественную любовь. Ведь в тех, кого мы любим, есть отблеск божественного, и именно в любви к ним, прежде всего, проявляется вера в Бога.

Французский писатель Стендаль классифицировал любовь как влечение, тщеславие и страсть. Однако Ортега–и–Гассет заметил, что он имел в виду не любовь, а влюбленность. Согласно Ортеге, любовь – это самодостаточная эмоциональная деятельность, направленная на любой объект, когда в основе деятельности лежит потребность преодолевать границы своего «Я» в стремлении к тому, что человек любит.

Так или иначе, и Льюис, и Ортега, и многие другие исследователи выделяли как одну из самых существенных особенностей действительной любви преодоление эгоизма.

Например, В. Соловьев исходил из того, что «смысл человеческой любви вообще есть оправдание и спасение индивидуальности чрез жертву эгоизма».[133] Причем всякая любовь – это преодоление эгоизма, т. е. способность жить «не только в себе, но и в другом». Но «не всякая осуществляется в одинаковой степени». С его точки зрения, половая любовь с ее хоть и кратковременным высшим пафосом в наибольшей мере представлялась ему искрой идеальной, божественной любви.

Для того чтобы рассматривать смысл или смыслы любви как ценности культуры, важны оба момента, отмеченные выше. И то, что подлинная любовь (высшие виды и проявления любви) связывается с действенным и чувственным признанием ценности другого человека (явления) вплоть до утверждения этой ценности выше себя как ценности. И то, что любовь может реализоваться по–разному, в разной степени. Это приводит нас к проблеме культурных смыслов любви на разных уровнях культурности.

Любовь, рассматриваемая в плане культуры, это не просто стремление к кому–то или чему–то как к ценности. Это стремление особо «обработанное», оформленное, одухотворенное, облагороженное и особо содержательное.

Очевидно, на низшем уровне культурности любовь прежде всего обнаруживает себя в связи с витальными, жизненно важными потребностями. Такое проявление чувств «аристократы духа» чаще всего любовью не считают. Ведь в данном случае любят потому, что от предмета этой любви получают удовольствие, наслаждение, ощутимую пользу. Таким предметом может быть что–то из еды, вещей или развлечений, сексуальное наслаждение, близкие люди и дети, природа и т. д., когда они приятны, удобны или полезны. Конечно, в высоком смысле слова это не любовь. И ее культурное значение реализуется по минимуму. Но все–таки чувственные удовольствия, к которым стремится любящий и которые он получает от того, что любимо, в какой–то мере одухотворены, облагорожены, оформлены. Например, к людям, если их любят, чувствуют тепло, проявляют какую–то заботу, участие, жалеют.

Хотя такие формы проявления чувств, тепла, участия и жалости бедны и грубоваты. Для их выражения не хватает слов. Этих форм, вообще говоря, стесняются. И. С. Кон отмечает, что в дореволюционной России некоторым слоям населения был присущ

…откровенный крестьянский натурализм, не знающий закрытости и интимности… Разобщенность телесности и духовности проявляется и в языке, и в телесном каноне, и в представлениях о любви. Изощренная матерщина и иное сквернословие соседствуют с отсутствием высокой эротической лексики.[134]

Да и сейчас у малокультурной части населения формы любовного ухаживания простоваты и примитивны.

Для этого уровня проявлений любви характерно и превалирование ценности результата над ценностью процесса. Например, любят рыбалку только тогда, когда хорошо клюет и много ловится. Еще заметно очевидное собственничество. То, что я люблю, – мое, принадлежит мне и радует меня. И более ценно, когда меня любят, а не я люблю. Хотя обычно даже на низшем уровне культуры это выражено не слишком ярко. Любовь этого уровня несколько тускловата.

Как раз на втором уровне, уровне самопроявления, любовь чаще всего ярка, а порой доходит до глубокой и возвышенной страсти. В этом случае процесс довлеет над результатом. В любви осуществляется самореализация личности. Более важно любить, чем быть любимым, добиваться ответной любви, выстрадать ее, если угодно – вызвать. Это касается и родительской любви, и страсти к каким–то процессам, типа той же рыбалки или охоты. На этом уровне очень существенны эстетические моменты, т. е. красота и природы, и другого человека, а в любимом искусстве – предметы восхищения, доставляющие возвышенное наслаждение. Человек стремится преимущественно к праздникам духа, к чувственным наслаждениям, но одухотворенным.

Формы выражения любви – богаты, формы ухаживаний – разнообразны. Любовь часто оформлена до тонкости, до изящества.

Что касается половой любви, то если на низшем уровне культурности так называемой «технике» секса особого значения не придается, то на втором она бывает отработана до мелочей. При этом человек учится и получать, и доставлять наслаждение. И если оно достигается как взаимное, это содействует укреплению любви вообще.

На этом уровне сила любви такова, что человек может жертвовать ради нее всем, в том числе и жизнью. Правда, к сожалению, не всегда только своей. В христианстве родилось нормативное требование, обращенное к человеку: возлюби ближнего своего. Но в реальности все не так просто. Элементы эгоизма, эгоцентризма, собственничества и на этом уровне тоже могут быть яркими и сильными. Чрезвычайно ценна собственная любовь, к предмету которой стремятся, и предмет этот стараются сохранить как свой. Если речь идет о любви человека к человеку, то каждый стремится любой ценой сохранить любовь к себе. Это приводит к трагедиям, к борьбе за любовь, когда на первый план выступают ревность и подозрительность. Тогда любовь становится опасной. Недаром Кармен в одноименной опере Бизе поет: «Так берегись любви моей!» Неумеренность любовных страстей противостоит культуре. Так, неумеренная слепая любовь даже к родине может доводить до псевдопатриотизма, дикого национализма, оправдания любых, самых безобразных, действий своего государства. Чрезмерная любовь к детям может уродовать жизнь не только родителей, но и самих детей.

Потому что только в действительной любви высшего уровня культурности преимущественной ценностью является не сама любовь, а всегда, во всех видах любви (к чему бы, к кому бы то ни было) – другой человек, другие люди.

Естественно, любовь на этом уровне в высшей степени одухотворена. Но это не платоническая любовь, которая не несет в себе примеси какой–либо чувственности и вряд ли может считаться любовью. Самая возвышенная любовь чувственна хотя бы в эстетическом плане, даже если речь идет о внутренней красоте, улавливаемой только сердцем.

Когда мы говорим о половой любви, именно одухотворенное чувственное стремление направляется к тому, чтобы приносить радость и счастье другому, заботиться, быть ответственным за любимого, внимательным к нему и в этом находить наслаждение. Здесь нет никакой жертвенности. Просто именно так – по желанию или по невозможности реализовать любовь иначе – хочется относиться к другому, поступаясь всем, даже жизнью, ради него. Так, Джульетта сама уходит из жизни, потому что не хочет и не может жить без Ромео.

Но хотеть жить другим и в другом, утверждая его ценность, мало в плане культуры. Любить надо уметь. Уметь выявить чувство любви, чтобы другой мог ощутить его, принять его выражение. В истории человечества развились самые разные формы выражения любви. В Европе активное развитие этих форм происходило в эпоху Средневековья. Исследователь культуры европейского Средневековья Й. Хейзинга отмечал:

Для того чтобы стать культурой, эротика любой ценой должна была обрести стиль, форму… свое особое выражение.[135]

Трубадуры на юге Франции, в Провансе, авторы рыцарских романов до мелочей разработали формы любовных отношений, ухаживаний и выражения чувства любви. Поэтические признания, цветы, кольца, шарфы, драгоценности, подарки возлюбленным «имели свое особое назначение с тайными девизами, эмблемами».[136] Любовь обрела особый язык, символику и элементы игры. Но эта игра, по мнению Хейзинги, имела явный культурный смысл: «Дабы не прослыть варваром, следовало заключать свои чувства в определенные формальные рамки».[137] Формы любовной игры способствовали окультуриванию любви. Но они могли реализовываться только как внешние, становясь ритуальными и стандартными, и в этом виде входили в жизнь. Следовательно, были ожидаемыми и требуемыми в любовных отношениях. Но такие игры не всегда были внешними и ожидаемыми.

Во–первых, культура любви стала проявляться именно в освоении этих форм. А во–вторых, что более важно, – в наполнении их индивидуально–личностным содержанием, живым душевным теплом, человеческой страстью, не разыгрываемой, а осуществляемой в отношении к любимому человеку. Формы эти не просто допускали, а предполагали их индивидуализацию.

В разное время и в разных регионах формы выражения любви различались. Но для больших социальных групп, этносов, обществ они имеют общий характер, понятны всем, социально одобряемы или осуждаемы. Разные общества стремились как использовать, так и ограничивать проявления любви, ставя ее в определенные рамки, направляя в нужное русло:

Всюду, где существует институт брака, проводилось. различие между брачной, добрачной и внебрачной половой жизнью.[138]

И, конечно, такое различие проводилось между любовью до брака, в браке и вне его. Возникали нормы добрачного поведения любящих, любовных отношений в браке и нормы, чаще всего исключающие внебрачную любовь.

Но любовь плохо нормируется, она вырывается из любых рамок и преодолевает социальные нормы. Общество, в свою очередь, стремится обуздать любовь. Н. А. Бердяев считал, что общество вообще отвергает любовь, а «любящий в высшем смысле этого слова – враг общества».[139] Скорее всего, в этом высказывании есть некоторое преувеличение. У обществ довольно сложные и разнообразные отношения к любви и с любовью, в том числе и с любовью как ценностью культуры.

Половая любовь так или иначе связана с сексуальным удовлетворением, сексуальной избирательностью, сексуальным соперничеством, которое может становиться опасным. Любовь связана с деторождением и воспитанием детей (или отсутствием такового), что чрезвычайно важно для общества. Любовь способна вторгаться в различные перипетии социальной и даже политической жизни, становиться пружиной социальных и политических действий, порой существенно влияющих на судьбы целых стран.

Исходя из этого общество (государство, которое представляет интересы общества или отдельных его слоев) хочет все знать о любви, контролировать ее, воспитывать (идеологически навязывать) такую любовь, какая видится позитивной, какая «выгодна» обществу (государству). Это касается любви к родине (государству, отождествляемому с родиной), вождям, в Советском Союзе – даже к партии. Это касается и половой любви, определенные формы существования и выражения которой поощряются, а другие осуждаются. Общество обычно интересуется интимной жизнью своих членов, но в то же время оно требует от них не слишком откровенно выражать свои чувства. Социум настаивает на скромности, соблюдении правил приличия. Иногда это лицемерие, а иногда «не простое ханжество, а формирование особой культурной ориентации, стремившейся перечеркнуть сексуальность, а чувственность поднять до уровня «обнаружения Бога».[140]

Половая любовь тесно связана с такой социально санкционированной формой отношений между полами, как брак, и с малой социальной группой, называемой семьей. Брак, формы которого в разное время у разных народов были различны, не обязательно прямо связан с любовью и не всегда заключается на ее основе. Дело не только в том, что брак зачастую оказывается сделкой, при которой чувства или отсутствуют, или не принимаются во внимание. В литературе по культурологии неоднократно отмечалось, что, если, например, в Индии жених и невеста до брака могут быть незнакомы, брак заключается не на основе любви. Но индусы говорят: «Вы, европейцы, сначала любите, потом женитесь, а мы сначала женимся, потом любим».

Стремление к тому, чтобы любовь становилась основой семьи и следствием брака, свидетельствует о признании обществом ее ценности, и не только как чувства двоих друг к другу. В разные эпохи, в разных странах были разные семьи, но семья, в которой нет любви, чудовищна. Она уродует всех ее членов. Ведь обычно в семью входят и близкие родственники (дедушки, бабушки, родители, дети, внуки, братья, сестры), любовь между которыми не просто ее скрепляет, а обеспечивает успешность во всем. В. Соловьев видел важность осуществления в семейной жизни трех видов любви:

♥ родительской (которая больше дает, чем получает);

♥ детей к родителям (когда дети получают больше, чем дают);

♥ половой (которая возможна и вне семьи), ее философ считал уравновешенной в плане «получать» и «давать».

Именно последнюю Соловьев считал высшим видом любви, ведущей к созданию нового человека, в прямом и переносном смыслах, потому что

истинный человек в полноте своей идеальной личности, очевидно, не может быть только мужчиной или только женщиной, а должен быть высшим единством обоих.[141]

Думается, дело еще и в том, какова эта любовь между двумя людьми. Так, слишком сильная страсть (необходимая и уместная в начале отношений) может уродовать жизнь и самих любящих, и их окружения, семьи. Кроме того, в семье все же недостаточно любви двоих, мужа и жены. Она должна дополняться любовью родительской, детей к родителям, всех близких друг к другу, и кроме этого – любовью, проявляемой в культурных формах и такой, которая содержательно культурна, т. е. любовь должна продуцировать духовное обогащение любящих. Значит, это не может быть любовь всепрощения, мелочной опеки, любовь к своим при ненависти к остальным. Семья, основанная на любви, и сама любовь должны быть открытыми, т. е. распространяться за пределы семьи и любви двоих.

Что касается культуры, то в любви как реализуемом единении разных людей важны деликатность, такт и терпимость. Надо уметь любить так, чтобы человек, которого любишь, был свободным. Французский поэт Франсуа Вийон писал: «Любовь лишь тем и хороша, что в ней всегда свободны оба и выбирать вольна душа».

Любовь как ценность жизни и культуры связана с другими ценностями – Добром и Красотой. Для реализации культурных смыслов любви не безразличны ее связи с эстетической и художественной культурой.

4.4. Эстетическая и художественная культура

4.4.1. Своеобразие эстетической культуры и ее ценностей

Рассуждая о культуре применительно к сфере эстетических и художественных явлений, прежде всего надо прояснить смысл прилагательных «эстетическое» и «художественное» в их отношении к культуре.

Что именно означает эстетическая обработка, эстетическое оформление, одухотворение, облагораживание людьми окружающей среды и самих себя?

Смысл понятия «эстетическое» трактуется теоретиками по–разному. Не будем вдаваться в тонкости их споров. Но при всех исследовательских разногласиях очевидно, что сфера эстетических явлений – это прежде всего сфера красоты и искусства в той мере, в которой оно связано с красотой. Поле «эстетического» в жизни – это область таких взаимодействий человека с миром, при которых возникает или создается своеобразное чувственное переживание красоты или безобразия тех или иных явлений действительности.

В природе подобных чувственных переживаний нет. Они возникают именно в ходе развития культуры. Для того чтобы они появились, чувства людей должны были «обработаться», преобразоваться, чтобы, по выражению К. Маркса, стать чувствами – «теоретиками». То есть чтобы они, не теряя своей физиологической и психологической основы, смогли выйти в область духа и при этом остаться чувствами. Постепенно человек стал способен испытывать чувственное наслаждение от того, что называется красотой, а также отвращение к безобразию и уродству.

Это может быть простое удовольствие, например, от вида и запаха цветка или отвращение, вызванное кучей грязи. Это может быть сложное чувственное переживание трагедии в жизни или искусстве, трагедии как «гибнущего прекрасного». Это может быть эмоциональное неприятие безобразного, проявляющего свою нелепость в комичности ситуации, если уродство относительно безопасно. В этом случае безобразное вызывает смех, а если оно несет в себе угрозу, то насмешка может стать злой (сатирой).

Таким образом, эстетическое взаимодействие человека с миром – это исходно ценностное взаимодействие. И, как для сферы нравственности основной ценностью является добро (в его противопоставленности злу), так и для сферы «эстетического» – красота, или «прекрасное». Уродливость, безобразие не ценности, ибо ценность содержит в себе лишь положительную значимость. Но именно в отношении к безобразному (к разным его модификациям) обнаруживает себя противоположное ему проявление прекрасного. Например, грациозность – грань красоты, а неуклюжесть – уродства. То же самое – с изяществом и грубостью. А если, к примеру, неуклюжесть мила, то она становится специфической гранью красоты как ценности.

Культура в сфере эстетических явлений базируется на возможности появления у человека особых чувственных переживаний: наслаждения красотой и отвращения к безобразию. В общем,

► эстетическая культура – это обработка, оформление, облагораживание, одухотворение человеком среды и самого себя, направленные в сторону чувственного утверждения красоты и отрицания (неприятия) уродства.

Эстетически культурный человек настроен и способен чувственно воспринимать, переживать и создавать красоту в созерцании, действиях, отношениях, в частности, в художественном творчестве. Главное условие наличия и реализации эстетической культуры – так называемый эстетический вкус, т. е. способность человека к различению прекрасного и безобразного, красоты и уродства. Имеется в виду именно чувственное различение того и другого, которое может быть как грубым, так и тонким (утонченный вкус). Эстетический вкус – не просто показатель и критерий эстетической культуры. Он способствует ориентации человека в царстве эстетических ценностей, центральная из которых – красота.

Однако о том, что такое красота, или «прекрасное», мыслители спорят до сих пор. Причем, с одной стороны, они постоянно подчеркивают неоспоримую существенность красоты как одной из высших, абсолютных ценностей жизни и культуры. А с другой – столь же постоянно твердят о ее относительности, изменчивости ее критериев и субъективности оценок. Как говорится в одной пословице, «для одних красота – в волосах, для других – в лысине». Ивтожевремя за красоту умирают и убивают, к ней стремятся, надеются, что именно она поможет спасти мир.

Всем вроде бы известно, что такое красота, но пока никому не удается удачно ее определить, выявить основания, объяснить, почему то или иное явление красиво, а другое – нет. Некоторые эстетики пытались обнаружить основания для объяснения красоты в природе, взятой безотносительно к человеку. Они доказывали, что объективно – сами по себе – красивы кристаллы, кораллы, бабочки, леса и озера. Красивы же они якобы потому, что в них явлена особая природная гармония, выраженная в упорядоченности составных частей, симметричности, пропорциональности и т. д. Однако никакая объективная упорядоченность (симметрия, пропорциональность, соразмерность и т. д.), никакие объективные цветовые или звуковые соотношения сами по себе не выступают в качестве красоты, поскольку, во–первых, симметричное, пропорциональное, соразмерное не обязательно красиво; во–вторых, о красоте вообще не может быть и речи, если нет того, кто способен ее воспринять и оценить. То есть природа без человека не знает ни прекрасного, ни безобразного.

Но красота – это не только субъективная оценка и внутреннее чувственное переживание, ведь воспринимается и переживается нечто, а не ничто. То, что мы называем красотой, порождается и появляется только во взаимодействии человека с миром, его явлениями, ставшими носителями эстетической ценности. Красота – это не только оценка, это именно ценность, т. е. ценностное отношение, особое эстетическое. Как любая духовная ценность, красота порождается в обществе, это ценность культуры. И как любая духовная ценность, реализуется она в жизни конкретных людей, в конкретных ситуациях.

Красота, рассматриваемая в этом плане, в сущности, есть отношение между человеком и каким–либо конкретным явлением. Именно между, ибо субъективное «отношение к» (т. е. отношение человека к явлению, его эмоционально–чувственная оценка) входит в целостное ценностное отношение, в то, что называется «красота как ценность». Как и любая другая ценность, красота может воплощаться по–разному, и носители красоты могут быть разными. Это может быть и математическая формула, и храм, и кристалл, и коралл, и цветок, и лицо или тело человека. Но красота не принадлежит носителям, хотя и опредмечивается в них. Чтобы красота реализовывалась, «проявилась» как ценность, в каждом случае кроме ее носителя необходим и человек, способный «распредметить», чувственно «прочесть», пережить ее. Носитель – это всегда только вещественный знак того, что может выступать как красота, если есть тот, для кого этот знак своеобразно значим, у кого при взаимодействии с носителем может возникнуть чувственное переживание красоты (или как вторичное хотя бы осознание ее присутствия). Переживает красоту, наслаждается ею человек, но переживание и наслаждение возникают лишь во взаимодействии с носителем, значимым для него.

Говорить о красоте математической формулы совершенно бессмысленно, если нет людей, знающих математику и способных испытать чувственное наслаждение от того, что в данном случае выступает как красота. Но, с другой стороны, красота формулы есть только тогда, когда существует сама формула (и ведь не любая красива!). И человеческое лицо, которое воспринимается как красивое (этим человеком, этой эпохой, этой культурой, в этом слое общества), обладает какими–то особенностями, а не просто правильностью черт. Но что же это за особенности? Что такое красота?

Красота – едва ли не самая трудноопределимая ценность.

В общем, красоту можно представить как отношение человека и мира (какого–то явления), выражающее момент предельной очеловеченности, одухотворенности конкретной чувственности человека.

Такое отношение возникает тогда, когда явление в высшей степени значимо, но не утилитарно. В таком случае говорят о «заинтересованной незаинтересованности» (И. Кант), о бескорыстности чувств. Явление оказывается духовно–значимым и в то же время чувственно–привлекательным.

Если мы, например, любуемся фруктами в саду или натюрмортом, на котором они изображены, то удовольствие от вида фруктов может быть совсем не связано с их вкусом или желанием их съесть (получив утилитарное наслаждение). И тем не менее мы стремимся (не все и не всегда) получать наслаждение от созерцания красивых явлений, нас вроде бы волнует лишь их духовно–значимая форма, которую мы чувственно оцениваем. Но это не совсем так.

Дело в том, что в данном случае переживается не собственно форма, а органичность воплощения в этой чувственной форме содержательной духовности самого человека, его «чувственной человечности». Немецкий философ Гегель считал, что, например, для искусства «чувственная внешность в прекрасном, форма непосредственности как таковой есть в то же время определенность содержания…».[142] Выражаясь его языком, можно сказать о форме, применительно к красоте, что это форма природы, представляющая собой дух, характерная и полная смысла.[143] Видимо, само наслаждение, переживание красоты как ценности возникает тогда (и потому), когда человек ощущает себя целостным, способным возвысить свои чувства до предельной духовной высоты. В эстетическом отношении особая значимость формы (о которой пишут многие исследователи) как раз и состоит в том, что она становится конкретно–чувственным выражением духовной ценности явления, ставшего носителем красоты (как отношения между ним и человеком, эмоционально оценивающим его). В этом плане очеловечивание мира есть его оформление. И для художника, и для того, кто наслаждается искусством, красотой, форма «бесконечно дорога потому, что она – носительница души, которая тебе одному откроется и расскажет тебе твою».[144] Возможность возникновения именно такого отношения определяется особенностями и человека, и явления, с которым он взаимодействует. Это явление должно иметь (или обретать) какие–то особые свойства, качества, чтобы стать предметом эстетического отношения, т. е. носителем красоты. В разные эпохи, в разных сообществах это были разные свойства. Человек, взаимодействующий с этим явлением, должен быть эстетически развит, чтобы иметь возможность чувственно оценить эти свойства, пережить их как красоту и испытать наслаждение от нее.

Ведь не только свежая роза может порождать чувственное выражение одухотворенности человека – эстетическое отношение и наслаждение красотой. Например, изящество движений змеи может вызвать то же самое, хотя в других случаях она выглядит гадкой и вызывает только отвращение.

Но вот куча (pardon!) дерьма не вызывает эстетического наслаждения ни у кого. Впрочем, и самая чудесная роза вызовет эстетический восторг только в том случае, если человек не «слеп» (физически или духовно) и настроен на чувственное взаимодействие с цветком.

Хотя вряд ли такое «объяснение» красоты как ценности является исчерпывающим и вряд ли вообще возможно исчерпывающе объяснить и тем более определить красоту, ибо в ней всегда был, есть и будет момент тайны, что–то необъяснимое, противоречащее обычной логике понятий. Что–то, что требует не столько рационального понимания, сколько чувствования, что–то, что лучше выразимо посредством языков искусств, а не науки.

Эстетический вкус человека в известной мере может быть специально развит, воспитан, обогащен. Но все–таки в его основании остается нечто иррациональное, как и вообще в культуре, нечто данное, как говорится, «от Бога». Это, правда, не означает, что о красоте, вкусе и других эстетических ценностях нельзя размышлять, хотя все рассуждения об этом далеко не бесспорны.

Красота все–таки может быть воспринята, пережита и понята прежде всего как полезность, разумность и целесообразность. Во всяком случае попытки понять красоту именно так, т. е. не как целостную ценность, а в первую очередь через ее значимость, очень характерны. Они выражают утилитарно–разумное отношение к эстетическим ценностям вообще и к прекрасному в частности. Г. Гоббс – английский философ Нового времени – считал, что красота – это совокупность свойств какого–нибудь предмета, которые дают нам основание ожидать от него блага. Другие исследователи неоднократно отмечали, что в самых разных обществах эстетически значимым оказывается то, что когда–то было полезно (хотя это и не всегда так). Вообще, красивым в таком случае считается то, что полезно, целесообразно, функционально и удобно. Понимание красоты в качестве целесообразности часто свойственно конструкторам, архитекторам, дизайнерам. Например, некоторые конструкторы высказывали убеждение в том, что красивый самолет – это тот самолет, который хорошо летает. Возможно, это и так для самолетостроения или промышленного дизайна. Совпадение эстетической ценности и функциональности здесь существенно. Но в целом красота несводима к целесообразности, хотя соразмерность, симметричность, пропорциональность и т. д. имеют отношение к переживанию красоты в определенные исторические периоды, когда особенно ценимы (и на чувственном уровне) именно упорядоченность, гармоничность бытия и его фрагментов.

Однако в самых разных культурах существуют представления о красоте, не укладывающиеся в понимание ее как полезности и целесообразности. Эти представления обычно выражаются в неких нормах, канонах, сложившихся стилях, устойчивых групповых вкусах. Например, в одном из африканских племен для людей считалось очень красивым иметь редкие передние зубы. В другом племени девушкам удаляли два передних зуба, потому что только без них девушки могли считаться красивыми. А в третьем (Мозамбике) вождь, лишившийся переднего зуба, считался таким безобразным, что больше не мог быть вождем. Если во всем этом и была хоть какая–то целесообразность, то неизвестно, какая. Да и сейчас мы считаем красивым вовсе не то, что целесообразно, разумно и полезно, а чаще всего то, что стало привычным в связи с жизнью в определенной среде. На уровне нормы красиво прежде всего то, что считается таковым в обществе в соответствии с господствующими вкусами, канонами и общественными идеалами.

В своей самоценности и самостоятельности красота проявляется только в качестве индивидуализированного идеала. При этом прекрасно то, что представлено как красота в индивидуальном переживании, независимо от полезности явления, норм и канонов. Другое дело, что существующая норма, стиль могут быть внутренне приняты и не противоречить индивидуальному вкусу.

Красота как реализуемый идеал – самоценна, и стремление к ней чувственно, личностно. Но личностное, индивидуальное не означает того, что подобного ни у кого нет. Личностное переживание красоты является особым выражением ее общезначимости, ее человеческой ценности. Значимость в этом смысле «не просто полезность», норма и идеал – все вместе оказывается составляющими красоты как высшей ценности. Это возможно лишь в том случае, если норма оказывается индивидуализованной и внутренне принятой, а значимость ощущается как общечеловеческая, действительно высшая целесообразность, а не рассудочная разумность, не примитивная полезность.

Таким образом, красота как ценность культуры является отношением, в котором чувственно выражена человечность (одухотворенность, гуманистичность) человека в его взаимодействии с миром. Ф. Шиллер считал, что «красоту нужно понять как необходимое условие существа человечества».[145]

В поле эстетической культуры красота – это чувственно выраженное и воспринятое совершенство конкретного объекта, доставляющее человеку удовольствие или наслаждение от его созерцания (в широком смысле видения, слышания). Совершенство порождается в духовном взаимодействии человека и объекта как носителя свойств, выступающих в данной культуре знаками совершенства.

Некоторые эстетики предпочитают говорить не о красоте, а о прекрасном, но прекрасное и есть красота, только в превосходной степени.

Эстетическая культура, во–первых, заключается в способности различать красоту и безобразие (эстетический вкус), а также переживать красоту как ценность. И это свидетельствует об обработанности, оформленности, облагороженности и одухотворенности чувственной природы человека.

Во–вторых, эстетическая культура предполагает способность человека преобразовывать мир, обрабатывая, оформляя, облагораживая и одухотворяя его через создание в нем красоты и преодоление безобразия. Способность эта бывает сконцентрирована и развернута в художественном освоении человеком мира, художественной деятельности и искусстве.

4.4.2. Культура и художественная деятельность. Культура и искусство

Художественная деятельность – это особый вид человеческой активности, уникальный в его отношении к культуре. Это единственная деятельность, смыслом которой является создание, хранение, функционирование и передача духовных ценностей.

Эта деятельность прямо направлена на «обработку», оформление, облагораживание и одухотворение окружающего мира и самого человека. Поэтому именно в художественной деятельности и ее результатах ярче и непосредственнее, чем в чем–либо другом, выявляется культура эпохи, периода, страны, этноса.

Понятие «художественная деятельность» включает в себя художественное творчество и его результаты (художественные ценности), художественное восприятие явлений действительности и произведений искусства. Когда это понятие употребляется в таком значении, оно во многом совпадает с термином «искусство». Правда, «искусство» иногда употребляют и в более узких значениях: только как совокупность художественных произведений (исключая процессы их создания и восприятия) или только как специфическое мастерство высокого уровня (не включая его результаты). В более широком смысле (который мы будем дальше использовать)

► искусство – это особая сфера человеческой деятельности, целенаправленная, осознанная в своем значении специализированная художественная активность (художественное творчество) и ее результаты (художественные произведения, произведения искусства), их функционирование и восприятие.

Художественная деятельность вообще и искусство как ее специализированное выражение возможны потому, что существуют эстетические отношения и эстетические ценности. Эстетическое отношение всегда присутствует и в художественном замысле, и в художественном творчестве, и в художественном восприятии. Если произведение не вызывает такого отношения, то оно не является художественным или не выступает в этом качестве для данного человека. Эстетическое отношение – это средство и цель конкретной художественной деятельности.

Но, конечно, оно не единственное средство и не единственная цель. Только в простейших случаях (орнамент, элементарное украшение какой–нибудь вещи и т. п.) эстетическое и художественное практически совпадают. То есть в этих случаях художественная деятельность направлена на создание эстетической ценности и эстетического отношения. И если последнее возникает – цель достигнута. В других случаях развитое профессиональное искусство, используя особенности эстетических отношений, решает более сложные задачи.

Художественное творчество – это своеобразное осмысление человеком мира и себя в нем. Это осмысление выражается в специфическом оформлении материи, эстетической организации особых чувственно воспринимаемых знаков, особых языках (языках звучаний, линий, движений, ритмов, слов и т. д.). Обычно оно многослойно и многофункционально. В искусстве могут художественно осмысляться любые природные явления или разнообразные человеческие отношения. Произведение искусства может содержать в себе религиозные, философские, нравственные и политические пласты жизненных проблем. Искусство, действуя на того, кто воспринимает произведение (слушает музыку, читает стихи), пробуждает его мысли и чувства, возбуждает гамму художественно значимых смыслов. Художественная идея, по выражению А. А. Потебни, «развивается в понимающем, как его художественная мысль, его эстетическое переживание».[146]

Искусство представляет собой и особый род вненаучного знания о мире, а главное – о человеке, его духе. Это такое знание, которое достижимо только способом художественного мышления. При этом художник может изображать не красоту, выражать не эстетический восторг, а, скажем, негодование и даже омерзение по отношению к уродству или бесчеловечности. В этом плане художественные ценности шире эстетических. В их носителях – знаках и знаковых системах (таких как храм, картина, икона, поэма, пьеса и т. д.) – может воплощаться разнообразное содержание. Художественному осмыслению доступны все сферы природы, жизни и культуры.

Однако такое эмоциональное воплощение содержания и его осмысление становятся художественно действенными, а их результат (произведение) выступает как художественная ценность лишь при некоторых обязательных условиях. Во–первых, если это чувственное воплощение смыслов, осмысление себя и мира эстетически значимы. Если все пласты и смыслы произведения искусства (религиозные, философские, нравственные и т. д.) «втянуты» художником в поле эстетических отношений. Во–вторых, произведение оказывается художественно ценным, только если есть те, кто способен его художественно «постичь».

Художник, создавая произведения искусства, художественные ценности, воспроизводит эстетические ценности и творит новые, тем самым порождая красоту хотя бы в форме выражения художественной мысли, органично воплощающей художественное содержание. Он создает чувство красоты и в себе, и в тех, кому адресовано искусство. И чувство, родившись, снова и снова влечет человека к этой и подобным художественным ценностям.

Поэтому искусство – одно из мощнейших средств воспитания культуры вообще и эстетической культуры в частности, поскольку в искусстве духовное становится зримым, слышимым, осязаемым и вместе с тем чувственно привлекательным и желаемым, конкретным проявлением человеческого в человеке, волнующим его, способным захватить все его существо.

Но это может происходить, только если человек встречается с настоящим искусством и если его эстетический и художественный вкус достаточно развит. Причем, опять–таки, в основе художественного вкуса лежит вкус эстетический, т. е. прежде всего способность различать красоту и уродство. Но развитый художественный вкус – это уже способность отличать художественные ценности (во всем их богатстве, включающем и не собственно эстетические элементы) от того, что не ценно (от подделок, имитаций). Художественный вкус – это один из главных показателей наличия, характера и уровня художественной культуры человека (а художественные вкусы – культуры социальной группы).

Во–первых, художественная культура – это способность людей создавать художественные ценности и воспринимать их в этом качестве, т. е. развитие и реализация художественных способностей человека. Во–вторых, это процесс создания таких ценностей (художественное творчество), т. е. «обработка», оформление, облагораживание и одухотворение разных материалов, вещей, и т. д., творение искусственных, эстетически и художественно значимых форм и смыслов (создание произведений искусства). В–третьих, художественная культура выявляется в функционировании художественных ценностей, которое приводит к облагораживанию и одухотворению людей, взаимодействующих с ними.

Художественная культура тесно связана не только с эстетической, но и с другими сторонами и сферами культуры. Она, как и вообще культура, реализуется не абстрактно, а в конкретных условиях, в разной мере, на разных уровнях. Есть и в разной степени эстетически и художественно культурные люди и их группы. Полное отсутствие эстетической и художественной культуры означало бы, что у человека (или группы общества) настолько неразвиты чувства, что он вообще не может отличить красоту от безобразия. А это значит, что такой человек совершенно неспособен ни испытывать наслаждение от красоты (и отвращение к безобразию), от художественных ценностей, ни создавать что–либо эстетически или художественно ценное. В норме все люди в той или иной мере хотя бы эстетически восприимчивы. Эстетическая и художественная культура так или иначе реализуется в их жизни, существуя и проявляясь, однако, по–разному, в разной степени, на разных уровнях.

Низший уровень эстетической культуры определен прежде всего тем, что у людей, находящихся на нем, главными являются утилитарные потребности. Это жизненные потребности физического существования (в частности, здоровья), имущественного благополучия, комфортности бытия (материально–вещного и не очень высокого духовного). В общем, для человека этого уровня ценны прежде всего польза, успех, комфорт. В связи с этим возможности реализации эстетической и художественной культуры весьма ограничены.

Ведь красота в данном случае может оказываться значимой, но не быть действительной ценностью. Значимость красоты может проявляться в том, что она способна доставлять человеку удовольствие, а иногда и наслаждение. Но, во–первых, обычно ценятся элементарные и очевидные ее проявления: то, что развлекает не слишком тонкие чувства человека; то, что ласкает его зрение или слух; то, что доступно, понятно и, в общем, привычно, то, что не требует особого чувственного богатства, глубины и напряжения чувств, то, что способно затронуть их поверхностно. Это могут быть природные явления (цветы, пейзажи, пение птиц и т. п.) или доступные для людей этого уровня традиционно–привычные ценности: натуралистическое изображение тех же явлений природы, простая мелодичная музыка, легкая бытовая комедия, оперетта, мелодрама, несложная детективная или любовная история со счастливой или «слезливой» развязкой.

Во–вторых, для людей этого уровня утилитарное, полезное, удобное, функциональное, обыденно–разумное всегда важнее, чем красивое или высокохудожественное. Значимость и красоты, и искусства почти во всех отношениях ограничивается, задается и определяется утилитарностью, например, престижностью. Престижно иметь украшения (на себе и в доме), красивые вещи, иногда и произведения искусства, часто – красивую жену. Причем красивое на этом уровне – это обычно то, что считается таковым в кругу людей данного уровня, хотя иногда и то, что позволяет как–то выделиться. Нередко красота сводится к внешней красивости, т. е. ее выражениями оказываются наружный блеск, яркость и броскость; кроме того, красивым может считаться и то, что полезно. В крестьянской среде, например, женская красота связывалась прежде всего со здоровьем, необходимым и для работы, и для воспроизводства здорового потомства. В аристократической среде в женщине ценились такие черты, как слабость, хрупкость, изнеженность, так как у женщины этой среды было иное предназначение, нежели у крестьянки.

Примитивный эстетический вкус ориентирован не только на сближение красоты и полезности, но и на отождествление определенных свойств носителя эстетической или художественной ценности и самой ценности. При этом красивым считается и кажется именно то, что симметрично, геометрически правильно, соразмерно, пропорционально.

Для людей этого уровня искусство, художественные ценности значимы прежде всего как полезное средство украшения, развлечения и отдыха. Польза искусства очевидна и тогда, когда оно выступает средством идеологического воздействия или нравственного воспитания.

Таким образом, эстетический и художественный вкус человека, находящегося на низшем уровне культуры, грубоват и бедноват. Многое в жизни вообще эстетически не оценивается, т. е. многие художественные ценности не могут быть восприняты. Тем не менее эстетическая и художественная культура минимально реализуется и на этом уровне. Эстетическое восприятие и художественное «украшение» жизни делает ее, пусть и не слишком, но более человечной, несколько облагороженной и в какой–то мере одухотворенной.

На следующем, более высоком уровне, уровне самопроявления, красота оказывается одной из высших ценностей или самой высокой ценностью, а сфера эстетических отношений, эстетическая сторона чего бы то ни было вызывают специализированный интерес. Этот интерес, а также эстетический и художественный вкус имеют в своей основе специфическую развитость чувств. Человек такого уровня обычно наделен задатками, которые имеют отношение к эстетическому восприятию мира, художественному творчеству, наслаждению искусством. Это может быть музыкальный слух, чувство ритма, слова, способность к тонкому цветоразличению, эмоциональность натуры, сильное воображение и т. д. Вот поэтому возможно появление способностей (талантов) к рисованию, пению, танцам, сочинению музыки и стихов, игре на музыкальных инструментах. Эстетически, художественно одаренные люди нередко реализуют свои задатки и способности, ведь они дают им возможность для самовыражения в сфере эстетических и художественных явлений, возможность испытывать наслаждение от красоты и искусства.

Человек может быть или не быть художником–профессионалом, но интерес к проявлениям красоты и выразительности и в том и в другом случае серьезен и глубок. Стремление к красоте отчетливо и реализуемо. Оно может выявиться и в декоративно–прикладной деятельности, и в позиции любителя музыки, балетомана, завзятого театрала, серьезного читателя.

Вкус человека такого рода достаточно тонкий. Наслаждение, которое он получает (а если это художник, то и дает), настолько сильное, что оно существенно перевешивает «презренную» пользу и отодвигает разумность, тем более обыденную рассудочность, на второй план. Человек может как бы «раствориться» в эстетическом созерцании, т. е. настолько углубиться в звучащую музыку или читаемую книгу, что порой забывает обо всем: времени, заботах, делах. Красота, искусство в этом случае становятся самоценными и действуют на людей этого уровня, возвышая их душу до неземного восторга и неподдельных страданий. Эти впечатления настолько мощны, что люди преклоняются перед красотой и художественными ценностями, как перед святынями. Русский художник Врубель заявлял: «Красота – вот наша религия!» Люди, находящиеся на этом уровне эстетической и художественной культуры, способны погибать за красоту, жертвовать собой ради искусства.

Но они же порой могут принести в жертву Афродите и Аполлону других. Описываемый уровень бытия эстетической и художественной культуры – высокий, но не высший, хотя он обычен для творцов и страстных ценителей художественных ценностей. Во–первых, ограниченность этого уровня чаще всего связана с узкой «специализацией» интересов и пристрастий. И дело совсем не в том, что человек отдает наибольшее предпочтение одному виду или жанру искусства, хотя и это бывает. «Узкоспециализированным» на этом уровне часто оказывается вкус человека, так как вкус этот определяется преимущественным интересом к чему–либо. И если в «полосу пристрастий» человека не укладываются другие проявления красоты (художественности), то он становится «слеп» и «глух» к ним. Это ведет к отторжению «чуждых» эстетических и художественных ценностей. Эстетический и художественный вкус человека может развиться односторонне, будучи ограниченным определенной традицией, канонами, нормами. Или, если речь идет о новаторе, наоборот, может развиться абсолютное предпочтение эстетически или художественно нового, когда традиционное представляется уродливым в силу того, что оно традиционно.

Уровень самопроявления, специализированный уровень эстетической культуры может быть ограничен еще и чрезмерным интересом к этой сфере и абсолютизацией красоты и искусства в качестве ценностей. Это может приводить к существенным смещениям, т. е. эстетическое отношение фактически заменяется эстетским, а самоценность искусства делает его изолированным от жизни. Абсолютизация ценности красоты приводит к противопоставлению ее другим высшим человеческим ценностям (добру, истине), т. е. к нарушению целостности поля культуры.

Рафинированное эстетство выражается в том, что красота оказывается совершенной формой. То есть именно форма, а не органичность воплощения в ней духовности и содержательной человечности осознается и чувственно переживается как красота. Форма настолько утрачивает связь с духовно–содержательной стороной, что становится возможным как бы «эстетическое навыворот», т. е. восприятие и представление безобразного, уродливого в качестве эстетически ценного. Если до этого не доходит, то красота «разводится», например, с добром на том основании, что «тигр прекрасен и когда терзает несчастную лань», как говорил один из героев О. Уайльда.

Второй уровень эстетической и художественной культуры не исключает возможности перехода эстетического в эстетское и обессмысливания художественного, к чему в конце концов приводят концепции «искусства для искусства». И при переходе эстетического в эстетское, и при обессмысливании художественного человеческая чувственность формализуется до предела, за которым исчезает ее содержательная очеловеченность (облагороженность). А при выхолощенном содержании обедняется и форма. Можно сколько угодно молиться на красоту, но нельзя забывать о том, что она не ценнее человека.

Уже упоминавшийся художник Врубель считал, что глубоко почувствовать в искусстве – это значит «забыть, что ты художник, и обрадоваться тому, что ты прежде всего человек».[147] Другое дело, что не следует подчинять красоту как ценность иным ценностям (например, нравственным, а тем более – политическим), заранее определяя, что прекрасным может быть только то, что ведет к добру. Не следует требовать от искусства, чтобы оно становилось «учебником морали», «учебником жизни» или орудием в идеологической борьбе. Не следует требовать от художников, которые творят эстетические и художественные ценности, чтобы они непременно были красивы внешне и благопристойны в поведении. Любой человек, в том числе и художник, в каких–то отношениях может быть на высоком уровне культуры, а в каких–то – на низком. Для людей сферы искусства (художников, артистов, писателей и т. д.) обычным является второй, специализированный уровень эстетической и художественной культуры со всеми его преимуществами и издержками, поскольку это не самый высокий уровень.

Только на третьем, высшем уровне смысл эстетической культуры определяется доминирующей в жизни человека потребностью – потребностью в другом человеке. И тогда красота как ценность оказывается неотделимой от добра и истины в их высших проявлениях. И дело не в том, что красота может стать внешним выражением добра, его «оформлением» или – «предупреждающим сиянием истины» (В. Гейзенберг). Добро, красота и истина действительно неразделимы, хотя добродетель и красота – не одно и то же. Гений в искусстве и злодейство в жизни вполне совместимы. Ведь художественная ценность – это не гений, а его произведение. В жизни и порочное может выглядеть красивым, так как порок, вообще говоря, не античеловечен. А вот гнусность, подлость, предательство, доносительство и жестокость – антиэстетичны, безобразны. И эстетически культурный человек чувствует это, испытывая отвращение к тому злу, которое лишает человечности, противостоит ей. Говорят, что это чувственное отвращение к злу – нравственное чувство, и с этим можно согласиться. Но в то же время оно и эстетическое. Для высшего уровня культуры то и другое неразличимо или почти неразличимо. Ведь культура нравственная и культура эстетическая не просто взаимосвязаны, они едины в своих высших проявлениях. Ключевые ценности обеих сторон культуры («добро» и «красота») направлены к взаимоутверждению: красота реализуется полностью именно как добро, а добро выявляет свою полноту именно в красоте.

Но на более низких уровнях культуры они соотносятся иначе. Нравственность низшего уровня, граничащая с полным ее отсутствием, совершенно безразлична к эстетической стороне жизни. Осуществление добра как значимости (полезности, да еще и для себя) не связано с красотой и эстетическим наслаждением ни в намерении, ни в действии. Противодействие злу в той мере, в какой его понимает человек этого уровня, тоже не связано с безобразием зла и эстетическим отвращением к нему. Примитивные моральные и эстетические установки просто не пересекаются. Человек такого уровня культуры может быть, как это ни странно звучит, «отвратительно добрым». Скромные проявления сочувствия, жалости и милосердия, на которые он способен, часто оказываются анэстетичными. Дело еще и в том, что проблематично само отношение таких чувств и действий к нравственной культуре. Ведь в данном случае человек балансирует на грани культуры и бескультурья. Нравственное содержание его чувств, намерений и действий предельно бедно, соответственно, и оформленность, окультуренность их тоже бедны, грубы и заведомо неэстетичны. Хотя при подчеркнутом, лицемерно–заботливом отношении к другому человеку формы действий могут как бы эстетизироваться. Но именно «как бы», т. е. внешне, в виде имитации красоты, фальшивой красивости. В общем, человек, находящийся на низшем уровне нравственной культуры, обычно так же неразвит и эстетически (рафинированное эстетство – это не эстетическая развитость). В его поведении, общении с людьми едва намеченные нравственные и эстетические аспекты разделены и не противоречат друг другу.

На следующем уровне культуры между ее нравственными эстетическими компонентами и ценностями зачастую возникают противоречия, иногда доходящие до взаимоисключения. И это происходит тогда, когда нравственные ценности выступают как абсолютно высшие. При этом устанавливается подозрительное или негативное отношение к эстетическим и художественным явлениям. Считается, что красота в жизни не так уж важна, а если и важна, то для развлечения чувств, что допустимо, пока это не нарушает добропорядочности и не мешает вере. Красота может пониматься и как нечто злое, дьявольское, как плотское искушение. Тогда ценна только та красота, которая непосредственно ведет к Богу (ангельская), которая и есть добро. Подчеркнем, что речь здесь идет не об органичном единстве добра и красоты, а о том, что только добро и добродетель прекрасны. И, следовательно, о том, что произведение искусства ценно лишь тогда, когда в нем четко выражено нравственное содержание, когда оно очевидно способствует нравственному совершенствованию человека. Остальное в искусстве выглядит или пустым (и поэтому неценным), или аморальным (например, изображение обнаженных тел). Художники, артисты, вся атмосфера их жизни тоже кажутся в лучшем случае подозрительными, а в худшем вызывают нравственное негодование.

Наиболее яркое выражение все это получает у выдающихся моралистов, таких как Л. Толстой. Толстой искренне считал, что красота есть последствие добра и что «…красота, не имеющая в основании своем добро, как, например, красота цветов, форм, женщины, не суть ни истина, ни добро, ни красота, но только подобие их».[148] Музыка, которую он любил, понималась им как «наслаждение только немногим выше сортом кушанья…», потому что она «не нравственное дело».[149] Он был уверен в том, что «искусство, чтобы быть уважаемым, должно производить доброе».[150] Такая позиция писателя очень благородна и кажется проявлением культуры самого высокого уровня. Однако если ценность эстетических явлений и произведений искусства ставится в зависимость от нравственности, то на деле это приводит к ограниченному морализаторству и к искажению оценок достижений эстетической и художественной культуры. Хорошо известно, что, когда художник начинает специально направлять свое творчество к утверждению определенных нравственных принципов и идей, оно становится художественно ущербным. Конечно, искусство чему–то учит и пробуждает добрые чувства, но вовсе не потому, что оно нацелено на нравственное совершенствование читателей, зрителей, слушателей. Моральный ригоризм Толстого привел его к неадекватным, отрицательным оценкам творчества Шекспира, в пьесах которого нет ни грана морализаторства. Художественный вкус великого русского писателя (возможно, именно в связи с абсолютизацией нравственных установок) оказался консервативным и в оценках живописи импрессионистов, в которой он увидел лишь непонятные «выверты». К счастью, вкус некоторых русских купцов был более развитым в том смысле, что они умели мыслить перспективно, и потому, покупая полотна импрессионистов, они ориентировались на их эстетическую и художественную ценность, а не на временный социальный и ограниченный нравственный смысл.

Неоправданные смещения и в творчестве, и в оценочных суждениях тех, кто абсолютизирует нравственные ценности, во–первых, связаны с тем, что речь обычно идет об устоявшихся, привычных ценностях, нормах бытия. И все новое, не укладывающееся в нормы, с трудом воспринимается. Во–вторых, искажения в творчестве и его оценках вызваны и тем, что морализующий человек отказывает эстетическим явлениям в самостоятельной ценности. Красота кажется ему связанной с человечностью, только если она служит добру и если искусство и красота нравственно оправданны и полезны.

Но ни настоящее искусство, ни подлинная красота не нуждаются в «оправданиях» путем соотнесения с иными ценностями культуры (нравственными, религиозными). Они ценны сами по себе и человечны по своей сути. Поэтому их связь с нравственностью вполне органична для высшего уровня культуры. На этом уровне добро и красота не противоречат друг другу. Эстетический вкус в этом случае не терпит никакого безобразия, в том числе и нравственного. Высокоразвитое нравственное чувство ограждает от пошлости, «грязи» и в жизни, и в искусстве.

Правда, при этом важно помнить о возможности имитаций и эстетических, и нравственных ценностей (подделок, фальшивок), околокультурных явлений и тех, что представляют низший уровень культуры. Человек высокой культуры как раз обладает способностью к тонкому различению нюансов в сферах нравственных и эстетических ценностей. Эта способность проявляется в отношении ценностей культуры прошлого, настоящего и будущего, а также ценностей других культур, как бы они ни были непохожи на собственную культуру человека.

Естественно, поскольку люди даже высшего уровня культуры несовершенны, они тоже могут и ошибаться, и заблуждаться. Но главное здесь – сама настроенность и высокая степень умения отличать в конкретностях бытия культуру от некультуры, псевдокультуры, антикультуры. Отличать, благодаря и эстетическому вкусу, и нравственному чувству, развитым в определенной среде через воспитание, через общение с разными людьми и разнообразными ценностями культуры.

Добро реализуется не полностью там, где нет красоты, а если и реализуется, то несколько натужно. Красота, в свою очередь, не полностью реализуется там, где есть зло. Истинно добрые намерение, поступок вполне добры, если они прекрасны и могут быть пережиты как радость (для себя и для другого). Важно, правда, чтобы была возможность эстетического (а не эстетского) восприятия.

Эстетическое наслаждение полноценно как высшая человеческая радость, как праздник духа. Красота для человека полноценной эстетической культуры – это разнообразное (по носителям, формам, видам) чувственное выражение человечности человека вообще, в том числе добра и истины жизни. Такой человек способен к глубокому сопереживанию, сочувствию. Его вкус индивидуализован, не замкнут в рамки традиций, специализированных предпочтений, канонов и правил. Ему свойственно достаточно точно оценивать новое и перспективное в искусстве, при уважении к ценностям прошлых эпох и иных (чем его собственная) культур.

4.5. Культура и познание. Истина как ценность культуры

4.5.1. Познание в его культурном значении

Когда излагают теорию и историю культуры, говорят не только о религии, нравственности, искусстве, но и о науке, о философии. Многие исследователи считают, что истина – одна из высших ценностей культуры, что знание, образование – неотъемлемые ее составляющие, что разумность, интеллектуальное развитие – критерии культурности. Все это так, и не совсем так, поскольку в понимание культуры при этом включается то, что присуще скорее цивилизации.

Действительно, существует огромная сфера познания, пронизывающая всю жизнь человека разумного. Это сфера активности человеческого сознания, без которой немыслимо развитие ни культуры, ни цивилизации. Непосредственная цель познания – это знание, но не любое, а истинное, т. е. то, которое обозначается понятием «истина». Познание, очевидно, неприродно; природа сама по себе ничего не познает, для нее нет истины и лжи. Познающий человек осваивает мир, проникая в него и охватывая его мыслью. Он мысленно организует, оформляет и мир, и себя в отношении к миру, неживому и живому.

При этом познание бывает разным: донаучным, научным и ненаучным, прикладным и фундаментальным, «чистым», т. е. не ориентирующимся на непосредственную пользу. Но в любом случае оно способно выполнять и выполняет цивилизующую роль. Без истинного знания невозможна цивилизация, разумная организация жизни, общества и человеческих отношений, невозможен рост комфортности жизни и вообще прогресс. Познание – это условие и инструмент цивилизации. Оно полезно, даже если в его процессе не ставится определенной практической цели. Поэтому Формула, выведенная средневековым философом Роджером Бэконом, «знание – сила» верна. Процесс познания– это поиск истины, которая может быть использована (другое дело – кем, как и когда). Другой Бэкон, Френсис, философ Нового времени, справедливо считал, что чем больше мы знаем, тем больше можем. Благодаря знанию мы в состоянии изменять мир, удовлетворять и развивать свои потребности, и не только витальные, но и духовные. Поэтому несомненно, что познание – это явление цивилизации (во многом рождающее ее), а истинное знание (истина) – ее ценность.

Но является ли познание (в частности, научное) феноменом культуры? Действительно ли Истина – одна из высших ее ценностей наряду с Добром, Красотой и Верой? На эти вопросы нет однозначных и простых ответов. Причем ясно, что в тех отношениях, в которых цивилизация и культура совпадают, познание входит в поле культуры. В тех аспектах, в которых цивилизация обеспечивает бытие и развитие культуры, познание, знание – чрезвычайно ценны. Формы жизни и поведения, которые отличают цивилизованного человека от варвара, обычно разумны, основаны на знании и в известной мере облагораживают и окультуривают жизнь. Однако культура несводима к цивилизации, а культурность – к цивилизованности. И дело не столько в явном практицизме цивилизации и «непрактичности» культуры, сколько в разной нацеленности того и другого. Цивилизация помогает человеку лучше устроиться в этом мире, обеспечить свое (более комфортное) физическое и духовное существование. В свою очередь, культура является выражением совершенствования самой человеческой природы, становления человека, высоты и тонкости его духовного развития. Культура – это совокупность форм человечности (а не удобства!) бытия, одухотворенности жизни. Это совокупность ценностей, т. е. человеческих отношений, в которых, как и в носителях, реализуется и оформляется эта очеловеченность, облагороженность.

Теперь зададим вопросы: действительно ли познание представляет собой одну из таких форм, а истина – одну из таких ценностей? Облагораживает ли нас познание, и если да, то в каких отношениях и до какого предела? Ответы на эти вопросы зависят еще и от того, о каком виде познания идет речь и в каком смысле употребляется слово «истина».

Конечно, в наше время совершенно очевидно, что невежественный человек некультурен или малокультурен. Следовательно, познание, знание, образование и просвещение необходимы для культуры. Но, с другой стороны, столь же очевидно, что познание и само по себе знание чего бы то ни было не делает человека ни добрее, ни злее, ни благороднее, ни подлее. Познание и знание, в общем, ценностно нейтральны. Во всяком случае, научное познание, истины науки. В шутке, что ученый – это человек, который удовлетворяет свое любопытство за счет общества, есть большая доля правды. Такое любопытство ценнее, чем состояние нелюбознательности, нежелание знать. Но стремление к знанию, познание имеет отношение к культуре только в том случае, если речь идет о знании особого рода, об истине жизни, ее смысле, а не о знании фактов.

Например, философия будет в меньшей степени причастна к культуре, чем больше она стремится быть объективной позитивной наукой, строгим и точным знанием о мире. А чем больше она озабочена смысложизненной проблематикой, вечными проблемами человеческого бытия и его ценностей, тем больше она становится феноменом и выражением культуры, ее языком. Философия, которая ищет человеческие смыслы существования, пробуждает у человека стремление быть воистину человеком, в том числе и в процессах познания мира, самопознания, самообретения. А просто ученость – это только возможная база для культуры. Знание необходимо для обогащения духовного опыта, но недостаточно ни для культурности высокого уровня, ни для того, что иногда называют настоящей интеллигентностью.

4.5.2. Образованность, интеллигентность, культурность

Об интеллигентности речь зашла потому, что ее, как и цивилизованность, нередко отождествляют с культурностью. А интеллигентными считаются как раз те люди, которые образованны, учены и обладают знаниями разного рода.

Интеллигенция – это разумная, образованная, умственно развития часть жителей (В. Даль), общественный слой людей, профессионально занимающихся умственным, преимущественно сложным, творческим трудом.[151]

Таким образом, в разряд интеллигенции попадают ученые, учителя, врачи, инженеры, люди искусства и т. д. Они считаются духовно ведущим слоем народа, который создает, развивает и распространяет культуру, а также сохраняет и творит ее ценности. И поэтому сама интеллигентность (и ее носитель – интеллигенция) – неоспоримая ценность культуры.

Но ведь те, кого называют интеллигентами, могут находиться на разных уровнях культуры. Так, например, если у человека (или группы) доминируют потребности материально–вещного комфорта, собственного благополучия, удобства, выгоды, и т. д., то естественным для него будет низший уровень культуры. Это значит, что важнее, чем облагороженность бытия, для него оказывается собственная выгода, своекорыстный интерес. Тогда и разум, и образование, и умственный труд становятся значимыми прежде всего в плане практического использования и выгоды. И хотя, скажем, образование создает богатые возможности для развития культуры, оно само по себе не обеспечивает высокой культурности человека, как, впрочем, и настоящей интеллигентности. Есть разница не только между образованными и культурными людьми, но и между «образовенцией» и интеллигенцией. Ни диплом о высшем образовании, ни самая громкая академическая степень, ни занятия сложной интеллектуальной деятельностью не свидетельствуют о культурности и интеллигентности. Хотя, если получено действительно хорошее образование, оно может свидетельствовать о высокой степени цивилизованности. Образование, которое имеет непосредственное отношение к культуре (как одно из средств ее развития), все же является плодом цивилизации и может оставаться в ее поле, т. е. в поле полезности, будучи «инструментом» умственного прогресса, но при этом не обязательно прогресса духовного. Руссо был прав в том, что наука, просвещение и искусство сами по себе не обеспечивают развития, например, нравственности. Кто–то из великих сказал, что просто хорошо образованный человек – это самое скучное существо на свете. Хорошо, если бы только скучное! Но ведь образование, даже гуманитарное, не предполагает наличия у человека ни совести, ни тактичности, ни милосердия. Оно разве что дает знание о таких и подобных им вещах, об истинной интеллигентности и о подлинной культуре.

То, что называют интеллигентностью, включает в себя образованность, но ее одной мало. Интеллигент всегда образован, но образованный человек не всегда интеллигентен. И далеко не всегда культурен. Образование дает человеку возможность выхода на довольно высокий уровень культуры (специализированный), для которого характерно доминирование интереса к той или иной деятельности, становящейся в известной мере самоценной. Например, образованные люди могут увлекаться познанием, наукой и научно–техническим творчеством настолько, что комфортность, удобство бытия и личная выгода отступают на задний план. Кажется, что в их жизни дух торжествует над грубой пользой и что эти люди действительно в высшей степени интеллигентны и культурны. Такое заблуждение понятно, ведь это – ученые, изобретатели, учителя, врачи. Они создают и передают духовные ценности, а значит, во многом действительно обогащают культуру, живут поисками истины.

Но почему тогда идет речь о заблуждении? Потому что, как это ни парадоксально, не только те, кого называют интеллигентами, но и те, кто на самом деле является таковым, вовсе не обязательно люди высокой культуры. Во–первых, потому, что даже специализированный уровень культуры ограничивается самой специализацией. Незабвенный К. Прутков заметил, что специалист подобен флюсу: тот и другой односторонни. Ч. – П. Сноу открыл для всех наличие в культуре якобы «двух культур», т. е. очевидную для ХХ в. поляризацию духовного мира (где два полюса олицетворяли художественная интеллигенция и ученые: физики, математики, биологи, а также инженеры).[152] Многие английские ученые, например, смущенно говорили ему, что «пробовали» читать Диккенса (и вообще не читали серьезной художественной литературы), а гуманитарии и художники не понимали ни языков науки, ни значения научно–технической революции. Эти проявления цивилизационной неполноты, частичности проистекали из узости профессиональной сферы деятельности, а отсюда следовала общая духовная ограниченность, неспособность адекватно воспринимать и оценивать те явления цивилизации и культуры, которые не укладывались в полосу жизненных пристрастий. Однобокость развития человека оказалась в ХХ в. цивилизационно неизбежной в связи с разделением труда, в том числе и умственного (и творческого).

Во–вторых, что гораздо важнее, ученость еще никого не сделала хорошим человеком (Демокрит). И не только ученость, но и талантливость и мастерство в любой из сфер деятельности. Это немаловажно, так как у человека высшего уровня культуры доминирующая потребность – потребность в жизни другого человека, а главная ценность – другой конкретный человек. Конечно, нельзя сказать, что всякий хороший человек культурен, но полноценная культура предполагает оформленное выявление именно человечности в человеке. Культура на этом уровне выступает прежде всего в таких реализуемых ценностях, как совесть, порядочность, милосердие, терпимость, деликатность, вкус, желание и умение понять и «принять» другого человека, другой этнос, другую культуру. Блез Паскаль, писавший о том, что все мироздание не стоит и самого посредственного разума, «…ибо он способен познать и все плотское и самого себя…», недаром дальше заявил: «Все плотское, вместе взятое, и все разумное, вместе взятое, и все, что они порождают, не стоит самомалейшего порыва милосердия».[153] Для полноценной культуры важно при этом и умение явить милосердие, по–человечески оформив его. Ведь важно и то, насколько человек внутренне культурен, и то, насколько органично он выражает свою культуру вовне, в отношении к другим людям, иным культурам.

Ни наука, ни образование, ни профессиональные занятия умственным и творческим трудом, интеллектуальной духовной деятельностью сами по себе не обеспечивают уровня действительной культуры в полном смысле этого слова.

Значит, или тот слой, который обычно называют интеллигенцией, вовсе не обязательно будет духовно ведущим слоем народа, высококультурным слоем населения, или термин «интеллигенция» надо понимать, вводя в него дополнительные смыслы и учитывая то, что постоянно путают «интеллигентность» и «образованность», «культурность» и «цивилизованность».

Многие представители российской интеллигенции претендуют на то, что именно они являются представителями высшего уровня культуры и призваны учить, «как обустроить Россию», духовно возвышать других и в России, и за ее пределами и, таким образом, служить нуждам народа, содействовать народному счастью и счастью человечества. Большой части этого слоя свойственно то, что С. Булгаков называл крайностями «народопоклонничества и духовного аристократизма».[154]

С другой стороны, русской интеллигенции (и не только ей) свойствен и некоторый утилитаризм. С. Франк считал, что «русскому интеллигенту чуждо и отчасти враждебно понятие культуры в строгом смысле слова».[155] Потому что, говоря о культуре, у нас, как правило, имеют в виду необходимость ее практического применения. То есть культура важна, если она чему–то служит, если она, например, средство развития политического механизма, народного образования, воспитания или упорядочения общественной жизни. Отвечая на это, Франк справедливо писал о том, что культура не средство, а цель человеческой деятельности, что она служит не совершенствованию человеческой природы, а сама есть это совершенствование.

Представляется, что реальное содержание понятий «интеллигентность» и «культурность» в высших своих проявлениях во многом совпадает. И уж во всяком случае, в том отношении, что интеллигентность – это не средство для чего–то, а состояние, к которому следует стремиться. А вот познание, знание, образование и просвещение могут быть и бывают средствами для постижения, сохранения, распространения и развития культуры. И истина, которая есть соответствие знания о действительности самой действительности, истина (или, точнее, истины) фактов столь же служебна в отношении к культуре. Но понятие «истина» употребляется и в другом значении, в котором речь о ней идет как о ценности культуры.

4.5.3. Истина как культурная ценность

Истина и познание как ее поиск являются не только значимыми, полезными и пригодными для человека. Истина – это не только норма познания и жизни. Она не только должное, в отличие от лжи, что закреплено в библейском «не лги», требующем говорить правду, быть истинным. Поиск истины может быть еще и стремлением мыслителя найти ее как нечто сверхценное, как человеческий идеал. Но какая истина может выступить в качестве идеала? Ведь не любая же! Недаром

А. С. Пушкин в стихотворении «Герой» писал, что «нас возвышающий обман» дороже «тьмы низких истин». У Сократа был интерес не к «низким» истинам и не к банальной истине факта, а к истине, сам путь познания которой возвышает человека. Будда говорил не о безличных, объективных, а о благородных истинах.

Истина, за которую люди порой готовы отдать жизнь, это не просто «соответствие мысли предмету» (Декарт) и не то, что, как говорил

В. Соловьев, есть «в формальном отношении». Она не формальна и по сути касается высот духовного бытия. Это не истина рассудка и количества, счета и расчета, не истина догматиков. Это истина жизненная, та, которую нельзя найти раз и навсегда, а можно только порождать в процессе поиска, в мысли и действии. Такая истина, и наука, ее ищущая, и философия принадлежат собственно культуре в смысле их «человекообразующего действия, упорядочивающего жизненный хаос структур».[156] Истина в этом единственно существенном ее бытии – одна из высших духовных ценностей наряду с такими ценностями культуры, как Вера, Добро, Красота, Свобода, Любовь и т. д., с которыми она органично связана.

Хосе Ортега–и–Гассет, рассуждая о вере и истине, писал, что философия пытается искать истину (исследуя сомнение) с тем, чтобы жизнь обрела подлинность, чтобы у человека была убежденность, истинная вера (не обязательно религиозная):

Философия не должна доказывать истину на примере жизни, напротив, она должна доказывать истину для того, чтобы наша жизнь обрела подлинность.[157]

Вот эта подлинность жизни (не заданная, а создаваемая людьми) выявляется прежде всего как реализуемая в этом мире истинность веры, добра и красоты, истинность как проявленность действительной, а не фальшивой веры, настоящего добра, подлинной красоты, а не их лживых имитаций.

Что касается добра, то В. Соловьев, исследуя его, стремился «…показать добро как правду, т. е. единственный правый, верный себе путь жизни во всем и до конца».[158] Он был убежден в том, что нравственность есть путь к истинной жизни, что жизнь добрая и жизнь истинная – это фактически одно и то же.

В. Гейзенберг, П. Дирак и многие другие ученые ХХ в. были убеждены в родстве красоты и истины. Гейзенберг писал о красоте в точных науках, как о предупреждающем сиянии, блеске истины.[159] Дирак утверждал, что красота формулы удостоверяет ее истинность. То есть они видели, что появление красоты как бы свидетельствует об истинности. И это так, потому что в этих частных и других случаях истинность порождает ощущение красоты, а это ощущение, эстетический восторг стимулируют к дальнейшему движению познания.

И конечно, истина как ценность культуры живет не в частностях, а в целостном развитии человека, все более и более очеловечивающего и себя, и мир вокруг, человека, постоянно меняющегося и каждый раз определяющего, что он есть и чем он будет: «Жить – это постоянно решать, чем мы будем».[160] Ведь «сам мир культуры был изобретен человеком как такой мир, через который человек становится человеком».[161] В этом смысле истина, которая выступает как «…живая сила, овладевающая внутренним существом человека и действительно выводящая его из ложного самоутверждения, называется любовью».[162] А любовь, согласно В. Соловьеву, есть действительное упразднение эгоизма. И если познание, наука и просвещение ориентированы на истинность в таком ее понимании, то они обретают смысл культуры высокого уровня, на котором базовая потребность человека – это потребность в жизни другого.

Поэтому если все же остается сомнение в том, что наука – это феномен культуры, а не только цивилизации, то оно вызвано, во–первых, тем, что к науке зачастую относят то, что, по сути, ею не является. Например, М. К. Мамардашвили считал, что так называемые прикладные науки – это не науки. Во–вторых, науку противопоставляют культуре еще и потому, что ее достижения могут использоваться против человека и против культуры (атомная бомба, химическое, бактериологическое оружие). Но это, как и то, что сам ученый может быть бесчеловечным, не аргумент. Мы же не отказываемся считать искусство явлением культуры из–за того, что изящной бронзовой статуэткой можно убивать, что в форме, близкой к искусству, можно заниматься пропагандой, что даже настоящее искусство можно использовать идеологически нечистоплотно, что конкретный художник может быть человеком невысокой культуры.

В истории есть масса примеров того, как искусство, науку и философию пытались (порой небезуспешно!) свести к вещному использованию (дикарскому или цивилизованному). И тогда они выпадали из поля культуры, которая «…есть владение тем, чем нельзя владеть вечно и потребительски».[163] Культурой можно владеть лишь в том случае, если реализовать ее в жизни, творить, быть культурным и внешне, и внутренне. А это возможно только тогда, когда культура представляет собой вполне органичное единство веры, истины, добра и красоты. Тогда она реализуется и как свобода – свобода полного проявления человеком своей внутренней человеческой индивидуальности.

4.6. Культура и свобода

Проблема Свободы как ценности жизни человека и общества (народа) – и теоретический ее аспект (осмысление того, что же она собой представляет), и практический (борьба за свободу) – существует издавна. Свобода ощущалась и осознавалась прежде всего как отсутствие принуждения и зависимости от чего–либо:

В таких выражениях, как свободное падение тела, свободная продажа спиртных напитков, свободное самоопределение Чехии, начиная с 1918 г., и т. п., мы имеем дело с понятием свободы, наиболее распространенным, именно с понятием отсутствия зависимости какой–либо деятельности или деятеля от какого–либо условия. Это понятие свободы отрицательное.[164]

Но Лосский тут же отмечал, что, будучи свободным от какого–то условия, можно быть несвободным от других. Быть совершенно независимым ни от каких обстоятельств в реальности невозможно. Другое дело, если речь идет о желании, стремлении, о так называемой свободе воли. Хотеть можно и того, что никогда не удастся осуществить. Но какой в этом смысл?

Объединяя преодолимость ограничений, возможность и желание произвести действие, Дж. Кэмпбелл пишет:

Свобода, на мой взгляд, означает состояние человека, способного делать и поступать на основе выбора во всех важных делах.[165]

В современных словарях свободу определяют достаточно просто: «СВОБОДА – возможность поступать так, как хочется. Свобода – это свобода воли».[166]

В истории человечества слово «свобода» наполнялось разными смыслами и их оттенками. Например, в Древней Индии несвобода виделась в привязанности человека к земному миру, зависимости от мира, несущего страдания. То есть свобода заключается в избавлении от такой зависимости, от мирских страстей, ведущих к страданию.

В Древней Греции был более социализованный, политизированный взгляд на свободу. Греки гордились своей свободой по сравнению с рабством. Она, согласно Сократу, представляет собой прекрасное и великое достояние как отдельного человека, так и целого государства – разумно и справедливо упорядоченного полиса. Позже близкое этому отношение к свободе и ее понимание развились в Древнем Риме. Граждане Рима тоже гордились своей свободой, для них состояние рабской зависимости было унизительным и немыслимым.

В античности (у Сократа) появилось представление о свободе не только как об отсутствии внешней зависимости, но и как о внутренней свободе личности, о личной ответственности человека за те или иные действия.

В христианском понимании свободы акцент делается уже на внутренней свободе, свободе духа. Свободу начинают понимать как свободу выбора (воли), данную человеку Богом.

В христианской традиции свобода (в ее реализации) трактуется либо как величайшая ценность, либо как антиценность. Как оказалось, то, что называют свободой, нередко является произволом, ведущим к анархии, разрушению нормальной упорядоченности жизни. Для того чтобы насиловать, убивать, грабить, пьянствовать, употреблять и распространять наркотики, развратничать, необходимы какие–то степени свободы. То, что люди именуют свободой, может вести как к добру, так и к злу. В связи с этим мыслители начинают различать негативную (отрицательную) и позитивную свободу.

Тем не менее в Новое время в Европе и США на первый план вроде бы выдвинулось позитивное понимание свободы как «свободы от»: от ограничений, утеснений и т. п. Это было связано с тем, что в жизни явно активизировались «усилия, направленные на завоевание свободы от политических, экономических и духовных оков, которые связывали человека».[167] Капитализм, в своем развитии, нуждался в активной, критичной и ответственной, свободной личности.

Проблема свободы стала очень острой, тянущей за собой идею необходимости преобразования человека и его жизни. И постепенно свобода начала проявлять все свои грани и аспекты. Она стала рассматриваться как высшая социальная, политическая и духовная ценность. Люди, боровшиеся за свою свободу (своего социального слоя), верили, что сражаются за свободу вообще.

Правда, каждый раз достижения свободы не были всеобщими, появлялись новые ограничения. Все же, как считал Э. Фромм, свобода в целом побеждала, стремление к ней нарастало, как и осознание ее ценности. Тяга к свободе выразилась в революционных движениях, в принципах экономического либерализма, политической демократии, отделении церкви от государства. Относительная ликвидация внешнего принуждения казалась достаточным условием для освобождения каждого человека.

Но внешнее принуждение вовсе не исчезло, даже, наоборот, усилилось в диктаторских режимах после Первой мировой войны. И при осмыслении этого пришло осознание, что, например, в Германии миллионы людей отказались от свободы с тем же пылом, с которым их отцы боролись за нее. И мыслители задумались: верно ли, что стремление к свободе присуще человеку? Зависит ли оно от условий жизни и уровня культурности? Может ли свобода быть бременем, непосильным для человека, угрозой его существованию? Можно ли исходить из традиционных представлений о разумности человека и о свободе как познанной необходимости?

Ведь понимание свободы как познанной необходимости, идущее от Спинозы, в марксизме, например, вылилось в представление о том, что жить в обществе и быть свободным от общества нельзя и что свобода целиком зависит от устройства этого общества. Разумное устройство будто бы гарантирует такую свободу, при которой человек ощущает себя свободным в рамках, диктуемых разумным общежитием. Но правда ли, что мы чувствуем себя свободными даже при разумном диктате? И в чем его разумность, где его допустимые границы? Эти вопросы выводят к проблеме единства общества и личности, приспособления личности к обществу, установления равновесия между свободой и равенством, необходимости ограничения свободы:

До тех пор пока мы отрицаем априорно такой смысл свободы, как свобода грешить, вредить, ошибаться, мы признаем, что временами свободу необходимо и ограничивать.[168]

Одним из условий развития демократии Дж. Кэмпбелл считал установление сложного равновесия между свободой и равенством, сближением свободы и сообщества.

Однако ограниченная свобода – все же не вполне свобода. Свобода человека предполагает, что он

является центром и целью своей жизни, что развитие его индивидуальности, реализация его личности – это высшая цель, которая не может быть подчинена другим, якобы более достойным целям.[169]

Ведь, во–первых, ограничения не каждого общества, в котором мы живем, прогрессивны и позитивны.

Во–вторых, на деле человек в любом обществе далеко не всегда стремится к свободе. Мы мучаемся от утеснений, от зависимости, но, получив свободу, часто не знаем, что с ней делать, и не можем ее использовать. Это касается и данных нам прав. Ведь, скажем, «право выражать свои мысли имеет смысл только в том случае, если мы способны иметь собственные мысли».[170]

Философы–экзистенциалисты, а также Ф. Хайек, Э. Фромм и многие другие мыслители ХХ в., показали, что свобода как движение к индивидуализации ведет к ощущению одиночества, незащищенности, бессилия, нежелательной личной ответственности за себя и за то, что происходит вокруг. Ведь это трудно, и мы «готовы отказаться от собственной личности либо подчиняясь новым формам власти, либо подстраиваясь под общепринятые шаблоны поведения».[171] А. Зиновьев отмечал, что в советское время было

удобно быть рабами. Быть рабами много проще и легче, чем не быть ими… Когда все рабы, понятие рабства теряет смысл.[172]

Но если человек предпочитает отказаться, «бежать» от свободы? Если свобода может вести к злу, бедствиям, что же тогда это за ценность?

Видимо, надо понимать, что абсолютной свободы не существует. В реальности есть ее ограниченные проявления, степени. И тогда, во–первых, есть свобода самораскрытия, самореализации личности, хотя не все люди к этому стремятся. Такое самораскрытие возможно только в обществе (даже если оно происходит вопреки ему). А в обществе требуется уравнивание возможностей разных людей, регулирование степеней свободы. В какой–то мере это дает демократия, которая нужна не для лучшего управления государством (иногда деспотия эффективнее), а в качестве гаранта свободы.

Во–вторых, не бессмысленно представление о безусловной свободе, прежде всего духовной, влекущей человека, по выражению Э. Фромма, к гармонии бытия и самостоятельности выбора в действенном стремлении к идеалам. Конечно, бывают разные идеалы, не только идеалы добра, любви, красоты. Но Фромм призывает к тому, чтобы «отличать подлинные идеалы от поддельных; различие между ними столь же фундаментально, как различие между правдой и ложью».[173] При этом,

если индивид изолирован, подавлен чувствами одиночества и бессилия, то именно тогда он стремится к власти или к подчинению, тогда он склонен к разрушительности. Если же свобода человека становится позитивной, если он сможет реализовать свою сущность полностью и без компромиссов, то основополагающие принципы антисоциальных стремлений исчезнут, а опасны будут лишь ненормальные, больные индивиды.[174]

Так что речь в данном случае идет не о любой свободе, а о позитивной. Такая свобода рождается, творится и существует в поле культуры, как ее ценность.

Но эта ценность реализуется, как и другие, по–разному на разных уровнях культурности человека и общества.

На низшем, витальном, уровне свобода – это желание и возможность делать то, что хочется. А хочется того, что содействует сохранению собственной жизни, увеличению ее витальных возможностей, т. е. возможностей обеспечить себе (и своим близким) хорошую, безбедную, безопасную жизнь. Обогащаться, удовлетворять чувственные и не очень высокие духовные потребности, обретая для этого соответствующее положение в обществе. На этом уровне человека вполне удовлетворяет свобода в рамках порядка. Но поскольку этот уровень граничит с отсутствием культуры, реализация свободы как произвола (если не слишком опасно) допустима и возможна, когда человек или социальная группа действуют по принципу «что хочу, то и ворочу», не оглядываясь на то, каково от этого окружающим и окружающей среде. В общем, на этом уровне ценно то, что дает свобода.

На более высоком уровне ценна сама свобода, свобода самопроявления, самореализации личности, причем желательно – свобода не ограниченная. В русском менталитете свободе, ограниченной какими–либо рамками, противопоставляется воля вольная.

На этом уровне весьма значима не только свобода от притеснений, но и позитивная ипостась свободы, реализуемая в творчестве. Как считал Н. А. Бердяев, «творческий акт всегда есть освобождение и преодоление», а «творчество неотрывно от свободы. Лишь свободный творит».[175] Но не все, что творится, согласно Бердяеву, есть творчество. Творчество – это созидание, речь здесь идет о положительной творческой мощи. Свобода действия и свобода воли при этом понимаются как тесно связанные.

Нельзя сказать, что в данном случае не ценятся порядок и демократия, которые могут содействовать реализации свободы. Но важна–то свобода и в ощущении, и в реальности, возможность мыслить, говорить, поступать, как я хочу, как я считаю нужным, каковы бы ни были последствия моего решения или действия. Ценна свобода сама по себе, прежде всего внутренняя, свобода духа, реализуемая в науке, искусстве и жизни.

Но, как ни странно, самоценность даже позитивной свободы обнаруживается в некоторой отстраненности от смысла свободы как высокой культуры. Творческая свобода бывает абсолютизируемой, утрачивающей связь с подлинной человечностью.

На третьем, высшем уровне культурности свобода столь же ценна, но не ценнее другого человека, других людей. Наиболее ощущаема и реализуема не «свобода от», а так называемая «свобода для», «свобода во имя», т. е. свобода, которая включает в себя принятие ответственности за себя (свои мысли, намерения, действия), за других и за то, что совершается в мире.

Повторимся: раб не ответствен, поэтому рабом быть, хоть и нехорошо, но удобно. На уровне самореализации свобода «не чиста», поскольку самоценна: ответственность может входить или не входить в ее содержание.

Но существует ли «чистая» свобода – без примесей произвола, безразличия, эгоизма? М. Мамардашвили утверждал:

В мире никогда не будет «чистой морали» или «чистой», бескорыстной любви как реальных психологических состояний. Можно назвать десятки подобного рода вещей, являющихся частью нашего человеческого существования. Но в мире, который гранично очерчен такого рода вещами, они могут случаться.[176]

В мире культуры может случаться и «чистая» свобода. И такая свобода реальна, она противостоит реальному же бескультурью, которое «воспроизводится как постоянная тень культуры, потому что саму культуру можно держать лишь на пределе доступного человеку напряжения всех сил. В так называемых чистых или граничных состояниях».[177]

Важно помнить, что вот эта «граничность», предельность, идеальность – не есть нереализуемость, нежизненность. Более того, нет людей, находящихся на низших уровнях культурности, у которых в отдельные моменты жизни не могли бы осуществиться предельные состояния.

Вспышки любви, совести, что–то от «свободы для» – все это возможно хотя бы в частностях, как исключение.

В конкретном человеке и конкретном обществе нет четкого разделения на уровни культурности. В одно время в одних отношениях человек может проявиться как вполне культурный, в другое время и в других отношениях – как менее культурный. Другое дело, что в жизни человека, а еще резче в жизни социальных групп, может доминировать что–то, что соответствует определенному уровню культуры. Судить об этом сложно, и надо быть чрезвычайно осторожными в целостных оценках культуры личности или общества.

Тем более что культура и ее ценности реализуются своеобразно в разных сферах жизнедеятельности.

5. КУЛЬТУРА И ЕЕ ЦЕННОСТИ В РАЗНЫХ СФЕРАХ ЧЕЛОВЕЧЕСКОЙ ЖИЗНЕДЕЯТЕЛЬНОСТИ

Культура может быть воплощена в самых разных сферах человеческой деятельности. Но, во–первых, степень ее воплощения зависит от специфики той или иной сферы деятельности. А во–вторых, очень важно помнить о сходстве и различиях между окультуренностью и цивилизованностью. На уровне самопроявления культура в ряде отношений как бы совпадает с цивилизацией, культурность – с цивилизованностью. Действующие нормы морали, например, можно рассматривать и как феномен цивилизации, и как реализацию культуры, но ограниченную. И в то же время известно, что цивилизованные формы хозяйства, морали, права, политики могут быть бесчеловечными и, стало быть, противостоять культуре в ее сущности. Что же тогда означают выражения хозяйственная или экономическая культура, культура правовая, политическая культура? Они часто употребляются в общении, в прессе. Смыслы их обсуждаются теоретиками. Понимания, трактовки этих смыслов далеко не однозначны.

5.1. Культура в сфере хозяйства

Хозяйственная культура, культура экономическая чаще всего связывается с успешной организацией хозяйства, производства и потребления, эффективностью экономики. Так, Ю. А. Помпеев считает экономическую культуру совокупностью «социальных ценностей и норм, возникающих из нужд хозяйственной деятельности и оказывающих на нее решающее влияние».[178] И вслед за этим утверждает:

Формы и ценности собственно экономической культуры представляют собой наиболее успешные, обеспечивающие жизненные цели человеческой общности образцы мысли, хозяйственных действий и людских взаимоотношений.[179]

Это и так, и не совсем так. Успешность, эффективность хозяйственной деятельности необычайно важны. Вспомним, что слово «культура» первоначально означало именно возделывание почвы для успешного выращивания сельскохозяйственной продукции. И сами продукты, в том числе и зерновые – пшеница, ячмень, рожь, стали называть сельскохозяйственными культурами. Но, может быть, именно потому, что ведение хозяйства, производство продуктов, вещей было и остается первым условием сохранения и развития жизни людей, у хозяйства установились более непосредственные отношения не с изменявшейся, обогащавшейся культурой, а с тем, что именуют цивилизацией.

Ведь эффективность хозяйства, его успешность скорее связаны не с собственно культурностью, а с большей или меньшей степенью цивилизованности человека и общества, в том числе с социальной организацией, например, со «свободой хлебопашества» (Монтескье). И уж конечно, развитие техники, науки, технологий способствует успешности хозяйствования.

Что же касается культуры хозяйственной деятельности, то она должна воплощаться в характере и степени одухотворенности, облагороженности хозяйства, в том, воплощаются ли и в какой мере в этой деятельности ценности культуры – добро, красота, позитивная свобода и такие ценности, как честность, порядочность, справедливость, совестливость, и т. д. и т. п.

Сфера хозяйства, экономики – это сфера труда, производства, обмена произведенным, распределения, потребления производимого трудом, организации всего этого.

С. Н. Булгаков в своей докторской диссертации 1911 г. «Философия хозяйства» фиксировал: «Наше время понимает, чувствует, переживает мир как хозяйство, а мощь человечества как богатство преимущественно в экономическом смысле слова».[180] Булгаков увидел, что его эпоха «любит богатство – не деньги, но именно богатство – и верит в богатство, верит даже более, чем в человеческую личность».[181] Он понимал, что особое отношение к хозяйству исходно для человечества, что есть роковая зависимость человека от удовлетворения своих низших, животных или так называемых материальных потребностей. Без этого нет жизни. Булгаков смотрел на хозяйство как на выражение борьбы жизни и смерти.

К. Маркс раньше Булгакова увидел это и потому основополагающее значение в истории человечества придавал развитию производительных сил, производства, хозяйства, экономики в целом. И Маркс, и Булгаков видели, что хозяйство, хозяйственный труд (подневольный) зачастую обращены против человека, уродуют его человеческую сущность.

В чем–то идя от Маркса, в чем–то – от Шеллинга, Булгаков, понимая хозяйственный труд как подневольный, размышлял о труде как о культуре. Точнее, о культуре как результате труда, направленного на природу. И хозяйство он трактовал как творческую деятельность человека над природой. Человек, овладевая силами природы, творит из них, что хочет. Он создает свой новый мир, новые блага, новые знания, новую красоту – он творит культуру: «Мы живем под впечатлением нарастающей мощи хозяйства, открывающей безбрежные перспективы для «творчества культуры».[182] И вот в этом плане, по мнению Булгакова, хозяйство может рассматриваться как явление духовной жизни. Но действительно ли оно таково?

И до Булгакова (К. Маркс, С. Кьеркегор и др.), и сам Булгаков видели другую сторону развития хозяйства, производства и производственных отношений, следствием чего становилась враждебность человеку мира, им же создаваемого, чуждость, навязанность, не творческий характер труда. А к этому добавлялась несправедливость обмена товарами, распределения благ, вещных и духовных ценностей, создаваемых трудом людей, и – что особенно проявилось в ХХ в. – нарастание массового потребительства. Рост промышленности, мощь всего хозяйства, достигнутые за счет успехов цивилизации, не выражались в окультуренности хозяйственной активности.

Культура хозяйственная, экономическая реализуется тогда и настолько, когда и насколько труд может быть творчеством. Когда обмен товарами и распределение производимого происходят честно, справедливо. Когда в отношениях производителей между собой и с потребителями воплощены те же честность, справедливость, порядочность. Когда потребление одухотворено так, что вещи выступают для человека не столько в качестве товара, сколько в качестве ценностей. Последнее особенно существенно при потреблении духовных ценностей.

Конечно, культура хозяйства предполагает наличие условий для своей реализации, определенной степени цивилизованности жизни, внешних форм, в которых может воплощаться культура вообще. Например, хорошо оборудованных, оформленных производственных помещений, удобных и приятных для производителя, отработанных культурных форм отношений, скажем, между продавцами и покупателями.

За всем этим, большим и малым, кроется один вопрос, который С. Н. Булгаков считал основным для философии хозяйства: «Является ли хозяйство функцией человека или человек есть функция хозяйства?»[183] Это ведь и основной вопрос культуры хозяйства, экономической культуры. Если человек является функцией хозяйства, экономики, винтиком в хозяйственном механизме, то ни о какой культуре хозяйства говорить не приходится даже притом, что оно может быть более или менее цивилизованно.

Хозяйство настолько культурно, насколько оно способствует удовлетворению и развитию не только физических, но и духовных потребностей, реализации ценностей культуры, насколько и как хозяйство, экономика развернуты в сторону очеловечивания жизни, насколько формы человечности возможны в реальности хозяйственной деятельности, экономических отношений.

Поскольку человечество (и ни одно конкретное общество) не может обеспечить полной очеловеченности хозяйства, постольку хозяйственная деятельность всегда ограниченно окультурена, потому что действительные благородство, порядочность, деликатность, совестливость и т. д. в этой деятельности не могут выступать в их самоценности. Их проявления все же подчинены успеху, выгоде, эффективности, конкуренции (пусть даже не очень жесткой).

Развитие экономической культуры – это поиск возможностей совмещения выгоды от деятельности и ее окультуренности, что не представляется вовсе невероятным и что реализуется в нормальной хозяйственной, экономической обстановке. Пусть реализуется не на высшем уровне культуры, но на достаточном, чтобы человек (производитель и потребитель) мог ощущать себя живущим в цивилизованном мире, в котором жива культура. Обман потребителя, коррупция, схватки не на жизнь, а на смерть с конкурентами – все это и многое другое находится за границами норм деловых отношений.

В целом хозяйственная (экономическая) культура – это:

♥ высокая степень цивилизованности хозяйственной деятельности и экономических отношений;

♥ реализованность (воплощенность) ценностей культуры в хозяйственной деятельности и экономических отношениях.

Уровень и характер хозяйства, экономики во все времена, с одной стороны, определяли социальную и политическую жизнь людей, а с другой – политика нередко, как говорится, «главенствует» над экономикой, определяя ее характер и состояние.

Политика, сфера политической жизни – одна из существенных граней нашего бытия. И проблема окультуривания этой грани социальной действительности весьма остра.

5.2. Культура в политической деятельности

Конечно, главные проблемы так называемой политической культуры – проблемы практические. То есть проблемы, касающиеся реального окультуривания политической жизни, насколько это возможно. Такая оговорка насчет возможности и степени окультуривания политической деятельности, политических отношений не случайна. Ибо, например, в современной России, с одной стороны, видны некоторые признаки изменений в политическом состоянии страны. Не то чтобы установилась действительная демократия. Но очевидна некоторая либерализация осуществления власти, жесткость централизованного управления ослабла настолько, что государственные структуры ощутили это как недостаток и начали укреплять вертикаль власти. Выборы на всех уровнях уже давно проводятся по меньшей мере из двух кандидатов (а не как раньше – из одного). Свобода слова вылилась чуть ли не в вакханалию вседозволенности и словесной болтовни. Свобода совести в чем–то граничит с утратой самой совести. Изменения во внешних моментах политической жизни сказались в том, что выдвинулся ряд политиков, которые способны говорить «без бумажки», более грамотно, чем раньше. Некоторые из них знают один иностранный язык, а то и несколько. Представители высшего руководства почти перестали попадать в неприлично–скандальные ситуации внутри страны и за рубежом. Профессионализм политиков хотя и недостаточен, но растет.

С другой стороны, либерализация и демократизация даже как цели непопулярны в самых разных слоях российского общества. Рассмотрение в качестве идеала монархии, в прямом ли виде, в виде ли просто сильной и твердой централизованной власти с жестким единоначалием свойственно не только обывателям, сталинистам, черносотенцам, но и известным деятелям культуры. Многие считают неприемлемой для России демократию западного типа. А об опыте своего российского республиканизма (в частности, новгородской республики) вспомнили в начале перестройки и опять забыли. По–прежнему ощущается несовместимость законности и власти, а возможности легитимации последней себя пока что не обнаруживают. Патриотизм, воспитанием которого снова озаботились, все время как–то перекашивает в сторону «имперскости» и национализма. Государственные деятели даже правительственного уровня не считают зазорным через СМИ давать населению порой сильно искаженную информацию о своих действиях.

Так что состояние политической культуры трудно оценить определенно, тем более что смыслы понятия «политическая культура», бытующие в России, мягко говоря, не однозначны. Конфликт интерпретаций выявляет, скажем, отмеченное К. Ф. Завершинским мнение о «первородной несовместимости политики и гуманности», а стало быть и культуры.[184] Но есть и представление о существенных (только пока что почему–то нереализуемых) возможностях окультуривания именно российской политики, в том числе и в монархических вариантах. При этом, разумеется, оценки и состояния, и потенциала «политической культуры» зависят от трактовок понятий «политика» и «культура».

Что касается политики, то со времен Макиавелли на нее привыкли смотреть как на сферу деятельности, в которой цель оправдывает средства, а цель – всегда завоевание, удержание и использование власти. Если так, существование политической культуры оказывается проблематичным или невозможным. Возможными оказываются разве что лицемерно–фальшивые формы, маскировки под культуру и варианты реализации псевдокультуры и лишь частично действительной культуры, используемой государством. Стараясь избежать понимания политики как антикультурного явления, отечественные политологи отмежевываются от культурного аксиологизма, который, с их точки зрения, выводит политику «за скобки собственно культурных феноменов», разводит цивилизацию (как мир полезности, технологичности) и культуру (как мир ценностной саморегуляции).[185] Но аксиологизм на деле бывает разным и, кроме разведения цивилизации и культуры (т. е. уточнения специфики каждого из этих явлений), предполагает и осмысление связи между этими разными, но весьма близкими явлениями и понятиями.

Политическая организация общества, политическая деятельность представляют собой значительные цивилизационные достижения. Достижения эти, как и некоторые другие порождения цивилизации, могут проявляться и проявляются как античеловечные (насилие, подавление, истребление людей), но в то же время – как средства, содействующие сохранению и развитию культуры (памятники культуры, охраняемые государством, государственные институты культуры и др.).

Политика, политическая жизнь, политическое устройство, политическая деятельность в известной мере могут оформляться, одухотворяться, облагораживаться, обретая черты культурности, и не только внешне. Но именно в известной мере, ограниченно. В той мере, в какой развитие цивилизованности этой сферы жизни преодолевает–таки дикость и варварство. Внешне это может быть выражено в речи, мышлении, поведении политиков и чиновников всех рангов. Содержательно же – в той мере, в какой в политике значимы и действенны мораль и право. Профессиональная реализация стремления к правовому государству и реальной демократизации жизни (как к цели, а не средству для чего–то) есть выражение некоторой окультуренности политики.[186] А слово «некоторой» употреблено потому, что и право и мораль (в отличие от нравственности) – феномены не собственно культуры. Проявления собственно культуры в политике всегда проблематичны. Проблематичность эта не означает того, что культура никогда не может воплощаться в политической жизни. Но может тогда и, опять–таки, в той мере, в какой цивилизованность (норма морали, правовая норма) выступает как момент культурности (внутренне принятая норма, в реализации которой ценность не она, а человек, жизнь которого «нормируется»).

В общем, политическая культура может быть понята как:

♥ высокая степень цивилизованности политической деятельности и политических отношений;

♥ реализованность ценностей культуры в политической деятельности и политических отношениях;

♥ реальная демократизация в сфере политики.

В современной России в этом плане ситуация со стремлением к культурности—цивилизованности характеризуется двойственностью, возникшей не сегодня. Населению России издавна присуще тяготение к традиционности быта, даже если он ощущается как давящий и доводит до тоски, к сохранению того, что есть, – порядков в государстве, устаревших норм морали. Но в то же время русские люди проявляют и стремление к нарушению всяких норм и порядков. Если говорить о политической стороне жизни, то русские тянутся к воле, к полной свободе. Демократизм в западном варианте – это слишком мало, а стало быть, и не нужно. Но полная воля ведет к анархии. Преодоление же анархии в обществе и государстве требует установления сильной власти и рабства для населения.

Вся история России – колебание между тянущимся рабством и вырывающимся диким бунтом своеволия.

Чтобы в России стала возможной в высокой степени цивилизованная политическая жизнь, должно произойти принципиальное изменение отношения «человек—власть». Изменение, после которого государство выступает и воспринимается людьми в качестве пока что необходимого инструмента организации жизни общества. Именно инструмента, и не более, чтобы не отождествлялись понятия «общество», «Родина», «государство»;чтобы чиновничество любого уровня и ранга виделось, проявляло и осознавало себя наемными служащими (а не начальством), которых можно уважать, если они хорошо работают, но не бояться. У этих «наемников» должно быть, если не развито, то побуждаемо контролем общества, такое качество, как ответственность перед людьми. Общество должно активно проявлять себя в отношении к государству (контролируя и ограничивая его) не в моменты бунтов и революций, а в обычной жизни, постоянно. Проблема, конечно, в том, как этого достичь, если перемен, подобных тем, которые произошли в Европе во время и после Реформации, в России не было.

Поэтому в России и поныне существуют проблемы с реализацией так называемой правовой культуры, хотя эти проблемы существенны не только для нее.

5.3. Правовая культура

Право определяется и понимается не всеми теоретиками одинаково. В Советском энциклопедическом словаре определение права таково:

► Право – совокупность общеобязательных правил поведения (норм), установленных или санкционированных государством.[187]

Там же отмечается, что в праве может быть выражена как «воля господствующего класса», так и воля всего народа. Реже встречаются более широкие трактовки права, когда оно определяется в качестве совокупности «этических общностных ценностей (справедливость, порядок, нравственность, правдивость, верность, надежность и т. д.)».[188] При этом особо выделяется «позитивное право», в котором формулируются исконные права человека. Чаще все же право связывают с деятельностью государства и определяют как «внешний, государственный регулятор»[189] действий человека. Считается, что регулирование действий и отношений людей в данном случае производится при помощи законов, законодательных актов. Государство может целиком присваивать себе всю полноту законодательной власти, как это имеет место в абсолютных монархиях, в тоталитарных, диктаторских режимах. Но отношения государства и права могут быть иными. Либерализм (от лат. liberalis – свободный) исходит из служебной функции государства: не человек для государства, а государство для человека:

Символическим отображением идеала государства в классическом либерализме является образ «государства – ночного сторожа», т. е. такого, которое не вмешивается в частную жизнь человека и стоит на охране его неотчуждаемых прав (на жизнь, свободу и собственность). Государство не может быть могущественнее личности, а поэтому должно быть регламентировано законом, который охраняет ее свободы.[190]

В любом случае право – очевидное завоевание цивилизации, ее ценность. Правовое регулирование жизни содействует сохранению ее упорядоченности. Оно ограничивает проявления зла. Конечно, есть и другие типы регулирования социальных отношений: мораль, нравственные предписания и заповеди. Как раз наиболее жесткие из них когда–то отошли в область права, были формализованы. Правовому регулированию стало подвергаться то, что наиболее опасно для жизни человека в обществе, что потребовало более четкого, определенного и действенного регулирования, чем регулирование так называемого «обычного права», нормативной морали. За нарушением моральных норм следовало осуждение, за нарушением правовых – наказание.

Но право не сводится только к чисто утилитарному регулированию человеческого поведения по принципу «преступление – наказание». Развитое законодательство фиксирует и степени допустимой свободы, обеспечивает соблюдение прав человека.

И в своей ограничительной, и вот в этой, последней, позитивной функции право, будучи достижением цивилизации, связано с культурой, хотя связи эти довольно сложные.

Впрочем, на низшем, витальном уровне культуры сложности невелики. Человек этого уровня культуры, с одной стороны, ценит упорядоченность жизни, в которой законом защищаются его права, а с другой – проявляет неуважение к закону и вообще к праву.

В России, скажем, уважение к неписаным законам общины, мира, к «обычному праву» сохранялось до революции.

Но закон как юридическая норма на Руси никогда не был уважаем (вспомните поговорку: «Закон что дышло – куда повернул, туда и вышло»). И на уровне действия – постоянная реализация противозаконности, противоправности. Нарушение закона, в общем, считалось даже доблестью, лишь бы не поймали. И законы плохо действовали. Управление осуществлялось и до революции, и после нее (во многом и сейчас) с опорой на подзаконные акты властей. И боялись и боятся не нарушения закона, а властей. Сильную руку уважали. Власти, государство, община – все это оказывалось выше и закона, и отдельного человека, значительнее его. Отдельное возвеличивалось только в крайних случаях: святые или великие грешники.

Посему культура правовая если и реализовалась, то как исключение, например, в деятельности отдельных российских юристов до революции. Но они–то, эти юристы, находились на другом уровне культуры, на специализированном, на котором право имеет высокую ценность, становясь даже самоценным. На этом уровне культуры законы обязательны для исполнения постольку, поскольку они обеспечивают социальный порядок (необходимый всем в обществе), а также гарантируют права и свободы граждан, в частности, в конституциях.

Так, «либеральная установка на государство–минимум («ночного сторожа») необходимо предполагает ценностный норматив правового государства. Правовое государство – своего рода «судья» на правовом поле политики…».[191] Стремление к правовому государству – это стремление окультурить и политическую и правовую жизнь, облагородить ее до известного предела. Правда, есть препятствие к осуществлению права как культуры. Это препятствие – формальность, обезличенность, «внешность» права по отношению к человеку. Право, рассматриваемое как добро для всех и каждого, все–таки ценнее отдельного живого человека.

На высшем уровне культуры ценны не права сами по себе, не порядок, не закон. Ценен живой конкретный человек. Но что это значит, скажем, применительно к законодательству?

Любые законы создаются, формулируются, трактуются и применяются людьми. В контексте культуры существенно, чтобы законы – от замысла до исполнения – были ориентированы не на интересы государства, не на обеспечение удобства, эффективности управления людьми, не на то, чтобы держать людей в узде. Культурное содержание закона в той мере, в которой оно возможно, – это его направленность на защиту интересов личностей, составляющих общество, и, следовательно, интересов нормального общества, в котором посредством законов определены и гарантированы степени свободы личности.

Конечно, перед законом все равны, закон не терпит исключений, иначе это не закон. Но он не должен быть «пугалом» или «дубинкой».

То же самое касается и судебной системы. Существует презумпция невиновности, которая гласит, что до суда никакой человек не считается преступником, что наличие и тяжесть преступления и соответствие ему наказания должны быть доказаны и обоснованы. И до суда, и на суде, и после приговора не должно быть установки на осуждение человека любой ценой, на унижение человеческого достоинства подсудимого или осужденного.

В любом случае культура права и правосудия предполагает реализацию такой ценности, как милосердие. Й. Хейзинга как–то обмолвился, что культура без милосердия не может быть живой.

Одна из острейших проблем связи правосудия и культуры – проблема наказаний и особенно смертной казни за тягчайшие преступления, когда о милосердии вроде бы не может быть и речи. Понятно, что преступники–изуверы вызывают у людей желание не только их физически уничтожить, но разорвать. Замучить так же, как они мучали своих жертв. Но правосудие не может вершиться из чувства мести, как бы оно ни было естественно. Ни у кого: ни у преступника, ни у других людей, ни у общества, ни у государства – нет права на отнятие чужой жизни. Целесообразности в этом тоже нет. Страх перед смертной казнью не останавливает злодеев. В странах, где есть смертная казнь и где нет ее, количество тяжких преступлений примерно одинаково.

Дело даже не в том, что возможны судебные ошибки, которые в случае смертной казни невиновных исправить уже нельзя. Дело еще и в том, что там, где есть смертная казнь, должны быть палачи, ее осуществляющие. И неважно, как это делается: ударом топора, или инъекцией, или нажатием кнопки.

В некоторых странах убийц помещают в сумасшедший дом, считая преднамеренное убийство проявлением психической ненормальности. Возможно, это так.

То, что называют позитивной правовой культурой, касается не только законодательств, судебных систем, наказаний, но и сознания населения. Элементарная цивилизованность людей в сфере права – это уважительное отношение к нему, к законам, действующим в обществе, где мы живем. Но не к любым законам и не в любом обществе. И. Ильин считал:

Каждый здоровый правопорядок открывает гражданам эту возможность: бороться за новые, лучшие законы и за новый порядок жизни, пребывая в лояльности по отношению к действующим законам.[192]

Но ведь это так, если правопорядок здоровый. А если нет? Если это фашистский правопорядок? Тогда человек вынужден его отринуть. И вряд ли можно согласиться с Ильиным в том, что поиск свободы возможен «только через закон и под законом».[193]

Итак, очевидна сложность, противоречивость связи права и культуры. И. В. Ковалева[194] отмечает, что, с одной стороны, право нередко выступает как выражение ограничения свободы человека, в том числе и свободы духа. С другой стороны, правовые отношения выявляют тенденцию к упорядочению жизни, преодолению в ней произвола (а значит, несвободы), к гармонизации жизни, хотя бы относительной, неполной. Вопрос в том, для чего, в сущности, создаются, чему служат правовые установления. Одно дело, если они созданы и используются в интересах государства, общества, подавляющего личность, т. е. если право представляет собой, например, «возведенную в закон волю господствующего класса». И совсем другое – если правовые установления защищают человека, живущего в обществе, государстве, в том числе и от произвола того же государства как власти, и действительно гарантируют все возможные степени его свободы. В последнем случае они и могут рассматриваться в качестве явлений культуры. «Тогда правовая культура – это обработка, оформление, облагораживание жизни людей посредством и с помощью правовых отношений, установлений, учреждений».[195]

Иначе говоря, правовая культура – это:

♥ высокая степень цивилизованности правовой деятельности и правовых отношений;

♥ реализованность ценностей культуры в правовой деятельности и правовых отношениях;

♥ гуманность, реализуемая в сфере права и правовых отношений.

Характер экономики, политики, права, степень их окультуренности существенно воздействуют на повседневную жизнь людей, на повседневную культуру.

Культура и ее ценности до сих пор рассматривались как нечто данное. Вместе с тем в ряду теоретических вопросов очевидно существенны вопросы о возникновении, становлении и развитии культуры, вопросы, на которые также нет однозначных ответов, но которые нуждаются в дальнейшем осмыслении.

6. КУЛЬТУРОГЕНЕЗ. ИСТОРИЧЕСКАЯ ДИНАМИКА И ТИПОДОГИИ КУЛЬТУР

6.1. Проблемы культурогенеза

Вопрос о происхождении, генезисе культуры напрямую связан с проблемой появления человека и общества (антропо–социо–культурогенез). Он был и остается ключевой проблемой всего социогуманитарного знания, и от того или иного его решения зависит вопрос о понимании самой культуры, ее сущности, а значит, и о тенденциях ее развития.

► Антропо–социо–культурогенез – это единый во времени и в сущности, но различающийся в частях, самоорганизующийся, взаимосвязанный процесс порождения человека, общества и культуры.

Значит, ответить на вопрос, когда появилась культура, можно, только ответив на вопрос о времени появления человека и общества, т. е. осветив проблемы антропогенеза и социогенеза.

Собственный опыт каждого из нас показывает, что человек живет в тесной связи с представителями своего вида. Более того, без тесного взаимодействия и поддержки других людей он не может выжить, а для начала стать человеком. То есть в процессе социализации[196] и инкультурации[197] он становится человеком, а вне них остается на уровне животного (феральные люди).[198] Вопрос о том, что же отличает вид Homo Sapiens от всех других живых существ в мире, и прежде всего от ближайших его родственников – приматов, был и остается одним из самых важных в гуманитарном знании. Ответ напрашивается сам: человек иначе, чем животные, выживает в этом мире, иначе общается, он, символически маркируя внешнюю среду обитания, активно преобразует этот мир согласно своим ценностным установкам, своему пониманию того, каким должен быть мир.

Но какой механизм отвечает за эти важные и специфические моменты в жизни людей, что за этим стоит – все это остается в науке до сих пор дискуссионным.

Ответ может быть получен именно в рамках культурологического знания, для которого обозначенный круг проблем является предметом непосредственного внимания. Культурология – это наука, изучающая культуру. Культура – это ее специфический предмет, отличающий ее от других социальных и гуманитарных дисциплин, делающий необходимым ее существование как особой отрасли знания. Именно культура как внегенетическая способность приспособления к этому миру, способность преобразовывать этот мир и передавать полученный опыт по наследству не биологическим путем и стала самым главным отличительным признаком человека от животных. В таком «интегральном» понимании культура – это явление, свойственное исключительно человеку и человеческому сообществу. Культура, по сути дела, система внебиологического наследования приобретенного опыта. Поэтому вопрос о появлении культуры, причинах и факторах, вызвавших к жизни столь сложное явление, остается ключевым для всего социогуманитарного знания.

► Зарождение и эволюцию, а также смену культурных форм, интегрируемых в существующие культурные системы, называют культурогенезолл.

При этом чаще всего не отличают собственно культурное от цивилизационного, культуру от цивилизации, считая, что цивилизация – нечто, развившееся значительно позже, чем культура. Поэтому зарождающиеся культурные формы и системы, изучаемые культурными антропологами, содержат в себе многое, что не относится к культуре в ее современных смыслах. Хотя само различие между тем, что возможно называть культурой, и тем, что имеет отношение скорее к цивилизованности, – различие между тем и другим в глубокой древности весьма непросто усмотреть.

Необходимо подчеркнуть, что культурогенез и антропогенез тесно связаны между собой – культура невозможна без человека, человек невозможен без культуры, именно поэтому любая культура антропогенна.

В европейской гуманитарной традиции существуют разные теории, гипотезы антропогенеза.

Эволюционная теория понимает под эволюцией происходящие во времени постепенные необратимые процессы изменения какой–либо системы, благодаря чему возникает что–то новое, разнородное, стоящее на более высокой ступени развития. Весь окружающий нас мир можно представить как совокупность таких разнообразных систем. Каждая из них существует в определенной среде, и эволюционируют как среда, так и система, причем именно среда диктует системе направление эволюции. Каждая эволюционирующая система должна быть устойчивой, консервативной, чтобы сохранять накопленную полезную информацию, и одновременно изменчивой, способной адаптироваться к меняющимся требованиями среды.

Особый смысл приобретает понятие эволюции в естествознании, где исследуется преимущественно биологическая эволюция.

► Биологическая эволюция – это необратимое и в известной степени направленное историческое развитие живой природы, сопровождающееся постепенным изменением генетического состава популяций, формированием адаптаций, образованием и вымиранием видов, преобразованиями биогеоценозов и биосферы в целом.

Иными словами, под биологической эволюцией следует понимать процесс приспособительного исторического развития живых форм на всех уровнях организации живого.

Первый шаг в объяснении факта происхождения людей сделал К. Линней, который в своей классификации видов живых существ поместил человека в отряд приматов вместе с обезьяной, обосновав это схожестью строения тела человека и примата. Труды Линнея послужили началом для дальнейшего изучения сходств и различий между человеком и животным и вскоре дали возможность французскому ученому Ж. – Б. Ламарку создать первую гипотезу о естественном происхождении человека от древних обезьян.

Основные же постулаты теории эволюции были разработаны Чарльзом Дарвином и изложены им в книге «Происхождение видов путем естественного отбора, или Сохранение благоприятствуемых пород в борьбе за жизнь» (1859). Историческая заслуга Дарвина состояла в том, что он совместно с Уоллесом открыл движущий фактор эволюции – естественный отбор и тем самым выявил причины протекания биологической эволюции.

В 1871 г., когда дарвинизм был уже принят в качестве естественнонаучной концепции, вышла книга Дарвина «Происхождение человека и половой отбор», в которой было показано не только несомненное сходство, но и родство человека и приматов. Дарвин утверждал, что предок человека может быть найден по современной классификации среди форм, которые могут быть даже ниже по развитию, чем человекообразные обезьяны. По мысли ученого, и у человека, и у обезьяны сходные психологические и физиологические процессы ухаживания, воспроизведения, рождаемости и заботы о потомстве. Русский перевод этой книги появился в том же году. В следующем, 1872 г., вышла книга «Выражение эмоций у человека и животных», в которой на основе изучения лицевых мышц и средств выражения эмоций у человека и животных было доказано их родство.

Эволюционная теория Дарвина представляет собой целостное учение об историческом развитии органического мира. Она охватывает широкий круг проблем, важнейшие из которых – доказательства эволюции, выявление движущих сил эволюции, определение путей и закономерностей эволюционного процесса и др. Сущность эволюционного учения заключается в следующих основных положениях:

♥ Все виды живых существ, населяющих Землю, никогда не были кем–то созданы.

♥ Возникнув естественным путем, органические формы медленно и постепенно преобразовывались и совершенствовались в соответствии с окружающими условиями.

♥ В основе преобразования видов в природе лежат такие свойства организмов, как изменчивость и наследственность, а также постоянно происходящий в природе естественный отбор. Естественный отбор осуществляется через сложное взаимодействие организмов друг с другом и с факторами неживой природы. Эти взаимоотношения Дарвин назвал борьбой за существование.

♥ Результатом эволюции является приспособленность организмов к условиям их обитания и многообразие видов в природе.

Эволюционная теория строит свою систему антропогенеза, анализируя имеющиеся у нее в арсенале факты и археологические находки, именно поэтому эволюционизм трактует культурогенез как естественный независимый процесс, начавшийся приблизительно 3 млн лет тому назад. В рамках этой гипотезы культура стала новым, иным способом выживания человека в мире и духовным механизмом, заменившим человеку генетическую приспособляемость к окружающей природе.

С позиций эволюционной теории основной причиной культурогенеза становится необходимость адаптации раннего первобытного общества – праобщины – к быстро меняющимся условиям их существования, в первую очередь – к изменению климата, что вызвало к жизни необходимость выработать новые приемы и технологии деятельности, а также создать принципиально иные условия социального взаимодействия, опирающиеся на нравственные и моральные принципы, в основе которых лежали новые способы взаимодействий людей с окружающим миром и с себе подобными.

Один из классиков современной философской антропологии А. Гелен считал, что человек пришел в мир своеобразным «пасынком природы», неприспособленным к существованию и обреченным на вымирание – «недостаточным существом», отличающимся от всех млекопитающих уже на уровне морфологии и физиологии. У человека, по мысли Гелена, отсутствует специализация органов, они не приспособлены для выполнения жизненно важных функций нападения или защиты. Именно эта нехватка потребовала замещения инстинктов и специализированных органов интеллектом и рукой, приспособленной к орудийной деятельности. Эта «недостаточность» вызвала к жизни общество и культуру. ««Второй природой» человека оказались система орудийной деятельности и новый тип коммуникации, образующие мир культуры, которая, по существу, и есть человеческий мир».[199]

Появление на Земле нового биологического вида – человека – было обусловлено поиском наиболее эффективного способа выживания. Популяции гоминидов вымирали, не находя выхода к новому внебиологическому (и более сложному, чем биогенетический) способу организации своего бытия, который позволил бы людям противостоять природе и подчинять ее потребностям своего существования.

М. С. Каган в книге «Введение в историю мировой культуры» отмечал, что спасительным путем для человека как вида стало создание людьми искусственных органов, способных преодолеть природную слабость органов естественных (благодаря многократному умножению физической силы руки, интеллектуального потенциала мозга и коммуникативной энергии средств общения), и одновременное «изобретение» искусственного способа передачи из поколения в поколение поведенческих программ, компенсирующего утрату генетически инстинктивного способа их кодирования и трансляции.

Процесс порождения культуры – культурогенез – одновременно охватывает важные стороны жизнедеятельности человека – его материальную и духовную деятельность, и его способности к труду, и его способности к мышлению.

При эволюционном подходе важную роль в процессе культурогенеза играет индивидуальное творческое начало в человеке, которое детерминирует беспрерывный поиск в интеллектуальной и технической сферах, совершаемый первобытным человеком на пути освоения собственного жизненного пространства. Именно поэтому культурогенез не является однократным событием, произошедшим в первобытную эпоху, но представляет собой процесс постоянного порождения новых культурных форм и явлений.

Сам термин «культурогенез» в отечественной культурологической науке вызывает различное толкование и определение его смысловых границ, и он решается в двух основных подходах. Первый рассматривает культурогенез как зарождение культуры в эпоху первобытности, т. е. рассматривает это явление как начало человеческой истории (такое мнение высказывают А. Б. Агаркова, М. С. Каган, И. Ф. Кефели, А. П. Садохина, А. В. Шнирельман).

Во втором подходе существует несколько различающихся толкований термина «культурогенез», но общее, что объединяет исследователей данного вопроса, – понимание этого явления как беспрерывного процесса возникновения и становления форм культуры. Так, культурогенез как возникновение крупных культурных образований определяют А. П. Окладников, В. С. Бочкарев, В. М. Массон, А. В. Кияшко и др.; как перманентный процесс генерации новых культурных форм и систем – А. Я. Флиер, И. Л. Коган, С. М. Оленев и др.;как развитие культуры конкретных этнообразований – Л. Н. Гумилев, Р. Х. Бариев, И. Н. Михеев и др. «Культурогенез» используют в качестве синонима термина «инкультурация» для обозначения личностного культурогенеза, вхождения ребенка в мир культуры и всей культуротворческой деятельности человека (И. Л. Коган, А. А. Леонтьев, А. А. Майер).

Важно выяснить, какие именно факторы и импульсы стимулируют творческий потенциал человека, появление новых ценностей и их интеграцию. Необходимо определить, как создаются «первичные очаги» культуры, имеющие не только свое место в пространстве, но и «автора» или «группу авторов», которые своими талантами содействовали возникновению новых ценностей, стилей, школ, так как впоследствии распространение этих форм нередко приводит к утрате представлений об источнике их возникновения. Исследование культурогенеза позволяет восстановить первоначальный ареал возникновения этих культурных феноменов, выявить реальную динамику изменчивости культуры, очертить смысловое поле новаций, их взаимосвязь с традициями и культурным наследием, полифункциональность и полисемантику культуры, историческое изменение значений, смыслов и символов, которыми наделялись в истории явления культуры.

А. Я. Флиер[200] разработал собственную теорию развития культуры, выделив макро–и микроуровни, и предложил собственную морфологию культурогенеза, обозначив такие частные процессы, как:

♥ генезис культурных форм и норм;

♥ формирование новых культурных систем человеческих сообществ (социальных, этнических, политических, конфессиональных и др.);

♥ появление межэтнических культурных общностей и исторических типов культурных систем, отличающихся спецификой своих экзистенциальных ориентаций.

Генезис культурных форм можно разделить на следующие фазы:

♥ инициирование новаций – «социальный заказ», творческий поиск;

♥ создание самих новых культурных форм;

♥ «конкурс» функциональной и технологической эффективности культурных форм, а также внедрение отобранных в ходе «конкурса» форм в социальную практику производства и интерпретирования. Некоторые формы, заимствованные из культуры прошлого, сразу включаются в фазу «конкурсного отбора».

Генезис культурных норм, в интерпретации А. Я. Флиера, является продолжением формогенеза, при котором в процессе интеграции форм в социальную практику часть из них обретает статус новых норм и стандартов деятельности и взаимодействия в данном сообществе.

Генезис социокультурных систем определяется по деятельностному признаку (по профилям деятельности и взаимодействия людей). Этот вид генезиса также проходит поэтапно основные фазы:

♥ вызревание – «социальный заказ» на новые виды деятельности, результатом чего становится практическое формирование технологий, приемов и навыков этих новых направлений в процессе разделения труда, а также обособление людей, специализирующихся в этих областях социальной практики;

♥ рефлексия эффективности новых технологий и выработка стандартизированных норм ее осуществления;

♥ процесс обучения – становление профессий, специальностей и специализаций;

♥ образование корпораций в этих видах деятельности – цехов, гильдий, орденов, союзов и пр.;

♥ постепенное объединение близких по социальным и политическим интересам корпораций в крупные социальные общности – сословия, классы – с проявлением специфических профессионально–культурных черт в комплексных социальных субкультурах.

Генезис этнокультурныхсистем, к которым в конечном счете могут быть отнесены любые сообщества, складывающиеся на основе территориального единства, включает в себя следующие фазы:

♥ появление общих факторов, способствующих локализации групп людей на определенных территориях и стимулирующих повышенный уровень их коллективного взаимодействия;

♥ накопление исторического опыта совместной жизнедеятельности людей и аккумуляции этого опыта в традициях, ценностях;

♥ реализация доминирующих ценностей в формах социальной самоорганизации, чертах образа жизни и картин мира и т. п.;

♥ рефлексия опыта, накопленного на предшествовавших фазах этногенеза, и формирование на его основе этноидентичности данного сообщества.

К области чисто теоретического моделирования А. Я. Флиер предлагает отнести рассмотрение генезиса межэтнических культурных образований, признаком которых служит порой только внешнее сходство изучаемых систем – хозяйственно–культурных, историко–этнографи–ческих или культурно–исторических (цивилизационных) общностей. Происхождение этого сходства, как правило, связано с процессами диффузии тех или иных культурных форм или автономным происхождением схожих форм в ходе адаптации к похожим природным и историческим условиям существования сообществ. В целом генезис этих макромасштабных явлений культуры может быть описан в парадигмах формо–, нормо–, социо–и этногенеза культуры, а также процессов диффузии культурных форм.

Отдельным феноменом культурогенеза, по мнению А. Я. Флиера, является культурная инноватика – творчество. Смысл ее, в отличие от рассмотренных выше процессов генезиса новых культурных явлений, детерминированных преимущественно задачами адаптации сообществ к внешним природным и историческим условиям, состоит в иновационности, порожденной внутренними причинами социального саморазвития сообществ и инициативным творчеством отдельных авторов, если и связанных с каким–либо «социальным заказом», то опосредованно.

Хотя визуально нам кажется, что практически мы живем главным образом в мире вещей и предметов, составляющих материальную основу нашей культуры и цивилизации, на самом деле мы живем преимущественно в мире идей, социальных порядков, взаимодействий и договоренностей, детерминирующих специфичность и эффективность нашей культуры существенно больше, чем материальные ценности. Поэтому новации социально–интеллектуального плана (новых правил общежития и взаимодействия) часто становятся гораздо более значимыми событиями культурогенеза, нежели научно–технические изобретения.

Другой путь порождения инноваций традиционно называется словом «творчество». Хотя о природе творчества были написаны многие тома философских, эстетических, искусствоведческих, психологических и даже социологических сочинений, этот феномен остается в какой–то степени terra incognita для науки. Во всяком случае, способность человека к творчеству всегда была одним из самых сильных аргументов в дискуссии о том, что происхождение человеческой культуры не имеет никакого отношения к биологическому антропогенезу.

Систематизируя различные мотивации к творчеству, А. Я. Флиер выделяет:

1) «социальный заказ», основанный как на внешних предпосылках, так и на обстоятельствах «внутреннего функционального конфликта»;

2) интуитивное прозрение специалиста, увидевшего в неожиданном ракурсе логику развития содержания и смысла того, чем он занимается;

3) аналогичное прозрение в области логики развития технологии изготовления какого–либо продукта или изготовления его по прежней технологии, но с существенным улучшением качества.

Откуда и как приходит к специалисту такого рода прозрение, науке до сих пор неясно. Вполне возможно, что за этим стоит перманентная неудовлетворенность личности той схемой упорядочения представлений о Бытии, которая доминирует в сообществе и одной из форм преодоления которой становится формирование собственной (не согласованной с социумом) альтернативной модели подобной упорядоченности, построенной на иных основаниях и опредмечиваемой в конкретном произведении (художественном, интеллектуальном, техническом).

Стимулом творческого вдохновения могут выступать профессиональные, статусные или личностные амбиции и притязания, а также определенные комплексы индивидуальной неполноценности или физической ограниченности, психические отклонения, инициирующие нетривиальный взгляд на проблемы, и т. п. Очень значимым представляется то, что практически всякое творчество является высоко эмоциональным актом, определенной психологической «разрядкой» накопившихся у человека эмоций, что может иметь как конструктивный, так и деструктивный характер.

Культурогенез дает возможность представить топографию культуры, определить источник и ареал распространения новаций. Поэтому необходимо отметить основные непосредственные способы распространения культурных форм за пределами ареала их происхождения, способы, которые могут быть стихийными и целенаправленными, к ним можно отнести миграцию – внешнюю и внутреннюю, торговлю, колонизацию, войну, мессианство.

В конце XIX – начале XX в. серьезные культурные трансформации в европейском обществе вызвали к жизни новые способы распространения культуры, такие как СМИ, и в первую очередь телевидение, Интернет, туризм.[201]

Таким образом, в процессе культурогенеза и далее культура изменялась. Культурологи, осмысляя эти изменения, стали обращать внимание на проблемы социокультурной динамики.

6.2. Социокультурная динамика

К числу фундаментальных проблем в современном социогуманитарном знании относится вопрос о культурных изменениях и причинах, их вызывающих. Во многом именно этим объясняется интерес к данной теме со стороны практически всех исследователей культуры, а потребность в результатах этих исследований имеет место во всех сферах социальной жизни. Резкие перемены, происходящие в обществе, необходимость управления этими сложными процессами (не только собственно культурными, но и политическими, экономическими, технико–технологическими и др.), их прогнозирования и проектирования вывела проблему трансформации и динамики общества на новый уровень актуализации ее осмысления. Культуры зарождаются, распространяются, разрушаются, с ними происходит множество всевозможных метаморфоз, именно поэтому изучение динамики культуры имеет огромное значение для понимания постоянно происходящих в обществе изменений. Термин «динамика» (от греч. бгууссцц; – сила) в научный оборот был введен Лейбницем и служил наименованием учения о движении объектов под действием сил. Но несмотря на то, что данное понятие использовалось прежде всего в точных науках – в механике и математике, немецкий ученый определял сущность динамики значительно шире. Он был убежден, что при сотворении природы Бог наделил ее внутренней способностью к действию, к активности – силой. Лейбниц подчеркивал, что не математика, а именно метафизика должна раскрыть существенные измерения природного бытия, потому что не протяжение, а сила представляет собой главное сущностное определение природы. Динамика как наука изучает взаимодействие сил и их направленность, опираясь в методе познания на математику, но специфика силы как основы бытия может быть раскрыта только метафизикой и философией,[202] т. е. уже Лейбниц относит постижения процессов динамики мира в целом к области гуманитарного знания.

Современная социогуманитарная мысль сосредоточивает свое внимание на объяснении сложных процессов исторической эволюции социокультурных систем, пытаясь определить механизмы, которые обусловливают тесно взаимосвязанные количественные и качественные преобразования, определяющие сущность развития всей мировой культуры.

Культурное развитие связано с понятием «культурное изменение», под которым подразумеваются всякое движение и взаимодействие, любые трансформации в культуре, в том числе и те, которые лишены целостности и не имеют ярко выраженной направленности. Когда же идет речь не просто о «культурных изменениях», а об изменениях, в которых осуществляется целостность и направленность, когда можно проследить определенные закономерности, то говорят о «динамике культуры». Таким образом, динамику культуры характеризует изменение и модификация черт культуры, которые протекают во времени и пространстве и для которых характерен холизм, наличие упорядоченных тенденций и направленный характер.

Но надо иметь в виду, что любая мировая культура является содержательным аспектом совместной, т. е. социальной, жизни людей, поэтому точнее будет говорить о проблеме исследования особенностей социокультурной динамики.

Также важно отметить, что формируется специальный раздел в культурологии, изучающий социокультурные трансформации, – культурная динамика (социодинамика культуры). В рамках культурной динамики исследуются процессы изменчивости в социокультурных системах, их обусловленность, направленность, сила выраженности, закономерности и факторы адаптации культур к новым условиям существования.

Социодинамика культуры не ограничивается изучением эволюции тех или иных явлений культуры, сменяемости определенных культурных фактов, а также описанием известных культурных процессов. Она старается выявить детерминанты происходящих процессов и тенденций, теоретически их объяснить и осмыслить.

Таким образом,

► социодинамика культуры – это теоретическая дисциплина, предметом которой является культурно–историческое развитие.

То есть предметом изучения становится не столько культура сама по себе, сколько движущие ее общественные факторы, социальные механизмы культуры.

Мировая научная мысль накопила огромное количество идей, представлений и концепций, позволяющих давать философскую, социологическую, культурологическую интерпретацию понятия социокультурной динамики с разных познавательно–гносеологических позиций.

Подобный методологический плюрализм неизбежен при анализе столь сложного базисного явления, каким выступает социокультурная динамика. Сложность, и во многих случаях неочевидность, изменений в культуре делает различные подходы к изучению культурной динамики равновероятностными и взаимодополняющими по отношению друг к другу.

Во взглядах на социокультурные динамические процессы можно выделить две противоположные позиции, между ними – еще множество концепций. Представители одной из крайних позиций утверждают, что единой истории человечества не существует, а значит, не существует общих законов развития, и каждое поколение ученых вправе по–своему интерпретировать историю. К. Поппер,[203] например, считал, что вера в закон прогресса сковывает историческое воображение.

Адепты другой позиции полагают, что ход истории, судьба народов и жизнь каждого человека жестко детерминированы, управляются и предопределены. Это может быть и божественное провидение, и рок, и астрологическая карта, и карма, и закон социального развития, и т. д. Человек бессилен перед этой предопределенностью, он может лишь попытаться угадать свою судьбу, или же, изучив законы развития, гармонично существовать в их поле, или же научиться управлять законами эволюции.

Э. Дюркгейм считает, что иллюзией являются как воображаемые способности колдунов и магов преобразовывать одни предметы в другие, так и представления о том, что в социальном мире все произвольно и случайно и воля одного законодателя может изменить облик и тип общества. Управлять исторической эволюцией, изменять природу, как физическую, так и моральную, по мнению Э. Дюркгейма, можно только, сообразуясь с законами науки.[204]

Концептуальное разнообразие проблемы социокультурного развития в макроизмерении группируется вокруг трех основных направлений: во–первых, вокруг идеи линейно поступательного развития – эволюционизма, во–вторых, вокруг идеи цикличности цивилизационного процесса и, в–третьих, вокруг актуальных социально–синергетических подходов. В связи с этим можно выделить основные научные направления и разработанные в процессе их развития различные модели социокультурных динамических процессов.

Линейно–стадийное направление (эволюционизм). Для линейно–стадийного направления характерно рассмотрение общества как сложной системы, элементы которой находятся в тесной взаимосвязи. В этой системе действуют специфические законы развития универсального характера, т. е. развитие происходит в одном направлении, имеет одни и те же стадии и закономерности. Соответственно, главная задача науки состоит в выявлении этих законов, а поэтому при изучении истории необходимо четко определить факторы, обусловливающие историческое развитие. Такое развитие именуется «социальный прогресс». В этом процессе культурное своеобразие каждой страны хотя и признается, но отступает на второй план. Можно выделить три основные черты, присущие традиционной теории универсальной социокультурной эволюции:

1. Современные общества классифицируются по определенной шкале – от «первобытных» до «развитых» («цивилизованных»).

2. Существуют четкие, дискретные стадии развития – от «первобытного» до «цивилизованного».

3. Все общества проходят через все стадии в одном и том же порядке.

Динамика общества и культуры подчиняется тем же законам. Такой позиции придерживались И. – Г. Гердер, Ж. – А. Кондорсе, Г. – В. – Ф. Гегель, О. Конт, К. Маркс, Э. Тайлор. Их основные методологические расхождения касались не самой сути социокультурной динамики как линейного процесса, а механизмов, ее «запускающих», тех факторов, которые становятся определяющими для исторических изменений.

Для германской теоретической мысли (Гердер, Гегель) характерны построения всемирно–исторических моделей развития культуры. В наиболее обобщенном виде идея линейно–стадийного развития всемирной истории разработана в философской системе Гегеля.

Сущностью культурно–исторического процесса Гегель считал развитие мирового духа (сверхчеловеческого разума). Процесс развертывания единого мирового духа включает в себя дух отдельных народов, который проходит стадии становления, расцвета и упадка, после чего, выполнив свое историческое назначение, т. е. реализовав определенную форму осознания свободы, сходит с исторической сцены, и в итоге мы имеем мировую историю. Гегель определял мировую историю как «прогресс в сознании свободы».

Вместе с тем история, по Гегелю, осуществляется по необходимости, т. е. она подчинена единому закону. В соответствии с этими началами Гегель представил всемирную историю в виде последовательно чередующихся стадий прогресса. В философии истории Гегеля всемирный исторический процесс представал как процесс прогрессирующего воплощения свободы и ее осознания духом. Исторические культуры, по Гегелю, выстраиваются в последовательной лестнице ступеней прогресса в сознании свободы.

История духа во времени составляет, по Гегелю, фундаментальную основу социокультурной динамики, определяющей весь всемирно–исторический процесс, его начало и конец, единство и многообразие внутри него.

Для О. Конта исторический процесс есть последовательный переход человеческого мышления, культуры и общества от теологической стадии к метафизической и затем – к позитивной.[205] Поэтому «социальная динамика» Конта целиком посвящена выведению и подтверждению «закона трех стадий» и тех факторов, которые его обусловливают. Причем О. Конт подчеркивал, что не следует пытаться выстраивать иерархию факторов, сводя движение силы истории к какому–либо одному из них, поскольку все они равнозначны.

Одним из двигателей прогресса, согласно Конту, является человеческий разум, поскольку он всегда стремится к положительному знанию, – таким образом мыслитель психологизирует идею прогресса. Соответственно этому катализатором прогресса выступает в контовской концепции духовная элита – совокупный носитель и проводник идей поступательного развития, несущий эти идеи из поколения в поколение.

Учение К. Маркса[206] о социально–экономических формациях отвергало идеалистическую философию истории и выдвигало на первый план вопрос о материалистическом понимании общественного развития, его объективных диалектических закономерностей.

Маркс был убежден в приоритете экономики, именно поэтому для него фундаментом всякого общества, его «базисом» выступает способ материального производства как совокупность «производительных сил», включающих людей и средства производства, и «производственных отношений», характеризующихся как формой собственности на средства производства, так и соответствующим общественным разделением труда.

История общества предстает как история способов производства, которые, собственно, и выступают источниками общественного развития – основой социокультурной динамики, а смена форм социально–экономических формаций и классовая борьба служили в концепции Маркса ключом к объяснению исторических закономерностей.

Еще одним направлением, тесно связанным с линейно–стадийным подходом к объяснению социокультурной динамики, является собственно эволюционизм, который обращался к решению вопросов взаимосвязи общечеловеческого и национального в культуре, роли личности и народа, соотношения восточных и западных культур, цели и смысла истории. Эволюционизм привлекал многих ученых, наиболее известные его сторонники Л. Морган, Г. Спенсер, Дж. Мак–Леннан, Дж. Леббок, Дж. Фрезер. Но основоположником эволюционной теории развития культур считается английский ученый Э. Тайлор – автор фундаментального труда «Первобытная культура».[207] Его концепция основывалась на нескольких простых положениях, смысл которых сводится к тому, что человечество – единый вид. Что природа человека везде одинакова. Что эволюция общества и культуры повсюду подчиняется одним и тем же законам. Эволюционное развитие при этом идет от простого к сложному, от низшего к высшему. Характер культуры тогда соответствует стадии эволюции, на которой находится общество. Сходства и различия между культурами объясняются прежде всего степенью развитости культур. И путь, пройденный европейскими народами, является общим для всего человечества.

Тайлор рассматривал культуру как сознательно созданное рациональное устройство для улучшения жизни людей в обществе, поэтому, в противовес прежде всего О. Конту, считал разум только одним из проявлений культуры наряду с выплавкой железа, скотоводством, магией. Ему представлялось, что культура движима не столько разумом, сколько силой привычек, инстинктов, простых ассоциаций. Свободная мысль, изобретательство, инновации выглядят чем–то редким, даже экзотическим. Поэтому главная цель исследования культуры заключается в систематизации фактов, в разработке теоретической естественнонаучной основы обществознания – эволюционной теории.

Научная мысль XVIII–XIX вв. была сосредоточена на изучении разнообразия линейных тенденций развития, разворачивающихся во времени и в пространстве. Она оперировала главным образом понятием «человечество вообще» и стремилась отыскать «динамические законы эволюции и прогресса», определяющие магистральное направление человеческой истории. Сравнительно мало внимания уделялось социокультурным процессам, повторяющимся в пространстве (в разных обществах), во времени или в пространстве и во времени. Во многом именно поэтому линейная, европоцентристская концепция социокультурной динамики развития не давала удовлетворительного объяснения эволюции Востока, России и других регионов, находившихся в стороне от развитой западноевропейской цивилизации.

В последней трети XIX в. вышел в свет труд Н. Я. Данилевского «Россия и Европа» (1869), заложивший основы новой парадигмы в объяснении процессов социокультурной динамики и ставший базисом нового научного подхода – цивилизационного (циклического), нового понимания принципов и механизмов культурной динамики общественных процессов.

Для цивилизационного подхода характерно отрицание понятия «общечеловеческая цивилизация». Развитие человечества происходит посредством смены самобытных культурно–исторических типов, и ни об одном культурно–историческом типе нельзя сказать, что он выступает основой и лидером всемирной общественной эволюции. Теоретики цивилизационного направления исходят из идеи постоянного возвращения, круговорота, идеи множественности культур, рассматривая человечество как совокупность исторически сложившихся общностей, каждая из которых занимает определенную территорию и имеет присущие только ей специфические черты, в совокупности образующие особый культурно–исторический тип.

Циклические теории разрабатывались многими философами и историками древности, стремящимися усмотреть определенный порядок, ритм, выявить смысл в хаосе исторических событий. При этом использовались аналогии с космическими ритмами, сменой времен года, биологическими циклами, кругооборотом веществ в природе.

Но только к концу XIX столетия сформировались теоретические концепции, в которых было дано объяснение сложным социокультурным процессам развития.

В культурологических теориях и концепциях мыслители цивилизационного направления – Н. Я. Данилевский, К. Н. Леонтьев, О. Шпенглер, А. Тойнби, П. А. Сорокин, К. Ясперс – истоки динамики культуры видели не в самопроизвольном, «божественном» развитии человеческого духа, не в психике и не в биологической предыстории человечества, а в особенностях специфического уникального развития каждого национального образования.

Основоположником теории культурно–исторических типов является русский ученый Н. Я. Данилевский. В книге «Россия и Европа»[208] он представил человеческую историю разделенной на отдельные и обширные автономные образования – «историко–культурные типы», или цивилизации. Западная – германо–романская цивилизация – лишь одна из многих, которая возникла в истории, так как в реальности общей хронологии, которая могла бы разумно разделить существование человечества на периоды и которая означала бы одно и то же для всех, была бы одинаково важна для всего мира, не существует. Ни одна цивилизация не является лучшей или более совершенной, каждая имеет свою внутреннюю логику развития и проходит различные, только ей свойственные стадии в определенной последовательности.

Русский философ отмечал, что начала цивилизации одного культурно–исторического типа не передаются народам другого типа. Каждый тип сам вырабатывает их для себя при большем или меньшем влиянии чуждых ему цивилизаций, предшествовавших или современных. Влияние одной цивилизации на другую Н. Я. Данилевский допускал лишь в смысле «почвенного удобрения». Всякое же системообразующее воздействие чуждых духовных начал на культуру он абсолютно отвергал. Все культурно–исторические типы одинаково самобытны и из себя самих черпают содержание своей исторической жизни. Но не все они реализуют свое содержание с одинаковой полнотой и многосторонностью.

Н. Я. Данилевский сформулировал основные принципы социокультурной динамики, которые аналогичны процессам, происходящим в живом организме, – это возникновение, рост и закат цивилизаций.

Культурологические идеи Данилевского оказали воздействие на теоретические взгляды К. Н. Леонтьева, который в своем труде «Византизм и славянство»[209] анализирует причины и механизмы социокультурных изменений. Процесс эволюции в органическом мире, по мысли Леонтьева, – это постепенный переход от простого к сложному, постоянная адаптация, с одной стороны, к окружающей среде похожих, родственных организмов, а с другой – индивидуализация от похожих и родственных явлений. Это непрерывный процесс перехода от «невыразительности» и «простоты» к оригинальности и сложности, что приводит к постепенному увеличению сложных элементов. Внутреннее увеличение и одновременно непрерывная интеграция приводят к высшей точке эволюции – высшей степени сложности, которая удерживается некоторой внутренней принуждающей силой.

Согласно Леонтьеву, каждый культурный организм проходит в течение своего жизненного цикла три стадии: 1) первичной простоты; 2) цветущей сложности; 3) вторичного «смесительного упрощения».

Взгляды Данилевского и Леонтьева предвосхитили аналогичные теоретические построения О. Шпенглера. В своем главном труде «Закат Европы»[210] он сделал предметом исследования «морфологию всемирной истории». Шпенглер настаивал на своеобразии мировых культур (или «духовных эпох»), которые рассматривал как неповторимые органические формы, понимаемые с помощью аналогий.

Он отвергал общепринятую условную периодизацию историко–культурного процесса – «Древний мир—Средние века—Новое время». Шпенглер предлагал другой взгляд на эволюцию мировой истории, объясняя ее сменой ряда независимых друг от друга культур, проживающих, подобно живым организмам, периоды зарождения, становления и умирания. Закат всякой культуры, будь то египетская или «фаустовская» (т. е. современная западная), характеризуется переходом от культуры к последней стадии своего существования – цивилизации. Отсюда ключевой принцип его концепции: противопоставление «становящегося» – живого, творческого начала, т. е. культуры, и «ставшего» – мертвого, формализованного, т. е. цивилизации.

Английский историк и социолог А. Тойнби под влиянием идей предшественников разработал свою концепцию культурно–исторического процесса, где речь идет о 21 относительно замкнутой цивилизации. В этом труде Тойнби выделял цивилизации, для которых характерны уникальные универсальные религии, специфические формы правления и институционализации, а также самобытные искусство и философия. (Позже он выделял уже 36 «мертвых» цивилизаций и 5 «живущих» цивилизаций третьего поколения: западно–христианскую, православно–христианскую, исламскую, индуистскую, дальневосточную.) Каждая цивилизация в своем развитии прошла четыре стадии: возникновение, рост, надлом и разложение. Тойнби попытался обосновать эмпирический закон повторяемости общественного развития. Согласно его концепции, эволюция общества осуществляется через «подражание». Если в примитивных обществах подражают старикам и предкам (что делает эти общества статичными), то в «цивилизациях» подражают творческим личностям, что обеспечивает динамику развития. Он отмечает:

Человек достигает цивилизации не вследствие биологического дарования (наследственности) или легких условий географического окружения, а в ответ на вызов в ситуации особой трудности, воодушевляющей на беспрецедентное до сих пор усилие.[211]

В качестве «вызовов» рассматриваются неблагоприятные природно–климатические условия, вторжения соседей и гениальные достижения предшествующих цивилизаций. Если цивилизация достойно отвечает на вызов истории, то она получает импульс к дальнейшему развитию. Если же этот вызов оказался ей не по силам, то происходит надлом цивилизации, а потом – ее упадок. Движущей силой цивилизации, которая дает импульс к поиску ответа на вызов, является ее элита, творческое меньшинство, противопоставленное пассивному большинству.

Одна из важных концепций, где обосновывается гипотеза о нелинейном, циклически–волновом характере исторических процессов, представлена в трудах П. А. Сорокина. Свою теорию круговорота суперсистем он развил в четырехтомнике «Социальная и культурная динамика», введя в научный оборот термин «социокультурная динамика».

В основу модели социально–культурной макродинамики П. Сорокин положил известный принцип цикла исторических эпох. Согласно его модели, в истории каждой цивилизации последовательно и неизбежно сменяют друг друга три типа культуры:

1) чувственный, для которого характерно чувственно–эмпирическое восприятие, где главными ценностями выступают утилитаризм и гедонизм;

2) идеациональный тип, для которого характерна ориентация на сверхчувственные ценности – Бог, Абсолют;

3) идеалистический – смешанный тип, сочетающий черты первого и второго типов.

Каждый из этих трех типов обладает единством ценностей и значений, которое проявляется во всех сферах культуры. Динамику культуры можно представить как движение маятника из одной крайней точки – «идеациональной» – в другую крайнюю точку – «чувственную», и обратно, с прохождением через промежуточную фазу «идеалистической», или интегральной, культуры.

Своеобразие каждого из предложенных типов культуры воплощается в праве, искусстве, философии, науке, религии, структуре общественных отношений и определенном типе личности. Их радикальное преобразование и смена обычно сопровождаются кризисами, войнами и революциями.

Понятие «социокультурная динамика» широко использовалось во второй половине XX в., когда в область научного исследования активно вторгались проблемы развития, изменения и распространения культурных институтов, культурных конфликтов и инноваций, деградации, застоя и кризиса культуры, типологии культурного развития (линейно–поступательные, фазовые, циклически этапные, волновые, инверсионные, маятниковые и другие модели), дифференциации и диффузии культуры, взаимодействия разных культур.

Одним из наиболее интенсивно развивающихся подходов к исследованию динамики культуры становится социально–синергетическая парадигма – комплексное научное направление, вобравшее в себя достижения неравновесной термодинамики, теории управления, теории сложных систем и информации. Синергетика радикально изменила понимание отношений между порядком и хаосом, между энтропией и информацией. Возникло новое видение мира культуры, представляющее состояние хаоса как переходное от одного уровня упорядоченности к другому.

Основание синергетики связано с именами немецкого физика Г. Хакена и лауреата Нобелевской премии, бельгийского физика И. Р. Пригожина.

В 1977 г. вышла книга Г. Хакена «Синергетика»,[212] где была предложена разработанная ученым теория самоорганизации в открытых системах и образования структур из хаоса. Пригожин использовал математическую теорию для описания динамических процессов, происходящих в живом мире. Он пришел к выводу, что стремление к порядку приводит к наименьшей напряженности системы, и в этом проявляется фундаментальный принцип жизни общества.

Один из центральных постулатов в теории – понятие сложных систем. Такие системы имеют место в различных сферах общественной жизни – в науке, в экономике, политике и т. п., а значит, и в культуре в целом. Особо важными являются два аспекта системы: большая размерность пространства и многоуровневая структура. Именно в силу своей сложности системы обладают таким свойством, как неустойчивость (нестабильность). Состояние системы считается устойчивым, если при небольшом отклонении от него система возвращается в это исходное состояние, а неустойчивым – если отклонение от него со временем растет. Сложные системы характеризуются также многообразием нелинейности процессов. Синергетика развивает и новое понимание отношения случайности и необходимости, признавая, что в окружающем нас мире существуют и детерминизм и случайность, поэтому важно проследить, каким образом необходимость и случайность согласуются, дополняя одна другую.

Любая сложная динамическая система (в частности, историческое событие или даже ряд событий) в своем развитии проходит так называемые точки бифуркации, а точнее полифуркации – кризисные моменты, в которых небольшие случайности, колебания (флуктуации) могут стать решающими при выборе направления дальнейшего развития. В синергетике также выделяют катастрофы – резкие изменения поведения системы в ответ на изменение внешних условий.

В рамках теории катастроф появился термин «аттрактор», т. е. тенденция структурирования системы, формирования порядка. Противоположная аттрактору тенденция – стремление системы к хаосу – проявляется через диссипативность (рассеивание) структуры. Таким образом, в рамках синергетики исследуется внутренняя неустойчивость процессов спонтанного упорядочивания систем, когда небольшие воздействия или случайные флуктуации способны привести к крупным последствиям в дальнейшем саморазвитии систем. В сложных, нелинейных системах также характерны процессы самоорганизации, которые обладают следующими особенностями:

♥ развитие происходит через неустойчивость, в точках бифуркации происходит переход в качественно иное состояние;

♥ новое появляется как непредсказуемое, но в то же время имеющееся в спектре возможных состояний;

♥ настоящее не только определяется прошлым, но и формируется из будущего;

♥ в нелинейной среде предзаданы все будущие состояния, но актуализируется в точке бифуркации лишь одно;

♥ хаос амбивалентен по своей сути – разрушителен, но он же и созидателен при переходе в новые состояния;

♥ развитие необратимо, действует «стрела времени» (термин, введенный Н. Моисеевым[213]).

Одним из ведущих отечественных культурологов, создавших оригинальную концепцию культурной динамики в рамках синергетического подхода, был М. С. Каган.[214]

М. С. Каган развивает системный подход во взгляде на культуру, которая является для него составной частью более широкой системы – бытия вообще, существующего в трех основных взаимосвязанных формах: природа—общество—человек. А культура как порождение человеческой деятельности становится четвертой, интегральной формой бытия, охватывающей все три сферы в равной степени.

Уже из этого видно, что культура включает в себя три сложных уровня, именно поэтому, отмечает М. С. Каган, при осмыслении столь сложного феномена, как культура, необходимо применять синергетический подход, т. е. рассматривать ее как процесс, детерминированный изнутри и обусловленный стремлением человека к самостоятельной, свободной и целенаправленной деятельности.

Культурная динамика, по мысли философа, соотносится с законами, которые действуют в физических процессах, т. е. переход от одного уровня культурной организации к другому совершается через разрушение сложившегося порядка (энтропии). Затем уровень энтропии падает, и на смену ему приходит уровень более совершенного порядка. Таким образом, история культуры проходит через этапы чередования состояний гармонии и хаоса.

В синергетических моделях культура и общество предстают как неравновесные системы особого типа. Культура как антиэнтропийный механизм, развиваясь, увеличивает энтропию в других системах и приводит к периодическим антропогенным кризисам.

Современный взгляд на культуру предполагает, что культура – это не просто система, а открытая, сложноорганизованная, саморазвивающаяся система. То есть культура развивается в соответствии с некими общими законами самоорганизации материи, что вынуждает культуру как открытую систему обмениваться энергией (информацией) с окружающей средой. Отсюда вытекает, что любые изменения в системе будут носить системный характер, например, невозможно поменять экономическую систему без изменения ценностных установок в обществе, которое эту экономику создает, и, соответственно, наоборот. Таким образом, синергетическая модель эволюции обнаруживает широкие перспективы для понимания, а следовательно, и для решения разного рода социокультурных проблем.

Культурная динамика исследует изменения, которые происходят в культуре и человеке под воздействием внешних и внутренних сил. В рамках теории культуры можно провести следующую классификацию источников, формирующих и поддерживающих изменения в культуре:

1. Динамические процессы, которые в культуре различают по месту и длительности.

Так, крупномасштабными изменениями в культуре считают интервалы времени в 100–1000 лет (цивилизационные сдвиги), микромасштабными – периоды от 25–30 лет (время активной жизни в культуре одного поколения) до 100 лет, быстропроходящими – от одного месяца до нескольких лет (например, сезонные изменения моды, жаргон молодежной культуры, которые не способны закрепиться в глубоких пластах культурной жизни).

2. Культурная инноватика – культуротворчество, появление новых элементов или их комбинации в культуре.

К категории инновации относятся открытия и изобретения, которые несут новое знание о мире либо новые технологии освоения этого знания. Носителями новаторства, как правило, выступают творческие личности или новаторские группы, выдвигающие новые идеи, нормы, способы деятельности, которые отличаются от принятых в данном обществе. Большую роль в реализации этих идей играет степень готовности общества воспринимать те или иные открытия. Всякое нововведение обречено на затмение, отторжение, если оно не встречает понимания со стороны общества. Особенно сильное отторжение нововведений обнаруживают традиции общества. Поэтому, появившись, они обречены либо на скорое забвение, либо на использование в узких границах. Компас, порох, бумага, спички, фарфор – все это изобретения, первенство в которых принадлежит китайцам. Однако к кардинальному перевороту в образе жизни они не привели, хотя ими и пользовались. Зато малой доли этих изобретений, часть из которых была сделана европейцами самостоятельно (производство фарфора, книгопечатание), а часть позаимствована, оказалось достаточно, чтобы произвести настоящий переворот в образе жизни общества.

Изобретения и открытия распространяются на другие культуры тремя основными способами.

1. Культурные заимствования (целенаправленное подражание). Понятие культурных заимствований указывает на то, что и как именно перенимается: материальные предметы, научные идеи, обычаи и традиции, ценности и нормы жизни.

Один народ заимствует у другого не все подряд, а лишь то, что:

а) является близким и понятным, нужным его собственной культуре, т. е. то, что смогут оценить и использовать аборигены;

б) принесет явную или скрытую выгоду, поднимет престиж народа, позволит иметь некоторое преимущество перед другими народами;

в) отвечает аутентичным потребностям данного этноса, т. е. удовлетворяет такие фундаментальные потребности, которые не могут удовлетворить культурные артефакты и культурные комплексы, находящиеся в его распоряжении.

2. Культурная диффузия (стихийное распространение). Культурная диффузия – это взаимное проникновение культурных форм, образцов материальной и духовной подсистем при их соприкосновении, где эти культурные элементы оказываются востребованными, заимствуемыми обществами, которые ранее подобными формами не владели.

Культурное соприкосновение может не оставить никакого следа в обеих культурах, а может закончиться равным и сильным влиянием друг на друга, либо не менее сильным, но односторонним влиянием.

Каналами диффузии служат миграция, туризм, деятельность миссионеров, торговля, война, научные конференции, торговые выставки и ярмарки, обмен студентами и специалистами и др.

3. Независимые открытия. Это означает, что одно и то же изобретение сделали независимо друг от друга в разных странах в приблизительно одном временном отрезке. Независимые изобретения – это открытие одних и тех же культурных форм в разных культурах как следствие действия одних и тех же потребностей или объективных условий.

Среди факторов, влияющих на характер заимствований, выделяют следующие:

♥ Степень интенсивности контактов, проявляющих себя в культурной экспансии (от лат. expansio – распространение), в процессе которой общество борется за сферы влияния своей национальной культуры и выход ее за первоначальные пределы или государственные границы. Постоянное или частое заимствование обществ ведет к быстрому усвоению инородных элементов. Так, люди, живущие на национальных окраинах или в торговых центрах, обычно быстрее усваивают элементы других культур, чем жители глубинки.

♥ Условия контактов: насильственное навязывание культуры неизбежно порождает реакцию отторжения, сопротивления «оккупационной культуре».

♥ Состояние и степень дифференциации общества. На процесс заимствования влияет степень готовности общества к усвоению инородных новшеств, что означает и наличие той социальной группы, которая может принять эти нововведения в своем образе жизни.

Воспроизводство культуры, или трансмиссия, т. е. межпоколенная трансляция культуры посредством социализации и инкультурации молодого поколения, освоения им совокупного социокультурного опыта, усвоение традиций и способов коммуникаций, освоение культурного наследия, характерного для данного общества, что, в свою очередь, и является процедурой воспроизводства этого общества как целостной, устойчивой и специфической человеческой общности, – все это относится к механизмам передачи культурного наследия.

Благодаря культурной трансмиссии каждое последующее поколение получает возможность начинать с того, на чем остановилось предыдущее, т. е. происходит культурная аккумуляция опыта предшествующих поколений. В результате аккумуляции происходит образование культурного наследия, т. е. материальной и духовной культуры, которая создается прошлыми поколениями и передается следующим как нечто ценное и почитаемое. В ней сохраняется все то, что на том или ином этапе было создано в духовной культуре общества, включая и то, что на время было отвергнуто, но позднее вновь нашло свое место в обществе.

Разновидностью культурной трансмиссии является фундаментализм. Тесно связанный с религиозной практикой, он ориентирован на репликацию культурных образцов, их очищение от наслоений времени и сохранении их в неприкосновенности. Это крайнее социокультурное направление, которое проявляет себя как реакция на ускоренный распад традиций и ценностей в странах, где модернизация наталкивается на активное сопротивление со стороны общественного сознания.

История человечества свидетельствует, что ни одно общество не стоит на месте: оно либо идет вперед, и когда сумма позитивных последствий крупномасштабных изменений в обществе превышает сумму негативных, мы говорим о прогрессе, либо застывает на месте, и тогда мы говорим о регрессе.

Различают разные виды социокультурного движения.

Реформистский – приводит к частичному усовершенствованию в какой–либо сфере жизни, постепенные преобразования не затрагивают основы существующего социального строя. Реформы имеют целенаправленный, заранее планируемый и определенным образом организуемый характер.

Революционный – влечет комплексное изменение всех или большинства сторон общественной жизни, затрагивает основы существующего строя. Этот вид реализуется скачкообразно и представляет собой переход общества из одного качественного состояния в другое. Наряду с реформистским и революционным развитием некоторые исследователи выделяют то, что называется культурным лагом. «Культурный лаг» – понятие, введенное У. Осборном[215] (1922), совпадающее по своему смысловому содержанию с понятием «запаздывание развития». С помощью термина «культурный лаг» описывают ситуацию, когда одни части культуры изменяются быстрее, а другие – медленнее. У. Осборн предположил, что ценностный мир человека не успевает приспосабливаться к слишком быстрым изменениям в материальной сфере. Особенно страдает от этого молодежь. Ее духовный мир не способен меняться столь же динамично, как это происходит с материальной сферой. Поэтому между культурной и социальной динамикой происходит разрыв во времени. В обществе уже появились технологические изобретения, а культурной и социальной адаптации к ним не произошло.

Таким образом, общество, сохраняющее определенную меру устойчивости и стабильности, имеет больше возможностей для результативного усвоения нового без разрушительных последствий для своего развития.

А. Я. Флиер,[216] о котором мы уже говорили, предлагает в процессе исследования социокультурной динамики учитывать также фактор социокультурной деструкции. Он определяет ее как процесс снижения уровня системно–иерархической структурированности, сложности и полифункциональности культурного комплекса какого–либо сообщества в целом или отдельных подсистем этого комплекса, т. е. полной или частичной деградации данной локальной культуры как системы. По его мнению, всякая локальная культура включает в себя и определенный пласт внесистемных явлений («маргинальных полей» и других феноменов), хотя ее социально интегрирующее ядро представляет собой сравнительно жестко структурированную и иерархизированную систему ценностных ориентаций, форм и норм социальной организации и регуляции, языков и каналов социокультурной коммуникации, комплексов культурных институтов, стратифицированных образов жизни, идеологии, морали и нравственности, церемониальных и ритуальных форм поведения, механизмов социализации и инкультурации личности, нормативных параметров ее социальной и культурной адекватности, приемлемых форм инновативной и творческой деятельности и т. п.

Социокультурная деструкция ведет к дисфункции целостности и сбалансированности культурной системы, что приводит к понижению возможности эффективного регулирования социальной жизни людей и нарастающей маргинализации населения.

Подводя итоги рассмотрению проблем социокультурной динамики, которые были представлены лишь в самом общем виде, следует отметить, что динамические процессы в культуре – явление многофакторное, они носят сложный характер, что обусловливает наличие плюралистических теоретических позиций у их исследователей. Построение моделей социокультурной динамики зависит от научной школы и времени их появления, от научных предпочтений исследователя и той познавательной задачи, которая в этом процессе решается. В той или иной степени модели направлены на понимание социокультурных изменений, которые позволяют более глубоко увидеть и понять смысл культуры как таковой.

В рамках осмысления социокультурной динамики, как было показано выше, развивались представления о разных типах культур, возникавших и исчезавших в истории человечества. Проблемы исторической типологии культур являются до сих пор актуальными в теоретической культурологии.

6.3. Исторические типологии культур

Итак, очевидно, что историю культуры в ее динамике исследователи видят по–разному, чаще всего – как смену во времени некоторых типов культур, выявляя нечто общее, типичное, что характерно для культур или цивилизаций, во многом разных, в определенные исторические периоды.

Считается, что каждому крупному историческому этапу соответствует свой тип культуры. У историков и культурологов–эволюционистов давно выработано и до сих пор действует деление культур на первобытную, культуру древних цивилизаций, средневековую, культуру эпохи Возрождения, Нового времени и современную (индустриальную и постиндустриальную).

Согласно марксистской концепции истории культуры, в основании такого деления – различия в характере орудий труда, способах производства и отношениях между людьми, складывающихся в процессе производства (рабовладельческих, феодально–крепостнических, буржуазных). Эти отношения в конечном счете определяют особенности культур разных типов.

Такая историко–культурная типология принята в истории европейской цивилизации и не учитывает, или слабо учитывает, региональную специфику культур. Поэтому такую типологию обычно дополняют делением культур на Западные и Восточные, реже – на культуры Севера и Юга.

Правда, есть и попытки типологизировать культуры более комплексно, исходя из своеобразия места их развития (климата, ландшафта и т. д.) и основных типов хозяйствования, а также в других вариантах типологизации.[217]

Тогда более или менее отчетливо выделяются типы охотничье–собирательских культур, скотоводческих, земледельческих. Причем последние иногда подразделяются на речные земледельческие, земледельческие морские и, вместе с тем, торговые. Для всех охотничье–собирательных культур характерны хозяйство присваивающего типа и целый ряд особенностей, определяющих их типологическое единство.

Все скотоводческие культуры по ряду признаков однотипны, так как связаны с общим для всех кочевым образом жизни. Ни в одной из них не развиваются, например, ни архитектура, ни скульптура. Зато развит героический эпос. В развитии, скажем, древних цивилизаций в разных местах Земли огромную роль играли великие реки (Нил, Тигр и Евфрат, Хуанхэ и др.). На этих реках складывались мощные ирригационные системы (обеспечивавшие высокую эффективность земледелия) и возникали так называемые речные земледельческие, вертикальные культуры, при всех их различиях во многом схожие. Схожие по устремленности мировоззрения вверх и вниз, по высокой значимости обожествления Солнца и Неба (столь важных для земледелия), по жестко централизованному деспотическому характеру управления, по существенной замкнутости, малой продуктивности движения вдаль и вширь. Для всех этих культур (Древний Египет, Древняя Индия, Месопотамия и др.) характерно, к примеру, развитие архитектуры, устремленной ввысь, к небу и выражающей сверхчеловеческий масштаб могущества власти божественных правителей.

В то же время культура Древней Греции, например, скорее морская и торговая, резко отличается от культур речных земледельческих. Отличается устремленностью как раз к распространению вдаль и вширь, тяготением к более «демократическим» способам управления, утверждением значимости человека, порой как бы соревнующегося с богами. И та же архитектура Древней Греции и вообще ее искусство ориентированы на человеческий масштаб. И сами боги обрели облик прекрасных совершенных людей.

В такого рода типологии в истории культуры далеко не все хорошо укладывается. Есть трудности с отнесением к определенному типу своеобразной славянской культуры. Культуры Нового времени и современные с еще большим трудом могут быть классифицированы по типам при комплексной типологизации.

Не все культурологи придерживаются историко–эволюционных представлений о развитии культуры человечества как смены вышеуказанных крупных типов. Ибо уж слишком велики различия между культурами, казалось бы, однотипными.

В XIX и XX вв. появились концепции так называемых локальных культур (или цивилизаций), о которых уже было упомянуто в предыдущем разделе. Н. Я. Данилевский первым выступил с утверждением:

Всякое племя или семейство народов, характеризуемое отдельным языком или группою языков, довольно близких между собою для того, чтобы сродство их ощущалось непосредственно, без глубоких филологических изысканий, – составляет самобытный культурно–исторический тип, если оно вообще по своим духовным задаткам способно к историческому развитию и вышло уже из младенчества.[218]

Сам он выделил индийский, персидский, греческий, римский, германский (или германо–романский), славянский и некоторые другие типы культур.

Независимо от него, О. Шпенглер в своей книге «Закат Европы» различал: аполлоническую, фаустовскую и магическую души культур. Наряду с этим он выделил типы культур: египетской, вавилонской, китайской, западноевропейской, становящейся русско–сибирской и иных.

Английский исследователь А. Тойнби сделал акцент на различиях исходного для формирования культур религиозного духа. И в соответствии с этим обозначал типы культур как западно–христианский, православно–христианский, исламский, индуистский и т. д.

И для Данилевского, и для Шпенглера, и для Тойнби развитие разных типов культур не означало некой единой линии прогрессивного движения. Динамика типов культур оказывалась более или менее спонтанной, не системной.

Таким образом, рушились представления о едином «древе» человеческой культуры, ветви которого могли переплетаться, отсыхать, но направленность «ствола» была определенной.

Помимо этих представлений о типах культур, есть и другие. В предыдущем разделе было сказано об особом подходе к динамике культуры П. А. Сорокина, который типологизировал культуры в соответствии с ценностями, доминантными в каждом из типов. Сорокин, что уже было отмечено, выделил в истории человечества три разных типа культур (чувственный, идеациональный, идеалистический). В учебном пособии С. Н. Иконниковой[219] подробно освещена сорокинская типология. Дополняя то, что об этом сказано в предыдущем разделе нашей книги, достаточно кратко охарактеризовать своеобразие каждого из типов культур согласно типологии Сорокина.

Для идеациональной культуры (культуры брахманов Индии, буддистской, ламаистской, греческой с VIII по конец VI в. до н. э., европейской средневековой) доминирующими ценностями являются ценности религиозные. Особенно выразительно этот тип культуры реализовался в европейском Средневековье, когда все элементы культуры «выражали один и тот же высший принцип объективной действительности и значимости: бесконечность и сверхчувственность божества, Бога вездесущего, всемогущего, всеведущего, абсолютно справедливого, прекрасного, создателя мира и человека».[220] При этом потребности и цели человеческой деятельности имеют, вообще говоря, преимущественно духовный характер. Идеал жизни – аскетизм, жития святых.

Для чувственной, или сенситивной, культуры (например, европейской XVI в.) доминирующим стал новый принцип – утилитарный, светский. И потребности и цели деятельности обрели материально–практический характер. Их удовлетворение – важнее всего (даже спасения души). Чистая, возвышенная духовность отходит на задний план. Все подчиняется чувственным наслаждениям, практической пользе, утилитарной разумности.

В идеалистическом типе (смешанном) преимущество отдается высоким нравственным ценностям. Но в этом типе сбалансировано–таки соотношение ценностей материальных и духовных. И есть стремление к минимизации всех потребностей – и духовных и телесных, – когда человек удовлетворяется самым малым. Этот тип культуры не реализовался сколь–нибудь существенно. Он характерен для некоторых социальных групп.

Сорокин подчеркивал, что в чистом виде каждый из типов не существовал никогда. И если чувственная доминанта современной культуры разрушается, это не означает гибели культуры. По–видимому, после того как этот тип культуры исчерпает свои возможности, появится новый, с другой ценностной доминантой.

В наше время нет единой устойчивой исторической типологии культур. Типологизируют культуры, исходя из целей исследования или для удобства описания культурно–исторического процесса.

Вообще же, культура человечества предстает перед нами не только в историко–типологическом аспекте как совокупность культур, существенно разнящихся, но и в аспектах этнонациональности, региональности, в социальных планах.

7. КУЛЬТУРА И КУЛЬТУРЫ

7.1. Общечеловеческое, этнонаииональное и региональное в культуре

Разнообразие культур, ушедших в историческое прошлое и существующих ныне, предстает взгляду исследователя как безбрежный океан археологических артефактов, мертвых и живых языков, памятников архитектуры и изобразительного искусства, эпиграфики, словесности (устной и письменной), религиозных и мыслительных традиций, календарей и хронологий, музыкальных форм, театрального искусства, мозаики социокультурных феноменов повседневности и многих иных аспектов этнического и национального культуротворчества.

Сравнительное изучение этнических культурных традиций отчетливо демонстрирует различия между ними, особенно рельефно наблюдаемые на уровне социокультурных практик. Разные народы придерживаются неодинаковых правил застольного этикета, по–разному одеваются, обустраивают жилище, празднуют бракосочетание, воспитывают и обучают детей, провожают умерших в последний путь. Культурные различия в жизнедеятельности этносов многочисленны и очевидны. Так, во время трапезы у народов Южной Азии принято брать пищу непосредственно руками (причем только правой рукой), на Дальнем Востоке пользуются палочками, в Европе – столовыми приборами. Проводя погребальный ритуал, одни этносы кладут тело покойного в гроб и закапывают в землю, другие кремируют на костре, третьи подвешивают погребальный гамак в ветвях деревьев, четвертые относят своих умерших на специальные территории, предназначая их в пищу птицам и диким животным.

Однако ни один из народов, населяющих нашу планету, не обходится без правил застольного этикета, без похоронных ритуалов и принятых способов выражения скорби, без обрядового оформления бракосочетания, без норм межпоколенного общения и иных нормативных социокультурных практик, обусловленных единством человеческой природы и мышления.

И действительно, правила и способы приема пищи в разных культурах различаются, но человеческие существа не способны обходиться вовсе без пищи и питаются именно как люди, т. е. члены социальной общности, обладающей определенной культурной традицией. Аналогично и с воспитанием подрастающего поколения: носители любой культуры воспитывают своих детей, научая их нормам, мужским либо женским образцам поведения, правилам межпоколенного общения и всему тому, что принято в культуре данного народа, ибо в противном случае под угрозой оказалось бы выживание.

Иными словами, в жизнедеятельности разных народов прослеживаются культурные формы, отмеченные единообразием своих черт. Это единообразие обусловлено наличием универсальных алгоритмов социокультурного мышления, обеспечивающих выживание и воспроизведение этносов. Наличие любого универсального алгоритма объясняется необходимостью решения задач по удовлетворению базовых потребностей людей как членов социальной общности.

Постановка задачи – это поиск ответа на вопрос, что нужно сделать, чтобы обеспечить достижение результата, а найденный алгоритм социокультурного мышления определяет собой последовательность действий. Например, тело умершего необходимо похоронить, так как разлагающемуся трупу не место на территории, где протекает жизнь членов социальной общности. Универсальный алгоритм социокультурного мышления реализуется в ритуальных действиях, связанных с погребением и выражением скорби по усопшему. При этом культурные различия между этносами проявляются в конкретном воплощении универсального алгоритма, т. е. в принятых правилах и способах погребения, в образцах поведения скорбящих (плач, формулы причитания или же молчание, сдержанность и т. д.), в оформлении траура и пр.

Культурные формы, обусловленные универсальными алгоритмами социокультурного мышления, характеризуют общее, свойственное всем культурам. Поэтому они были определены теоретическим понятием «универсалии культуры», или «кросскультурные универсалии». Различия в конкретном воплощении той или иной универсалии культуры указывают на особенное, т. е. на специфику этнических или национальных культурных традиций.

Причины возникновения и социальные функции подобных универсалий культуры достаточно глубоко изучены антропологами, этнографами и этнологами. Но гораздо менее известен генезис кросскультурных универсалий, обнаруживающихся при сравнительном исследовании мифологий народов мира, храмов и иных культовых сооружений, созданных в весьма отдаленных друг от друга регионах мира и посвященных различным религиям, и прочих высоко символических произведений культур, никогда не соприкасавшихся между собой.

Почему мировая ось на многих мифологических картинах мира представлена образом древа или горы? Чем объясняется сходство в целом ряде африканских и южноамериканских мифологических сюжетов? Отчего так похожи древние пирамиды на территориях Египта и Мексики? В силу каких причин ослепительная белизна гималайских снегов и стен Евлохиевского собора Московского кремля в равной степени символизируют высшую духовную чистоту, хотя культуры Индии и России столь же мало походят одна на другую, как индуизм и православие? Ответы на эти и многие другие подобные вопросы еще не найдены.

Обнаружение таких феноменов сходства заставляло ученых задуматься, в каком случае следует говорить о заимствованиях культурных форм, а в каком – об универсалиях культуры? В настоящее время согласованная позиция исследователей состоит в том, что единообразие, характерное для многих (или только отдельных) культурных форм в пределах того или иного региона, проистекает, как правило, из долгосрочных контактов двух или нескольких этнических общностей, населяющих его.

Если же такое единообразие наблюдается в культуротворчестве народов, никогда не вступавших в контакт друг с другом, то попытки объяснить его социокультурными заимствованиями окажутся заведомо бесплодными. В таких случаях необходимо констатировать наличие универсалий культуры, хотя проблема их происхождения до сих пор не решена.

Задача выявления кросскультурных универсалий тесно связана с вопросом о соотношении общечеловеческого, этнонационального и регионального в культуре. Этот вопрос решается в науке с позиций двух теоретических подходов – аксиологического и антропологического. Первый из них сложился в эпоху Просвещения и базируется на теоретическом представлении о мировой культуре как целостности, находящейся в процессе исторического развития.

Второй – антропологический – сформировался на основе сравнительного изучения социокультурного разнообразия человеческой деятельности. Этот подход направлен на построение таких универсальных моделей культуры, которые состоят из элементов, свойственных всем человеческим общностям.

Согласно аксиологическому подходу, в каждой из этнических и национальных культур создаются ценности, имеющие общечеловеческое значение. Этот неоспоримый факт становится очевидным в диалоге культур, когда достижения одного этноса или нации, становясь известными другим, позитивно принимаются большими социальными общностями и начинают играть значительную роль в их социокультурном развитии.

Общечеловеческая составляющая присутствует в научных открытиях, изобретениях, произведениях художественной культуры и литературы, в выдающихся по своей эстетической ценности архитектурных памятниках. Так, изобретение радио и телевидения несомненно имеет общечеловеческое значение в развитии научно–технического прогресса и международного культурного обмена. А такие великие произведения русской национальной культуры, как романы «Война и мир» Л. Н. Толстого, «Преступление и наказание» и «Братья Карамазовы» Ф. М. Достоевского, ставшие известными далеко за пределами России, позволили миллионам людей во многих странах мира по–новому задать себе вопросы о смысле человеческой жизни, о нравственных ценностях – религиозных и светских, о совести и свободе воли.

Не меньший общечеловеческий вклад принадлежит и культурам, являющимся аналогами первобытности. В настоящее время, когда человечество осознало опасность бездумного покорения природы, ученые во всем мире по–новому оценили экофильность (неразрушительное отношение к окружающей среде), свойственную хозяйственной деятельности и образу жизни американских индейцев, народов Крайнего Севера (Приамурья, Восточной Сибири, Сахалина), аборигенов Австралии и других бесписьменных этносов.

В экофильных культурах «примитивных» народов были выработаны такие технологии ведения хозяйства и социокультурные образцы (паттерны) потребления, которые позволяют человеку жить в ладу с природой. Так, для обработки шкур животных в экофильных культурах применяются натуральные вещества, не отравляющие окружающую среду, при изготовлении одежды и строительстве жилищ природное сырье используется практически без отходов.

Любой этнос, принадлежащий к экофильному типу культуры (оседлой или кочевой), относится к территории своего расселения как к сакральной «земле предков», обеспечивающей выживание. Людям не приходит в голову вырубать и выставлять на продажу родные леса, планомерно истреблять пушных зверей или крокодилов ради наживы, осушать болота или распахивать тундру, ибо действия, разрушающие среду обитания, приведут к гибели этноса. Сакрализация природы в культурах, являющихся аналогами первобытности, порождает эко–фильные алгоритмы социокультурного мышления.

Разумеется, общечеловеческое значение экофильных культур состоит не в том, чтобы предложить миру неолитический идеал в качестве «светлого» экологического будущего, авих трансформирующем влиянии на ментальность «цивилизованных» народов. Знакомство с экофильным способом существования позволяет экономически развитым нациям иначе взглянуть на собственную культуру – увидеть свойственные ей экоцидные (убивающие природу) черты. Благодаря этому новому взгляду формируется и укрепляется экологическое сознание – понимание неприемлемости разрушения природы как невосполнимого ресурса выживания.

Повсеместно в мире среди обычных людей, и прежде всего молодежи, наметилась тенденция критического отношения к бездумному потреблению природных благ и загрязнению окружающей среды. Ученые–экологи в союзе с культурологами и социологами культуры разрабатывают и пропагандируют экофильные социокультурные модели жизнедеятельности, сочетающие в себе достижения научно–технического прогресса и развивающегося экологического сознания. Очень важным направлением экофильного социокультурного моделирования выступает проблема утилизации отходов.

Однако невозможно умолчать и о том, что сами экофильные культуры проиграли в историческом диалоге с развитыми цивилизациями. Недаром свою книгу о южноамериканских индейцах великий французский антрополог К. Леви–Стросс назвал «Печальные тропики»:[221] культуры, аналогичные первобытным, не выдерживают того неуклонного давления, которое современная экономика оказывает на природную среду. Вырубаются леса Амазонии и Золотая тайга, в тундре и акватории Тихого океана близ Сахалина разрабатываются нефтяные месторождения. «Земли предков» сжимаются и сжимаются, подобно шагреневой коже. Разрушающая природу хозяйственно–экономическая деятельность ставит под угрозу существование экофильных культур.

И все же для их спасения предпринимаются определенные шаги: резервируются заповедные территории, создаются этнографические поселения, т. е. своеобразные социокультурные музеи. Посещая такие места, туристы со всего мира могут на время погрузиться в атмосферу законсервированной экофильной этнокультурной традиции, поразмыслить о жизни в гармонии с природой.

Некоторые антропологи и социологи культуры критически относятся к этническим резервациям и этнографическим поселениям, усматривая в них «инсценированную подлинность» – своеобразный социокультурный «антиквариат», выставленный на всеобщее обозрение. В определенной степени такая критика справедлива, но вместе с тем верно и другое: там, где государство не вкладывает средства в создание этнографических поселений, экофильные культуры прекращают свое существование и уходят в забвение.

В последние десятилетия стал очевидным и еще один аспект общечеловеческого вклада культур, являющихся аналогами первобытности, – экопсихологическая компетентность, обеспечивающая выживание в условиях дикой природы. Дело в том, что вненаучные знания, которыми располагают и на которые опираются носители «примитивных» культур, не исчерпываются суммой практических сведений об окружающем мире. Мифологическая картина мира, свойственная таким культурам, включает в себя совокупность представлений о том, каким следует быть человеку в тех либо иных ситуациях, как должно «возделывать» свою психику, чтобы быть, например, удачливым в охоте или победить болезнь, не имея целебных снадобий, без жгута остановить кровотечение или одним возгласом отогнать стаю голодных хищников.

Подобное искусство управления психикой и телом, получившее известность благодаря этнологическим исследованиям, вызывает все больший интерес у жителей современных мегаполисов, где человеческие потребности обеспечиваются объемным научно–техническим ресурсом. Жилищные удобства, компьютеры, мобильная телефонная связь, автотранспорт, авиалинии, широкий ассортимент лекарств и медицинских услуг – все это и многое другое, казалось бы, стопроцентно гарантирует выживание. Но если внезапно отключается электричество или оказываются в дефиците другие энергоносители, может начаться хаос, ставящий под угрозу жизни людей. Именно поэтому людям особенно важны навыки выживания, известные материально бедным «примитивным» культурам.

Чем отчетливее современный горожанин осознает зависимость собственного выживания от технологического жизнеобеспечения, тем острее он ощущает собственную слабость и тем более важным и общезначимым представляется ему экопсихологический опыт культур, тысячелетиями обходившихся без чудес науки и техники. Об этом свидетельствуют такие явления, как растущая популярность книг, посвященных ученичеству у шаманов и колдунов (например, серия книг К. Кастанеды о мексиканском индейце – знатоке народной магии доне

Хуане) и одиночным экспедициям исследователей бесписьменных культур.

Резюмируя сказанное, необходимо отметить, что аксиологический подход к выявлению соотношения общечеловеческого, национального и этнического в культуре тесно связан с проблемой взаимопознания народов, и именно в этой проблеме кроется слабость данного подхода. Насколько и для кого может сделаться очевидной общечеловеческая ценность музыки Моцарта, Бетховена, Чайковского, романов Бальзака и Р. Музиля, живописных полотен и офортов Гойи? Как понять людям, воспитанным в традиционной исламской культуре, общечеловеческую значимость византийской иконописи или буддийских культовых статуй Индии? Какие мысли о великих достижениях человеческого гения возникнут у обитателя лесов Амазонии при виде раритетного экземпляра первопечатной книги или новейшего образца компьютерной техники?

Пытаясь ответить на подобные вопросы, мы придем к парадоксальному выводу: общечеловеческое в культуре может быть доступно только универсально образованным и просвещенным личностям, наделенным умением извлекать общечеловеческое из национального и этнического культурного достояния.

Разумеется, в определенной степени такой вывод верен, и именно культурологи и историки культуры являются теми, кто по роду своей профессиональной деятельности исследует и популяризирует достижения и ценности различных культур и способствует их освоению в процессе расширяющихся международных коммуникаций – внешних и внутренних культурных контактов. В этом и состоит просветительская роль культурологов как компетентных посредников в диалоге культур.

С точки зрения иного – антропологического – подхода вопрос о соотношении общечеловеческого, национального и этнического в культуре должен решаться путем разработки универсальной модели, выявляющей общее и особенное в организации человеческой деятельности. Исследователи, приступившие к ее конструированию в 30–40–е гг. XX в., – Г. П. Мердок, Б. Малиновский, К. Уисслер и другие – выбирали элементы, свойственные всем известным культурам: система родства, организация общества, совместный труд и разделение труда, возрастное деление, календарь, образование, этикет, религиозные культы, жилищное строительство, декоративное искусство, запрет на инцест и т. д.

Список таких элементов у разных исследователей совпадал не полностью, но принцип его составления оставался единым. При дальнейшем анализе каждого элемента в отдельности общечеловеческое в культурах выявлялось все более отчетливо. Так, похоронные обряды во всех культурах связаны с выражением скорби, со специальными способами обращения с телом покойного, с особыми ритуальными действиями, защищающими участников церемонии от злых сил и закрывающими «ворота смерти».

Поиски такой совершенной модели, в которой общечеловеческое прочерчивалось бы наиболее отчетливо, натолкнули исследователей на необходимость отказаться от поэлементного сопоставления культур и перейти к их системному сравнению. Эта новая концептуальная постановка проблемы привела американских антропологов Д. Аберле, А. Коэна, А. Дэвиса к разработке универсальной социокультурной схемы. Ученые исходили из представления о культуре как системе, схематично обозначенной девятью векторами:

♥ адаптация общества к природе и воспроизводство населения;

♥ разделение и распределение социальных ролей;

♥ коммуникация;

♥ ориентиры познания;

♥ общепринятые цели;

♥ нормативное регулирование;

♥ регулирование эмоций;

♥ социализация;

♥ контроль за девиантными формами поведения.

Указанные позиции рассматривались как функциональные уровни, характеризующие общечеловеческую универсальность любой культуры и обеспечивающие ее выживание как системы. При изучении отдельно взятых этнических и национальных культур каждая из этих девяти позиций наполняется конкретным содержанием, позволяющим отчетливо выявить общее и особенное в культуротворчестве народов.

Под этим углом зрения особый интерес представляют контактные культурные зоны – регионы, составляющие неотъемлемую часть пространства национальных культур. Историческое взаимодействие этносов, неизбежно сопровождающееся социокультурными заимствованиями, формирует региональные особенности культуры. Ярким примером тому служит культурное пространство России, ни один из регионов которой не походит на другие. Русский этнос, раздвигая границы своего расселения, вступал в устойчивые контакты с автохтонными (местными) народами. Толерантная, духовно отзывчивая русская культура приобретала черты регионального своеобразия, обусловленного взаимными социокультурными заимствованиями, межэтническими браками, уважением к чужим традициям. Русские учились у местных народов способам выживания в новых географических условиях и щедро делились с ними собственными культурными ценностями. И именно в результате этих процессов осваиваемые русскими территории становились историко–культурными регионами России, а не насильственно удерживаемыми колониями.

7.2. Пространственные ориентиры культуры: Запад–Восток, Север–Юг

Критические размышления ученых о понятии «мировая культура», сформировавшиеся в эпоху Просвещения, позволили выявить две равно неприемлемые тенденции в культурологическом познании: универсалистскую и уникалистскую. Первая выражается в стремлении неправомерно объединить (и тем самым унифицировать) различные, не сводимые друг к другу культуры под общим знаменателем идеи прогресса – всемирного поступательного развития. Вторая акцентирует уникальность локальных культур, усматривая в них автономные и несовместимые друг с другом (т. е. не поддающиеся классификации) единичные феномены.

В поисках золотой середины между обеими крайностями культурологическая мысль XX в. сосредоточилась на сравнительно–историческом и сравнительно–типологическом изучении моделей культурной идентичности. Важным методологическим ключом в исследованиях такого рода выступал принцип разделения культур на восточные и западные.

Следует отметить, что на всем протяжении прошлого столетия в культурологическом дискурсе Запад и Восток выступали в качестве парных категорий, характеризующих не только топологическую (пространственную) дислокацию культур в едином мировом пространстве, но и их ценностно–смысловую поляризованность. Запад и Восток рассматривались учеными с точки зрения парадигматики – конструирования таких условных теоретических образчиков (парадигм), которые позволяли бы продемонстрировать противоположность и единство человеческих культур. И действительно, если мы определяем какую–либо культуру как восточную, это одновременно свидетельствует, что в нашем сознании имеется представление о западных культурах, и наоборот.

Парадигматика Запад–Восток обычно сводится к предельно обобщенному сравнительному осмыслению двух систем культурных координат. Так, например, Запад развивает технический принцип освоения мира, Восток – нравственно–религиозный; Запад выступает инициатором инновационных технологий, Восток предлагает духовные инициативы (все мировые религии пришли с Востока);Запад акцентирует роль личности, индивидуальной творческой активности, Восток – роль коллектива, общины; Запад именует себя «постхристианским миром», подчеркивая тем самым факт секуляризации духовной жизни, Восток бережно сохраняет исторически сложившиеся религиозные устои «исламского мира», «даосско–конфуцианского мира», «буддийского мира», «индусского мира».

Многие исследователи пытались обосновать аналитические критерии отнесения культур к Западу или Востоку, включая в список культур такие пункты, как способ познания и отношение человека к истине, взаимодействие светской и религиозной власти, представление о времени и истории и т. д. В результате парадигма «Запад» обозначилась достаточно отчетливо: западные культуры связаны в своем развитии с идеалами гуманизма, с безусловным признанием права человека на свободу выбора в сферах мировоззрения (религиозного и политического), профессиональной деятельности. Причем западный гуманизм утверждает приоритет интересов и прав отдельной личности перед лицом государства, внешнего давления или принуждения. В ХХ в. воплощением западного гуманизма стала «Всеобщая декларация прав человека», принятая ООН в 1948 г.

В области социально–политической культуры Запад выдвинул принципы гражданского общества, правового государства, парламентаризма. Западу присущ динамизм общественных и культурных изменений, ориентированных на систему либерально–демократических ценностей.

Поддерживая идею единства мировой культуры, Запад идентифицирует себя с центром мирового сообщества. В то же время в западных культурах поощряется свободное развитие этнических традиций (в том числе и традиций этнических меньшинств, образованных вновь прибывшими мигрантами из различных стран мира).

Западные культуры провозглашают свободу творчества как в сфере художественной культуры и литературной деятельности, так и в области социокультурных образцов повседневной жизни.

Свобода творческого самовыражения в культурах Запада исторически обусловлена идущей из Средневековья идеализацией молодости. Представление о молодости в рыцарской культуре Западной Европы соответствовало куртуазному идеалу: образцовому рыцарю надлежало быть «юным» вне зависимости от возраста, т. е. совершать ратные подвиги и неординарные поступки. Реализовать этот идеал могли лишь младшие сыновья феодальных семейств, наследовавшие «голубую кровь», но не землю. Вечно «юным», им не подобало трудиться в силу своего социального происхождения, а следовало посвятить себя осуществлению «счастливой авантюры» – обрести славную судьбу. Прославиться «юный» рыцарь мог либо недюжинной храбростью, либо экстравагантными выходками, сознательно отказываясь от образцов поведения, санкционированных общественными нравами. По прошествии веков молодость как специфически западная социокультурная метафора трансформировалась в установку на инновацию – осуществление творческих изменений ради достижения успеха.

Характеризуя парадигматическую специфику Запада, ученые особенно подчеркивают различие и смысловую взаимосвязь западного и восточного путей развития культуры на значительном временном отрезке – от поздней средиземноморской античности до Нового и Новейшего времени. Немецкий мыслитель К. Ясперс указывал на те исторические полярности, в которых обнаруживалась парадигматика Запад—Восток:

Греки и персы, деление Римской империи на Западную и Восточную, западное и восточное христианство, западный мир и ислам, Европа и Азия – таковы последовательно сменяющие друг друга образы этого противоречия.[222]

Но так ли отчетливо, как «Запад», видится парадигма «Восток»? Восточные культуры в отличие от западных значительно более дифференцированы и разнообразны в расово–этническом, религиозном, экономическом и социально–политическом отношениях. Восток в качестве топологической координаты культуры нуждается как минимум в аналитическом соотнесении с религиозным фактором, благодаря чему становится возможным определить историко–культурные регионы, каждый из которых обладает своей собственной социокультурной идентичностью.

Первоначально следует выделить относительно автономные цивилизационные очаги – Индию (Южно–азиатский субконтинент), Китай (Дальний Восток) и исламский Ближний восток, откуда религии и культурные традиции распространялись на сопредельные территории.

Целостность Южно–азиатского историко–культурного региона обусловлена господствующей ролью индуизма. Для Дальневосточного региона такую роль первоначально выполняло конфуцианство.[223] Из Южной Азии на Дальний Восток пришла первая в истории мировая религия – буддизм. Но в Китае, именовавшем себя Серединным государством, буддизм был принят как «западное» учение, ибо в пространственно–географическом отношении Индия ассоциировалась для китайцев с Западом. Благодаря распространению буддизма в Китае и его институциональному оформлению Дальневосточный историко–культурный регион обрел конфуцианско–буддийскую идентичность.

Юго–Восточная Азия, куда активно проникали индийская (буддийская и частично – вместе с переселенцами – индуистская) и китайская культуры, исторически представляла собой контактную зону – место встречи и диалога религиозных традиций, местных этнических и привнесенных культур. В настоящее время динамично развивающиеся страны Юго–Восточной Азии (Таиланд, Бирма, Вьетнам и др.) идентифицируют себя с буддийской культурой.

В Восточную Азию (Корею и Японию) буддизм пришел из Китая, причем в Корее наряду с буддийской традицией утвердились конфуцианство и даосизм – китайская национальная религия, а в Японии продолжает функционировать и автохтонная религия синто.

Весьма широко распространился на Востоке и ислам в своих суннитской и шиитской разновидностях. Он утвердился в Турции и Иране, среди народов Средней Азии – таджиков, узбеков, киргизов и казахов, в Афганистане и Пакистане и на многих других территориях. В одних странах ислам получил статус государственной идеологии, в других институционально оформился в качестве религиозной традиции, т. е. вероисповедания определенной группы населения.

Из сказанного следует, что в силу значительной религиозной дифференцированности невозможно добиться более или менее отчетливого структурирования парадигмы «Восток». Сравнивая Восток с Западом, скорее допустимо говорить о том, какие характеристики западных культур не применимы к восточным. В противном случае мы оказываемся в плену ошибочных суждений, не находящих никакого соответствия в реальности. Например, нередко утверждается, что на Западе господствует рациональный, аналитический тип познания, а на Востоке – иррациональный, целостный, интуитивный. Но на деле это неверно: и в Индии, и в Китае, и на Ближнем Востоке развивались высокорационалистические образцы философского дискурса. Отличие философской мысли Востока состояло не в мнимом отсутствии рационализма, авеетесной связи с религией и религиозными практиками, имеющими психосоматическую компоненту (буддийская и индуистская йога, суфийский зикр и т. д.).

Равно ошибочны и суждения о медицине Запада и Востока. Одни исследователи утверждают, что западная медицина якобы ориентировалась изначально на системное лечение болезней, а восточная всегда имела преимущественно рецептурный характер, направленный на борьбу с отдельными симптомами. Другие – увлеченные Востоком – заявляют прямо противоположное. Но для того чтобы изучить, как обстояло дело в реальности, необходимо проследить многообразные связи медицины и философии на Западе и на Востоке в аспекте антропологических представлений, а кроме того, исследовать начавшийся в раннем Средневековье диалог западных и восточных медицинских культур.

Тем не менее можно уверенно выделить то общее, что позволяет говорить о типологической близости столь разнообразных восточных культур. В их недалеком историческом прошлом, до развития контактов с Западом, безраздельно господствовали религии, а накопление научных знаний осуществлялось в рамках религиозно–философских традиций. Это означает, что в восточных культурах наука не выделялась в самостоятельный светский социальный институт, как это произошло в истории западных культур в эпоху Просвещения. В абсолютном большинстве культур Востока Новое время, если пользоваться общеисторической периодизацией, наступило лишь во второй половине XIX в., когда началось формирование наций.

При всей значимости парадигматики Запад—Восток для сравнительного исторического изучения культур важно указать на ее ограниченность и топологическую условность. В современном мире Запад – это не только Европа, но и такие страны Североамериканского континента, как США и Канада.

Однако это вовсе не означает, что Латинская Америка, христианизированная западными колонизаторами, может быть отнесена к Востоку. В ХХ в. для экономически бедных латиноамериканских стран была актуальной иная система пространственных координат: Север– Юг. Координата «Север» ассоциировалась с европейским и североамериканским империализмом (в том числе и культурным), а «Юг» – с борьбой за национальное самоопределение и право на самостоятельное культурное развитие.

Культурная самоидентификация «бедного Юга» представляла собой серьезную проблему. В латиноамериканских странах почвой для формирования национального самосознания могла служить лишь борьба за независимость. В процессе колонизации Центральной и Южной Америки коренное индейское население массово истреблялось, и его место заняли расово неоднородные группы – потомки вывезенных из Африки чернокожих рабов, белых переселенцев из Испании и Португалии, метисы и мулаты. В силу этого говорить об этническом своеобразии латиноамериканских стран как основе национального самосознания было бы некорректным.

В конце 40–х – начале 50–х гг. ХХ в. в Латинской Америке появились идеи наднационального культурного единства, начались дискуссии о «латиноамериканской сущности». Именно в это время, в 1952 г., студент медицинского факультета Буэнос–Айресского университета Эрнесто Гевара[224] (будущий команданте Че) совершил свое первое трансконтинентальное путешествие на мотоцикле, побывав в Чили, Колумбии, Перу, Венесуэле. Годом позже, получив диплом врача, он объездил Боливию, Перу, Эквадор, Панаму, Коста–Рику и Гватемалу. В своей книге «Записки мотоциклиста» Гевара подвел культурологический итог этих странствий: «Мы – единая нация, которой необходимы свобода и культурное развитие».

В дальнейшем эта идея пропагандировалась в странах Африки, боровшихся за независимость и причислявших себя в парадигме Север–Юг к бедному Югу, а европейских колонизаторов – к богатому Северу.

Следует указать на тот факт, что культурологическая парадигматика Север—Юг совершенно иным образом вновь актуализировалась в 80–е гг. прошлого столетия. К Северу стало принято относить национальные культуры тех экономически развитых стран, которые признают систему либерально–демократических ценностей, развивают наукоемкие ресурсосберегающие технологии, сдерживают стихийный рост народонаселения, акцентируясь на вопросах планирования семьи, заботятся об экологическом благополучии.

Соответственно Япония в такой парадигматике ассоциируется с Севером, как и Южная Корея, а Северная Корея в силу бедности и тоталитарно–социалистической ориентации – с Югом. Парадигма «Юг» сконцентрировала в себе представления об экономической, социальной и культурной отсталости, о политическом деспотизме и неконтролируемом возрастании демографической массы. Появилось даже определенное ранжирование Юга: культуры, наименее восприимчивые к либерально–демократической системе ценностей или деградировавшие в результате межэтнических и межрелигиозных вооруженных конфликтов, относятся ныне к «Глубокому Югу».

Российская культура не вписывается ни в одну из рассмотренных выше парадигм. Россия для Востока – Запад, Европа, а для Запада – Восток, Азия. По своему экономическому, научному, технико–технологическому статусу, по уровню образованности и культурности населения Россия – это Север. А по своей политической и бюрократической культуре наша страна во многом все еще остается слишком «южной».

7.3. Этническое своеобразие культур

Вопрос, в чем состоит этническое своеобразие культур, не кажется на первый взгляд трудным, ведь ответ на него вроде бы очевиден: это совокупность специфических признаков, отличающих культуру каждого этноса от всех прочих.

Если рассуждать абстрактно, в такой формулировке все выглядит просто и понятно. Но при первой попытке наполнить ее конкретным теоретическим и культурно–историческим содержанием обнаруживается вся сложность проблемы. Во–первых, вплоть до настоящего времени понятие «этнос» не обрело однозначной теоретической интерпретации. Во–вторых, остается неясным, как определить необходимую и достаточную совокупность признаков, характеризующих этническое своеобразие той или иной культуры. В–третьих, нет ответа на вопросы, какими критериями руководствоваться при их отборе, являются ли они константными или изменчивыми, зависимыми от исторической ситуации, социальных, половозрастных и прочих аспектов?

Рассмотрим сначала те методологические подходы, которые используются учеными в интерпретации понятия «этнос». В отечественной науке до 90–х гг. ХХ в. не подвергался сомнению тезис, что этносы – это человеческие общности, возникшие первоначально как племена и соплеменности в период появления кроманьонского антропологического типа (т. е. того типа Homo sapiens, к которому принадлежат современные люди). Такой подход к определению этноса называется примордиальным – направленным на поиск объективной основы этнического разнообразия в природе или общественной жизни и культуре. Примордиалисты полагают, что те или иные этнические общности зарождаются, функционируют как относительно устойчивые группы, взаимодействуют между собой и со временем исчезают, уступая место новым этническим образованиям.

В рамках этого подхода на первый план выдвигался вопрос об этногенезе, что особенно отчетливо прослеживается в концепции российского этнолога Ю. Б. Бромлея.[225] Ученый определял этнос как социально организованную, устойчивую человеческую общность, исторически сложившуюся на конкретной территории, говорящую на одном языке и обладающую относительно стабильными особенностями культуры и психического склада ее членов. Ю. Б. Бромлей подчеркивал, что членам таких общностей свойственно сознание своего социокультурного единства и отличия от иных этносов, выражающееся в самоназвании каждой этнической группы («чукчи», «русские», «шотландцы» и т. д.).

Важно подчеркнуть, что в теории Ю. Б. Бромлея присутствует и предельно широкое определение этноса – «этносоциальный организм». В таком определении этнос отождествлялся ученым с нацией – общностью, исторически характеризующейся территориальным, социально–экономическим, политическим и культурным единством.

В 90–х гг. ХХ в. традиция рассмотрения этноса в качестве социальной группы, органически сложившейся в ходе исторического развития, сохранилась.[226] Однако сторонники примордиального подхода внесли в нее некоторые коррективы. Так, ученые отказались от интерпретации понятия «нация» в этническом смысле, поскольку определение «этносоциальный организм» не согласуется с фактом реального существования полиэтнических наций – например, российской, британской, канадской, американской, индийской, австралийской.

Кроме того, был учтен и факт безэтничности, характерный для некоторых наций или отдельных групп в составе тех или иных наций. К примеру, коренные жители одного из районов Новой Гвинеи не идентифицируют себя этнически,[227] а население Доминиканской республики различается лишь в расовом, но не в этническом отношении (мулаты, чернокожие, белые). Такие факты заставили антропологов предположить, что этническая дифференциация не является изначальной, неотъемлемо присущей характеристикой человеческого социума, поскольку не каждое общество и не каждая нация и культура формируется в этническом измерении.

На современном этапе развития примордиального подхода к интерпретации понятия «этнос» исследователи, придерживающиеся данной позиции, подчеркивают два фактора: общую территорию происхождения этнической группы и самоидентификацию ее членов как носителей общей для них культуры. Некоторые примордиалисты предпочитают выделять разные уровни характеристик этноса: этнообразующие признаки (территория и эндогамия – внутригрупповые браки, воспроизводящие этническую общность в поколениях), этнодифференцирующие признаки (язык и культура), этническое самосознание (идентичность).

Особую позицию в теоретическом осмыслении понятия «этнос» занимал российский культуролог Л. Н. Гумилев, продолжатель идей евразийства. Он утверждал, что этнос – это

тот или иной коллектив людей (динамическая система), противопоставляющий себя всем прочим аналогичным коллективам («мы» и «немы»), имеющий свою особую внутреннюю структуру и оригинальный стереотип поведения.[228]

Таким образом, признавая социальную природу и культурно–историческое существование этнической группы, Л. Н. Гумилев выдвигал на первый план именно психологические характеристики – самосознание (идентичность) и стереотип поведения, структурирующие отношения между индивидом и группой, а также между индивидами как членами группы.[229]

Согласно Л. Н. Гумилеву, принадлежность к этносу не является врожденной. Членом этнической группы индивид становится в процессе социализации. Хотя стереотипы этнического поведения формируются у ребенка в первые годы жизни, влияние на этот процесс оказывает не только семейное воспитание, но и окружающая культурная среда.

Подчеркивая данное положение своей концепции, Л. Н. Гумилев иллюстрировал его на примере собственной матери – Анны Андреевны Ахматовой, которую воспитывала парижская гувернантка. Будущая прославленная поэтесса рано овладела французским языком как родным, усвоила от своей наставницы соответствующие манеры поведения. Но при этом культурная среда взросления Анны Андреевны оставалась русской, и, соответственно, Ахматова не могла сделаться француженкой, так как усваивала именно русские стереотипы поведения.

Л. Н. Гумилев указывал на необратимость этнокультурной социализации. Когда стереотипы поведения полностью сформировались, изменить этническую принадлежность, полагал он, невозможно. Человек, переселившись в другую страну, способен в совершенстве освоить чужой язык и культуру новой родины, но пережитый опыт социализации будет навсегда связывать его с той этнической группой, в которой прошло взросление.

В отечественной и зарубежной науке существует и еще одна психологическая концепция причин этнической дифференциации, согласно которой территориальный, хозяйственно–экономический языковой и культурный факторы становятся в процессе этногенеза вторичными, производными. Ученые, разделяющие такой взгляд, объясняют историческую этнодифференциацию только одной причиной – врожденной потребностью человека как «общественного животного» в устойчивой групповой организации жизнедеятельности.

В такой теоретической интерпретации язык и культура рассматриваются лишь в качестве инструментов социального группирования, а единственной сущностной характеристикой этноса объявляется самоидентификация людей как членов данной этнической группы.

В мировой этнологии утвердился и конструктивистский подход к исследованию этногенеза. По мнению его сторонников,[230] человеческая общность, исторически связанная с конкретной территорией, говорящая на общем языке, обладающая единой культурной традицией и практикующая эндогамные браки, представляет собой не этнос как таковой, а культурно однородную группу. Шанс сделаться этносом, народом в полном смысле слова такая группа получает лишь в том случае, если в ее среде появляются политические лидеры, готовые всецело посвятить себя делу конструирования этноса на основе культурной однородности.

Политические деятели, заинтересованные в социально–историческом развитии своей культурно однородной группы, создают в союзе с литераторами, художниками, интеллектуалами образ этноса, привлекательный для самоидентификации членов этой группы. Отождествляясь с созданным этническим имиджем, группа обретает тем самым новую социальную идентичность. И затем на основе этнического самосознания формируется групповая солидарность – важнейшая сущностная черта народа.

По мнению исследователей, развивающих идеи об этногенезе как процессе направленного социально–политического конструирования, объективной предпосылкой к формированию этноса выступает потребность культурно однородной группы в обеспечении более комфортного существования, т. е. экономического, социально–политического и социокультурного развития.

Краткий обзор теоретических интерпретаций понятия «этнос» отчетливо демонстрирует радикальные различия между ними. Но одновременно при сопоставлении этих интерпретаций выявляется и то общее, что свойственно всем им, – признание культурной идентичности в качестве единственной или одной из нескольких сущностных характеристик этноса. А это, в свою очередь, означает, что члены этнической общности способны осознавать своеобразие и уникальность собственной культуры, отличать ее признаки от признаков иных культур.

В связи с этим неизбежно возникает вопрос: какие именно признаки ассоциируются в восприятии членов этнической группы со своей культурой? Многие поколения исследователей изучали эту проблему, пытаясь разработать исчерпывающий перечень характеристик, указывающих на этническую специфику культур. Но в конце концов для ученых сделалась очевидной бесплодность подобных попыток: создать такой список, который удовлетворял бы требованию необходимости и достаточности, оказалось невозможно.

Во–первых, признаками этнокультурного своеобразия могут выступать весьма «разнокалиберные» элементы культуры. Сюда относятся и нормы традиционного этикета, и особенности оформления внешности, и идеализированные гендерные представления (например, «подлинно русская женщина», «гордый вайнах», «щирая украинка», «чадолюбивая еврейская мать» и т. п.), и архаические народные верования и обычаи, и этнодифференцирующие поговорки (например, «что русскому здорово, то для немца – смерть», «и один в поле воин, если по–русски скроен»).

Специфическими этнокультурными признаками могут выступать мифы и эпические повествования об отчем крае, эстетические образчики этнической красоты, этнокулинария и этномедицина, представления о приемлемом и неприемлемом в сфере сексуальной жизни и многое другое, охватывающее весь континуум исторической памяти и феноменов культуры повседневности. Ни один из элементов этого бесконечного перечня не должен считаться несущественной деталью, поскольку важен не «калибр» признака, а его восприятие носителем культуры. То, что кажется «мелочью» постороннему, может восприниматься носителем культуры как важный символ ее этнического своеобразия.

Во–вторых, осознавание членами этноса особенностей собственной культуры является фактом общественной психологии, а не идеальным зеркальным отражением культурно–исторической реальности. Отождествление в восприятии и понимание признаков этнического своеобразия собственной культуры могут быть более или менее адекватными, искаженными или даже ложными. А кроме того, значение и роль тех либо иных признаков не есть нечто постоянное. И то и другое варьируется в зависимости от стадии этнической консолидации, от исторической ситуации, а также от социальных и половозрастных особенностей конкретной этнической среды.

Так, в исторической памяти двух или нескольких этносов одна и та же территория может ассоциироваться с сакральным образом земли отцов, т. е. каждый из этих народов может рассматривать данную территорию только как свою собственную отчизну. Такая уверенность, подкрепленная мифо–эпическими повествованиями, дает основание членам каждого этноса воспринимать эту территорию как символ собственного этнокультурного своеобразия. Разумеется, такое восприятие не отражает всей полноты исторической реальности.

А возможна и иная ситуация: этническое меньшинство, долгое время проживающее за границами своей исторической родины, стихийно формирует некий идеальный образ отчего края. Никакие реальные сведения не способны внести в такую этнокультурную утопию существенные коррективы, поскольку она служит смысловым ядром консолидации меньшинства, обитающего на чужбине.

Один и тот же признак этнического своеобразия культуры – например язык – по–разному воспринимается членами этноса в различных исторических ситуациях. В период консолидации народа родной язык приобретает особую ценность, что воплощается в расцвете литературного творчества, публицистики, в особом интересе членов этноса к истории родной словесности, к фольклору. Если же этнос ассимилируется (растворяется в иной этнической общности) или пребывает в упадке, то и язык деградирует, забывается. Значение и роль родного языка в восприятии членов этноса обесцениваются. Молодое поколение уже не стремится овладеть им в полном объеме, не считает родной язык и родную словесность значимой культурной ценностью.

По–разному воспринимают исторические свидетельства этнического своеобразия культуры члены этноса, принадлежащие к различным социальным группам, горожане и сельские жители. Так, потомственный житель мегаполиса, придя в этнографический музей, может вовсе не опознать предмет своей народно–бытовой культуры в качестве сколько–нибудь важного признака ее этнического своеобразия. И это неудивительно – ведь он никогда не пользовался подобной вещью и не видел ничего похожего в доме родителей. Но совершенно иначе этот же предмет воспримет житель сельской глубинки, частенько встречавший такие вещи в обиходе своих пожилых родственников и знакомых.

Восприятие этнической специфики своей культуры зависит и от образовательного уровня. Например, еще не получившая аттестат зрелости юная модница, увидев на фольклорном фестивале женский костюм, подобие которого носили ее прабабушки, недоуменно пожмет плечами: неужели кому–то приходило в голову все это надевать на себя? А для образованного дизайнера родная «этника» послужит источником творческого вдохновения, и он воплотит ее самобытную красоту в современных моделях одежды.

По мере модернизации культуры количество признаков ее этнической специфики неуклонно сокращается. Но если этнос продолжает существовать как консолидированная общность, то психологическое переживание уникальности родной культуры у членов этноса не утрачивается. Элементы этнокультурной самобытности, исчезнувшие из повседневности, компенсируются историческими, этнографическими и культурологическими знаниями, художественной литературой, профессиональным и самодеятельным искусством, апеллирующим к фольклорным корням.

Подводя итог сказанному, необходимо подчеркнуть, что в культурологии вопрос об этническом своеобразии культур может быть решен только конкретно – в комплексном культурологическом исследовании определенных социально–демографических групп, входящих в состав этноса, в изучении локальных этнокультурных общностей с учетом текущей исторической ситуации в ее ретроспективе и перспективном развитии.

7.4. Национальные культуры

Национальные культуры в отличие от этнических не являются изначальной неотъемлемой формой исторического бытия человеческих общностей, так как возникновение наций – феномен сравнительно поздний. В социогуманитарных науках до сих пор не выработана общепринятая теория этого процесса. Одни ученые рассматривают становление наций как дифференциацию и усложнение внутриэтнических связей. Другие акцентируют связь процесса национального строительства с формированием государства. Третьи полагают главным психологический фактор – появление национального характера как особого феномена, вбирающего в себя этнические и социальные черты ментальности одного или нескольких народов, объединенных общей исторической судьбой.

Однако все исследователи согласны с тем, что не существует этнически однородных наций. В большинстве случаев национальное объединение происходит на основе этнически родственных племен. Однако сама по себе этническая родственность не является необходимым условием национального строительства. Многие нации образовались не только из этнически разнородных групп, но и из разных рас. Например, бразильская нация сложилась из нескольких этнических и расовых групп: индейцы, неоднородные по племенной принадлежности, португальцы, африканцы и т. д.

Нация не определяется также религией или государственной принадлежностью. Так, российская нация включает в себя христиан, мусульман, буддистов, иудеев (религиозных евреев), последователей архаических этнических верований (например, анимистических и шаманских культов), а также весьма и весьма значительное количество людей, не исповедующих никакой религии). Кроме того, в ближнем зарубежье (странах Балтии, в Украине, Белоруссии, государствах Средней Азии и Закавказья) проживают сотни тысяч русофонов (людей, владеющих русским языком как родным), которые причисляют себя к российской нации и реально являются носителями российской культуры.

Национальная культура складывается исторически – в процессе длительного совместного существования этнических общностей, связанных единой территорией, экономикой, языком. В этом процессе возникает общность духовной жизни и появляются особенности национальной психологии, формируются такие признаки нации, как национальная ментальность и национальное самосознание.

Становление национальной культуры осуществляется, как правило, параллельно с образованием нации и национальной государственности. В Западной Европе эти процессы зарождались на заре Нового времени, когда традиционные феодальные общества начали качественно трансформироваться и на передний план социально–экономической жизни выдвинулась буржуазия. Капиталистическая форма общественного развития формировалась одновременно с появлением национальной идеи: новый тип экономических связей, объединявших население различных областей, осознавался людьми как особый вид духовного единения – национальная целостность. Например, жители Прованса, Бретани, Нормандии по мере развития рыночных связей между регионами осознали себя французами.

Формирование культур, пронизанных национальной идеей, происходило в Западной Европе в тесном взаимодействии с созиданием социально–экономических условий существования наций и строительством национальных государств.

Иначе формировались национальные культуры в Азии, Африке и Латинской Америке, где решающую роль в возникновении наций играло освободительное движение. Например, полиэтнические и мульти–религиозные Бирма и Индия, находившиеся в колониальной зависимости от Англии, были административно объединены колонизаторами, хотя для такого объединения не существовали какие–либо культурно–исторические, демографические или иные объективные основания. В борьбе за независимость, особенно обострившейся в начале ХХ в., и в Индии, и в Бирме интенсивно протекали надэтнические процессы национальной консолидации. Для маратхов, тамилов, бенгальцев и других народов Индостана национальная идея выражалась краткой формулой – «Мать–Индия», («Бхарата–мати»), а для этносов Бирмы – «Наша Бирма» («Доу Бама»).

После достижения независимости в середине ХХ в. на территории Индостана возникли два крупных государства – Светская республика Индия и Исламская республика Пакистан, а также ряд сравнительно небольших государственных образований. А полиэтническая Бирма возобновила историю своей самостоятельной государственности, прерванную колониализмом.

Национальная культура Индии функционирует как целостность, связующая самобытные этнокультурные традиции народов, которые населяют эту страну, и одновременно обеспечивающая их свободное развитие. Был разработан закон о языковом союзе, согласно которому в общеобразовательных школах каждого региона (штата) Индии в обязательном порядке изучаются три языка: два государственных (хиндустани и английский) и язык коренного этноса. В каждом штате страны на трех языках публикуются газеты и журналы, ведется официальное делопроизводство и судопроизводство, радио–и телевещание, издается учебная, научная и художественная литература.

Духовная жизнь страны базируется на принципе свободы совести и равноправия религий. Мультирелигиозная Индия была названа «светской» республикой именно для сохранения и укрепления национального единства. Поскольку религии до сих пор играют очень важную роль в жизни народов Индии, акцент в национальной культуре делается на веротерпимости как объединяющей светской ценности. Делу укрепления единой национальной культуры служит унификация школьных образовательных программ в масштабе страны и стандартизация среднего и высшего специального образования.

В Бирме процесс строительства национальной культуры проходил гораздо сложнее, поскольку экономические, социальные и межэтнические связи двух ее регионов (Верхней и Нижней Бирмы) были слабо развиты. Бирманцы, будучи в численном отношении самым крупным этносом в государстве и обладая древней письменной культурой, претендовали на главенствующую роль в общенациональном культурном строительстве. Продвижение программ развития самобытных культур этнорелигиозных меньшинств, населяющих страну (чинов, качинов, каренов, шанов и др.), сопровождалось конфликтами. Стремление к выработке общенационального культурного консенсуса, базирующегося на признании равноправия всех этнокультурных традиций, нашло свое отражение в переименовании государства и его столицы. В настоящее время эта страна именуется на политической карте мира Мьянмой, а ее столица (бывший Рангун) – Янгоном, что более приемлемо для ее народов, так как апеллирует к истории доколониальной государственности.

Важно подчеркнуть, что в процессе формирования всех без исключения национальных культур Европы, Азии, Африки, Латинской Америки значительная роль принадлежала языку, литературе и изучению истории нации. Именно через литературное творчество, письменный язык и осознание общности исторической судьбы выкристаллизовывалась национальная культурная идентичность. Важны в этом отношении и национальные художественные ценности, символизирующие вклад нации в мировую сокровищницу культурных достижений, – памятники архитектуры, образцы изобразительного искусства, музыка, драматургия и театр. Будучи предметом национальной гордости, такие ценности одновременно обладают общечеловеческой значимостью.

Большой культурологический интерес представляют региональные особенности национальных культур. Культурное пространство региона (губернии, области, провинции) является частью национального культурного пространства и вместе с тем обладает своими собственными характеристиками. К ним относятся специфические особенности хозяйственно–экономической деятельности населения, религиозность, этнокультурное наследие, специфика культуры повседневности.

Изучение региональных особенностей культуры позволяет выявить влияние территориально–географического, этнического, языкового, религиозного и социокультурного разнообразия провинций на процесс формирования и функционирования единой национальной культуры.

В аспекте психологического переживания индивидом своей принадлежности к культуре региона и национальной культуре значима двойная самоидентификация – например, особенная идентичность «коренной псковитянин» совмещается с общей идентичностью «россиянин».

В течение 90–х гг. ХХ в. в отечественном культурологическом и общественном дискурсе начал все более активно обсуждаться вопрос о том, какое содержание следует вкладывать в понятие «россияне»: означает ли данное понятие исключительно только юридический факт обладания российским гражданством или же указывает на культурную идентичность?

Действительно, для формирования идентичности «россияне» есть серьезные основания. В состав России входят наряду с русскими многие этносы, исторически обладавшие бесписьменной культурной традицией (например, вепсы, эвенки, чечены, чукчи), и народы, издавна развивавшие собственную письменную культуру (например, буряты, калмыки). В этом отношении можно и должно говорить о мультикультурализме россиян и надэтническом характере российской национальной культуры. Русский язык как средство межэтнического общения получил распространение на всей территории страны. Вместе с тем сохраняются и развиваются языки других этносов: функционируют национальные общеобразовательные школы, изучается и письменно фиксируется фольклорное наследие малочисленных этносов, развиваются национальные литературы. В высших и средних специальных учебных заведениях национальных территориально–административных автономий (республик, округов, областей) преподавание ведется не только на русском, но и на родном языке.

Весьма важен и религиозный аспект. На законодательном уровне получил признание тот факт, что для российской культуры традиционными являются четыре религии: православие, ислам, буддизм и иудаизм. Наряду с этими религиями равноправно функционируют этнические верования, регистрируются и действуют новые религиозные объединения. Свобода совести (право исповедовать любую религию или не исповедовать никакой) и установка на толерантность и межрелигиозный диалог являются характерными чертами российской национальной культуры.

В свете сказанного становится очевидным, что понятия «россиянин» и «россиянка» обозначают культурную идентичность наибольшей степени общности, совместимую с частными формами культурной самоидентификации – этнической и национальной. Ничто не препятствует кабардинцу, русскому, татарину, эвенку или представителю какой–либо иной этнической или национальной общности определять себя как носителя российской культуры, сохраняя при этом иные формы культурной идентичности.

7.5. Социальная специфика культуры

Если поразмыслить о характере функционирования национальной культуры в масштабе общества, то умственному взору откроется пестрая картина многообразных культурных различий, обусловленных принадлежностью людей к той или иной социальной группе. Особенно отчетливо это прослеживается в исторической ретроспективе. Так, в начале XIX в. русские дворяне обустраивали быт, общались друг с другом, одевались, планировали распорядок дня совершенно иначе, нежели крепостные крестьяне, гостинодворские купцы и приказчики или вольные казаки. Но в то же время каждая из этих социальных групп воплощала в свойственных ей социокультурных моделях повседневности именно русскую национальную культуру, а не какую–либо иную.

В демократическом обществе современной России социальная специфика культуры выражена не столь рельефно, но тем не менее она присутствует. Несмотря на повсеместное распространение унифицированных стандартов организации жилищно–коммунальной сферы, единых эгалитарных гражданских норм поведения в общественных местах, модных тенденций в оформлении внешности, культурные различия между социальными группами оказываются вполне доступны наблюдению. Например, сельский труженик проживает, как правило, в отдельном доме и нередко держит скот и птицу на приусадебном участке, а научный работник довольствуется городской квартирой, где почетное место занимают книги, письменный стол и компьютер, а из живности можно обнаружить разве что собаку или кошку. Значительно различается повседневный гардероб молодой школьной учительницы и ее сверстницы–актрисы, хотя обе они следят за модой и стремятся эстетично выглядеть.

Но почему факт принадлежности к определенной социальной группе обретает свое отражение в культурных различиях? Для ответа на этот вопрос необходимо обратиться к области социальной философии и социологии, чтобы более отчетливо понять, какое содержание вкладывается учеными в термин «социальная группа».

Первое строгое определение этого термина было дано английским мыслителем Т. Гоббсом в трактате «Левиафан». Под социальной группой он понимал некоторую совокупность людей, «объединенных общим интересом или общим делом».[231] В эпоху Просвещения этот термин широко использовался французскими историками, английскими экономистами, теоретиками утопического социализма для описания групп, имевших различные политико–экономические интересы.

Необходимо отметить, что во второй половине XIX в. зародилась глубоко ошибочная социал–дарвинистская тенденция истолкования социальной группы как особой антропологической расы. Так, например, австрийский социолог и правовед Л. Гумплович сводил исторический генезис социальных групп к биологически обусловленной борьбе за выживание между расово несходными первобытными «ордами». Он утверждал, будто в любом человеческом обществе между социальными группами царит «естественная» вражда, коренящаяся в тех врожденных антропологических различиях, которыми и определяется членство индивида в той либо иной группе.

Социал–дарвинистские идеи приобрели человеконенавистнический характер в германском нацизме, преобразившись в миф о культурном превосходстве «людей нордического типа» – «истинных арийцев», самой природой предназначенных для мирового господства. Нацистскими антропологами был разработан специальный диагностический стандарт для определения этой мифической «расы» в общей массе населения Германии. В соответствии с ним проводился кадровый отбор для формирования привилегированных социальных групп: подразделений войск СС, менеджеров среднего и высшего звена в промышленности, науке, культуре, образовании и т. д. Демографическая политика государства была направлена на расширенное воспроизводство «истинных арийцев» и подавление рождаемости «неполноценных» рас. В фашистской Германии функционировало «Общество немецких девушек–матерей» – незамужних «арийских» женщин, посвящавших себя (при финансовой поддержке государства) реализации этой политики. Действовали программы дополнительного финансирования многодетных «арийских» семей. И одновременно проводилась массовая принудительная стерилизация «расово неполноценных» групп населения.

Нацистские идеологи, мифологизируя историю немецкой культуры, создали социал–дарвинистский образ древнего тевтона – доблестного воина, которому свойственны врожденные рыцарские добродетели: воля к господству над другими народами, верность и преданность германскому отечеству, бесстрашие, созидательный порыв, несокрушимый народный дух, черпающий силу в эпосе о нибелунгах. «Люди нордического типа» были объявлены современным воплощением тевтонских доблестей, пригодных для генетического конструирования германской нации как единой консолидированной социальной группы, противостоящей остальному человечеству. Этой социальной группе предрекалась роль коллективного творца новых – «сверхчеловеческих» – норм и ценностей, опровергающих культурно–исторический опыт иных, «неарийских» народов.

Однако сокрушительное поражение фашистской Германии во Второй мировой войне обнаружило полную несостоятельность нацистской идеологии и социал–дарвинистских представлений о расово–биологической обусловленности культурных различий между социальными группами.

Основное направление в изучении культурной специфики социальных групп разворачивалось в ХХ в. по линии выявления типологических признаков, позволяющих классифицировать группы как элементы взаимосвязанной системы общества. При этом общество рассматривалось как исторически развивающаяся система, в которой по мере экономических изменений меняется и номенклатура социальных групп. Согласно такому подходу, образ жизни социальных групп предопределяется их местом в хозяйственно–экономической жизни общества и характером трудовой деятельности. Эта теоретическая типология позволила выделить большие социальные группы – совокупности людей, существующие в масштабе общества и государства в целом: классы и социальные слои, профессиональные группы.

Членство в большой социальной группе выступает объективной характеристикой положения индивида в структуре общества. Однако человек может не осознавать своей принадлежности к какому–либо социальному классу или слою, т. е. не идентифицировать себя на психологическом уровне с большой социальной группой.

В культурологическом отношении теоретическая типология социальных групп, основанная на главенстве экономического фактора, давала слишком огрубленную картину культурных различий. Действительно, по образу жизни крестьянство, например, отличается от рабочего класса или предпринимателей. Но если взять конкретную культурно–историческую ситуацию, допустим, современную российскую, то выясняется, что люди, занятые в сфере сельскохозяйственного производства, делятся на множество более мелких социально–профессиональных групп: животноводы, полеводы, овощеводы, механизаторы и т. д. Кроме того, территориально–климатические условия их труда весьма различны. Одни проживают и трудятся в нечерноземной зоне России. Другие кочуют с отарами овец по горным пастбищам Северного Кавказа. Третьи являются по сути дела горожанами, поскольку работают в тепличных хозяйствах, расположенных в пригородах мегаполисов.

Подобные примеры показывают, что в аспекте выявления культурных различий между социальными группами, принадлежащими к одному и тому же классу, решающую роль играет эмпирическая типология, учитывающая функциональное содержание труда, географический фактор, социокультурные модели организации профессиональной деятельности и потребления.

Так, культурные различия между работниками тепличных хозяйств близ Санкт–Петербурга и в степных станицах Краснодарского края могут оказаться весьма значительными. Первым, например, доступны городские способы проведения досуга – театры, музеи, разнообразные клубы, кафе и рестораны. Кроме того, за пределами своего предприятия они ведут анонимную жизнь горожан, зачастую не будучи знакомыми с жителями соседнего многоквартирного дома. А вторые обитают в так называемой зоне телевизионной культуры, имея возможность посетить театр или музей только во время отпуска, если надумают провести его, приехав в столицу региона или другие города страны. Повседневная жизнь станичников далека от городской анонимности – она протекает на виду у соседей и в тесном контакте с ними.

Представления о внутренней неоднородности больших социальных групп и соответственно о существовании культурных различий внутри классов отчетливо выражены в таких социологических понятиях, как «социальный слой», «страта». Социальные слои внутри класса могут быть выделены по экономическому принципу, учитывающему размеры собственности и положение собственника в системах общественного производства. Исходя из этих критериев, ученые подразделяют класс предпринимателей на крупную финансово–промышленную буржуазию, среднюю – владеющую предприятиями легкой и пищевой промышленности или сетями предприятий торговли и услуг в масштабе государства, и мелкую.

Культурные различия между этими тремя социальными слоями определяются той совокупностью норм, ценностей, идеалов, ориентаций в сфере духовной и политической жизни общества, которая характерна для каждого из них. Так, для крупной буржуазии, стремящейся не только влиять на внутреннюю и внешнюю политику своей страны, но и определять ориентиры международной политической жизни, в большей степени характерен космополитизм, нежели патриотизм, поскольку ареной экономической деятельности крупного капитала выступает мировая, а не национальная экономика. Напротив – средняя и мелкая буржуазия патриотичны и заинтересованы прежде всего в процветании экономики национального государства, так как капиталы этих социальных слоев действуют в пределах своей страны.

Образ жизни крупной, средней и мелкой буржуазии имеет значительные различия. В социокультурном отношении организация повседневной жизнедеятельности представителя малого бизнеса, например, владельца парикмахерской или ателье по ремонту одежды, сходна по своему типу с образом жизни наемных работников, занятых в этом бизнесе. И хозяин, и его служащие в равной степени вовлечены в процесс функционирования своей маленькой фирмы: у них одинаковый недельный ритм труда и отдыха, они непосредственно контактируют друг с другом на работе. Сходна во многом и их структура потребления, ориентированная на экономию семейного бюджета ради приобретения товаров долгосрочного пользования, недвижимости, финансирования образования детей.

Но совершенно иначе обустраивает свою повседневность средняя буржуазия. Так, владелец сети ресторанов должен закладывать в свой бюджет особую статью – траты на издержки представительства, поскольку его общественное положение требует соответствующих престижных знаков. Деятель среднего бизнеса должен в потреблении ориентироваться на свой социальный слой, играющий заметную роль в экономической и социально–политической жизни страны. На предприятиях среднего бизнеса – будь то фирма по производству товаров народного потребления или услуг – существует своя корпоративная культура, призванная обеспечить высокую степень идентификации работника со своей корпорацией. К сфере корпоративной культуры относятся своды писаных и неписаных правил и норм поведения, оформления внешности, принятые способы коллективного проведения досуга (корпоративные праздники, посещение определенных спорткомплексов и т. д.).

Крупная буржуазия как социальный слой ориентируется прежде всего на мировые социокультурные стандарты, вырабатывающиеся в процессе деятельности международных экономических, общественных и политических организаций. Повседневную жизнь крупной буржуазии обслуживает армия профессионалов – медиков, психологов, модельеров, стилистов, поскольку деятели крупного бизнеса не являются частными лицами по роду своих занятий.

Важно отметить и особенности мировосприятия, обусловленные принадлежностью к определенному социальному слою. Мелкая буржуазия чрезвычайно сильно зависит в своем социальном благополучии от экономической конъюнктуры – колебаний потребительского спроса на продукцию или услуги. Поэтому в ее общественной психологии присутствует алармизм – повышенная тревожность. Алармизм мелкой буржуазии проявляется в особой чувствительности к экологическим проблемам, к прогнозам о неблагоприятной перспективе развития общественно–политической ситуации в стране, в страхе перед расширением потока мигрантов, прибывающих из–за рубежа, и т. д.

Крупная буржуазия к алармизму не склонна, так как устойчивость ее социально–экономического процветания обеспечивается привлечением огромного интеллектуального потенциала общества – инженеров–изобретателей, ученых различных профилей, включая социологов и социальных психологов, экологов, экономистов и пр.

В стиле жизни – рационе питания, выборе мест и способов проведения досуга, марок личных автомашин, учебных заведений для своих детей, в манере говорить, одеваться, вести себя дома и на людях – представители крупной буржуазии разных стран весьма сходны между собой. Международная активность крупного капитала, разнообразные контакты (экономические форумы, деловые встречи, общение «без галстуков») способствуют выработке таких унифицированных социокультурных моделей, которые минимизируют этно–национальный компонент в жизнедеятельности этого социального слоя.

Средняя и мелкая буржуазия в социокультурном отношении сохраняют связи с национальной почвой, но по–разному. Средняя буржуазия позиционирует эту связь сознательно, теоретически рефлексивно, так как работает в сфере национальной экономики. (У нас в стране об этом свидетельствует, в частности, очень нередкое включение слов «русский», «российский», «национальный» в названия транспортных фирм, промышленных корпораций, банков и т. д.)

Мелкая буржуазия, естественно, сохраняет связь с этно–национальными культурными традициями. Кроме того, малый бизнес часто строится по этническому[232] или региональному принципу, когда фирмы создаются либо людьми одной национальности, либо земляками. Например, из истории Санкт–Петербурга известно, что чайную торговлю в столице Российской империи держали «ярославцы» – выходцы из семей ярославского купечества. Они предпочитали брать приказчиками в свои магазины только земляков – молодых парней, воспитанных в культурных традициях Ярославской губернии.

Аналогичным образом выглядит и деление крестьянства на крупное, среднее и мелкое, но с той разницей, что богатый крестьянский слой (кулачество) сформировался в России очень поздно, только после столыпинской реформы, разрушившей сельскую общину («мир»). В культурном отношении заметные различия между этими слоями не успели сформироваться, и в целом русское крестьянство до 1917 г. выступало наиболее стабильным субъектом воспроизводства этнических культурных традиций. Вне зависимости от экономического положения крестьянство оставалось почти полностью религиозным, приверженным к бесписьменному фольклорному наследию, жестко дифференцированным в социокультурном аспекте относительно мужских и женских социальных ролей, норм и ценностей.

Даже после разрушения «мира» общинные связи на селе продолжали сохраняться, хотя и в несколько видоизмененном состоянии. Так, между кулаками и прочими обитателями деревни поддерживалась специфическая разновидность «патрон–клиентских» отношений – «подкулачничество». Кулак позиционировал себя как покровителя односельчан, готового оказать им в случае необходимости (стихийных бедствий, пожара, семейного несчастья) материальную помощь. А «подкулачники» в надежде на такую социальную «страховку» выполняли безвозмездно разнообразные хозяйственные и прочие поручения кулака или участвовали в бесплатной коллективной работе для него.

В советский период, после проведения коллективизации, была поставлена задача социокультурной модернизации этого класса – превращение его в поголовно грамотное, атеистически мыслящее «колхозное крестьянство», способное осваивать новую сельскохозяйственную технику и трудиться в соответствии с общегосударственными программами экономического планирования. Параллельно ставилась цель воспитания сельской интеллигенции – прослойки, владеющей общенациональной культурой и участвующей в социалистическом культурном строительстве на селе.

Понятие «интеллигенция» истолковывалось в отечественной науке советского периода в двух аспектах: социальном – как образованный слой, работающий по найму в сфере профессиональной занятости, и в аксиологическом – как группа, обладающая высокой духовной культурой и «культурностью». Отечественные обществоведы соответственно выделяли научную, инженерно–техническую, творческую интеллигенцию и в качестве отдельной подгруппы – интеллигенцию, занятую в сфере специализированных услуг – юридических, медицинских, образовательных. Культурные различия между ними заключались в основном в специфике норм, ценностей, интересов, обусловленных принадлежностью к профессиональной группе.

Следует отметить, что «интеллигенция» как социально–демографическое понятие не имеет аналогов в зарубежных социогуманитарных науках. В социальной типологии, широко распространенной на Западе, образованный профессионал, работающий по найму и обладающий высоким уровнем доходов, причисляется к «среднему» классу, кроме которого в обществе выделяются «высший» и «низший» классы. Вопрос о внутриклассовых культурных различиях (т. е. о выявлении социальной специфики культуры) ставится в аспекте построения многомерной социальной стратификации, учитывающей образование, доход, уровень и качество жизни и т. д. Чем длиннее оказывается список критериев, определяющих принадлежность к страте, тем более дробной будет социальная стратификация, которую метафорически можно уподобить фотоснимку общества в разрезе.

В современной отечественной и зарубежной науке принято выделять, кроме больших социальных групп, средние (например, предприятие или учебное заведение, насчитывающие в своем количественном составе сотни и даже тысячи человек) и малые (до 40 членов). Культурная специфика средних социальных групп обусловлена функциональным содержанием деятельности их членов, корпоративными нормами поведения и ценностями, образом жизни, характерным для того социального слоя, к которому принадлежит группа.

Специфика малой группы – трудового подразделения в рамках фирмы, учебной студенческой группы, школьного класса, воинского коллектива и т. д. – зависит, во–первых, от культурных особенностей той более крупной социальной общности, в которую группа включена. А во–вторых, от социально–психологических факторов, способствующих или противодействующих приобщению членов малой группы к корпоративным целям, нормам, ценностям, интересам и идеалам.

Суммируя итоги рассмотрения вопроса о социальной специфике национальной культуры, отметим следующее. На каждом историческом этапе своего существования национальная культура функционирует как социально дифференцированная система, обусловленная структурой общества, т. е. как культура больших социальных групп (общественных классов и социальных слоев), средних (профессиональных сообществ, корпораций, предприятий и организаций) и малых (трудовых, воинских, учебных и прочих подразделений какой–либо более крупной структурной единицы).

Социальная специфика культуры воплощается в феномене культурных различий между социальными группами, доступном наблюдению и аналитическому изучению. Однако эффективность (конкретная содержательность) культурологического анализа этого феномена во многом зависит от социологической методологии определения социальных групп – выбора критериев, в соответствии с которыми выявляется факт принадлежности людей к той либо иной социальной совокупности.

На уровне психологического переживания и индивидуального самоопределения социальная специфика культуры выражается в феномене социокультурной идентичности. При этом принадлежность к большой социальной группе не обязательно осознается индивидом, а социокультурная идентификация со средней или малой группой может варьироваться по степени выраженности.

7.6. Возрастная специфика и тендерные аспекты культуры

Сравнительное изучение культур, выделившееся в ХХ в. в относительно самостоятельную отрасль социогуманитарных исследований, внесло значительный вклад в теоретическое понимание возрастной специфики и гендерных аспектов культуры.

Большинство исследователей, изучавших различные этнические общности, национальные культурные традиции, пришло к выводу, что возрастная дифференциация культуры особенно отчетливо прослеживается в области социализации. Некоторые теоретики в силу этого даже склонны определять этнографию детства как отдельную субдисциплину. Но необходимо подчеркнуть и роль возрастной психологии в понимании процессов социализации. Благодаря вкладу этой научной дисциплины в фокусе сравнительных культурных исследований оказались такие важные теории возрастного становления личности, как теория интеллектуального развития ребенка Ж. Пиаже, теория морального развития Л. Кольберга, «эпигенетическая концепция жизненного пути человека» Э. Эриксона. Именно они строятся на материале различных культур и соотнесении эмпирических данных.[233]

Исследования возрастной специфики культуры учитывают, как правило, типологию культур, разработанную классиком мировой этнологии М. Мид. Будучи продолжательницей идей этнопсихологического направления в этнологии США, представленного трудами Р. Бенедикт и А. Кардинера, М. Мид рассматривала культуру как конфигурацию элементов, определяемую системой тех идеалов и ценностей, которые господствуют в каждой конкретной культуре и определяют поведение ее носителей.

Типологически противопоставляя преобладающие модели поведения в локальных бесписьменных этнических общностях и современных обществах, М. Мид ввела теоретическое представление о «постфигуративных» и «кофигуративных» культурах. Постфигуративный тип культуры функционирует в тех социумах, где общественные изменения растянуты во времени настолько, что старики, мечтая о взрослении своих новорожденных внуков, не способны увидеть в их будущем ничего принципиально отличного от их собственного прошлого. Соответственно в силу крайнего консерватизма постфигуративных культур вопросы о том, как человек должен говорить, есть, спать, общаться с окружающими, любить, добывать средства к существованию, встречать свою кончину, считаются предрешенными, не подлежащими пересмотру. Поскольку прошлое взрослых выступает будущим для каждого нового поколения (т. е. детям и внукам предстоит повторить жизненный путь отцов и дедов), проблема социокультурного самоопределения на индивидуальном уровне не возникает. Именно жизнь стариков как наиболее авторитетной социальной группы оказывается тем законченным образцом жизни, которому должны следовать молодые.[234] Кофигуративный тип культуры характерен для динамично изменяющихся обществ, где традиции утратили свой былой авторитет, а картина мира – свою стабильность, трансформируется хозяйственно–экономический уклад, внедряются инновации в повседневной жизни – устройстве жилища, пищевом рационе, оформлении внешности, в воспитании и обучении детей и т. д.

Образцы поведения, ассоциированные с эпическими фигурами предков, выступают в кофигуративных культурах не в качестве нормативного стандарта, а только как элемент общей исторической памяти, помогающей индивиду осознать свою принадлежность к социуму. Выстраивая собственный жизненный путь, люди ориентируются прежде всего на современников, а не на социокультурный опыт дедов и прадедов. Тем не менее благодаря сохраняющимся культурно–историческим константам – общему языку, религии, единству исторической судьбы этноса – связь поколений в кофигуративных культурах не прерывается.[235]

М. Мид утверждала, что в середине ХХ в. наметилось зарождение совершенно нового типа культуры – префигуративного. Сущностным признаком префигуративных культур, которые разовьются, по мнению М. Мид, в будущем, станет разрыв межпоколенной связи. Стремительные общественные изменения абсолютно обесценят значимость образцов поведения предков и современников для взрослеющего юношества. Отвергая жизненный опыт родителей, сын скажет отцу: «Ты никогда не был молодым в мире, где молод я, и никогда им не будешь».[236]

Похоже, этот прогноз начинает сбываться: социально–экономические, политические и культурные изменения протекают ныне настолько быстро, что социокультурный опыт матери едва ли способен помочь дочери решить ее собственные проблемы. Да и советы старшей сестры (при возрастной разнице более пяти лет) зачастую кажутся младшей неактуальными, бесполезными.

Но молодежь не может существовать изолированно от остального общества и конструировать свою жизнь вне отношений с людьми других поколений. А это означает, что, несмотря на быстротечные инновации, у юношей и девушек сохраняются и будут сохраняться потребности в межпоколенной солидарности, основанной на признании ценности опыта старших – заботливых родителей, умных и компетентных учителей, наставников в профессии. Кроме того, без устойчивых, проверенных поколениями представлений о стыде и совести невозможны самовоспроизведение и саморегуляция человеческого социума.

В противовес наметившейся тенденции размывания межпоколенных связей все более отчетливо заявляет о себе интерес молодежи к своим этническим корням, к стабильным ценностям родных культур. И такая контртенденция прослеживается повсеместно в мире, находя свое выражение в возрождении давно позабытых обычаев, в создании самодеятельных фольклорных вокально–инструментальных и хореографических коллективов, исторических клубов, в публичных инсценировках эпизодов этнической военной истории и т. д.

По–видимому, в быстротечных ситуациях общественных изменений люди, особенно молодые, испытывают потребность в восстановлении тех констант духовной жизни, которые скрепляют распавшуюся «связь времен». Молодежь осознает эту потребность как ощущение дефицита включенности в культуру собственного этноса или нации, в то миропонимание и те образцы поведения, которые позволяют человеку чувствовать свою нерасторжимую связь с культурно–историческим прошлым.

Пытаясь осмыслить это явление, одни ученые рассматривают его в контексте вопроса о правах человека и говорят о необходимости внести в их список право каждого на собственную культуру. Другие же стремятся более углубленно исследовать процесс инкультурации – вхождение ребенка в культуру своего народа.

Понятие «инкультурация» было введено в науку американских культурантропологом М. Херсковицем. Ученый утверждал, что в процессе воспитания и обучения подрастающего поколения имеет место не только социализация, но и инкультурация. Социализируясь, юный индивид интегрируется в человеческое общество, т. е. приобретает опыт исполнения социальных ролей. А параллельно происходит освоение ребенком миропонимания и поведения, которые присущи носителям данной культуры, и в этом–то и состоит сущность инкультурации.

В результате инкультурации у человека формируется познавательное (когнитивное), эмоциональное и поведенческое сходство со своей этнокультурной группой и возникает сознание собственного отличия от представителей иных культур. Без инкультурации, подчеркивал Херсковиц, человек не может существовать в качестве члена социума.[237]

В возрастной специфике культуры ученый выделил два этапа: культуру детства и культуру зрелости. В детстве осуществляется освоение языка, норм и ценностей родной культуры. Ребенок в этом процессе, разумеется, выступает не только в роли пассивного объекта социокультурной педагогики. Но поскольку он еще не является полноправным членом общества, его права на выбор и оценку ограничены закрепленной в культуре системой поощрений и наказаний.

И действительно, наблюдая быт любой современной семьи, мы видим, что обычно старшие не стесняют самостоятельную инициативу ребенка, когда он выбирает ту или иную игру, книжку, приятное и безопасное развлечение. Но они никогда не позволят малышу выбрать во время обеда на первое мороженое или конфеты, а не суп. Если же он попытается назвать отца или деда дураком, такая оценка безусловно встретит отрицательные санкции со стороны взрослых.

Инкультурация ребенка в первые годы жизни, подчеркивал М. Херсковиц, – это основной инструмент устойчивого и непрерывного воспроизведения культуры, но тождественное социокультурное повторение прошлого не происходит. Говоря о результатах инкультурации, Херсковиц вслед за М. Мид выделил две альтернативы:

♥ полное или частичное освоение культуры, при котором различия между опытом поколений не разрывают их связи;

♥ неудача в освоении культуры, обнаруживающаяся в разительной

социокультурной непохожести детей на своих родителей.

Этап культурной зрелости, подчеркивал ученый, начинается в жизни человека не в день достижения совершеннолетия, а только в тот период, когда процесс инкультурации приобретает прерывистый характер, затрагивая лишь отдельные фрагменты жизненного опыта. Иными словами, культурная зрелость наступает с того времени, когда индивид становится учителем и наставником для самого себя, формирует собственные ориентиры в культуре. Одни люди оказываются способны к этому уже в молодом возрасте, а для других вступление в культурную зрелость может затянуться или вовсе не состояться в силу различных обстоятельств – сиротства и педагогической запущенности, психологического инфантилизма, индивидуальной социокультурной невосприимчивости или духовно убогой социальной среды.

Основные черты культурной зрелости – творческое, избирательное отношение к палитре возможностей, предлагаемых культурой, стремление к конструктивной дискуссии и преобразованиям. Креативный тип инкультурации, характерный для периода зрелости, обладает большой общественной значимостью, так как открывает путь культурным изменениям и предотвращает перерастание стабильности в застой. Благодаря творческой, преобразующей деятельности зрелых людей человеческие культуры не только воспроизводятся, но и развиваются.

В 80–е гг. ХХ в. в научном дискурсе утвердилось представление о культурной трансмиссии – процессе передачи культуры по наследству через способы научения. Разработанная усилиями многих ученых схема культурной трансмиссии интересна прежде всего тем, что она охватывает не только этническую социокультурную педагогику межпоколенного характера, но и иные способы научения культуре.

Исследователи выделили три типа культурной трансмиссии: вертикальная, горизонтальная и непрямая (опосредованная).

При вертикальной трансмиссии нормы и ценности культуры, верования, обычаи, поведенческие навыки и практические умения передаются от родителей к детям. Этот тип наследования культуры сохраняется в той или иной степени во всех человеческих обществах.

Горизонтальная трансмиссия выражается в передаче социокультурных образцов жизнедеятельности, социального опыта и локальных традиций через общение индивида со сверстниками. Обычно горизонтальная трансмиссия имеет место в детстве и отрочестве, поскольку в период взросления особенно важна групповая идентичность. Об этом свидетельствуют характерные для самоидентификации детей и подростков суждения, например: «так ведут себя все мальчики в нашем классе», «девушки в нашем селе парням спуску не дают», «в нашем районе ребята дерутся только до первой крови, лежачих не бьют» и т. п.

Непрямая (опосредованная) трансмиссия характерна для специализированных очагов социализации – средних и высших учебных заведений, где освоение социокультурных моделей опосредуется приобретением профессиональных знаний и навыков. При этом происходит также и наследование культуры, свойственной определенному профессиональному сообществу, – гуманитарному, естественнонаучному, инженерно–техническому, медицинскому и пр.

Может осуществляться непрямая культурная трансмиссия и в детстве, если ребенок имеет практическую возможность общаться с соседями по месту жительства, родственниками и другими взрослыми, не вовлеченными непосредственно в его воспитание. В настоящее время такой тип трансмиссии нередко имеет место в полиэтнической среде российских мегаполисов. Общаясь со взрослыми, принадлежащими к чужой культуре, ребенок тем самым включается в процесс аккультурации – освоения инокультурных образцов жизнедеятельности, поведения, организации жилого пространства и т. д.

Первоначально аккультурация рассматривалась антропологами и этнологами только в качестве явления группового уровня – как результат непосредственного и продолжительного контакта двух этнокультурных групп, выражающийся в изменении социокультурных образцов жизнедеятельности одной или обеих общностей.[238] Но позднее ученые сосредоточили внимание на процессе изменения в психологии и поведении индивида, и в частности, ребенка, контактирующего с представителями иной или иных культур. Индивидуальный опыт аккультурации, обретенный в детстве по типу непрямой трансмиссии, закладывает в душу ребенка интерес и доверие к чужим культурам. Люди, обладающие таким опытом, толерантны – терпимы к иным культурным традициям и обычаям, не чураются «чужаков». Они легко устанавливают атмосферу взаимопонимания и доверия в межэтническом общении.

Говоря о возрастной специфике этнических культур, необходимо отметить и тот факт, что во многих традиционных культурах этнопедагогика предполагает участие в воспитании ребенка всей общности, а не только родителей. В ряде культур, являющихся аналогами первобытности, практикуется обычай «кормления» – обретения ребенком опыта жизни в чужой семье в статусе сына или дочери. В период «кормления» ребенка его временными родителями становятся те, кто «кормит», т. е. взращивает тело и воспитывает. При этом ребенок называет «отцом» и «матерью» не только кормильцев, но и всех взрослых мужчин и женщин в своем окружении, включая родных отца и мать.[239]

Опыт жизни в чужой семье представляет собой обретение социального родства (т. е. «родства по кормлению»). Такое явление существовало и в письменных культурах Древнего мира, например, в Древней Индии, где мальчик, допущенный по своему социальному происхождению к получению религиозного образования, должен был в течение ряда лет проживать в семье наставника (гуру). Супругу гуру он называл матерью, дочь – сестрой, сына – братом. Кроме того, неспециализированное обучение культуре, сопровождающее годы взросления, предполагало в древнеиндийском обществе определенную этикетную позицию обучающегося – всех своих более старших родственников мужского пола (даже если это был брат–погодок) мальчик называл «гуру».

В определенной степени социальное родство было свойственно и русской культуре. В дореволюционной деревне важное участие в воспитании детей принимали не только члены большой крестьянской семьи, но и вся сельская община («мир»). Кроме того, детей из небогатых семейств было принято «отдавать в люди», т. е. в семью того члена крестьянской общины, который владел каким–либо ремеслом (кузнеца, шорника, коновала и т. д.). Ребенок, отданный в люди, обучался у мастера, проживая в его семье в статусе временного сына и оказывая помощь по хозяйству.

Этот опыт традиционной педагогики был учтен в советский период. В СССР функции социализации и инкультурации подрастающих поколений находились под патронажем государства. Средства массовой информации внедряли в сознание граждан идею, что детей растит и воспитывает Советская отчизна, и поэтому взрослый член общества должен выступать по отношению к любому ребенку не посторонним лицом, а заинтересованным доброжелательным воспитателем.

Данная идея не вполне еще выветрилась из сознания россиян. Старшие не стесняются в общественных местах делать замечания детям и подросткам. В сельских местностях современной России до сих пор бытует обращение к незнакомым людям старшего возраста «отец», «мамаша», к мужчине–ровеснику – «брат», к молоденькой девушке – «сестренка», «доченька». Сказывается это социокультурное наследие и в отношении населения к солдатам срочной службы как к «сыновьям», временно разлученным с семьей и нуждающимся в отеческой и материнской заботе. Проявляя такую заботу, граждане России небезосновательно надеются, чтоикихродным детям, исполняющим воинскую повинность в других регионах страны, отношение будет столь же доброжелательным.

Возрастная специфика культуры тесно связана с гендерным аспектом – с представлением о «мужском» и «женском». Необходимо подчеркнуть, что среди ученых–антропологов М. Мид была первопроходцем, не только попытавшимся, но и успешно преодолевшим андроцентристский подход – методологическую установку на преимущественное изучение мужского аспекта культуры.

Прежде антропологи считали, что ввиду патриархальности традиционных обществ именно мужчина и мужские социокультурные модели поведения представительны для познания культуры. В противовес этому М. Мид особое внимание сосредоточила на изучении воспитания и поведения девочек. Исследовательница была убеждена, что мужское и женское в культуре взаимообусловлены и именно культура служит тем главным фактором, благодаря которому дети научаются думать, чувствовать и действовать в обществе как мужчины и женщины. В 1931 г., отправляясь в экспедицию в Новую Гвинею, М. Мид поставила задачу выявить и проанализировать те способы, посредством которых в культуре воспроизводятся нормы ожидаемого поведения мужчин и женщин. Этот разворот проблемы положил начало изучению гендерных аспектов культуры.

Большой интерес к связи возрастной и гендерной специфики культуры проявили и антропологи, изучавшие стадии жизненного цикла в бесписьменных обществах, где особую роль играют моменты перехода в новый для индивида половозрастной статус. Анализируя обряды посвящения (инициации), оформляющие вступление юношей и девушек в мир взрослых, ученые обнаружили, что благодаря таким ритуалам объективно решалась серьезнейшая социокультурная проблема – осуществлялась самоидентификация инициируемых со статусами «мужчина» или «женщина».

Мужские инициации оказались более доступны научному наблюдению в силу определенного элемента публичности, свойственного этим обрядам. Женские инициации отличались своей закрытостью: они проводились, как правило, в доме матери или родственника, в узком кругу. И тем не менее ученым удалось установить очень важный факт: женские инициации столь же значимы для культуры, как и мужские.

Однако в отличие от посвящения юношей в полноправные члены общества женские инициации являются по своей сути пубертатными обрядами: они знаменуют собой достижение физиологической зрелости девушки и осведомляют общество о ее социокультурной готовности к супружеству и материнству. В антропологических исследованиях было установлено, что даже в тех культурах, где подготовка девушек к инициации была весьма детализированной, она значительно уступала по степени серьезности и продолжительности предпосвятительному обучению юношей. И это вполне объяснимо – ведь в большинстве патриархальных культур женщина не допускалась к управлению жизнью социума, и даже если ей разрешалось участвовать в религиозных церемониях, то только в качестве супруги мужчины.

Юноша, переходя в мир взрослых, высвобождался из–под преимущественного влияния матери и власти женщин. Разнообразие мужских инициаций варьировало от культуры к культуре, но церемония всегда предполагала испытание, а нередко – физические лишения, опасности, ритуальную хирургию (надрезы на коже, полирование зубов, обрезание и т. д.). Цель мужской инициации – не празднование физиологической зрелости (что подчеркивало бы именно природное начало в человеке), а приобщение к социальным и политическим нормам, регулирующим жизнь этнокультурной общности.[240]

Специфически социальную функцию посвящений выявил в 1909 г. А. Ван Геннеп. Ученый констатировал, что эта функция обнаруживается в трех последовательных стадиях инициации:

♥ ритуале отлучения от статуса ребенка, символизирующем разрыв с половозрастной группой детей;

♥ переходном периоде;

♥ ритуале приема в общество взрослых.

Нередко этот обрядовый комплекс, как показал А. Ван Геннеп, был весьма растянут во времени. На начальной стадии имитировалась смерть мальчика посредством символического уничтожения его тела – как бы разрубания, сжигания, прокалывания и т. п. Вслед за этим инициируемый перемещался в изолированное пространство (например, в тайный лесной дом), где ему предстояло «позабыть», оставить в прошлом все связанное с детством и ознакомиться с правами и обязанностями взрослых. И только после этого на завершающей стадии ритуального комплекса он символически рождался уже взрослым человеком.[241]

Социальная функция инициации юношей прослеживается в трех аспектах. Во–первых, присвоение посвящаемому мужской сексуальной идентичности, сопровождающееся социальной самоидентификацией в качестве члена группы совместно инициируемых сверстников. Юноши, одновременно «родившиеся» взрослыми мужчинами в акте посвящения, сохраняли по отношению друг к другу чувство братства на всю последующую жизнь.

Во–вторых, во время инициации происходило формирование гендерной идентичности – осознание себя членом мужской, а не какой–либо иной социальной группы, причем эта группа рассматривалась как высокостатусная. В–третьих, осуществлялось позитивное приобщение к исторической памяти этноса, принятие ее как незыблемого и священного наследия предков.

В архаических культурах и культурах, являющихся аналогами первобытности, инициации – мужские и женские – манифестировали связь поколений в аспекте гендерной идентичности. Юноша отождествлял себя с мужским аспектом социокультурного опыта старших, девушка – с женским.

Иначе обстоит дело в современных, неизмеримо более сложных социальных системах, где взросление опосредовано спектром независимых друг от друга статусных переходов.[242] Если взять для примера такие утвердившиеся в России гражданские ритуалы, как последний школьный звонок, получение аттестата зрелости, проводы в армию, принятие воинской присяги, посвящение в студенты, свадьба, вручение диплома о высшем образовании, то становится очевидной невозможность выстроить их в обязательную для каждого индивида последовательность. Жизненные пути подрастающего поколения складываются по–разному. При этом гендерный аспект отодвигается на задний план, уступая место иным формам социокультурной идентичности, но не исчезает вовсе.

Необходимо подчеркнуть, что гендерное измерение культуры не исчерпывается оппозицией мужское/женское, хотя вопрос социального равенства мужчин и женщин представляет собой важный предмет общественного дискурса. Изменение общественной морали в соответствии с системой либерально–демократических ценностей легализовало в течение ХХ в. факт существования сексуальных меньшинств, являющийся антропологической и культурно–исторической реальностью.

В настоящее время психологи, социологи, историки культуры свободно и уверенно рассуждают о существовании гомосексуальных гендерных идентичностей – гей и лесбиянка.[243] И для этого есть достаточное основание, так как в большинстве национальных культурных наследий обнаруживаются традиции, связанные с гомосексуальностью как аспектом гендерной идентичности. Они запечатлены в литературе, изобразительном искусстве, философских произведениях и социокультурных моделях повседневности.[244]

Многие великие художники, поэты, поэтессы, деятели культуры, ученые, политики имели гомосексуальную гендерную идентичность. Но никому не приходит в голову на этом основании подвергать сомнению высокое достоинство их вклада в общечеловеческую сокровищницу культурных ценностей, в науку, в экономическое и политическое развитие своих стран, в государственное строительство.[245]

Однако в тоталитарных обществах гомосексуальность подвергается, как правило, осуждению и даже уголовному преследованию. Так, в Уголовном кодексе советского государства существовала соответствующая репрессивная статья, а в обществе имела место гомофобия – враждебность к проявлениям гомосексуальной гендерной идентичности и демонизация сексуальных меньшинств. Поэтому геи и лесбиянки были вынуждены маскироваться, переживая свою непохожесть на большинство как индивидуальную личностную драму.

В современном российском законодательстве эта антигуманистическая статья отсутствует. У людей, принадлежащих к сексуальным меньшинствам, исчезла необходимость скрывать свою гендерную идентичность. Во многих городах России появились клубы и другие общественные объединения, организующие общение и культурную жизнь внутри сексуальных меньшинств и способствующие преодолению гомофобии. Публикуются научные исследования и популярные книги, в которых раскрывается культурно–историческая обусловленность гомофобии как предрассудка, связанного с клерикальным мракобесием и архаическим страхом перед «чужими».[246]

Либерально–демократическая система ценностей отвергает гомофобию как разновидность человеконенавистничества, отвратительную и абсурдную по своей сути. Но было бы в равной степени ошибочно полагать, что на смену гомофобии должна прийти покровительственная установка большинства по отношению к гомосексуалистам. Люди, обладающие гомосексуальной гендерной идентичностью, не нуждаются в патронаже – они столь же компетентны в социокультурных практиках, как и все прочие. Геи и лесбиянки заинтересованы во взаимопонимании, любви, поддержке, творческих межличностных отношениях ничуть не больше, но и не меньше других – тех, кому присуща мужская или женская гендерная идентичность.

Характеризуя половозрастные особенности культуры, необходимо сказать и о таких социокультурных идентичностях, как «молодость» и «старость». Молодежная культура, а точнее сказать – субкультура, отчетливо обособилась в специфическую сферу социокультурных практик во второй половине ХХ в., когда появились отрасли индустрии молодежной моды, развлечений, международного молодежного туризма, возник музыкальный шоу–бизнес, ориентированный на людей в возрасте от 15 до 30 лет. Организация воспитания и обучения молодежи по возрастному принципу способствует выработке специфически «молодежного» самосознания и соответствующего стиля жизни. Для молодежной субкультуры характерны такие явления, как быстро изменяющийся слэнг, стремление к освоению новых форм коммуникации, обусловленных развитием научно–технического прогресса, и новых сфер деятельности, возникающих благодаря общественным изменениям.

Культурологическое осмысление проблем пожилых людей начало активно развиваться в 70–х гг. прошлого века, когда обнаружилась тенденция к старению населения в экономически развитых странах. В результате на теоретическом уровне была осознана важность социо–культурной поддержки пожилых – необходимость разработки радио–и телевизионных программ, воспроизводящих образцы музыкального и кинематографического искусства ушедших десятилетий, создания клубов по интересам и спортивных комплексов, предназначенных для пенсионеров. Пожилые люди получили возможность широко общаться внутри своего поколения, не ограничиваясь ролью бабушек или дедушек.

Вместе с тем большинство ученых – психологов, социологов, культурологов – подчеркивают нежелательность обособления пожилых по типу субкультуры, поскольку межпоколенное общение есть фактор, воспроизводящий стабильные ценности культуры и тем самым способствующий консолидации нации.

В то же время во многом в связи с возрастанием социальной роли и активности молодежи в культурах отчетливо проявились субкультурные образования.

Субкультуры – суверенные целостные образования внутри господствующих культур, отличающиеся собственным ценностным строем, обычаями, нормами, стилями поведения.

В истории человечества субкультуры время от времени появляются и исчезают. Некоторые из них (например, субкультуры цыган) обрели устойчивость и бытуют в ряде культур Европы и Латинской Америки. В ХХ веке стали ярко обозначаться именно молодежные субкультуры: хиппи, панки, рокеры, металлисты, футбольные фанаты и т. д. Они тоже возникают и исчезают, но активно участвуют в современных им культурных и межкультурных взаимодействиях.

Этнонациональная, региональная, собственно социальная специфика разных культур выявляется в разнообразии традиций, механизмов наследования ценностей, в социокультурной преемственности. Конечно, из этого не следует, что в культуре вообще и в отдельных культурах не возникает ничего нового. Традиции, новаторство и преемственность необходимы и неизбежны. То, другое и третье существенно и для сохранения, и для обновления, и для передачи культурного опыта.

8. ТРАДИЦИИ, НОВАТОРСТВО И ПРЕЕМСТВЕННОСТЬ В КУЛЬТУРЕ

8.1. Традиции и новаторство в культуре

Культурный опыт должен прежде всего как–то появляться. Существует достаточно сложная теоретическая проблема осмысления того, как это происходит. В разделе о культурогенезе отмечалось, что появление цивилизации и культуры было необходимо для становящегося человечества, в связи с потребностью выживания в природных условиях. Однако необходимость эта вовсе не означала, что цивилизационные и культурные формы деятельности и отношений возникли автоматически. То, что мы именуем цивилизацией и культурой, люди создавали, становясь людьми. И как всякие акты создания нового, это были акты творческие.

Когда С. Н. Булгаков писал о развитии хозяйства (фактически обо всей деятельности жизнеобеспечения и жизнеустроения), он заметил:

Хозяйство есть творческая деятельность человека над природой; обладая силами природы, он творит из них, что хочет. Он создает как бы свой новый мир, новые блага, новые знания, новые чувства, новую красоту, – он творит культуру.[247]

Этот процесс творчества начался в глубокой древности и продолжается по сей день.

И, конечно, творчество культуры не означает, что люди собираются все вместе и начинают нечто творить, придумывать. Когда говорят, что культура творится народом, это верно в том смысле, что творцы культуры, каковы бы они ни были, принадлежат к сообществу, называемому «народ». И еще в том смысле, что сохраняется как культура то, что принимается, усваивается населением, а не все, что угодно.

Но сами акты творчества совершаются не всеми сразу, а отдельными личностями и их группами, творческим меньшинством, творческой элитой. Мифы, сказки, песни, способы приветствий, общения, нормы поведения – все это и многое другое, включая великие произведения искусства, создавал кто–то. Люди с выдающейся энергией, изобретательностью, творческим воображением, стремлением к новому, – рождали и рождают ранее неизвестные формы отношений и действий, идеалы, ценности.

Мы часто не знаем, что это были за люди. Легендарной личностью является не только Гомер, но и Шекспир. У народных песен, преданий, обрядов были авторы, но имен их никто не помнит. А созданное этими авторами подвергалось доработкам, изменениям, становилось вариативным.

Рожденное ими либо быстро подхватывается обществом, либо, что нередко, поначалу вызывает неприятие, сопротивление у большинства. Авангардистов всех времен сначала не ценят. Долгое время человеческие сообщества вообще с трудом принимали что–то новое, которое казалось (и недаром) опасным, неизвестно к чему приводящим, разрушающим упорядоченность жизни, столь важную для ее устойчивости, для сохранения этой самой жизни. Созданное однажды и хорошо себя зарекомендовавшее следовало беречь, а не изменять.

Древние цивилизационные и культурные достижения тяготели не к новаторским действиям, а к самосохранению. Был выработан механизм сохранения цивилизации и культуры, действующий и сегодня. И этот механизм назвали традицией.

► Традиция, применительно к культуре, – это культурное наследие, передающееся от поколения к поколению и воспроизводящееся в определенных обществах и социальных группах в течение длительного времени.[248]

Передаются и воспроизводятся способы наследования духовного опыта, ценности, формы и нормы, стили, образцы поведения и т. д. Существовали традиции, характерные для того или иного рода, племени. С возникновением этносов и наций появились этнонациональные традиции. Но были и есть и традиции семейные, групповые. Традиционны формы поведения, например, китайского или английского чаепития. Традиционны многие праздники (Новый год), похоронные процедуры.

В обществах, которые называются традиционными, люди склонны жить так, как жили их предки, как заповедано богами, в соответствии с устойчивыми верованиями, по обычаям старины.

► Обычай – исходный, наиболее простой тип социальной регуляции отношений и деятельности людей на основе привычных образцов поведения, совершаемого по установленному поводу в определенное время и в определенном месте.[249]

Обычай освящен авторитетом общества, в котором живет человек. Веками жизнь регулировалась именно обычаями, когда не было законов и действовало так называемое «обычное право». Происхождение обычаев тесно связано с хозяйственной деятельностью человека. Обычаи появлялись естественно, когда средства передачи опыта, в том числе и духовного, еще не были развиты. Опыт этот был у старших, поживших на свете людей. Характер их деятельности, формы и нормы отношений были главными ориентирами для новых поколений.

Обычаи касаются всей жизни, разных ее моментов, регулируя и нормируя течение обыденности, определяя необходимость, а иногда и способы выполнения действий. Как долго держался, а кое–где держится и до сих пор обычай «кровной мести»! Но без некоторых действий, казалось бы, люди могут легко обходиться. А они их выполняют, опять–таки, по обычаю, и довольно строго регламентированно, в виде обрядов.

► Обряды – действия, строго определенные обычаем, сопровождающие какие–либо ключевые моменты в жизни людей.

В древности почти во всех племенах были обряды, связанные с обретением юношами статуса взрослых воинов. До сих пор существует множество других обрядов: свадебных, похоронных (поминки), разнообразных религиозных обрядов. Во время выполнения обрядов люди ощущают единение в сопереживании отмечаемых событий. Для обрядов характерна ритуальность.

► Ритуал – исторически сложившаяся форма неинстинктивного, предсказуемого, социально–санкционированного упорядоченного символического поведения, в которой способ и порядок исполнения действий строго канонизированы и зачастую не поддаются рациональному объяснению в терминах средств и целей.[250] Особо торжественная ритуальность, обрядность именуется церемонией, или церемониалом.

Некоторая ритуальность присуща всему нашему поведению и общению. Так, при встрече мы здороваемся за руку, спрашиваем: как дела? Ритуально прощаемся, благодарим и т. д.

Порой ритуальность кажется чисто внешней, не очень существенной. Но, во–первых, ритуалы различны. Есть магические (например, ритуал вызывания дождя), кризисные – когда, скажем, глава государства обращается к народу в случае бедствия. Во–вторых, ритуальность не совсем формальна. Точнее, в формальности ритуалов заключено ценностное содержание. Правила поведения, связанные с человеческим общением, не такая уж мелочь. Вежливость, тактичность выражают уважительное отношение к другим людям.

Ни обряды, ни ритуалы, ни традиции, конечно, не остаются раз и навсегда неизменными. Наибольшие изменения происходят в моменты крутых переломов в жизни этноса, нации, страны. Когда существенно меняется жизнь, ценности переоцениваются. В истории человечества мощные изменения ценностного поля и традиций происходили в пору становления мировых религий. В России такие изменения были характерны для петровской эпохи, для времени после революции 1917 г.

Тем не менее что–то из старой традиционности сохраняется, выживает в новых условиях, хотя и трансформируясь.

И устойчивость культуры, ее ценностей, и их изменчивость серьезно сказываются на реальной культурной преемственности, без которой само существование и развитие культуры – немыслимо.

8.2. Преемственность поколений

8.2.1. Поколения: наследуемое и новое в культуре

Преемственность культуры является закономерностью исторического развития. Она реализуется в динамичной и последовательной смене поколений. Каждое поколение имеет свои особенности: ценности и духовный облик, жизненный опыт и отношение к событиям эпохи. Оно усваивает достигнутый уровень развития и на этой основе становится инициатором преобразований, способствующих продвижению вперед.

Эти две стороны взаимосвязи поколений – освоение культурного наследия и новаторство – образуют основу исторического развития культуры. Трансляция культуры является всеобщим законом, определяющим единство человечества.

Проблеме роли поколений в истории культуры посвящали свои труды многие исследователи. В зарубежной социологии и культурологии проблемы поколений рассматривали С. Айзенштадт, К. Дэвис, М. Вебер, М. Мид, К. Маннгейм, К. Кенистон, Х. Ортега–и–Гассет, А. Тойнби, Л. Фойер, З. Фрейд, Ч. Рейч, Т. Роззак и др. Смена поколений создает непрерывность в истории культуры, способствует передаче культурного наследия и стимулирует дальнейшее изменение.

Однако в реальной жизни действие этого закона имеет очень широкий диапазон, проявляется в многочисленных вариациях, сопровождается драмами и конфликтами.

А. Тойнби, размышляя о судьбе поколений, отмечал:

Каждое поколение, подобно карме, влачит на себе все то, что было содеяно предшественниками. Ни одно из поколений не начинает жизнь в условиях полной свободы, но начинает как узник прошлого. К счастью, узник этот не беспомощен, он располагает силами сломить рутину наследуемых привычек.[251]

В разные исторические эпохи менялись объем и содержание культурного наследия, способы и механизмы его передачи последующим поколениям. В опыте прошлых поколений были не только достижения, но и заблуждения, ошибки, просчеты. Идеологическая ограниченность и социальная тенденциозность способствовали появлению «белых пятен», уничтожению текстов культуры и достижений известных деятелей. В сознании последующих поколений возникает сожаление об утратах, желание возродить забытые имена, вспомнить о новаторских идеях, пересмотреть отношение к культурному наследию. Но этот возврат происходит на ином витке истории, в других социальных и культурных условиях.

Проблема взаимоотношения поколений привлекала внимание российских ученых в различные периоды модернизации общества. Среди них можно назвать известных политиков, писателей: А. И. Герцена, П. А. Сорокина, И. С. Тургенева.

В 60–х гг. XX в. проблему поколений исследовали социологи И. Бестужев–Лада, И. Кон, И. Ильинский, В. Лисовский, С. Иконникова, Л. Коган, М. Титма, В. Шубкин, А. Шендрик, В. Чупров.

Эти исследования содержали научную информацию об изменениях в ценностных ориентациях молодого поколения и тем самым прогнозировали неизбежность глубоких социальных и культурных перемен в обществе. Эти прогнозы подтверждали идею немецкого социолога К. Маннгейма о том, что феномен поколений является одним из главных факторов, способствующих зарождению динамики исторического развития. Испанский философ и культуролог Х. Ортега–и–Гассет отмечал, что смена поколений создает «пульсацию» в истории общества, определяя границы соединения традиций и новаторства. Возрастные группы выполняют интегративную функцию, объединяя сверстников на основе общего отношения к ценностям. Каждое поколение «встает на плечи» предыдущего, формируется им, но затем вносит свой вклад в развитие общества и культуры.

Характер преемственности культуры отражается в духовном облике поколений. В истории известны поколение «бури и натиска», «потерянное поколение», «поколение надежд». Эти символические названия отражают их роль в истории культуры.

Преемственность и взаимодействие поколений необходимо рассматривать по крайней мере в двух аспектах.

Первый аспект – вертикальный, или диахронный, анализ, когда рассматривается последовательная смена поколений в истории культуры определенной эпохи. Этот подход позволяет представить общую картину передачи культурного наследия, его объем, судьбу открытий и утрат, продолжение реформ, начатых предшествующим поколением, или их критику, отказ продолжать.

Интересный расчет ускорения темпов исторического развития и увеличения объема информации в деятельности поколений предложил американский социолог А. Тоффлер. Если последние пятьдесят тысяч лет существования человека разделить на средний срок человеческой жизни (приблизительно 62 года), то всего в истории было около 800 таких сроков. Из них 650 человек провел в пещерах. Только во время последних 70 сроков благодаря письменности стало возможным эффективное общение поколений. За последние шесть сроков большинство людей узнало печатное слово. За четыре срока человек научился более или менее точно измерять время. За два последних срока человек начал использовать электричество. «И потрясающее количество материальных благ, которыми мы пользуемся сегодня, были созданы за последний, восьмисотый, срок жизни», – заключает А. Тоффлер.[252]

Возможно, приведенные расчеты условны, но они достаточно образно воспроизводят динамизм исторической преемственности культуры, колоссальный объем культурного наследия, накопленного человечеством, соотношение традиций и новаторства.

Второй аспект – горизонтальный или синхронный анализ, когда рассматриваются поколения, живущие одновременно. Отличительной особенностью современности является ускорение темпа перемен, когда прошлый опыт сохраняется как память, но утрачивает свое значение для реальной жизни молодого поколения. Молодые воспринимают мир иначе, живут иными ценностями и целями. Возникший «временной сдвиг» изменил роль и характер взаимодействия поколений.

Как правило, одновременно живут три–четыре поколения. Между ними на основе общих жизненных ценностей складываются различные отношения: сотрудничества и доверия, взаимопонимания и согласия, поддержки и помощи.

Но возможна и другая ситуация, когда отношения между поколениями становятся напряженными и возникают конфликты, разногласия, взаимная критика и открытая враждебность.

Эти отношения могут охватывать различные сферы жизни, цели и ценности, симпатии к политическим лидерам и деятелям культуры, оценки событий и технических достижений, подражание модным эталонам и вкусам. По одному вопросу поколения могут иметь общее мнение, по другому – разные (например, вопросы рождаемости, количества детей в семье). Постепенно уходят в прошлое большие семьи, в которых совместно проживали несколько поколений. Все чаще семья становится нуклеарной, состоящей из родителей и одного–двух детей. Появляются и иные типы семей: бездетные, однополые, временные союзы без оформления брака, неполные семьи без отца, традиционные формы многоженства, разрешенного обычным правом в мусульманском обществе. Число одновременно живущих поколений может увеличиваться или сокращаться в зависимости от многих условий, в том числе от снижения границы реального возраста родителей, от генетической предрасположенности к долгой жизни, от соблюдения норм здорового образа жизни и отсутствия «факторов риска».

В условиях земной цивилизации, к сожалению, одновременно могут жить не больше пяти поколений. Свыше ста лет живут очень немногие люди, и это большая редкость, хотя, возможно, границы биологического возраста могут быть отодвинуты к более поздним срокам. Но в настоящее время в ряде стран, в том числе в России, вызывают тревогу увеличение смертности, сокращение рождаемости, уменьшение средней продолжительности жизни.

Все эти особенности и тенденции влияют на характер преемственности поколений.

Генеалогическое поколение указывает на происхождение семьи от общего предка. Оно создает представление о династии и родственных связях, о преемственности поколений.

В недалеком прошлом в нашей стране к генеалогии относились пренебрежительно, считали ее сословным пережитком. Это привело к почти полному исчезновению семейных архивов, лишь редкие семьи знают историю своих предков дальше 3–4–го поколения, да и в этих пределах подробности их жизней мало известны.

Вместе с тем генеалогия – одна из важнейших отраслей исторического источниковедения. Она изучает родственные связи людей, последовательность поколений, их ценности и образ жизни, правовые и этические нормы в отношениях между поколениями.

Сейчас отношение к генеалогии значительно изменилось, возрос интерес к истории семьи и своего рода.

Выявились новые перспективные направления: изучение истории дворянства, купечества, духовенства, городских средних слоев, феодальной аристократии, интеллигенции, предпринимателей, ремесленников, рабочих, крестьян.

В последние годы публикуются важнейшие архивные документы: письма, дневники, мемуары, на основе которых можно воссоздать историю семейной династии. Издаются фундаментальные книжные серии, посвященные истории правящих династий, справочники о переселенцах и этнических диаспорах. Очень интересны художественные портреты, миниатюрные изображения, фотографии, благодаря которым можно представить особенности внешнего облика своих предков, особенности костюма и быта.

Знание истории семьи – духовная основа преемственности поколений и бережного отношения к культурному наследию. И наоборот, забвение предков неизбежно ведет к безнравственности, варварскому отношению к историческим культурным ценностям.

Историческое поколение – период времени, в течение которого живет и активно действует данное поколение, становясь современником событий эпохи, оказавших влияние на его духовный облик. Иногда историческому поколению придают символическое значение, называя его, например, «поколением Великой Отечественной войны», «поколением шестидесятников», «поколением перестройки и рыночных реформ».

В условиях экономических реформ все чаще говорят о среднем классе, «бизнес–поколении», которое активно проявляет себя в предпринимательской и коммерческой деятельности. В эту деятельность вовлечено не все поколение, но оно тем не менее влияет на характер ценностей и формирующийся стиль жизни общества.

Как пишет социолог И. С. Кон, «поколение в этом смысле не столько количественная, сколько качественная определенность. Чем значительнее историческое событие, тем длительнее его историческое воздействие, тем шире хронологические рамки его влияния».[253]

Старшее поколение может влиять на несколько поколений, в том числе на молодежь, создавая устойчивое традиционное отношение к историческим событиям и духовным ценностям своего времени, вызывая эмоциональную сопричастность и взаимное понимание.

Такие отношения складываются между поколениями в условиях относительной стабильности общества. Но перемены вызывают, как правило, у нового поколения критическое отношение к предыдущему периоду, требуя отказаться от целей и ценностей старшего поколения, объявляя их ложными. Так было при противостоянии Красного и Белого движений во время революции;в период студенческих волнений «новых левых» на Западе в конце 60–х гг. XX в.

8.2.2. «Отцы и дети»: спектр отношений между поколениями

Отношения между поколениями проявляются в широком диапазоне. Даже при совпадении по главным вопросам вкусы, интересы и взгляды могут существенно различаться. Единство не означает тождества. Новые условия создают иную жизнь, непохожую на прежнюю. Вполне естественно, что возникают непохожие ценностные ориентации, цели и мотивы поведения.

Однако возможна и такая ситуация, когда отношения между поколениями приобретают конфликтный характер и даже доходят до враждебного противостояния.

Напряжение может нарастать в одной сфере, постепенно охватывая все более обширные пространства культуры.

Многообразие оттенков в отношениях между поколениями можно исследовать по следующим направлениям.

1. Социальный аспект определяет положение поколений в обществе, отношение к ним системы государственной власти. В современных условиях в наиболее трудном положении оказались молодежь и старики. Они нуждаются в создании особых условий для их защиты.

2. Экономический аспект характеризует уровень занятости поколений в различных сферах трудовой деятельности, возможности профессионального продвижения и карьеры, уровень доходов. Инфляция и безработица, сокращение рабочих мест, развитие большого и малого бизнеса создали новые условия труда, требующие иной экономической культуры, владения навыками менеджмента и маркетинга. Все это достаточно ново для старшего поколения, вызывает неприязненное отношение к коммерции и прагматизму современной молодежи. Многие прежние профессии потеряли значение, вызвали необходимость приобретать новые специальности в зрелом возрасте. Молодое поколение оказалось более приспособленным к рыночным отношениям, к изменению престижа профессий.

3. Политический аспект характеризует отношения между поколениями в системе власти, уровень политической активности, участие в партиях и движениях, митингах протеста и т. д. Важными показателями степени напряженности между поколениями являются критика или защита прежнего строя, симпатии или антипатии к вождям и лидерам советского общества, различия в оценке справедливости репрессий. Периодически возникают новые «горячие точки» в отношении к политике правительства, к стратегии реформ, выдвижению молодых во властные структуры, к продолжению демократических преобразований.

4. Культурный аспект определяет различия в уровне образования старшего и молодого поколений, отношение к культурному наследию, изменения в эстетических вкусах и художественных предпочтениях, нравственных нормах и культуре поведения, характере мировоззрения и религиозности.

Преодоление идеологического догматизма, плюрализм и гласность, «вседозволенность» и независимость позиций существенно изменили духовный климат взаимоотношения поколений. Немало различий появилось и в реальном жизненном опыте современной молодежи. Так, теперь есть возможность получать образование на коммерческой основе, приобретать новые профессии, участвовать в конкурсах и заграничных стажировках. Свободное владение информацией, умение пользоваться Интернетом и компьютером значительно расширили диапазон интеллектуальных ресурсов молодого поколения.

Вместе с тем снижается уровень знания классики, интерес к художественному наследию подменяется суррогатом массовой культуры, популяризирующей эротику, насилие, наркоманию. Культура нередко становится полем разногласий, а различия в отношении к ценностям приобретают драматический характер, осложняются взаимными обвинениями.

5. Бытовой аспект отражает различие в жизненных условиях поколений. В целом жизнь стала более комфортной. Сейчас люди все чаще живут в отдельных приватизированных квартирах, владеют дачами и автомобилями, предметами длительного пользования и комфорта. Все это делает их быт более благоустроенным по сравнению с бытом старшего поколения, многие представители которого жили в коммунальных квартирах, лишенных зачастую элементарных бытовых удобств.

Но жизнь вносит коррективы в представления о культуре быта, и молодые имеют более высокие стандарты потребления и требования к бытовому комфорту.

6. Социально–психологический аспект характеризует отношения между поколениями в процессе общения, в повседневной жизни, на работе и дома, на улицах и в транспорте, между близкими и незнакомыми, родителями и детьми.

Здесь обнаруживается немало утрат традиционных нравственных норм, основанных на столь обычных в прошлом доброжелательности, сочувствии, сердечности. Широкое распространение получили такие негативные проявления, как агрессивность, злобность, раздражительность, насилие, преступность.

Все это оказывает отрицательное воздействие на душевное здоровье поколений. Об этом свидетельствует рост самоубийств, случаев наркомании, невротических расстройств, депрессивных состояний, которые наносят существенный урон духовному облику поколений. Именно поэтому столь большое значение имеет культура взаимоотношений между поколениями, основанная на любви и заботе, душевном сочувствии и уважении.

7. Этнический аспект отношений между поколениями стал достаточно острым в последние годы. В прежнее время этнические конфликты были скрыты, идеология содействовала интернациональному воспитанию.

Образование ближнего зарубежья, территориальные претензии на исконные земли, притеснение в республиках русскоязычного населения, национальные конфликты, религиозная нетерпимость оказали влияние на межнациональные отношения поколений.

Важно иметь в виду, что поколения ответственны перед историей за бережное отношение к культурному наследию народов, за сохранение самобытности и национального своеобразия культур. В этом заключается духовная воспитанность человека. Невежество и примитивизм, споры и распри на национальной почве, неуважение к другим народам и самовосхваление создают основу для конфликта поколений.

Одним из важнейших свидетельств прогресса культуры является развитие понимания культурных ценностей прошлого и других национальностей, умение их беречь, накоплять, воспринимать их эстетическую ценность. Вся история развития человеческой культуры есть история не только созидания новых, но и обнаружения старых культурных ценностей. И это развитие понимания других культур сливается с историей гуманизма.[254]

Перечисленные аспекты взаимоотношения поколений достаточно условны. Они лишь намечают общие контуры проблемы трансляции культуры. В реальной жизни эти аспекты переплетены между собой, в одних сферах столкновения интересов могут быть более острыми, в других – сглаженными. Поколения неизбежно отличаются друг от друга, иначе не было бы развития и история остановилась. Преемственность создает непрерывность истории культуры, накопления достижений и ценностей и их освоения каждым новым поколением.

В обществах с достаточно стабильной структурой и медленным темпом перемен успех воспитания оценивался в зависимости от того, насколько старшим удавалось передать детям накопленные знания, умения и навыки. Младшее поколение готовили к жизни в обществе, в главных чертах похожем на то, в котором всю свою жизнь прожили их родители и деды. Старшие не могли даже представить жизнь иной, их прошлое было схемой будущего.

Подобная модель культуры не только характерна для далекого прошлого, но и типична для периодов стагнации, замедленного темпа развития, для изолированных регионов, замкнутых этнических групп. Этот вид культурной преемственности основательно исследовала американский антрополог М. Мид.[255]

Старшее поколение воплощает мудрость жизни, которую следует воспринимать беспрекословно. Оно является образцом для подражания и почитания, ибо владеет всем необходимым комплексом знаний и ценностей, норм поведения и избавления от недугов, способов адаптации к экстремальным обстоятельствам.

Эти отношения между поколениями распространены среди этнических диаспор, сообществ мигрантов, в сословных династиях. Их сплочение, столь необходимое для выживания, зависит от уровня сплоченности поколений на основе преданности традициям, верности своему роду, социальной и культурной идентификации с предками.

Старшее поколение пользуется высоким авторитетом среди молодежи, а его опыт не только поучителен, но и оставляет неизгладимый след в душе молодого человека, создает необходимую устойчивость жизненного уклада, поддерживая атмосферу взаимопонимания и заботы, распорядок и ритуал повседневной жизни. Целостность внутреннего мира не претерпевает больших изменений даже при модернизации отдельных элементов быта или при переезде в новую страну. Включение в иную культуру не вытесняет полностью традиционного образа и стиля жизни, если он закреплен в сознании и поведении поколений и воспринимается как драгоценный эталон отношений.

В определенном смысле именно утрата этих отношений вызывает такое состояние сознания, как ностальгия, тоска по прошлому. Это чувство усиливается в результате эмиграции, изгнания, преследования, невозможности возврата. Оно сопровождается неизбежной идеализацией прошлой жизни, желанием представить ее вне трудностей и тревог, хотя пережитые совместно страдания усиливают общность поколений, вызывают устойчивое стремление к сохранению языка и культуры, интереса к истории, укреплению дружеских и родственных связей.

Ностальгия представляет собой сложный комплекс чувств, в котором слиты одиночество и тоска, желание погрузиться в родную среду, слышать вокруг себя родную речь, видеть привычные пейзажи.

Традиционные культуры обладают большой энергетической силой и воздействуют на духовный облик поколений, поддерживая стиль общения, воспитания детей, воспоминания о предках, способы исцеления, рецепты приготовления национальных блюд.

У каждого народа сохраняются особые предпочтения тех или иных продуктов, привычные особенности проведения досуга и семейных праздников, тонкости отношений между мужчиной и женщиной, детьми и взрослыми, дальними и близкими родственниками, любовь к определенным животным и растениям, способы сберегать и тратить деньги, реагировать на конфликт и ссору, переживать боль и радость. Все эти разветвленные и многообразные структуры повседневного поведения передаются из поколения в поколение, наследуются личностью и проявляются бессознательно.

Но именно благодаря этому отношения между поколениями приобретают устойчивость, внутреннюю согласованность и универсальность.

Традиционная культура народов имеет глубокую и разветвленную корневую систему, без которой поколение теряет жизнестойкость, утрачивает представление о своих истоках. Она формирует национальное самосознание, патриотизм и бережное отношение к культурному наследию.

Однако при всей важности традиций было бы неверным игнорировать те новые тенденции, которые возникают в каждую эпоху и являются результатом динамизма истории.

В новой ситуации опыт молодого поколения радикально отличается от опыта старшего. Молодежь сама вырабатывает жизненные ориентиры, стиль поведения и ценности, представления об успехе и смысле жизни. И это вполне оправданно, потому что прежние подходы к решению жизненных проблем оказываются малоэффективными.

В этом смысле старшее поколение утрачивает свой авторитет, но при этом сохраняет знание традиций. Постепенно происходит процесс угасания прежней культуры, уходят в прошлое старые привычки и ритуалы, изменяется весь уклад жизни.

Старая культура теряет свою цельность и становится фрагментом новой жизни, «воспоминанием о прошлом». Эталонной группой становятся те, кто наиболее полно воплощает новый порядок жизни.

Старшее поколение реагирует на новую ситуацию по–разному: мирно принимая перемены и помогая в меру своих сил и возможностей молодым; резко критикуя все новшества и порицая молодых; вступая в конфликт. Возрастная стратификация усиливает различия между поколениями.

В этой ситуации, многократно повторявшейся в истории, важно не перейти ту грань, которая ведет к нигилизму и отрицанию роли культурного наследия. Это неизбежно влечет за собой состояние духовного вакуума, неуверенность в будущем, беспокойство и тревогу, озлобленность и агрессию, поиск врагов и виноватых.

Категоричность и высокомерие в отношениях между поколениями разрушают возможность понимания и диалога, ведут к усилению напряженности и могут стать горючим материалом для конфликта.

Неодобрение всего нового, желание повернуть назад ход истории, остановить темп перемен не вызывают позитивного отклика у молодежи и неизбежно ведут к противостоянию поколений.

Не менее опасно и пренебрежительное отношение молодых к опыту старших, желание стереть из памяти все достижения прошлых лет. Каждое поколение выполняет свою историческую роль и заслуживает поддержки, ибо без этого прерывается связь поколений и вся система культуры становится хрупкой.

Преемственность поколений является основой исторического развития человека и культуры, поэтому все общественные и личные усилия должны быть направлены на укрепление взаимопонимания и поддержание диалога.

Перспектива перехода к открытому обществу широко обсуждается среди специалистов, высказываются различные точки зрения. Еще предстоит более основательно определить его основные контуры, проанализировать позитивные и негативные черты. Процесс развития цивилизации и культуры сопровождается инерцией прошлого, причудливым сочетанием разных типов жизнеустройства, возвратом к архаическим формам и неумолимым приближением будущего.

К. Поппер, автор труда «Открытое общество и его враги», писал о том, что будущее – это вовсе не продолжение и не экстраполяция прошлого. Оно еще не существует, но именно это обстоятельство налагает на нас огромную ответственность, так как мы можем влиять на будущее, можем приложить все силы, чтобы сделать его лучше. Для этого мы должны использовать все, чему научились в прошлом. Эта мысль К. Поппера кажется особенно важной и принципиальной, так как определяет стратегию адаптации человека к возникшим социальным напряжениям, сопровождающим «цивилизационный сдвиг».

Ускорение перемен и внедрение новшеств оказывают существенное влияние на психологическое состояние и самочувствие человека. Люди живут на «повышенных скоростях», когда стремительно меняется мир вокруг: идеи и отношения, вещи и места обитания, социальные институты и организации.

Быстротечность перемен приводит к ощущению хрупкости, создает настроение неуверенности и нестабильности, порождает особую ментальность краткосрочных связей и отношений. Становятся популярными мобильные конструкции, которые легко трансформируются, позволяют менять внутренние объемы, преобразовывать пространство. Прежнее отношение к «многоуважаемому шкафу», передаваемому по наследству, кажется архаикой. Люди меняют квартиры и места проживания, устремляются в новые города и страны, овладевают новыми профессиями, все реже долго работают на одном и том же месте.

Повышенная мобильность увеличивает число человеческих контактов, делает их поверхностными, вызывает растущее чувство одиночества, стрессы и депрессии. Перемены и новизна – это «взрывчатая смесь», усложняющая проблемы адаптации человека в мире, вызывая психологическую перегрузку и нравственную усталость.

Возникает дефицит душевного комфорта, положительных эмоций от общения, потребности созерцания. Поток новизны проникает и в личную жизнь, долгое время остававшуюся «островком стабильности». Изобилие вариантов брачных союзов, широкий выбор моделей семейной жизни отражает общее движение к многообразию. Общество раскалывается на отдельные субкультуры, каждая из которых образует особый мир со своей иерархией ценностей, стилем и образом жизни, символикой и сленгом, предпочтениями и симпатиями, правилами и запретами, местами встреч, «тусовками» и ритуалами.

Фрагментация общества влечет за собой распад единой структуры ценностей. Центральное ядро ценностей, существовавшее в прошлом, исчезает с невероятной быстротой. За эти годы выросло поколение, которому не знакомы многие идеологические лозунги, ритуалы, организации.

Не будем далее описывать тенденции современного открытого общества, попробуем обозначить положение детства в условиях постоянных перемен.

Термин «закрытый» имеет немало значений: архаичный, изолированный, тоталитарный; подчиняющийся приказам, лишенный самостоятельного выбора, оправдывающий насилие над личностью во имя интересов сплочения государства. Именно такое понимание закрытого общества содержится в работе К. Поппера.

Однако возможна и иная трактовка этого понятия: «закрытость» как защищенность, ограждение от чрезмерных нагрузок, эмоциональных стрессов.

Оба эти понятия применимы к проблеме детства в открытом обществе.

Необходимо разработать стратегию адаптации детства к переменам, создавая «островки стабильности», освобожденные от бесконечной гонки за новшествами; экологические ниши, выполняющие роль укрытия; амортизаторы, содействующие восстановлению душевных сил. Детство нуждается в чувстве защищенности, стабильности и доброжелательности окружающего мира, ему необходимы жизненные ориентиры, которые одобряются и поддерживаются, получают признание и уважение.

Отсутствие чувства идентичности порождает одиночество, потерянность, отчужденность. Заброшенность, бездомность, бесприютность вызывают негативное отношение к взрослым, занятым своими проблемами. К сожалению, в современных условиях оказалась почти полностью разрушенной система внешкольного воспитания в клубах, кружках самодеятельности, центрах организации досуга, детского творчества, любительских объединениях. А она может не только выполнять функцию развития личности, поддержки талантов и способностей, но и играть роль буфера, очага, снимающего стресс, усталость и беспокойство. Бездомность усиливает опасность заражения наркоманией, стимулирует криминализацию поведения.

С другой стороны, система образования мало содействует адаптации к новым условиям и воспроизводит модель прошлого. Строгая регламентация школьной жизни, стандартные программы обучения, авторитарная роль учителя, пренебрежение к индивидуальности, отсутствие технических средств, спортивных тренажеров, компьютеров – модель образования индустриальной эры сохраняется. Это в меньшей степени относится к большим городам и крупным центрам, где наметился некоторый сдвиг. Образование создает интеллектуальный и эмоциональный ресурс общества, поэтому оно должно быть свободно от технократической близорукости и непосредственной прагматической ориентации и стимулировать развитие самостоятельности и творчества.

Правосознание детства – сложный и динамичный мир, имеющий свои правила и нормы, законы чести и достоинства, способы поощрения и наказания, опирающиеся на устную традицию. В нем причудливо переплетены милосердие и жестокость, утилитарный прагматизм и восторженный идеализм, почитание кумиров и нигилизм. Существует немало концепций, рассматривающих «детское право» как наиболее древний и архаичный слой культуры; как «зеркало» взрослой жизни; как источник деформации психики и многочисленных комплексов; как образец справедливости и гуманности.

«Детское право» выражает внутреннюю организацию жизни, в нем представлены права и обязанности в виде устных формул речи, передаваемых каждому последующему поколению. Детская криминалистика определяет пределы допустимого в поведении, использует широкий спектр приемов и способов наказания, имеет градацию совершенных проступков, отличая неудачи и оплошности от намеренных действий.

Структура правосознания многослойна и может быть представлена в виде концентрических кругов. Правосознание является частью субкультуры детства и органично связано с нравственными нормами, привычками, стереотипами поведения, принятыми в данной культуре. В определенном смысле правосознание может быть названо «археологией культуры», ибо в нем отражаются исторические и национально–этнические особенности социальной жизни.

Однако в нем достаточно явно проступают черты «Зазеркалья», особой страны Детства, автономной и уникальной, но при этом связанной со всей последующей жизнью человека. Недаром все воспоминания начинаются с детства.

Правосознание включает определение границ дозволенного поведения, правила различного отношения к младшим и старшим детям, близким и чужим взрослым; регламентирует детский труд и помощь в домашней работе; регулирует отношения со сверстниками. Оно основывается на эмоциональных переживаниях страха расплаты за совершенный проступок, боязни наказания, табу на запретные действия, слова, отношения.

Детское правосознание – символическая вселенная, где ребенок учится быть полиглотом, понимать метаязык интонаций, выражения глаз, расшифровывать значение жеста и позы, молчания и окрика, интуитивно улавливать оттенки отношений, отличать реальную угрозу от мнимой.

Детство предписывает хранить тайну при самых трудных обстоятельствах, осуждает донос, припечатывая клеймо «ябеды». Для наказания используются бойкот, дразнилки, ругань, преследования, драки, оскорбления, в зависимости от проступка.

Формулы примирения имеют определенный алгоритм поведения и магическую силу влияния. Многие нормы детского права осваиваются в процессе игры. Компании сверстников выполняют функции социализации и инкультурации. Известный педиатр и педагог Е. А. Покровский, основатель отечественной этнографии и культурологии детства, создал уникальный свод детских игр русского народа. Детское игровое право готовит ребенка к подчинению правилам, способам честного разрешения споров, командной сплоченности, отношения к выигрышу и поражению. Игровой язык субкультуры детства способствует закреплению норм правосознания. Правовая культура детства устойчива, передается в процессе преемственности поколений, зафиксирована в детском фольклоре.

Однако в условиях быстрого темпа модернизации общества и развития рыночных отношений в правосознании детства происходят существенные перемены. Получили широкое распространение отношения купли–продажи, незаконные сделки, двойная мораль, «дедовщина» и месть, сексуальные притязания, грубость и распущенность, неуважение к старшим. Особую тревогу вызывают детская безнадзорность, возникновение в крупных городах детских сообществ, занятых воровством, попрошайничеством и хулиганством.

Детство в новой ситуации утратило безмятежность, обрело контуры угрозы будущему.

Защитный «пояс» культуры должен выступать гарантом безопасности детства, предупреждать деструктивные формы поведения, содействовать распространению гуманности и согласия.

Особые претензии следует предъявить средствам массовой информации, которые намеренно тиражируют на огромном культурном пространстве России насилие, вседозволенность, нарушение самых элементарных прав человека. Почти исчезли передачи, поддерживающие тонус и энергетику высокой духовности. Эскалация интеллектуальной и нравственной дистрофии может привести к невосполнимым потерям в духовном облике молодого поколения.

Для культуры, как и вообще в целом для человеческого бытия, важны как изменчивость, новаторство и устойчивость, так и традиционность, преемственность и культурная память. Поэтому человечество постепенно, но активно развивает средства сохранения и трансляции, передачи духовного опыта. Их развитие, безусловно, связано с развитием языков, особенно словесных. Но не только. Это развитие обеспечивается общим движением науки, техники, производства. О разнообразных средствах культурной и межкультурной коммуникации было сказано выше, в предыдущей главе. Но вместе с этим и кроме этого, для бытия культуры велико значение и так называемых социальных институтов культуры.

8.3. Социальные институты культуры

Преемственность в культуре, сохранение созданных, создание и распространение новых ценностей, их функционирование – все это поддерживается и регулируется с помощью социальных институтов культуры. В этом параграфе мы рассмотрим их сущность, структуру и функции.

Обратившись к исследованию культуры и культурной жизни общества, невозможно обойти стороной такое явление, как социальные институты культуры (или культурные институты). Термин «культурный институт» сегодня все более широко входит в научный оборот. Он широко используется в различных контекстах представителями социальных и гуманитарных наук. Как правило, им пользуются для обозначения разнообразных и многочисленных культурных феноменов. Однако у отечественных и зарубежных исследователей культуры пока нет его единой трактовки, как и не существует в настоящий момент разработанной целостной концепции, охватывающей сущность, структуру и функции социального института культуры, или культурного института.

Понятия «институт», «институализация» (от лат. institutum – установление, учреждение) традиционно используются в социальных, политических, юридических науках. Институт в контексте социальных наук предстает как компонент социальной жизни общества, существующий в виде организаций, учреждений, объединений (например, институт церкви);в другом, более широком смысле понятие «институт» трактуется как комплекс устойчивых норм, принципов и правил в какой–либо сфере социальной жизни (институт собственности, институт брака и т. п.). Таким образом, социальные науки связывают понятие «институт» с высокоорганизованными и системными социальными образованиями, отличающимися устойчивой структурой.

Истоки институционального понимания культуры восходят к трудам видного американского социального антрополога, культуролога Б. Малиновского. В статье «Культура» (1931) Б. Малиновский отмечает:

Реальные составные части культуры, имеющие значительную степень постоянства, универсальность и независимость, – это организованные системы человеческой деятельности, называемые институтами. Каждый институт выстраивается вокруг той или иной фундаментальной потребности, перманентно объединяет группу людей на основе какой–то совместной задачи и имеет свою особую доктрину и особую технику.[256]

Институциональный подход нашел дальнейшее развитие и в современных отечественных культурологических исследованиях.[257] В настоящее время отечественная культурология трактует понятие «культурный институт» в двух смыслах – непосредственном и расширительном.[258]

Культурный институт в прямом смысле чаще всего соотносится с различными организациями и учреждениями, непосредственно, напрямую осуществляющими функции сохранения, трансляции, развития, изучения культуры и культурно значимых явлений. К таковым, например, относятся библиотеки, музеи, театры, филармонии, творческие союзы, общества по охране культурного наследия и пр.

Наряду с понятием культурного института в различных публикациях часто используется традиционное понятие учреждение культуры, а в теоретических культурологических исследованиях – культурная форма: клуб как учреждение культуры, библиотека, музей как культурные формы.

Образовательные учреждения, такие как школы, университеты, мы также можем соотнести с понятием культурного института. В их числе и образовательные учреждения, непосредственно имеющие отношение к сфере культуры: музыкальные и художественные школы, театральные вузы, консерватории, институты культуры и искусств.

Социальный институт культуры в широком смысле – это исторически сложившийся и функционирующий порядок, норма (институция) осуществления какой–либо культурной функции, как правило, порождаемой стихийно и не регулируемой специально при помощи какого–то учреждения, организации. К ним мы можем отнести различные ритуалы, культурные нормы, философские школы и художественные стили, салоны, кружки и многое другое.

Понятие института культуры охватывает не только коллектив людей, занятых тем или иным видом культуротворческой деятельности, но и сам процесс создания культурных ценностей и процедуры исполнения культурных норм (институт авторства в искусстве, институт богослужения, институт инициации, институт похорон и т. п.).

Очевидно, что вне зависимости от выбора аспекта трактовки – непосредственного или расширительного – культурный институт является важнейшим инструментом коллективной деятельности по созданию, сохранению и трансляции культурных продуктов, культурных ценностей и норм.

Найти подходы к раскрытию сути феномена культурного института можно, базируясь на системно–функциональном и деятельностном подходе к культуре, предложенном М. С. Каганом.

Культурные институты являются устойчивыми (и одновременно исторически изменчивыми) образованиями, нормами, возникшими в результате человеческой деятельности. В качестве компонентов морфологической структуры человеческой деятельности М. С. Каган выделил следующие: преобразование, общение, познание и ценностное сознание. Исходя из этой модели, мы можем выделить основные направления деятельности культурных институтов:

♥ культуропорождающие, стимулирующие процесс производства культурных ценностей;

♥ культуросохраняющие, организующие процесс сохранения и накопления культурных ценностей, социально–культурных норм;

♥ культуротранслирующие, регулирующие процессы познания и просвещения, передачи культурного опыта;

♥ культуроорганизующие, регулирующие и оформляющие процессы распространения и потребления культурных ценностей.

Создание типологии и классификации культурных институтов – сложная задача. Это обусловлено, во–первых, огромным разнообразием и количеством самих культурных институтов и, во–вторых, многообразием их функций.

Один и тот же социальный институт культуры может выполнять несколько функций. Так, например, музей выполняет функцию сохранения и трансляции культурного наследия и является также научным и образовательным учреждением. Вместе с тем в расширительном плане понимания институализации музей в современной культуре представляет собой один из наиболее значимых, сложных по своей сути и многофункциональных культурных институтов. Если рассматривать важнейшие функции музея в культуре, он может быть представлен:

♥ как коммуникативная система (Д. Камерон);

♥ как «культурная форма» (Т. П. Калугина);

♥ как специфическое отношение человека к действительности, осуществляемое посредством наделения объектов реального мира качеством «музейности» (З. Странский, А. Грегорова);

♥ как научно–исследовательское учреждение и образовательное учреждение (Й. Бенеш, И. Неуступный);

♥ как механизм культурного наследования (М. С. Каган, З. А. Бонами, В. Ю. Дукельский);

♥ как рекреационное учреждение (Д. А. Равикович, К. Хадсон, Ю. Ромедер).

Очевиден разброс предлагаемых моделей – от узко учрежденческой до возводящей музей в степень фактора, определяющего развитие культуры, сохранение культурного многообразия. Причем среди исследователей нет единого мнения по поводу того, какую из функций музея следует считать основной. Некоторые, например Й. Бенеш, на первое место выдвигают общественное значение музея, его роль в развитии общества. В связи с этим предполагается, что главная задача музеев – развивать и просвещать посетителей, и все остальные функции, например, эстетическая, должны быть ей подчинены. Другие, в частности И. Неуступный, рассматривают музей, в первую очередь, как научно–исследовательское учреждение, особо отмечая необходимость проведения музейными работниками фундаментальных исследований. Функции собирания, хранения и популяризации коллекций являются вторичными и должны быть подчинены требованиям научно–исследовательской работы, которая обязана использовать весь потенциал научного знания, накопленный в данной области, а не ограничиваться имеющимися коллекциями. Так или иначе, музей – это один из наиболее существенных, многофункциональных культурных институтов.

Ряд функций в рамках деятельности культурного института носит опосредованный, прикладной характер, выходящий за пределы основной миссии. Так, многие музеи и музеи–заповедники осуществляют релаксационные и гедонистические функции в рамках туристических программ.

Различные культурные институты могут комплексно решать общую задачу, например, просветительскую функцию осуществляет подавляющее большинство из них: музеи, библиотеки, филармонии, университеты и многие другие.

Некоторые функции обеспечиваются одновременно разными институтами: сохранением культурного наследия занимаются музеи, библиотеки, общества охраны памятников, международные организации (ЮНЕСКО).

Основные (ведущие) функции культурных институтов определяют в конечном счете их специфику в общей системе. Среди этих функций можно выделить следующие:

♥ охрана, реставрация, накопление и сохранение, защита культурных ценностей;

♥ обеспечение доступа для изучения специалистами и для просвещения широких масс к памятникам мирового и отечественного культурного наследия: артефактам, обладающим исторической и художественной ценностью, книгам, архивным документам, этнографическим и археологическим материалам, а также заповедным территориям.

Такие функции выполняют музеи, библиотеки, архивы, музеи–заповедники, общества охраны памятников и др.

Выделяется еще целый ряд функций социальных институтов культуры:

♥ государственная и общественная поддержка функционирования и развития художественной жизни в стране;

♥ способствование созданию, демонстрации и реализации художественных произведений, их закупок музеями и частными коллекционерами;

♥ проведение конкурсов, фестивалей и специализированных выставок;

♥ организация профессионального художественного образования, участие в программах эстетического воспитания детей, развитие наук об искусстве, профессиональной художественной критики и публицистики;

♥ издание специализированной, фундаментальной учебной и периодической литературы художественного профиля;

♥ материальная помощь художественным коллективам и объединениям, персональное социальное обеспечение деятелей искусства, помощь в обновлении фондов и инструментария художественной деятельности и т. п.

К институтам, занимающимся вопросами развития художественной деятельности, относятся художественные школы и музыкальные училища, творческие союзы и объединения, конкурсы, фестивали, выставки и галереи, архитектурные, художественные и реставрационные мастерские, киностудии и кинопрокатные учреждения, театры (драматические и музыкальные), концертные структуры, цирки, а также – книгоиздательские и книготорговые учреждения, средние и высшие учебные заведения художественного профиля и др.

Культурные институты воплощают устойчивость культурных форм, но они существуют в исторической динамике.

Так, например, библиотека как культурный институт существовала на протяжении многих веков, изменяясь и преобразуясь внешне и внутренне. Ее главной функцией было сохранение и распространение знания. К этому добавлялись различные аспекты бытийного содержания и различия в понимании сущности библиотеки в тот или иной период истории и культуры общества.

Сегодня существует мнение о том, что традиционная библиотека изживает себя, что она отчасти утратила свое истинное предназначение и уже не удовлетворяет тех требований, которые к ней предъявляет современное общество, и поэтому ее вскоре вытеснит «виртуальная библиотека». Современные исследователи говорят о необходимости осмысления и оценки изменений, происходящих с современными библиотеками. Библиотеки, сохраняя свой статус хранилища интеллектуальных ценностей, становятся более демократичными, оснащаются электронными носителями информации, связываются во всемирную сеть. Вместе с тем уже просматриваются и опасные последствия. Выведение информации на мониторы, выход в Интернет радикально преобразуют не только библиотеку, но также пишущего и читающего человека. В современных информационных системах различие между автором и читателем почти исчезает. Остаются тот, кто посылает, и тот, кто воспринимает информацию.

К тому же в прошлом библиотека была преимущественно государственным институтом и проводила политику государства в духовной жизни общества. Библиотека как культурный институт устанавливала определенные культурные нормы и правила, и в этом смысле она была «дисциплинарным пространством». Но при этом она была своеобразным пространством свободы именно потому, что личный выбор (а также личные библиотеки) позволял преодолеть нечто запретное, регламентированное свыше.

Культурные институты можно разделить на государственные, общественные и частные. Взаимодействие культурных институтов и государства – важная проблема.

Некоторые культурные институты непосредственно связаны с системой государственного управления культурной жизнью и культурной политикой государства. Сюда относятся Министерство культуры, различные государственные учреждения, академии, организации, выдающие награды – государственные премии, почетные звания в сфере культуры и искусств.

Основными органами, планирующими и принимающими решения по вопросам культурной политики, являются органы государственной власти. В демократическом государстве, как правило, к принятию решений привлекаются эксперты и широкая общественность. Органами, реализующими культурную политику государства, являются культурные институты. Патронируемые государством, включенные в его культурную политику, они, в свою очередь, призваны осуществлять функцию трансляции образцов социальной адекватности людей в образцы социальной престижности, т. е. пропаганду норм социальной адекватности как наиболее престижных форм социального бытия, как путей к общественному статусу. Например, присвоение государственных премий, академических званий («артист императорских театров», «академик живописи», «народный артист» и т. п.) и государственных наград.

Важнейшие культурные институты, как правило, находятся в сфере культурной политики государства. Например, государство осуществляет патронаж выдающихся музеев, театров, симфонических оркестров и охрану памятников культуры и проч. Так, в Великобритании существует мощная система государственной поддержки культуры. В Советском Союзе государство полностью финансировало культуру и проводило через культурные институты свою идеологию.

Определенную роль в осуществлении государственной политики в сфере культуры играют научно–исследовательские и образовательные институты культуры и искусств.

Культурные институты участвуют в международной деятельности государства, например, вносят обязательные взносы в фонд ЮНЕСКО.

В настоящее время многие культурные институты переходят из государственного ведомства в сферу частного предпринимательства и общественных организаций. Так, сеть кинопроката в современной России освободилась от идеологической и финансовой опеки государства. Появились частные музеи, театральные антрепризы и пр.

Общественные культурные институты – это различные творческие союзы: Союз работников культуры, Союз художников, Союз писателей, Общество любителей русской усадьбы, Общество охраны памятников культуры, клубы, туристические организации и др.

Частные культурные институты организуются по инициативе отдельных лиц. Сюда можно отнести, например, литературные кружки, салоны.

В прошлом характерной чертой салонов, отличавшей их от других культурных институтов, таких как, например, мужские литературные кружки и клубы, было доминирование женщин. Приемы в салонах (гостиных) постепенно превратились в особого рода собрания общественности, организованные хозяйкой дома, которая всегда руководила интеллектуальными дискуссиями. При этом она создавала моду на гостей (на общественность), их идеи, их произведения (чаще литературные и музыкальные; в более поздних салонах – также научные и политические). Можно выделить следующие ключевые признаки салона как культурного института:

♥ наличие объединяющего фактора (общего интереса);

♥ камерность;

♥ игровое поведение участников;

♥ «дух романтической интимности»;

♥ импровизация;

♥ отсутствие случайных людей.

Таким образом, при всем многообразии культурных институтов основным является то, что они представляют собой важнейшие инструменты коллективной, в той или иной мере планируемой деятельности по производству, использованию, хранению, трансляции культурных продуктов, что кардинально отличает их от деятельности, производимой в индивидуальном порядке. Многообразие функций культурных институтов условно можно представить как культуропорождающие (инновационные), культуроорганизационные, культуросохраняющие и культуротранслирующие (в диахронном и синхронном срезах).

В ХХ в. произошли существенные изменения, связанные с ролью социальных институтов культуры.

Так, исследователи говорят о кризисе самоидентификации культуры и культурных институтов, о несоответствии их традиционных форм стремительно меняющимся требованиям современной жизни и о тех изменениях, которые предпринимаются культурными институтами ради выживания.[259] Причем в первую очередь кризисное состояние характерно для таких традиционных культурных институтов, как музеи, библиотеки, театры. Сторонники подобной концепции считают, что в предшествующие эпохи культура служила различным целям (религиозным, светским, образовательным и пр.) и органично сочеталась с общественной жизнью и духом времени. Теперь же, когда рыночная экономика не предполагает исследования высших человеческих ценностей и устремлений, неясно, какова роль культуры и может ли она вообще найти место в этом обществе. Исходя из этого формулируются «дилеммы культуры» – ряд вопросов: о связи культуры и демократии, различии между культурным и спортивным событием, о культурных авторитетах, виртуализации и глобализации культуры, государственном и частном финансировании культуры и проч. Опыт XX столетия показывает, что в послевоенную эпоху реконструкции культура использовалась для восстановления психики людей после ужасов Второй мировой войны, стимулировался интерес людей к культуре. В 1970–х и 1980–х гг. наступила эпоха, когда люди перестали быть пассивными реципиентами культуры, но стали участвовать в ее создании, причем стерлись границы между высокой и низкой культурой и ярко политизировались сами культурные процессы. В середине 1980–х гг. произошел поворот к экономике, и люди превратились в потребителей культурных продуктов, которые стали восприниматься наравне с прочими товарами и услугами. В наше время происходит поворот к культуре, ибо она начинает влиять на политику и экономику: «в сфере экономики стоимость все больше определяется символическими факторами и культурным контекстом».[260]

Авторы выделяют пять типов политических реакций на наступление современной «эпохи культуры»: 1) политика, основанная на знании и занятости (обеспечение рабочих мест для художников в различных отраслях); 2) имиджевая политика (использование культурных институтов для повышения рейтинга городов на международной арене); 3) политика организационной модернизации (выход из финансового кризиса);4) охранительная политика (сохранение культурного наследия); 5) использование культуры в более широких контекстах.

Однако все это – инструментальное отношение к культуре, в этих реакциях нет сочувствия к собственным целям художника, искусства или культурных институтов. Сейчас в мире культуры воцарилась тревожная атмосфера, которая ярче всего проявляется в кризисе финансирования. Доверие к культурным институтам в настоящее время пошатнулось, так как они не могут предложить наглядные, легко измеримые критерии своего успеха. И если раньше идеи просвещения предполагали, что всякий культурный опыт ведет к совершенствованию человека, то теперь, в мире, где все поддается измерению, им не так уж просто оправдать свое существование. В качестве возможного выхода предлагается: качество должно быть измерено. Проблема в том, чтобы перевести качественные показатели в количественные. Масштабная дискуссия по поводу того, что культурные институты в опасности, а культура находится в стадии кризиса, с участием авторов и ряда других компетентных лиц состоялась при поддержке фонда Гетти в 1999 г.

Эти проблемы были сформулированы не только в западных странах, которые столкнулись с ними значительно раньше, но и к середине 90–х гг. в России. Роль театров, музеев и библиотек изменилась под воздействием других культурных институтов массовой коммуникации, таких как телевидение, радио и Интернет. В немалой степени упадок этих учреждений связан с уменьшением государственного финансирования, т. е. с переходом к рыночной экономике. Практика показывает, что в этих условиях может выжить только то учреждение, которое развивает дополнительные функции, например, информационные, консультационные, рекреационные, гедонистические, предлагает посетителю высокий уровень услуг.

Именно так и поступают сегодня многие западные, а в последнее время – и отечественные музеи. Но как раз в этом выявляется проблема коммерциализации культуры.

Что касается искусства, эту проблему отчетливо формулирует в своих работах профессор политической философии и социальной теории Корнельского университета Сьюзен Бак–Морс:

За прошедшее десятилетие музеи пережили настоящее возрождение… Музеи стали осями городского переустройства и центрами развлечения, сочетая еду, музыку, шопинг и общение с экономическими целями городского возрождения. Успех музея оценивается по количеству посетителей. Музейный опыт важен – более важен, чем эстетический опыт работы художников. Не имеет значения – это даже может поощряться, что выставки оказываются незамысловатой шуткой, что мода и искусство сливаются воедино, что музейные магазины преображают знатоков в потребителей. Таким образом, речь идет не столько о самой культуре, сколько о формах ее представления людям, которых, согласно правилам рынка, следует рассматривать исключительно как потребителей. Принципом подобного подхода к функциям культурного института является: коммерциализация культуры, демократизация и размывание границ.[261]

В XX–XXI вв. наряду с проблемами коммерциализации возникает ряд других проблем, связанных с развитием новейших технологий, на основании которых появляются новые виды и формы социальных институтов культуры. Такими институтами раньше были, например, фонотеки, сейчас это виртуальные музеи.

Образовательные учреждения России обучают истории культуры, воспитывают культуру поведения, подготавливают современных культурологов: теоретиков, музееведов, библиотечных работников. В вузах культуры обучаются специалисты в разных областях художественного творчества.

Последовательно развиваются организации и учреждения, имеющие прямое или косвенное отношение к исследованию культуры и ее разнообразных явлений.

Как мы видим, в культуре осуществляются сложные взаимодействия между традиционным и новым, между социальными, возрастными слоями общества, поколениями и т. д.

Вообще культура представляет собой поле разнообразных взаимодействий, коммуникаций, диалогов, которые чрезвычайно важны для ее существования и развития.

9. ПРОБЛЕМЫ КУЛЬТУРНОГО ВЗАИМОДЕЙСТВИЯ. КУЛЬТУРНЫЕ КОММУНИКАЦИИ

9.1. Понятие «межкультурная коммуникация»

Наряду с процессами глобализации в сфере культуры происходит и менее заметная поляризация мирового сообщества по принципу разделения культурных систем. Прогрессивные развиваются все быстрее, регрессивные же отстают все более и впадают во все больший негативизм по отношению к первым. Механизмы и побудительные мотивы этого исследователи все реже находят в сферах чистой экономики, политики.

Так, противостояние экстремистских ветвей ислама и мировой цивилизации происходит почти целиком в сфере культуры. Все более культурное воздействие сказывается в регионах, еще недавно изолированных от мирового процесса развития.

В западных странах культурная эволюция охватывает постоянно возрастающую массу населения. Среди неофитов подавляющее большинство составляют молодые девушки. Довольно быстро они осознают, что выступать в роли родильной машины и участвовать в образовательно–культурных процессах – вещи несовместимые. Повышение культурно–образовательного уровня среди молодых женщин ведет к резкому сокращению рождаемости, и сегодня ни одна страна из числа развитых не воспроизводит свое коренное население. Для заполнения рабочих мест, особенно требующих невысокой квалификации, приходится ввозить десятки, а затем и сотни тысяч мигрантов, которые не готовы к жизни в культурно–развитой стране. В конечном счете эти последние резко меняют характер социокультурных процессов в обществе (Франция, Германия, Соединенные Штаты Америки) и меняют лицо страны.

Анализ истории человеческого общества показывает, что одним из важнейших условий существования и дальнейшего развития культуры является возможность обмена духовными ценностями между людьми. В каждом новом поколении человек становится человеком только в результате усвоения им культурного богатства человечества. Личность формируется в общении с другими людьми и в постижении культурных ценностей. Эти процессы происходят благодаря передаче и приему информации, ее интерпретации и усвоения, т. е. на основе коммуникации. Культура за время ее существования получила шесть мощнейших толчков, ускоряющих развитие: первый – возникновение человеческой речи; второй – появление письменности, позволившее человеку вступать в коммуникацию с другими людьми, не находящимися с ним в непосредственном контакте; третий – развитие книгопечатания, предоставившее возможность множеству людей получить доступ к знаниям и тем самым приобщиться к культуре; четвертый – распространение телевидения вместе с сопутствующими изобретениями (спутниковое и кабельное телевидение, видеомагнитофоны и телефаксы, видеотексты и видеотелефоны) и пятый – сотовая связь, пейджеры и особенно сеть Интернета, предоставили возможность почти всему человечеству стать непосредственными свидетелями и участниками историко–культурного процесса, происходящего на нашей планете.

Шестой источник новейшего воздействия на культуру – небывалое в истории распространение туристической индустрии.

Все эти существенные воздействия на развитие культуры, так или иначе, связаны с информационными взаимодействиями, межкультурной коммуникацией.

► Межкультурная коммуникация – информационное взаимодействие культур в процессе и в результате прямых или опосредованных контактов между разными этническими или национальными группами.

Эти контакты могут осуществляться:

♥ путем непосредственных встреч лицом к лицу индивидов, относящихся к разным этнонациональным группам;

♥ опосредованно, при помощи письменных рукописных или печатных документов (письма, рукописи, книги, надписи), либо знакомясь с иконографическим материалом (рисунки, фотографии, кино и телесъемки);

♥ путем знакомства (изучения) с предметами, изготовленными либо используемыми в жизненном процессе этнонациональной группы, знакомства как на месте проживания группы, так и в других местах с предметами, оказавшимися там в результате перемещения (музей).

В современной научной и учебной литературе термин «межкультурная коммуникация» практически во всех случаях используется, когда лицо, принадлежащее к одной этнонациональной группе, входит в личный контакт с лицом другой группы в результате перемещения одного из контактирующих. При таком подходе источником получения представления о другой культуре служит лишь непосредственно наблюдаемое поведение и речь индивида, что не может являться ни исчерпывающим, ни просто достаточным основанием для более или менее адекватного понимания другой культуры.

В этом смысле туристическая поездка в другую страну является скорее рядовым развлечением, чем межкультурной коммуникацией в более или менее достаточном объеме.

Для более полного представления о другой культуре необходимо систематическое оповещение о процессах, происходящих в других регионах. Это может быть достигнуто только при систематическом оповещении о процессах, проходящих в других регионах, с помощью постоянных корреспондентов. Именно через реализацию этого механизма осуществляется наиболее полная и всеобъемлющая межкультурная коммуникация.

Другой вариант процесса межкультурной коммуникации имеет место, когда в страну–донора прибывает группа перемещенных лиц из страны–реципиента. В обыденном понимании – это мигранты. В этом случае мы имеем дело с искаженным вариантом «межкультурной коммуникации», так как перемещенные лица не являются ни типичными представителями культуры страны–реципиента, ни даже ее полными носителями.

С другой стороны, в стране–доноре они сталкиваются не с культурой принявшей их страны, а с реакцией аборигенов на пришельцев.

Такой механизм контактов никак не может быть определен как «межкультурная коммуникация».

Серьезные, далеко не изученные в должной мере социокультурные, философские и организационно–практические проблемы связаны с распространением новых средств коммуникации. Эти средства вторглись почти во все сферы жизни в исторически столь короткие сроки, что общество еще не сумело осознать связанные с ними возможности и исходящие от них опасности. Происходящее с помощью техники и мощных информационных потоков приобщение к культуре широких масс, формирование в масштабах не только отдельных стран, но и мировой цивилизации единой аудиовизуальной среды культуры повлекли за собой радикальные изменения в обществе.

Благодаря новой информационной технике на наших глазах меняются все характеристики межкультурного взаимодействия в процессах труда, быта, досуга, образования, повседневного общения.

Среди исследователей как в нашей стране, так и за рубежом нет единства в оценке социально–культурной роли международной коммуникации. Одни исследователи с восторгом перечисляют богатство способов использования коммуникации, рассматривают их как совершенно новые, утверждая при этом, что коммуникация между людьми существовала во все эпохи, а в наше время просто появились новые технические средства ее реализации, и это не внесло ничего принципиально нового. Другие уделяют преувеличенное внимание отдельным видам коммуникации, что приводит к недооценке роли «собственно человеческого» фактора в культуре, к подмене вопроса о сути и смысле коммуникации вопросом о ее форме и механизмах.

В русском языке слово «коммуникация» впервые появилось в связи именно с международными событиями. Впервые его употребил Петр I.

Произошло это в связи с тем, что по Столбовскому договору 1617 г. шведы полностью оттеснили Россию от Балтийского моря и захватили исконные русские земли по побережью Финского залива. Давая политическую оценку этому обстоятельству, Петр I отмечал: шведы, отодвинув Россию от Балтийского моря, тем самым «разумным очам добрый задернули занавес и со всем светом коммуникацию пресекли».[262]

Наиболее важным обстоятельством следует считать то, что термин «коммуникация», наряду со многими другими, вошел в первый русский словарь иностранных слов (XVIII столетие). Этот словарь, озаглавленный «Лексикон вокабулам новым по алфавиту», содержит толкование 503 иностранных слов. На странице 9 «Лексикона» мы находим интересующее нас слово: «Коммуникация – переговор, сообщение».

Начиная с этого момента слово «коммуникация» входит в деловую русскую речь. Некоторое время спустя утверждается даже специальный Департамент Коммуникаций. Теперь это слово входит в качестве обязательного во все словари церковнославянского и русского языка, а также в словари иностранных слов. Латинское слово communicatio принадлежит к обширному семейству слов с корнем munis (munus). Одно из ключевых слов этого семейства, от которого произошли многие производные, в том числе и наше «коммуникация», – слово communis, означающее «общий, всеобщий». От него происходит communio – общность, соучастие.

Теперь, подводя некоторые предварительные итоги, выделим два момента:

1) термин «коммуникация» содержит в себе значение передачи, сообщения, информации;

2) он же заключает в себе и явление соучастия, возникающего при общественном приеме информации, образование некоторого сообщества людей, получивших данную информацию.

Широкое поле значений и действий, которое охватывается термином «коммуникация», описывается одним из основателей теории массовой коммуникации В. Шраммом:

Человек непосредственно или косвенно общается с огромным числом людей. Схема его общения включает: внутреннюю коммуникацию – диалоги с самим собой, процесс мышления, воспоминания, мечтания; коммуникацию с близкими людьми – с семьей, друзьями, соседями; коммуникацию с коллегами по работе; повторяющиеся коммуникации с продавцами, врачом, сборщиком налогов и т. п.; коммуникации со случайными встречными; коммуникации с лицами, знакомыми по книгам и с экранов массовой коммуникации; коммуникации с анонимными источниками через посредство различных средств культуры (справочники, радио и телевидение, и т. п.).[263]

Современное представление об исследуемых нами процессах можно было бы коротко изложить так.

Коммуникация – это специфические общественные отношения, возникающие в процессе и сохраняющиеся в результате обмена информацией между индивидами или их объединениями и способствующие сохранению и развитию духовного единства человеческой общности. На какой бы этап исторического процесса развития человеческого общества мы ни бросили свой взор, всегда и везде мы видим, что процессы единения международных общественных сил неразрывно связаны с процессами коммуникации.

Это обстоятельство подчеркивал еще Аристотель в своем учении о государстве. По Аристотелю, участие индивида в коммуникативных процессах вообще является критерием, по которому он может быть отнесен к гражданам данного государства. Если индивид, говорит он, не способен вступить в общение, «он уже не составляет элемента государства, становясь либо животным, либо божеством».[264]

Близкую мысль мы обнаруживаем и у основателя кибернетики Н. Винера: «Обмен информации – цемент, скрепляющий общество».[265]

Коммуникация теснейшим образом связана с культурой и составляет один из важнейших ее элементов. Так, для успешного сохранения культуры последняя должна отвечать нескольким условиям:

♥ иметь больший объем с высокой избыточностью (маленькие культуры плохо сохраняются);

♥ иметь информационно–голографическую структуру (любая ее часть должна иметь свойства восстанавливать целостность культуры);

♥ производить периодическую пересистематизацию культурной информации с целью ее уплотнения;

♥ создавать условия минимизации потерь при хранении;

♥ иметь возможность легко находить необходимую информацию в больших объемах хранения;

♥ транслировать информацию для новых поколений адекватно объему культуры, историческим обстоятельствам (т. е. с учетом меняющихся условий), масштабам репродукции (элите – элитарные, массам – массовые, средним – средние); кроме того, объем передаваемой информации должен значительно превышать непосредственную необходимость;

♥ иметь фильтр–барьер для вводимых новаций.

Коммуникация, однако, не является единственным способом взаимодействия людей в международной практике. В процессе развития контактов между людьми или их объединениями нередко наступают такие моменты, когда коммуникативные возможности воздействия одной стороны на другую с целью изменения ее поведения оказываются или кажутся исчерпанными. Тогда вступает в действие механизм насильственного принуждения к определенному образу поведения, механизм, покоящийся не на передаче информации (в основном), а на приложении силы, жестокости, механизм коэрции. Коэрция (от лат. соегсео – наказывать, обуздывать, укрощать) – механизм реализации воздействия или взаимодействия не коммуникативным способом, а с применением силы, принуждения (драка, заключение в тюрьму, война и т. д.). Понятие «коэрция» является антитезой понятию «межкультурная коммуникация».

Генеральная функция межкультурной коммуникации – корреляция отношений между странами и этносами, классами, слоями, национальными группами, религиозными организациями и т. д. с целью поддержания динамического единства и целостности мировой социокультурной структуры.

Межкультурная коммуникация выполняет свою генеральную функцию с помощью следующих средств:

1) создания и поддержания «картины мира» (сообщение о фактах, событиях, идеологической ориентации, о политическом значении тех или иных явлений во внешней для данной общности среде);

2) создания «картины общностей» (сообщение о фактах и событиях, социальных ориентациях, касающихся изменений, происходящих внутри этнических сообществ;

3) трансляции ценностей культуры, осуществляемой в двух видах – как диахронный и синхронный процессы.

Изучение процессов массовой коммуникации в современном обществе является делом исключительной важности. Массовая коммуникация оказывает глубокое влияние на области, которые, казалось бы, отдалены от сферы духовного производства. Проблемы социального планирования, проблемы развития городов, транспорта, снабжения, рабочей силы, свободного времени – при решении этих и подобных им вопросов в наше время нельзя не учитывать влияния на них межкультурной коммуникации.

Кроме того, необходимо отметить, что и сама коммуникативная деятельность является в наше время важным экономическим фактором. В свое время еще Наполеон I говорил, что о прогрессе общественного благосостояния можно судить по результатам счетов почтовых дилижансов, ибо в них косвенным образом отражалась международная экономическая активность той или иной страны.

По нашему представлению, процесс движения информации в системе межкультурной коммуникации включает в себя:

♥ анализ среды;

♥ отбор событий для отображения;

♥ интерпретацию события;

♥ кодирование сообщения;

♥ передачу сообщения;

♥ прием сообщения;

♥ декодирование сообщения;

♥ интерпретацию сообщения;

♥ отбор в память;

♥ использование информации в жизненной практике.

Переработка и продуцирование информации человеком осуществляются не произвольно, а по заданным законам его собственных психических процессов. У разных людей, в разных культурах эти процессы протекают по–разному. Сознание каждого воспринимает лишь часть непрерывного спектра явлений, поэтому реальный мир значительно отличается от модели мира, созданного нашими ощущениями. Много ограничений в приеме информации связано с особенностями как индивидуальной психики человека, так и штампов, выработанных культурами.

Сами типы коммуникации, используемые в жизненной практике, накладывают рамки на процесс принятия и усвоения информации. Эти типы суть:

♥ непосредственная, межличная коммуникация;

♥ интергрупповая коммуникация;

♥ межгрупповая коммуникация;

♥ межкультурная коммуникация;

♥ массовая коммуникация.

Интересно отметить, что при движении в этом списке от 1–го номера к 5–му ослабевает обратная связь в коммуникационном процессе, что безусловно снижает его продуктивность.

9.2. Структура и средства межкультурных коммуникаций

Все сказанное в достаточной мере объясняет необходимость исследования коммуникации, которая нами рассматривается, прежде всего, с теоретико–культурной точки зрения. Значение этой темы для практики и теории культуры можно обосновать следующими соображениями:

♥ во–первых, теория культуры изучает целостную систему культуры, которая конституируется в значительной степени благодаря устойчивым коммуникативным связям, поддерживающим целостность культуры во времени и пространстве;

♥ во–вторых, теория культуры имеет в качестве актуальнейшей задачи исследование способов, путей и результатов воздействия культуры, отдельных ее элементов на общество, жизнь и развитие социальных групп, на сознание людей. Воздействие культуры на сферу «социума» осуществляется как информационно–коммуникативный процесс, связанный с направленной передачей информации, ее восприятием, осмыслением и усвоением;

♥ в–третьих, теория культуры обязана своим возникновением, не в последнюю очередь, активизации культурного обмена, учащению и углублению контактов между культурами, которые должны привести в конечном итоге к формированию единой мировой культуры человечества, построенной на гармоничном взаимодействии самобытных регионально–этнических культур. Проблема взаимного влияния культур как проблема коммуникаций между ними оказывается, таким образом, в центре внимания теории культуры с самого ее возникновения, и сегодня выделилась в более или менее самостоятельную область науки – науку о межкультурной коммуникации;

♥ в–четвертых, культурологический аспект феномена коммуникации особо четко выявляется при исследовании процесса развития художественной культуры, в котором огромную роль играют коммуникации между творцом и потребителями искусства, принадлежащими к различным культурным общностям;

♥ в–пятых, теория культуры, как и ряд других современных отраслей науки, формируется как результат набирающего силу процесса интеграции наук, их взаимообогащения через установление коммуникаций между творцами и потребителями культурологического знания. При этом характер таких коммуникаций существенным образом влияет на формирование самого предмета культурологии, на постановку ее целей и проблем.

Естественно, что при этом культурологи–теоретики уделяют особое внимание изучению средств межкультурной коммуникации, которые не безразличны к качеству передачи и получения информации.

Одним из самых удивительных и до сих пор сохранившихся древних способов коммуникаций является «телеграф джунглей».

Передача информации на расстояние с помощью барабанов производится либо с помощью одного инструмента, либо с помощью целого комплекта барабанов, каждый из которых имеет определенную высоту и тембр. Каждый из барабанов специализирован на одном типе сообщения. Так, барабаны самого высокого тона звучания собирают членов совета, другие объявляют час королевского обеда и «когда король ходит в туалет». Есть специальные барабаны, которые могут передавать практически любые сообщения.[266]

Лоуренс Грин посвятил барабанному средству сообщения в Африке специальную книгу. В ней рассказывается, например, что по преданию одного из племен Западной Африки бог сначала создал барабанщика, затем охотника и кузнеца. Барабанщик в Африке – персона настолько важная, что во многих племенах у него нет никаких других обязанностей, кроме работы на барабане. В прежние времена после изготовления большого барабана его было необходимо окропить кровью человеческой жертвы, потому что считалось, что барабан не может говорить должным образом до тех пор, пока не услышит человеческого вопля.

Бой барабана может быть услышан на расстоянии до 30 км. Система передачи звуков на барабане вовсе не представляет собой вариант азбуки Морзе. С помощью барабана воспроизводятся гласные, согласные, ударения, знаки препинания. Внимательные исследователи не раз указывали, что существует специальный барабанный язык. В большинстве племен при рождении каждому из новорожденных дается два имени: одно имя – речевое, а второе имя специально для передачи по барабану – «барабанное имя».

Барабанному языку в африканских племенах обучаются с детства, и понимает его практически каждый африканец.

Надо сказать, что барабан еще и сегодня, несмотря на широкое развитие современных средств массовой коммуникации, находит необычайно большое применение в современном быту африканской деревни. Социологи подсчитали, что большая часть социально важной информации передается не с помощью газет и радиоприемников, а с помощью барабана. Нередко бывает так, что разные известия доходят до деревни по официальным каналам коммуникаций, а распространяются на всех жителей племени с помощью барабана. Как показал эксперимент, проведенный недавно индийскими учеными, небольшое сообщение можно передать с помощью барабана на расстояние 480 км всего за 17 минут.

Другим так же широко распространенным средством акустической передачи различного рода сообщений у многих народов служил колокол. Русская жизнь на протяжении многих столетий регламентировалась колоколом. Колокола различных тонов в сочетании с определенным темпом боя создавали специализированные сообщения, которые были понятны всем жителям, населяющим окрестности. Так, на Руси из века в век существовал специальный «всполошный звон», который раздавался в случае каких–либо чрезвычайных происшествий – бунтов, смут и т. д. При возникновении угрозы неприятельского нападения звучал «осадный звон». На совет граждан собирал специальный вечевой колокол. Широко разветвленная сеть специализированных колоколов существовала и в Западной Европе.

Древнейшей печатной книгой в сегодняшней науке считают книгу, оттиснутую с 12 деревянных резных досок в Корее в VIII веке. Одним из ценнейших документов книгопечатания является считавшаяся до недавнего времени самой древней книгой так называемая «Алмазная сутра» – индийское сочинение, изданное в китайском переводе. Она издана в виде свитка около 5 м длиной. В конце этого свитка сообщается, что книгу печатал 2 мая 868 года Ван Чи «для дарового всеобщего распределения, с целью глубокого почтения увековечить память своих родителей».[267]

Первым человеком, который, по современным исследованиям, применил способ печати подвижными буквами, является китайский кузнец Пи Шен (по другим источникам – Би Шен). Рассказ о том, как это произошло, содержится в сочинении Шеен Куо (XV век), в котором говорится, что в правление Чин Ли (1041–1049 гг.) был человек в хлопчатобумажной одежде (т. е. из простого народа) Пи Шен, который изобрел печатание подвижными литерами. Его способ был следующий: он брал вязкую глину и вырезал на ней письменные знаки, тонкие, как край монеты. Для каждого знака изготовлял отдельную литеру, обжигал ее на огне, чтобы сделать ее твердой. Предварительно он приготовлял железную дощечку и покрывал ее смесью сосновой смолы, воска и бумажной золы. Намереваясь печатать, он брал железную рамку и накладывал ее на железную дощечку, затем он помещал на нее литеры, вплотную одна к другой. Когда рамка была заполнена, она образовывала единую печатную доску.

На Руси письмо существовало еще в дохристианские времена. Болгарский ученый монах–черноризец Храбр в своем сказании о письменах упоминает и о первоначальной славянской азбуке: «Прежде славяне не имели книг, но чертами и резами считали и гадали, будучи язычниками».[268]

Важным обстоятельством является то, что одновременно с созданием богословских в числе первых книг, изданных на Руси, были и буквари. Между 1563 и 1568 гг. была издана, вероятно, Иваном Федоровым, небольшая книжечка под названием «Начало учения детям, хотящим разумети писания». Известен букварь 1574 г., славянский букварь 1596 г., изданный в Вильно, азбука Василия Бурцева, изданная в 1634 г. В изданном в 1574 г. во Львове букваре «Начало учения детям» Иван Федоров привел русскую азбуку, а также упражнения для чтения и письма вместе с примерами склонения и спряжения.

Почта в России, как это удостоверяется не только русскими, но и некоторыми иностранными писателями, при раннем развитии ездовой гоньбы является одной из древнейших в Европе, если не считать, конечно, римской почты.

Самые первые письменные русские памятники свидетельствуют о существовании специализированной службы княжеских гонцов, которые перевозили приказы и переносили сведения между городами и селениями. На смену гонцам при Иване III в XV в. пришла специализированная организация так называемой ямской гоньбы. Необходимость частых письменных сношений с Польшей, с которой в то время велись длительные переговоры, потребовала введения специального почтового тракта, следовавшего из Москвы через Брянск в Вильно. Этот тракт был организован по почину боярина Афанасия Ордын–На–щокина. Затем по его же инициативе была открыта регулярная почта на Курляндию и Ригу.

По просьбе английских и голландских купцов, которые в то время обширно торговали с Россией, была учреждена специальная почта от Москвы до «Архангельского города». Почту туда должны были гонять раз в неделю, и срок доставки писем был десять дней.

В 1698 г., согласно указу, писанному почтмейстером Винниусом, была учреждена сибирская почта.

Органы государственного управления крайне нуждались в получении сведений о заграничных государствах, о правительствах и порядках в этих странах, ибо Россия в период смутного времени оказалась в настолько плотной изоляции, что российским правителям не были известны даже имена царствующих в иных странах государей. Российские посланники отправлялись за границу с верительными грамотами, в которых писались имена таких правителей, которых давно не было в живых. В это время в Западной Европе появляются газеты, в которых содержатся всевозможнейшие новости и известия, необходимые для правильной политической ориентации. Агенты за границей, прежде всего в Риге и Польше, узнавали о всяких событиях и присылали как печатные, так и письменные сообщения, которые назывались «вестовые письма», или «столбцы». Эти отчеты составлялись специально для прочтения царю и приближенным. До заведения почты известия из–за границы прибывали с опозданием на три, иногда на шесть месяцев. Но начиная с 1621 г. иностранные газеты стали приходить более или менее регулярно, и с этого момента в посольском приказе стали систематически делать из них представляющие интерес выписки.

Рассмотренный выше материал показывает, что в русском государстве еще в допетровское время развитие специализированной службы по сбору международной информации шло не по линии пассивного восприятия сообщений, публиковавшихся в европейских газетах, а сопровождалось активным и энергичным поиском жизненно важных для российского государства сведений.

Русские рукописные куранты сыграли исключительную роль в истории развития отечественной культуры. Петровские печатные ведомости были подготовлены не только всем ходом развития России к началу XVIII в., но и прежде всего тем обстоятельством, что в течение целого столетия (а может быть, и более того) в России исправно действовала система информирования, с помощью которой воспитывалось несколько поколений людей, управлявших Россией, и в том числе сам Петр Великий.

В истории человечества средства коммуникации развивались от передачи информации из уст в уста, краткой переписки (берестяные грамоты, глиняные таблички) к развитию письменности, появлению писем, книгопечатанию, к средствам массовой коммуникации, таким как газеты, радио, телефон, кино, телевидение, компьютер, вплоть до сети Интернет. Огромную роль в непосредственно культурной коммуникации всегда играло искусство.

Наряду с разными средствами коммуникации различаются и ее виды.

9.3. Виды межкультурной коммуникации

Разнообразие видов социального взаимодействия, социальных контекстов и намерений участников общения находит свое отражение в разнообразии речевых жанров – от повседневной болтовни до эмоциональных признаний, от деловых совещаний и переговоров до выступления в средствах массовой информации. При этом речевое общение через образы, мотивы, установки, эмоции определяет социальные и межличностные отношения, речь конституирует их.

Даже поверхностное наблюдение за поведением людей позволяет выделить среди них особую группу, отличающуюся высокой коммуникабельностью. Люди этого типа могут легко устанавливать контакты с другими людьми и приобретать знакомых, комфортно чувствуют себя в любой компании. По наблюдениям психологов, такие люди осознанно или неосознанно используют определенные приемы аттракции, т. е. умения расположить к себе собеседника. Специальными исследованиями зарубежных ученых определено, что характер, форма и стиль коммуникации во многом зависят от первых минут, а иногда и секунд общения. Существует множество очень простых приемов, позволяющих практически в любой ситуации облегчить начальный этап коммуникации, что определяет весь дальнейший ход этого процесса. К числу таких приемов относятся улыбка, обращение к собеседнику по имени, комплимент и т. д. Хорошо известные каждому человеку, часто неосознанно применяемые в повседневной практике и действенные приемы общения позволяют расположить к себе собеседника и заложить основу для продолжительного и эффективного общения.

В зависимости от сочетания различных способов, приемов и стилей общения в коммуникативистике принято выделять три основных вида межкультурной коммуникации: вербальную, невербальную и паравербальную.

Как считают специалисты, коммуникативное взаимодействие людей на три четверти состоит из речевого (вербального) общения. В процессе коммуникации осуществляется взаимное влияние людей друг на друга, обмен различными идеями, интересами, настроениями, чувствами и т. д. Для этого каждая культура создала свою языковую систему, с помощью которой ее носители имеют возможность общаться и взаимодействовать. В науке различные формы языкового общения получили название вербальных средств коммуникации. Под вербальной коммуникацией понимается языковое общение, выражающееся в обмене мыслями, информацией, эмоциональными переживаниями собеседников.

Исследования процесса коммуникации показывают, что речевое (вербальное) общение является основным видом человеческой коммуникации, но оно сопровождается различного рода несловесными действиями, помогающими понять и осмыслить речевой текст. Эффективность любых коммуникационных контактов определяется не только тем, насколько понятны собеседнику слова или другие элементы вербальной коммуникации, но и умением правильно интерпретировать визуальную информацию, которая передается мимикой, жестами, телодвижениями, темпом и тембром речи. Хотя язык является самым эффективным и продуктивным инструментом человеческого общения, все же это не единственное средство коммуникации. Дело в том, что средствами вербальной коммуникации можно передать только фактические знания, но их оказывается недостаточно для передачи чувств человека. Различного рода чувства, переживания и настроения, не поддающиеся словесному выражению, передаются средствами невербального общения. Сферу невербальной коммуникации составляют все неязыковые сигналы, посылаемые человеком и имеющие коммуникативную ценность. Эти средства объединяют большой круг явлений, включающий не только мимику, жесты, позы тела, тембр голоса, но и различные элементы окружающей среды, одежду, элементы оформления внешности и т. д.

► Под невербальной коммуникацией в науке понимается совокупность неязыковых средств, символов и знаков, использующихся для передачи информации и сообщений в процессе общения.

В процессе коммуникации произнесенное слово никогда не является нейтральным, а часто оно даже более важно, чем содержание сообщения. Смысл высказывания может изменяться в зависимости от того, какая интонация, ритм, тембр, фразовые и логические ударения были использованы для его передачи. Все эти звуковые элементы передачи информации получили название паралингвистических средств. Исследователи выделяют следующие акустические средства, сопровождающие, дополняющие и замещающие звуки речи: темп, высота, громкость, скорость, тембр, ритмичность, паузы, интонацию, вздохи, стоны, покашливание и др.

Голосовые характеристики относятся к важнейшим факторам восприятия, поскольку речевые оттенки влияют на смысл высказывания, сигнализируют об эмоциях, состоянии человека, его уверенности или неуверенности и т. д. Поэтому наряду с вербальными и невербальными средствами коммуникации в общении используются паравербальные средства – совокупность звуковых сигналов, которые сопровождают устную речь, привнося в нее дополнительные значения. Примером такого рода может служить интонация, сигнализирующая о вопросительном характере предложения, сарказме, отвращении, иронии и т. п. Иными словами, при паравербальной коммуникации определенная часть информации передается через голосовые оттенки, которым в разных языках придается определенный смысл.

Межкультурные взаимодействия, осуществляемые в разных видах коммуникации с помощью разных средств, приводили к различным результатам в плане изменения культур, сохранения или частичной утраты их самобытности, духовного обогащения (за счет заимствований чужого опыта) и даже к появлению новых культур в результате непосредственных взаимовлияний.

9.4. Аккультурация в межкультурных взаимодействиях

Культурные контакты являются существенным компонентом общения между народами. При взаимодействии культуры не только дополняют друг друга, но и вступают в сложные отношения, при этом в процессе взаимодействия каждая из них обнаруживает свою самобытность и специфику, культуры взаимно адаптируются путем заимствования лучших продуктов. Обусловленные этими заимствованиями изменения вынуждают людей данной культуры приспосабливаться к ним, осваивая и используя новые элементы в своей жизни. Кроме того, с необходимостью адаптации к новым культурным условиям сталкиваются, например, бизнесмены, ученые, на непродолжительное время выезжающие за рубеж и вступающие при этом в контакт с чужой культурой; длительное время живущие в чужой стране иностранные студенты; персонал иностранных компаний; миссионеры, администраторы, дипломаты; наконец, эмигранты и беженцы, добровольно или вынужденно сменившие место жительства, переехавшие в другую страну навсегда, они должны не просто приспособиться, но стать полноценными членами нового общества и культуры. Обычно добровольные мигранты подготовлены к этому лучше, чем беженцы, которые не были психологически готовы к переезду и жизни в чужой стране. В результате этого достаточно сложного процесса человек в большей или меньшей степени достигает совместимости с новой культурной средой. Считается, что во всех этих случаях мы имеем дело с процессом аккультурации.

Исследование процессов аккультурации в начале XX в. было начато американскими культурными антропологами Р. Редфилдом, Р. Линтоном и М. Херсковицем. Сначала аккультурацию рассматривали как результат длительного контакта групп, представляющих разные культуры, который выражался в изменении исходных культурных моделей в обеих группах (в зависимости от удельного веса взаимодействующих групп). Считалось, что эти процессы идут автоматически, при этом культуры смешиваются, и достигается состояние культурной и этнической однородности. Разумеется, реально менее развитая культура изменяется намного больше, чем развитая. Также результат аккультурации ставился в зависимость от относительного веса (количества участников) взаимодействующих групп. Именно в рамках этих теорий возникла знаменитая концепция Соединенных Штатов Америки как плавильного котла культур, согласно которой культуры народов, приезжающих в США, смешиваются в этом котле и в результате образуется новая однородная американская культура.

Постепенно исследователи ушли от понимания аккультурации только как группового феномена и стали рассматривать ее на уровне психологии индивида. При этом появились новые представления об этом процессе, который стал пониматься как изменение ценностных ориентаций, ролевого поведения, социальных установок индивида. Теперь термин «аккультурация» используется для обозначения процесса и результата взаимного влияния разных культур, при котором все или часть представителей одной культуры (реципиенты) перенимают нормы, ценности и традиции другой (культуры–донора).

Так, об этом говорят современные исследования в области аккультурации, которые особенно интенсифицировались в конце XX в. Это связано с настоящим миграционным бумом, переживаемым человечеством и проявляющимся во все возрастающем обмене студентами, специалистами, а также в массовых переселениях. Ведь, по некоторым данным, сегодня в мире вне пределов страны своего происхождения проживает более 100 млн человек.

Основные формы аккультурации. В процессе аккультурации каждый человек одновременно решает две важнейшие проблемы: стремится сохранить свою культурную идентичность и включается в чужую культуру. Комбинация возможных вариантов решения этих проблем дает четыре основные стратегии аккультурации: ассимиляцию, сепарацию, маргинализацию и интеграцию.

► Ассимиляция – это вариант аккультурации, при котором человек полностью принимает ценности и нормы иной культуры, отказываясь при этом от своих норм и ценностей.

► Сепарация есть отрицание чужой культуры при сохранении идентификации со своей культурой.

В этом случае представители недоминантной группы предпочитают большую или меньшую степень изоляции от доминантной культуры. Если на такой изоляции настаивают представители господствующей культуры, это называется сегрегацией.

► Маргинализация означает, с одной стороны, потерю идентичности с собственной культурой, с другой – отсутствие идентификации с культурой большинства.

Эта ситуация возникает из–за невозможности поддерживать собственную идентичность (обычно в силу каких–то внешних причин) и отсутствия интереса к получению новой идентичности (возможно, из–за дискриминации или сегрегации со стороны этой культуры).

► Интеграция представляет собой идентификацию как со старой, так и с новой культурой.

Еще недавно исследователи считали, что наилучшей стратегией аккультурации является полная ассимиляция с доминирующей культурой. Сегодня же целью аккультурации считается достижение интеграции культур, дающее в результате бикультуральную или мультикультуральную личность. Это возможно, если взаимодействующие группы большинства и меньшинства добровольно выбирают данную стратегию: интегрирующаяся группа готова принять установки и ценности новой для себя культуры, а доминантная группа готова принять этих людей, уважая их права, их ценности, адаптируя социальные институты к потребностям этих групп.

Считается, что успешность аккультурации в психологическом аспекте определяется позитивной этнической идентичностью и этнической толерантностью. Интеграции соответствуют позитивная этническая идентичность и этническая толерантность, ассимиляции – негативная этническая идентичность и этническая толерантность, сепарации – позитивная этническая идентичность и интолерантность, маргинализации – негативная этническая идентичность и интолерантность.

Важнейшим результатом и целью процесса аккультурации оказывается долговременная адаптация к жизни в чужой культуре. Она характеризуется относительно стабильными изменениями в индивидуальном или групповом сознании в ответ на требования окружающей среды. Адаптацию обычно рассматривают в двух аспектах – психологическом и социокультурном.

Психологическая адаптация представляет собой достижение психологической удовлетворенности в рамках новой культуры. Это выражается в хорошем самочувствии, психологическом здоровье, а также в четко и ясно сформированном чувстве личной или культурной идентичности.

Социокультурная адаптация заключается в умении свободно ориентироваться в новой культуре и обществе, решать повседневные проблемы в семье, в быту, на работе и в школе. Поскольку один из важнейших показателей успешной адаптации – наличие работы, удовлетворенность ею и уровнем своих профессиональных достижений и, как следствие, своим благосостоянием в новой культуре, исследователи в последнее время в качестве самостоятельного аспекта адаптации выделяют экономическую адаптацию.

Безусловно, аспекты адаптации тесно связаны между собой, но поскольку факторы, влияющие на них, достаточно сильно различаются, к тому же психологическую адаптацию изучают в контексте стресса и психопатологии, а социокультурную – в рамках концепции социальных навыков, то и ее аспекты все же рассматриваются раздельно.

Адаптация может привести (или не привести) к взаимному соответствию личности и среды и может выражаться не только в приспособлении, но и в сопротивлении, в попытке изменить среду своего обитания или измениться взаимно. И спектр результатов адаптации весьма велик – от очень успешного приспособления к новой жизни до полной неудачи всех попыток этого добиться.

Очевидно, что результаты адаптации будут зависеть как от психологических, так и от социокультурных факторов, достаточно тесно связанных друг с другом. Хорошая психологическая адаптация зависит от типа личности человека, событий в его жизни, а также от социальной поддержки. В свою очередь, эффективная социокультурная адаптация зависит от знания культуры, степени включенности в контакты и от межгрупповых установок. И оба этих аспекта адаптации зависят от убежденности человека в преимуществах и успешности стратегии интеграции.

9.5. Проблема понимания в межкультурной коммуникации

Нормальный человек, насколько бы неконфликтным он ни был, не в состоянии прожить без каких–либо разногласий с окружающими. «Сколько людей – столько мнений», и мнения разных людей неизбежно вступают в противоречие друг с другом.

В современной конфликтологии возникновение конфликтов объясняется самыми разными причинами. В частности, существует точка зрения, согласно которой вражда и предубежденность между людьми извечны и коренятся в самой природе человека, в его инстинктивной «неприязни к различиям». Так, представители социал–дарвинизма утверждают, что законом жизни является борьба за существование, которая наблюдается в животном мире, а в человеческом обществе проявляется в виде различного рода конфликтов, т. е. конфликты для человека так же необходимы, как питание или сон.

Проведенные специальные исследования опровергают эту точку зрения, доказывая, что как враждебность к иностранцам, так и предубеждения против какой–то конкретной народности не являются всеобщими. Они возникают под влиянием причин социального характера. Этот вывод в полной мере относится и к конфликтам, носящим межкультурный характер.

Существует множество определений понятия «конфликт». Чаще всего под конфликтом понимается любой вид противоборства или несовпадения интересов. Отметим те аспекты конфликта, которые, на наш взгляд, непосредственно связаны с проблемой межкультурного общения. Исходя из этого конфликт будет рассматриваться не как столкновение или конкуренция культур, а как нарушение коммуникации.

Конфликт имеет динамический характер и возникает в самом конце ряда событий, которые развиваются из имеющихся обстоятельств: положение вещей – возникновение проблемы – конфликт. Возникновение конфликта вовсе не означает прекращения отношений между коммуникантами;за этим скорее стоит возможность отхода от имеющейся модели коммуникации, а дальнейшее развитие отношений возможно как в позитивном направлении, так и в негативном.

Процесс перехода конфликтной ситуации в конфликт не имеет исчерпывающего объяснения в специальной литературе. Так, П. Куконков полагает, что переход от конфликтной ситуации к собственно конфликту идет через осознание противоречия самими субъектами отношений,[269] т. е. конфликт выступает как «осознанное противоречие». Из этого вытекает важный вывод: носителями конфликтов выступают сами социальные факторы. Только в том случае, когда вы сами для себя определяете ситуацию как конфликтную, можно говорить о наличии конфликтной коммуникации.

К. Делхес называет три основные причины коммуникационных конфликтов – личные особенности коммуникантов, социальные отношения (межличностные отношения) и организационные отношения.[270]

К личностным причинам конфликтов относятся ярко выраженные своенравие и честолюбие, фрустрированные индивидуальные потребности, низкая способность или готовность к адаптации, подавленная злость, несговорчивость, карьеризм, жажда власти или сильное недоверие. Люди, наделенные такими качествами, часто вызывают конфликты.

К социальным причинам возникновения конфликтов относят сильно выраженное соперничество, недостаточное признание способностей, недостаточную поддержку или готовность к компромиссам, противоречащие друг другу цели и средства для их достижения.

К организационным причинам конфликтов относят перегрузку работой, неточные инструкции, неясные компетенции или ответственность, противоречащие друг другу цели, постоянные изменения правил и предписаний для отдельных участников коммуникации, глубокие изменения или переструктуризацию укоренившихся позиций и ролей.

Возникновение конфликтов наиболее вероятно среди людей, которые находятся между собой в достаточно зависимых отношениях (например, партнеры по бизнесу, друзья, коллеги, родственники, супруги). Чем теснее эти отношения, тем вероятнее возникновение конфликтов; поэтому частота контактов с другим человеком повышает возможность возникновения конфликтной ситуации в отношениях с ним. Это верно и для формальных, и для неформальных отношений. Таким образом, в межкультурном общении причинами коммуникативных конфликтов могут выступать не только культурные различия. За этим часто стоят вопросы власти или статуса, социальное расслоение, конфликт поколений и т. д.

Современная конфликтология утверждает, что любой конфликт можно урегулировать или значительно ослабить, если сознательно придерживаться одного из пяти стилей поведения:

♥ соревнование – «прав тот, кто сильнее» – активный, не стремящийся к сотрудничеству стиль. Эта манера поведения необходима в такой ситуации, когда одна из сторон с большим рвением добивается своих целей и стремится действовать в своих интересах независимо от того, какое воздействие это оказывает на других. Подобный способ разрешения конфликта, сопровождаемый созданием ситуации «победа – поражение», использованием соперничества и игры с позиции силы для достижения своих целей, сводится к подчинению одной стороны другой;

♥ сотрудничество – «давайте решим это вместе» – активный, стремящийся к сотрудничеству стиль. В данной ситуации обе стороны конфликта стремятся к достижению своих целей. Подобная манера поведения характеризуется стремлением решить проблему, выяснить разногласия, обменяться информацией, видеть в конфликте стимул к конструктивным решениям, выходящим за рамки данной конфликтной ситуации. Поскольку выходом из конфликта считается нахождение решения, выгодного обеим сторонам, такая стратегия часто называется подходом «победа – победа»;

♥ уход от конфликта – «оставьте меня в покое» – пассивный и не стремящийся к сотрудничеству стиль. Одна из сторон может признавать, что конфликт имеет место, но ведет себя так, чтобы избежать конфликта или заглушить его. Такой участник конфликта надеется, что он разрешится сам собой. Поэтому разрешение конфликтной ситуации постоянно откладывается, используются различные полумеры, чтобы заглушить конфликт, или скрытые меры, позволяющие избежать более острой конфронтации;

♥ уступчивость – «только после вас» – пассивный, стремящийся к сотрудничеству стиль. В отдельных случаях какая–либо из сторон конфликта может попытаться умиротворить другую сторону и поставить ее интересы выше собственных. Подобное стремление успокоить другого предполагает уступчивость, подчинение и податливость;

♥ компромисс – «давайте пойдем друг другу навстречу» – при этой манере поведения обе стороны конфликта идут на взаимные уступки, частично отказываясь от своих требований. В этом случае никто не побеждает и никто не проигрывает. Подобный выход из конфликта предваряют переговоры, поиски вариантов и путей к взаимовыгодным соглашениям.

Наряду с применением того или иного стиля разрешения конфликта следует пользоваться следующими приемами и правилами:

♥ не спорить по мелочам;

♥ не спорить с тем, с кем спорить бесполезно;

♥ обходиться без резкостей и категоричности;

♥ стараться не победить, а найти истину;

♥ признавать свою неправоту;

♥ не быть мстительным;

♥ использовать юмор, если это уместно.

Как и любой другой аспект межкультурной коммуникации, стиль разрешения конфликтов определяется особенностями культур участников конфликта.

В процессе межкультурной коммуникации один партнер воспринимает другого вместе с его действиями и через действия. От адекватности понимания действий и их причин во многом зависит построение взаимоотношений с другим человеком. Поэтому стереотипы позволяют строить предположения о причинах и возможных последствиях своих и чужих поступков. С помощью стереотипов человек наделяется теми или иными чертами и качествами, и на этой основе прогнозируется его поведение. Таким образом, и в коммуникации вообще, и в процессе межкультурных контактов в частности стереотипы играют очень важную роль.

В межкультурной коммуникации стереотипы становятся результатом этноцентрической реакции – попытки судить о других людях и культурах с позиций исключительно своей культуры. Нередко при межкультурном общении и оценке партнеров по общению коммуниканты изначально руководствуются сложившимися стереотипами. Очевидно, нет людей, абсолютно свободных от стереотипов, реально можно говорить только о разной степени стереотипизации коммуникантов. Исследования показывают, что степень стереотипизации обратно пропорциональна опыту межкультурного взаимодействия.

Стереотипы жестко встроены в нашу систему ценностей, являются ее составной частью и обеспечивают своеобразную защиту наших позиций в обществе. По этой причине стереотипы используются в каждой межкультурной ситуации. Без употребления этих предельно общих, культурно специфических схем оценки как собственной группы, так и других культурных групп невозможно обойтись. Зависимость между культурной принадлежностью того или иного человека и приписываемыми ему чертами характера обычно не является адекватной. Люди, принадлежащие различным культурам, обладают разным пониманием мира, что делает коммуникацию с «единой» позиции невозможной. Руководствуясь нормами и ценностями своей культуры, человек сам определяет, какие факты и в каком свете оценивать, это существенно влияет на характер нашей коммуникации с представителями других культур.

Например, при общении с оживленно жестикулирующими во время разговора итальянцами у немцев, привыкших к другому стилю общения, может сложиться стереотип о «взбалмошности» и «неорганизованности» итальянцев. В свою очередь, у итальянцев может сложиться стереотип о немцах как о «холодных» и «сдержанных» и т. д.

В зависимости от способов и форм использования стереотипы могут быть полезны или вредны для коммуникации. Стереотипизация помогает людям понимать ситуацию культурной коммуникации как самостоятельного научного направления и учебной дисциплины. В ходе этого процесса на рубеже 70–80–х гг. XX в. актуальными стали вопросы отношения к другой культуре и ее ценностям, преодоления этнического и культурного центризма.

К середине 1980–х гг. в западной науке сложилось представление, согласно которому межкультурной компетенцией можно овладеть посредством знаний, полученных в процессе межкультурной коммуникации. Эти знания подразделялись на специфические, которые определялись как сведения о конкретной культуре в традиционных аспектах, и общие, к которым относилось владение такими коммуникативными навыками, как толерантность, эмпатийное слушание, знание общекультурных универсалий. Однако вне зависимости от деления успех межкультурной коммуникации всегда связывался со степенью овладения знаниями обоих типов.

Соответственно такому разделению межкультурную компетенцию можно рассматривать в двух аспектах:

1) как способность сформировать в себе чужую культурную идентичность, что предполагает знание языка, ценностей, норм, стандартов поведения другого коммуникативного сообщества. При таком подходе усвоение максимального объема информации и адекватного знания иной культуры является основной целью процесса коммуникации. Такая задача может быть поставлена для достижения аккультурации, вплоть до полного отказа от родной культурной принадлежности;

2) как способность достигать успеха при контактах с представителями иного культурного сообщества даже при недостаточном знании основных элементов культуры своих партнеров. Именно с этим вариантом межкультурной компетенции приходится чаше всего сталкиваться в практике коммуникации.

В отечественной межкультурной коммуникативистике межкультурная компетенция определяется как «способность членов некой культурной общности добиваться понимания в процессе взаимодействия с представителями другой культуры с использованием компенсаторных стратегий для предотвращения конфликтов «своего» и «чужого» и создавать в ходе взаимодействия новую межкультурную коммуникативную общность».[271]

На основании данного понимания межкультурной компетенции ее составные элементы разделяются на три группы – аффективные, когнитивные и процессуальные.

К аффективным элементам относятся эмпатия и толерантность, которые не ограничиваются рамками доверительного отношения к иной культуре. Они образуют базис для эффективного межкультурного взаимодействия.

Процессуальные элементы межкультурной компетенции представляют собой стратегии, конкретно применяющиеся в ситуациях межкультурных контактов. Различают стратегии, направленные на успешное протекание такого взаимодействия, побуждение к речевому действию, поиск общих культурных элементов, готовность к пониманию и выявление сигналов непонимания, использование опыта прежних контактов и т. д., и стратегии, направленные на пополнение знаний о культурном своеобразии партнера.

С учетом выделения трех указанных групп можно определить следующие пути формирования межкультурной компетенции:

♥ развивает способность рефлексировать собственную и чужую культуру, что изначально подготавливает к благожелательному отношению к проявлениям чужой культуры;

♥ пополняет знания о существующей культуре для глубокого понимания;

♥ развивает диахронические и синхронические отношения между собственной и чужой культурами;

♥ помогает приобретать знания об условиях социализации и инкультурации в собственной и чужой культуре, о социальной стратификации, социокультурных формах взаимодействия, принятых в обеих культурах.

Таким образом, процесс овладения межкультурной компетенцией преследует цели: управлять процессом взаимодействия, адекватно интерпретировать его, приобретать новые культурные знания из контекста конкретного межкультурного взаимодействия, т. е. осваивать иную культуру в ходе коммуникативных процессов.

Мировой опыт показывает, что наиболее успешной стратегией достижения межкультурной компетенции является интеграция – сохранение собственной культурной идентичности наряду с овладением культурой других народов. По мнению немецкого культуролога Г. Ауэрн–хаймера, обучение межкультурной компетенции следует начинать с направленного самоанализа и критической саморефлексии. На начальной стадии необходимо воспитать готовность признавать различия между людьми, которая позднее должна развиться в способность к межкультурному пониманию и диалогу. Для этого обучающимся нужно научиться воспринимать мультикультурную совместимость как само собой разумеющееся условие жизни.

9.6. Толерантность как результат межкультурной коммуникации

Процесс глобализации, ведущий к взаимозависимости культур, народов и цивилизаций, вызывает к жизни необходимость перехода от иерархической системы отношений, построенных на принципах господства и подчинения, к системе отношений, базирующихся на принципах демократии, плюрализма и толерантности. Вместе с тем глобализация создает предпосылки, затрудняющие диалог культур: нарастающее многообразие мира, увеличивающаяся социальная поляризация, рост религиозного фундаментализма и воинствующего национализма, неспособность существующих социальных институтов защитить любую этническую культуру в новых условиях. Здесь возникает потребность в консенсусе, который предполагает понимание того, что удовлетворение собственных интересов возможно при учете интересов другого.

Динамика отмеченных процессов зависит от того, каким образом культурные достижения различных сообществ включатся в движение человечества к своему единству и целостности. В настоящее время во взаимодействии народов и культур очевидно доминирование локальных интересов над общими. Иными словами, подавляющая часть этнических групп отстаивает местные интересы, которые признаются приоритетными по отношению ко всем другим. В этой ситуации терпимость по отношению к членам своей группы сочетается с нетерпимостью ко всем остальным. Но авторитарное подчинение, грубая сила, утилитаризм и прагматизм малопродуктивны. Необходимым условием выживания народов в современном мире является интеграция, признание суверенности и ценности каждого народа и его культуры. Это означает, что взаимодействие народов и культур должно развиваться на основе принципа толерантности, выражающегося в стремлении достичь взаимного понимания и согласованности, не прибегая к насилию, подавлению человеческого достоинства, а путем диалога и сотрудничества.

Таким образом, глобализация современного мира постоянно напоминает человечеству о том, что мир многообразен и в то же время един, что различные подходы к одним и тем же процессам неизбежны ввиду различия культур. Но при этом усиление взаимозависимости человечества с необходимостью ставит проблему воспитания культуры толерантности.

Разные виды внутри межкультурных коммуникаций, взаимодействий реализуются в так называемой культуре повседневности, пристальное внимание к которой характерно для современной культурологии.

10. КУЛЬТУРА ПОВСЕДНЕВНОСТИ

10.1. Исследовательские традиции и современное состояние изучения культуры повседневности

Культурология повседневности – новое комплексное направление гуманитарного знания, которое начало формироваться примерно с середины 90–х гг. XX в. Однако историческая традиция исследования повседневной жизни отдельными научными дисциплинами гораздо старше.

Одной из наук, имеющих более чем полуторавековой опыт изучения повседневной жизни, является историография. Еще во второй половине XIX – начале ХХ в. были опубликованы работы А. Терещенко, Н. Костомарова, И. Забелина, Э. Виолле–ле–Дюка, П. Гиро, Э. Фукса и других, посвященные различным аспектам быта, повседневной жизни.[272] Вопросы, которые волновали ученых этой первой волны интереса к повседневности, можно свести к следующим группам.

1. Макро–и микросреда обитания: природа, город, деревня, жилище (в его обращенности вовне, наружу;и внутреннее пространство, включая интерьер, мебель, утварь, и т. д.).

2. Тело и заботы о его природных и социокультурных функциях: питание, физические упражнения, гигиена, врачевание, костюм.

3. Обряды перехода – рождение (крещение), создание семьи (свадьба), смерть (похороны).

4. Семья, семейные отношения, межличностные отношения в других микросоциальных группах (профессиональных, конфессиональных и др.).

5. Досуг: игры, развлечения, семейные и общественные праздники и обряды.

Для работ этого периода характерны фактографически–описательный подход, повествовательность. При этом исследователи сосредоточивают внимание на внешней, предметно–материальной стороне жизни, на внешнем рисунке действий, на внешнем выражении человеческих чувств, представлений, взаимоотношений, зафиксированных в устоявшихся формах: обычаях, обрядах, ритуалах. Даже при описании нравов, этих социально предписанных стереотипов поведения, в которых проявляются установки сознания на общепринятость («как все»), исследователей интересуют стереотипы поведения, а не регулирующие их полубессознательные установки массового сознания.

В ХХ в. Й. Хейзинга[273] и представители школы «Анналов» (Л. Февр, М. Блок, Ф. Бродель, Ж. Ле Гофф, Э. Ле Руа Ладюри и др.) обращаются к изучению ментальных структур повседневности. С именами представителей этой школы связан второй этап (1920–1980) развития историографии повседневности, для которого характерно внимание исследователей к ценностным смыслам проявлений повседневной жизни, ментальным структурам повседневности. В интервью А. Я. Гуревичу Ж. Ле Гофф определяет задачу историка ментальностей таким образом: ученый

…обращает сугубое внимание на неосознанное, повседневное, на автоматизмы поведения, на внеличностные аспекты индивидуального сознания, на то, что было общим у Цезаря и последнего солдата его легионов, у Св. Людовика и крестьянина, трудившегося в его доменах, у Колумба и матроса на его каравеллах…[274]

Речь идет о неких социально–психологических инвариантных образованиях, которые в социальной психологии известны как стереотипы сознания. Некоторые исследователи говорят и о неявном присутствии в таких ментальных структурах архетипического.[275] В трудах «анналистов» и их последователей (в России, в частности, в работах А. Я. Гуревича) формируется новая, культурологически ориентированная историческая наука, история повседневности как одно из научных направлений.

В 1970–е гг. история повседневности объединяется в единое научное направление с микроисторией. Поворот научного интереса к микроистории, к жизненным судьбам рядовых людей и социальных групп, к их повседневной жизни связывают в Германии с именами Х. Медик и А. Людтке. В Италии К. Гинзбург,[276] Д. Леви и другие издают журнал «Quademi Storici» и книжную научную серию «Microstorie». Итальянские историки попытались восполнить известную односторонность «неподвижной истории» Ф. Броделя и его последователей, концентрировавших внимание на устойчивом и повторяющемся на больших промежутках исторического времени. Для «микроисториков» единичное, случайное и частное в истории сопряжено с закономерным и дополняет его.[277]

Третий этап (1980) характеризуется стремлением к комплексному охвату как материально–предметных, так и ментальных структур повседневности, учету макроисторических и микроисторических событий в их взаимодействии и взаимовлиянии (А. Гуревич, Г. Кнабе, М. Поляковская, А. Чекалова, А. Ястребицкая, Р. ван Дюльмен и др.).[278]

Здесь наряду с традиционными характеристиками пространства обитания (город, деревня, дом), одежды, питания, повседневных обрядов значительное внимание уделяется описанию особенностей взаимоотношений между людьми, ценностным установкам сознания разных сословий, особенностям массового сознания (религиозности, вере в чудеса, пророческому значению снов и проч.).

В современных исследованиях анализируются конкретные формы и способы взаимосвязи и взаимодействия быта, повседневности и истории, быта и культуры (Г. Кнабе, Ю. Лотман).[279] Органичным следствием такого видения повседневности стало появление семиотического и эстетического подходов к повседневности. Рассматривая бытовые вещи, костюм, способы времяпрепровождения, формы общения и другие проявления повседневной жизни как знаки, исследователь изучает быт в символическом ключе, получает возможность проникнуть во «внутренние формы культуры» (Г. Кнабе), завязать с исследуемой культурой содержательный диалог.

Крупным научным направлением, представители которого обратились в ХХ в. к феномену повседневности, была социология повседневности (А. Шюц, П. Бергер, Г. Гарфинкель, И. Гофман, Т. Лукман, А. Сикурель и др.).[280] В рамках этого, феноменологически ориентированного, направления были очерчены границы повседневности. Она предстала как особая реальность, противоположная иным модусам человеческого бытия: «миру фантазии», «миру детской игры», «миру искусства», «миру религиозного опыта» и т. п. «Мир повседневной жизни» в работах феноменологов – это ментальная структура, конструируемая в процессе межличностного взаимодействия с помощью смысловых моделей реальности, содержащихся в разговорном языке и языках невербального общения.

Проблемы ментальных структур повседневности, здравого смысла, обыденного сознания, массового сознания являются традиционными для философско–гносеологических и социально–психологических исследований (С. Гусев, Б. Парыгин, Б. Пукшанский, Г. Тульчинский, В. Шкуратов, С. Московичи и др.).[281] В этих исследованиях обыденное сознание рассматривается как особый модус общественного сознания, обращенного к повседневным практическим заботам. Ученые обнаруживают общность обыденного и других, специализированных, форм сознания: мифологического, религиозного, научного, художественного. Постоянное взаимодействие и взаимовлияние указанных форм сознания создает общие мировоззренческие установки и стереотипы мышления, общие основы духовной жизни культуры определенного исторического периода, так называемый «дух времени», «дух эпохи». В работах некоторых исследователей (В. Зомбарт, В. Козырьков, А. Новиков)[282] ставится вопрос и о социальном типе личности, являющемся типичным носителем обыденного сознания, рядовом человеке, обывателе. В частности, В. Козырьков говорит о необходимости «реабилитации обывателя», которая должна последовать за осуществленным в гуманитарном знании осознанием культурной ценности повседневной жизни.[283]

Стоит отметить, что искусство гораздо раньше науки «исследовало» и утвердило культурную ценность обыденной жизни и жизни рядовых людей. Достаточно вспомнить реалистический роман, реалистическую живопись, в частности, живопись «малых голландцев»[284] и немецко–австрийский «бидермайер» – духовное движение и художественное течение 1820–1850 гг., незаслуженно обойденное вниманием в отечественной науке. Бидермайер как выражение жизненных ценностей и мировоззрения немецкого бюргерства с его интересом к скромным семейным радостям и заботам, поэтизацией мира вещей, «уюта домашнего интерьера»[285] был следующим после реализма голландской живописи художественным возвышением обыденной жизни «среднего класса». Бидермайер создает целостный, законченный по стилю жилой интерьер, в котором исследователи обнаруживают большую часть современных типов мебели.[286]

Если «маленький человек», «обыватель» лишь сравнительно недавно и эпизодически привлекает внимание отечественных исследователей, то в западной микроистории, в частности, в немецкой «Alltagsgeschichte» голос «маленького человека» был услышан уже в 80–90–е гг. XX в. В трудах представителей этого направления активно разрабатывается тема повседневности «рядовых» людей, как обычных, так и маргиналов (преступников, инакомыслящих, представителей сексуальных меньшинств и др.).[287]

К теме повседневности обращаются и такие относительно молодые научные направления, как семиотика истории и семиотика культуры (Р. Барт, Г. Кнабе, Ю. Лотман, Ю. Степанов, В. Топоров, У. Эко и др.).[288] В рамках этих направлений ставятся проблемы полилингвизма повседневной жизни, исследуются как семантика разговорного языка, так и «языки тела»: мимика, жесты, позы, язык коммуникативного пространства. В работах Р. Барта, Г. Кнабе, Ю. Лотмана анализируется процесс семиотизации повседневности с помощью языков культуры: мифа и ритуала, искусства. Р. Барт осуществляет «критику языка так называемой массовой культуры», обращается к современным мифам массового сознания. В трудах по семиотике фольклора (К. Леви–Стросс, отчасти работах представителей московско–тартуской семиотической школы, а также А. К. Байбурина, Н. И. Толстого, А. Л. Топоркова[289] и др.) предметом исследования является уклад жизни традиционного, в том числе крестьянского, общества. Ученые реконструируют мифологически–религиозную картину мира, определяющую как празднично–обрядовые, так и будничные, повседневные проявления традиционной культуры, обращаются к важнейшим ее концептам – «мир», «дом», «человек» и т. п. – и основным семантическим бинарным оппозициям культуры (сакральное/профанное, мужское/женское, правое/левое, верх/низ и др.).

Проявление эстетического в повседневной жизни – предмет изучения эстетики. Эстетика повседневности сложилась к концу 70–х гг. ХХ в. Институализация этого направления произошла на прошедших в Германии международном коллоквиуме и конгрессе.[290] Основное внимание ученых на этих научных собраниях было сконцентрировано вокруг традиционного вопроса о соотношении искусства и жизни, а также проблем прикладного искусства, дизайна, эстетического оформления предметно–пространственной среды. Однако эстетические аспекты повседневности исследовались и ранее, в частности, в работах теоретиков дизайна Д. Нельсона, В. Гропиуса[291] и др., в трудах историков. В «Осени средневековья» Хейзинги, а также в некоторых искусствоведческих, семиотических, эстетических исследованиях 80—90–х гг. ХХ в. (Ю. Лотман, А. Чернова, Х. Леч и др.)[292] сформировался круг основных тем эстетики повседневности, а именно: эстетические чувства, которые испытывает человек в повседневной жизни, в том числе чувство любви; эталоны внешности; косметика; костюм; ритуализованные формы общения: застолье, любовное ухаживание; вещно–предметная среда обитания человека. Если традиционные искусствоведческие и эстетические исследования обращались преимущественно к вещно–предметным аспектам повседневности, то работы историков, культурологов, семиотиков – к психологическим, ценностным, поведенческим проявлениям повседневной жизни.

В 90–х гг. ХХ в. к комплексу наук, изучающих повседневность, присоединяется культурология. Внимание молодой науки к повседневности совпало с лавинообразным ростом публикаций научной и научно–популярной литературы, посвященной повседневности. Счет изданий только книжного формата, отечественных и зарубежных авторов, материалов научных конференций, посвященных повседневности, диссертаций к настоящему времени составляет несколько сот наименований.[293] Издательства сформировали книжные серии, посвященные повседневной жизни. Из них самые крупные: «Повседневная жизнь человечества» московского издательства «Молодая гвардия» (с 1999 г. выпущено более шестидесяти книг), «Культура повседневности» московского «Нового литературного обозрения» (с 2002 г. издано десять работ; несколько книг, посвященных повседневности, вышло вне серии), «Clio cotidiana» петербургской «Евразии» (с 1999 г. издано шесть работ).

Культурология в силу своего статуса новой метанауки, способной осуществить междисциплинарный исследовательский синтез, заявила свои претензии на интеграцию накопленного разными науками и появляющегося в настоящее время знания о повседневности. Однако решение этой задачи, похоже, дело отдаленного будущего. Более десяти специально посвященных повседневности конференций,[294] более десятка кандидатских и докторских диссертаций,[295] введенный с 2000 г. в образовательный вузовский стандарт по специальности «Культурология» учебный предмет «культура повседневности» говорят об основательной институциализации темы и проблематики повседневности в сфере гуманитарного знания. Однако для большинства публикаций характерна описательность, нарративность и оторванность значительной части современных работ от полуторавековой научной традиции исследования повседневности. Современное повседневноведение нуждается в теории, в культурологическом синтезе накопленных обозначенными выше научными направлениями фактов, идей, подходов. Один из возможных вариантов такой теории предложен в книге В. Д. Лелеко «Пространство повседневности в европейской культуре».

10.2. Что такое повседневность?

Повседневность характеризуется суточным ритмом повторяющихся в жизни человека процессов и событий. По отношению к суткам более крупные хронометрические единицы: неделя, декада, месяц, сезон и т. д. – составляют фон, временной контекст повседневности. Онтологический аспект повседневности дополняется аксиологическим и психологическим. То, что в жизни человека и окружающем его мире природы и культуры происходит ежедневно, определенным образом переживается и оценивается. Повторяющееся каждый день становится повседневным, если оно неизбежно, обязательно, привычно, само собой разумеется, если оно переживается и оценивается как рутинное, тривиальное, серое, скучное.

Время повседневности имеет природно–космический уровень, заданный суточным вращением Земли вокруг своей оси и ее положением относительно Солнца (поэтому сутки – основная мера времени повседневности), природно–биологический уровень, задающий ритмы сна и бодрствования, и культурный уровень, определяющий системы исчисления и учета времени (календарного времени). В рамках календарного времени повседневность как будни, рабочие дни противостоит праздникам, выходным дням.

Наполненность повседневности сиюминутными, текущими, повторяющимися изо дня в день заботами и обязанностями делает временем локализации повседневности настоящее. Своеобразие повседневной темпоральности состоит в том, что повседневность есть развитое, самодовлеющее, самоценное настоящее, ориентированное на ближайшее, исчисляемое днями, прошлое и будущее (вчера, позавчера, завтра, послезавтра). Вместе с тем важно и наличие дальней временной перспективы, особенно в направлении «настоящее–прошлое». Отсутствие таковой, а следовательно, и противопоставленность настоящего прошлому и будущему делает невозможным самоопределение, конституирование повседневного.

Сутки как основная единица времени повседневности имеют два плана. Первый воплощается в способах, характере членения суточного времени на четыре четверти: утро, день, вечер, ночь, а также – на часы, минуты, секунды, доли секунд. Второй – в распорядке дня, определяющем приуроченность тех или иных действий, поступков, событий к определенному времени суток. Временная шкала распорядка дня принадлежит темпоральному измерению повседневности, содержание и характер событий – событийному ряду повседневности.

Темпоральные характеристики повседневной событийности включают и такие показатели, как скорость течения событий и частота смены одного события другим. Они задают темпоритм повседневности и определяют плотность событийного ряда повседневности. Эти показатели будут различными на разных этапах истории европейской культуры, для разного типа поселений (деревни и города, небольшого поселка и мегаполиса), для разных социальных слоев и групп. Основная тенденция исторического развития культуры состоит в увеличении скорости протекания и частоты смены событий, в том числе повседневных.

В структуре суточного времени можно выделить четыре сектора, к которым приурочены те или иные дела и события. Время первого сектора отводится удовлетворению телесных потребностей: сну, питанию, естественным отправлениям, сексу, движению и иной физической нагрузке, гигиеническим процедурам, оформлению внешности; а также удовлетворению психологических, духовных потребностей (в общении, получении информации, психологической поддержке, вере). Специфика этих потребностей и связанных с их удовлетворением действий состоит в их императивной обязательности и общечеловеческой универсальности.

Второй сектор суточного времени заполнен делами и заботами, которые можно определить как «ведение домашнего хозяйства». В отличие от забот первого круга, эти заботы могут частично или полностью перекладываться на других.

Третий сектор суточного времени отдан работе, добыванию (сохранению, приумножению) средств существования, какой–то профессиональной деятельности, имеющей ежедневный характер и служащей источником средств существования. Сюда же может быть отнесена и ежедневная учеба. Заботы и дела этого сектора также являются уделом не всех социальных слоев и возрастных групп.

Четвертый сектор – сектор свободного времени; свободного от всего, что имеет отношение ко второму и третьему типу потребностей, и ко времени, необходимому для их удовлетворения. Речь идет о времени, посвященном удовлетворению любознательности («информационных потребностей»), дружескому и всякому иному непринудительному общению, любительским занятиям и т. д., да и просто ничегонеделанию.

Некоторые из происходящих ежедневно событий не являются повседневными. К ним относятся сон и молитва, а также ежедневные занятия в свободное время, досуг. Сон принадлежит повседневности лишь своей внешней, организационной стороной (подготовительные процедуры, условия сна). Состояние сна как психофизиологического процесса, содержание сновидений не являются повседневными по сути. Участие в религиозном обряде, слушание ежедневной службы в церкви, молитва происходят в ином, сакральном времени и пространстве, воплощают не земные, практические, но непреходящие, вечные ценности. Ежедневный и еженедельный досуг содержит элементы праздника, праздничное начало, является воплощением свободы как антитезы будничной необходимости.

Уклад повседневной жизни с его повторяющимися изо дня в день делами и занятиями тяготеет к стабильности, устойчивости, которые являются нормой повседневности. Однако жизнь постоянно содержит потенциальную угрозу нормативной повседневности (война, голод, болезни, природные катаклизмы и т. п.). Сломанный чрезвычайными обстоятельствами уклад жизни превращается в экстремальную повседневность. Нормативная повседневность – скорее идеал, чем реальность.

Повседневность, как и всякое бытие, имеет пространственное измерение. Пространство повседневности есть место, территория, где протекает повседневная жизнь, где происходят повседневные события. Оно представляет собой систему пространств и включает в себя пространство тела человека, жилища и поселения (с прилегающими к нему территориями).

Пространство тела делится по вертикали (как наиболее значимому для культуры параметру) на верх и низ. Телесный верх с важнейшими для жизнедеятельности человека внешними органами – головой и руками – имеет высокую культурную ценность, доминирует, в том числе в повседневной жизни. Телесный низ имеет традиционно низкую культурную ценность, является функционально и ритуально «нечистым». Такое отношение к телесному низу и в целом к органической жизни тела постепенно утверждается в процессе цивилизации. Полное табу на публичные проявления органической жизни тела, интимизацию этой жизни осуществляет культура XIX в. Это касается и сексуальности, которая именно в XIX в. окончательно обретает статус тайного, сокрытого, непубличного. XX в. закрепил доставшийся ему в наследство от предшествовавшего столетия телесный канон с его публично допустимыми функциями и внешними, визуально воспринимаемыми проявлениями. Реабилитацию человеческой телесности и «телесного низа», в частности, осуществляет современная культура, культура постмодерна.

Пространство жилища представлено совокупностью функциональных зон, среди которых важнейшие – зона питания (очаг, печь, кухня, кладовые, погреб, стол, столовая), зона сна (лавка, кровать, спальня), зона ухода за телом (умывальник, ванная, туалет и т. п.). В традиционной славянской культуре выделенные зоны и пространство дома в целом делятся также на мужское (правое)и женское (левое), сакральное («красный угол»)и мирское (печь). Основная тенденция исторического развития внутреннего пространства жилища проявляется во все большей его дифференциации и выделении функциональных зон с помощью ширм, перегородок, стен. Появление отдельных спален для детей, родителей и других членов семьи, гостей свидетельствует об автономизации личности внутри семейного целого. Об этом говорит и появление индивидуального, предназначенного для одного человека спального места. Массовое внедрение в быт индивидуальных кроватей наблюдается лишь в начале XX в. В XIX–XX вв. имеет место также десакрализация пространства жилища.

Повседневное пространство города представлено местами торговли (рынками, лавками, магазинами и т. п.), местами общественного питания (харчевнями, закусочными, барами, кафе и проч.), местами получения питьевой воды (реками, водоемами, колодцами, водопроводом и т. п.), транспортными артериями (реками, каналами, улицами, дорогами и т. п.), местами работы, рабочими зонами (для крупных городов, начиная с эпохи промышленной революции).

Повседневное пространство поселения территориально соединено и по сути, социокультурному смыслу противостоит властно–административному, сакрально–религиозному и празднично–рекреативному пространству (дома правителей, местной власти, администрации; храмы, соборы, церкви; театры, концертные залы, стадионы, аллеи, скверы, сады и т. п.). Соответствующий статус имеет и прилегающее к культовым и административным зданиям пространство, часто оформленное в виде площади. Главные площади с расположенными на них правительственными зданиями и храмами являются властно–административными и сакральными центрами пространства поселения, топологически и символически организующими всю его территорию. Эти площади, однако, не исключены из повседневной жизни. Повседневное и неповседневное на их территории сосуществует, будучи функционально или во времени разделено.

Пространство повседневности неотделимо от заполняющих его вещей. Вещь (предмет) – отдельная, автономная, оформленная часть второй природы, культуры. Будучи материальной, вещь содержит множество культурных смыслов. Основной признак повседневной вещи и главный критерий ее ценности – утилитарность. Бытовая вещь полифункциональна и полисемантична. Среди ее возможных функций – мемориальная, сакральная, престижная, социально–статусная, эстетическая. Набор функций, их соотношение, доминирование одной из функций определяются общей, эпохальной, конкретной исторической и даже сиюминутной ситуацией. Местоположение вещи в повседневном пространстве может быть критерием классификации бытовых вещей (вещи в пространстве тела человека, вещи в пространстве жилища, вещи в пространстве поселения).

Контекстом повседневного пространства является мир, мироздание. Постоянная идейная, ментальная соотнесенность, взаимосвязь мирового и повседневного пространств характерна для повседневности общества традиционного типа, доиндустриального общества с господствующей в нем мифологической картиной мира и религиозным мировоззрением. Начиная с Нового времени, безусловное подчинение утилитарных, прагматических забот и ценностей повседневной жизни ценностям мифологическим, религиозным, социально–статусным ослабевает. Они постепенно переводятся в подчиненное по отношению к утилитарным положение. Повседневная жизнь ХХ в. частично освобождается от «мифологического программирования».

Новый исторический тип повседневности, начавший формироваться в индустриальную эпоху, становится господствующим во второй половине ХХ в. Он характеризуется притязаниями на высокую культурную значимость; тем, что многие слагаемые современного быта базируются на новых и новейших технико–технологических разработках, неразрывно связанных с наукой; утверждением научной картины мира в качестве доминирующей в ментальных структурах повседневности.

Временные и пространственные характеристики повседневности зависят от масштаба субъекта повседневной деятельности. На уровне индивида пространство повседневности составляет дом, место работы, магазины и т. п., маршруты ежедневных перемещений. На уровне городского сообщества пространством повседневности является вся территория города, использующаяся для удовлетворения повседневных потребностей горожан. Временной предел повседневности и жизни отдельного человека – смерть. Для его семьи – это экстраординарное событие. Для городского сообщества смерть рядового горожанина – ежедневное событие. Но факт ежедневной повторяемости в данном случае не превращает его в событие ординарное, повседневное. Смерть является значимой и знаковой не только для индивида и малой группы, но и для общества в целом, что подчеркивается публичным осуществлением соответствующих ритуалов.

Повседневность социально стратифицирована и профессионально дифференцирована. Каждая из социальных и профессиональных групп имеет свою повседневность. То, что является повседневной едой для одних, может быть праздничной для других. То, что случается редко или вообще невозможно для одних, является повседневным, рутинным занятием других.

10.3. Культурная семантика повседневного пространства

10.3.1. Тело человека. Опыт социокультурной топографии

Всякое освоенное человеком пространство есть место обжитое, родное, свое, близкое, внутреннее, защищенное и защищающее. Оно противостоит неизведанному, дальнему, внешнему, чужому, враждебному, опасному. Между ними – граница. Граница очерчивает освоенную территорию и отделяет свое, внутреннее пространство от чужого, внешнего. Граница, предел – важнейший конституирующий признак любого культурного пространства. Ограничивание, полагание пределов – органически присущая природе человека потребность.

Вторым по значимости, дифференцирующим и структурирующим пространство действием является его центрирование и, соответственно, признаком пространства – центр. Пространство без центра невозможно так же, как и без границ. Центр и границы – взаимообусловленные характеристики конечного пространства. Это неизбежное следствие внутренней точки зрения на пространство, свойственной как мифологическому, так и обыденному сознанию.

Культурная ценность пространства убывает по мере удаления от центра и приближения к периферии и границам. Центры физического пространства и культурного (семиотического) часто не совпадают. Административный (культурный, сакральный и т. п.) центр может располагаться на периферии, даже у границ реального пространства, как, например, алтарь храма, «красный угол» русской избы или Санкт–Петербург в территориальных пределах России.

Пространство в мифологической картине мира антропоморфно и антропоцентрично. Мир – макрокосм – уподобляется человеку – микрокосму (Земля – центр, сердце Вселенной, небо – голова, солнце и звезды – глаза и т. д.). Часто в этой модели есть и промежуточное звено – дом, в том числе храм, «Дом Бога» («Тело Господне»). Антропоморфность пространства поддерживается опытом повседневной жизни, использующей части тела как единицы малых мер длины (фут, пядь, локоть), названия частей бытовых предметов (носик, ушко, ручка и т. п.); антропоцентричность – опытом обыденного сознания: преобладающий способ восприятия и ментального моделирования пространства в повседневном бытии – от человека, местоположение которого становится центром.

Антропоцентричность и антропоморфность пространства повседневности дают основание более детально разобрать, как представлено тело человека в повседневной культуре, какими культурными смыслами наполнены части тела человека.

Если двигаться по «территории тела» сверху вниз, то первая и важнейшая, формирующая в значительной мере облик человека в целом телесная составляющая – голова.

Голова – кульминация телесного верха. Одна из ее функций – управление телом. «Теряя голову», «лишаясь головы» в состоянии аффекта или сильного увлечения, человек утрачивает контроль над поведением. Язык фиксирует управленческий статус головы,[296] неслучайно понятие «главенство» синонимично «господству», «преобладанию», «могуществу». В мифах и сказках непобедимость – свойство многих многоголовых существ.[297] Как орган мышления, «голова» – синоним эффективной мыслительной деятельности. Быть «с головой», «иметь голову на плечах» – значит быть умным, делать что–то умно, хорошо. Мысль «приходит в голову», «рождается в голове». По мнению исследователей, слова со значением «разум, понимание, ум» этимологически соотносятся со словами, имеющими значение «родить, половые органы».[298] Голова, рождающая мысль и материализующая ее в слове,[299] причастна рождению всего сущего. Неспособность к мыслительной деятельности или ее неэффективность русский разговорный язык определяет как «безголовость», «безмозглость», «отсутствие головы на плечах». Отделение головы от корпуса, реальное или воображаемое, метафорическое, и способность головы представлять (как pars pro toto[300]) тело целиком («сложить голову», «отдать голову» – умереть) подтверждает главенство головы в составе соматического целого.

Лицо – основной «участник» вербальной и паралингвистической коммуникации. Лицо всегда было зоной высокой информационной активности, постоянно работающим «приемно–передающим информационным устройством». Информацию о человеке можно «считать» с его лица, и, хотя человеческая индивидуальность проявляется во всем: в походке, жестах, интонациях голоса и т. д., все же основная культурная идентификация и самоидентификация человека всегда осуществлялась по лицу индивида. Отсюда выражения: «иметь лицо» в значении «иметь индивидуальность», «потерять лицо» в смысле утраты социального статуса и (или) моральной смерти; определение «безликость» – как констатация отсутствия своеобразия, индивидуальности. Говоря о «подлинном лице» человека, имеют в виду «лицо его души», его внутреннюю, духовную сущность.

В культуре ХХ в. отчетливо обнаруживается тенденция обезличивания человека. Она запечатлена в изображениях головы без лица, например, в работах итальянского художника Дж. Де Кирико. Муляжные фигуры его произведений пугающе безлики в прямом смысле слова. Впрочем, они и в целом не воспринимаются как живые. Отсутствие лица лишь продолжение отсутствия живого тела. Иное дело у Р. Магрита. Его герои похожи на живых людей, но они также без лица. Тема скрытого лица является одной из ведущих в творчестве художника и представлена в таких работах, как «Первопричина удовольствия» («Le Principe du plaisir», 1937), «Мужчина в котелке» (<^а Homme au chapeau melone», 1964), «Тайная жизнь» («La vie secrete. IV», 1928). В «Тайной жизни» обращенная затылком к зрителю и «лицом» к зеркалу мужская фигура отражается в зеркале также со спины. Зритель видит дважды, в «реальном» и зеркальном пространстве только спину и затылок.

Советский вариант унификации и обезличивания воплощен в «крестьянской серии» работ К. Малевича 1928–1932 гг. («Жатва. Эскиз к картине», «Женщина с граблями», «Крестьяне» и др.), где зритель видит итоговую «формулу» визуальной стереотипизации советского человека конца 1920–х – начала 1930–х гг.

Высокая семиотичность головы, особенно лица, проявляется также в том, что особую и богатую семантику имеет каждая ее зона. Здесь отчетливо заявляют о себе гендерные различия. Скажем, длина волос на голове – традиционный для европейской культуры знак гендерной дифференциации. Европейская культура выработала стереотип, согласно которому длинные волосы считались признаком женственности, «хрупкости». Хотя в истории Европы были периоды, когда мужчины носили длинные волосы (скажем, молодые дворяне в XIII–XVI вв.,[301] романтики – в XIX в.), по большей части мужчины стригли их коротко, а женщины сохраняли естественную длину волос, заплетали косы, укладывали волосы в высокие прически. Короткая «мужская» стрижка как знак нового распределения половых ролей стала возможной для женщин под влиянием политических событий раньше других стран – во Франции, во время Великой революции 1789–1792 гг., и распространилась по всей Европе в связи с изменением экономического положения женщин, обретением гражданских прав, вовлечением их в промышленное производство, влиянием спорта, т. е. в XIX–ХХ вв. В XX в. короткая стрижка стала основной формой прически у женщин.[302] Утвердившись как норма, она обрела многообразие фасонов и смыслов: к первоначальным вариантам причесок alagargon, делающим облик женщины мальчишеским, добавились многочисленные варианты женственных и интригующих укладок, прически для «деловых женщин» и пр.

Среди важнейших культурных характеристик волос – их цвет. Из трех наиболее распространенных у европейцев колористических характеристик волос – брюнеты, шатены, блондины – наибольшую эстетическую и культурную ценность имеют светлые волосы разных оттенков – от льняных до светло–коричневых. Здесь имеют место коннотации с солнечным светом, издревле обожествлявшимся, и золотом, также имеющим сакральную семантику. Что касается гендерной дифференциации, то – в соответствии с общими установками культуры – красивые (светлые) волосы гораздо важнее для женщины, нежели для мужчины.[303] Мода на светлые волосы сохранялась на протяжении веков: от античности до настоящего времени. Упоминания о популярности светлых и золотистых волос у гречанок и римлянок можно найти чуть ли не в каждой работе, посвященной античной повседневности. В средневековой книжной миниатюре положительные женские персонажи, как и на полотнах мастеров Возрождения – Мадонны и Венеры – русоволосы. Ренессансная мода на светлые волосы побуждала венецианок принимать многочасовые солнечные ванны на крышах домов, «выжигая» волосы, смоченные специальными снадобьями. Если была возможность, волосы специально высветлялись. Испанские и особенно итальянские поэты XVII в. поют хвалу златовласым «прекрасным дамам». Мода на черные волосы – редкость. Ею отмечены, например, первые десятилетия XVII в., когда чуть ли не впервые стали отдавать предпочтение не светлым, но черным волосам. Приверженность светлому цвету волос сохранила, в целом, и современная мода.

Второй после головы и лица телесной универсалией, обладающей повышенной культурно–семиотической значимостью, является рука в целом и кисть руки – в особенности. Развитая кисть руки, наряду с прямохождением, – признак Homo sapiens, отличающий его от животных, знак культуры.

Руки – естественные орудия труда. Фразеологизмы со словом «рука»: «золотые руки», «набить руку» – означают профессионализм в какой–либо деятельности.

Сохранившиеся образы руки относятся к христианской традиции. Созидательно–творческий потенциал руки символически воплощен как прерогатива бога («Рука Бога». Фреска из церкви Сан–Клемента. Барселона. Испания. XI–XII вв.; Микеланджело. Роспись плафона Сикстинской капеллы. Сотворение Адама. 1508–1512;О. Роден. «Рука Бога». 1897–1898. Музей Родена. Филадельфия). О. Роден, последовательно развивая тему руки, воплотил и симметричный божественному творению образ дьявольского совращения: «Рука дьявола, удерживающего женщину» (1902. Музей Родена), и образ руки художника–творца: «Рука Родена, удерживающая торс» (1917. Музей Родена).

Рука в целом издавна – символ власти. Власть держат именно «в руках». Отсюда – «держава» как государство и «держава» – сфера – как символ власти. Самодержец, державный правитель держит державу–сферу в правой руке при коронации, самой же державой правит, управляет, реализуя властные полномочия. Лица, имеющие такие полномочия, – «власть предержащие». Держать и не выпускать (отдавать) может лишь сильная рука. Поэтому «сильная рука» – синоним власти, власть «берут в свои руки». «Длинные руки» власти достают самые отдаленные пространства.

В словах «правитель», «управлять», «правая рука» отражена одна из фундаментальных оппозиций, с помощью которых человек строит картину мира, оппозиция правое/левое. Управляет правая рука, ибо правда, правота, правильность – на правой стороне. Доминирование правой руки у большинства людей поддерживается культурой, которая строит на ее основе правила повседневного, этикетного и ритуального поведения. В русской православной традиции левая рука – шуйца – считалась некрещеной. Все, что по правую руку, справа, соотносилось со счастьем, высоким социальным статусом, мужским началом, активностью, по левую руку, слева – с несчастьем, низким статусом, женским началом.[304] Связь правой стороны, правого («жизни», «честности», «ловкости», «внутреннего», «священного», «хорошего», «красивого») с мужским началом, левой стороны, левого – с женским («смертью», «профанным», «плохим», «внешним», «враждебным», «некрасивым») является культурной универсалией, свойственной подавляющему большинству культур.

Значительная же часть работы по обслуживанию собственного тела: умывание, одевание, раздевание, еда, бритье, макияж и вовсе остается заботой своих рук. Ручной во многом остается домашняя работа, несмотря на начавшуюся во второй половине ХХ в. ее машинизацию. Поскольку ведение домашнего хозяйства традиционно было, а в значительной мере и сегодня является уделом женщины, руки, ведущие это хозяйство, – женские руки.

Развитость или неразвитость мускулатуры руки, размеры и форма ее кисти, пальцев (наряду с цветом кожи) традиционно были признаками социального статуса и профессиональных занятий. В живописных портретах основное внимание после лица уделялось именно рукам. Рука в перчатке или держащая перчатку подчеркивала принадлежность к привилегированному сословию, – как на тициановском «Портрете короля Карла V» (Мюнхен. Старая пинокатека) или в «Автопортрете с пейзажем» А. Дюрера (1498. Мадрид. Прадо); холеные, тонкие пальцы, узкая кисть дополняли характеристику аристократа, – как в «Портрете молодого мужчины» Рафаэля (1516. Краков. Народный музей) или «Автопортрете» А. ван Дейка (конец 1620 – начало 1630–х гг. Эрмитаж);грубая и широкая ладонь с деформированными от тяжелой физической работы пальцами неотъемлема от фигуры крестьянина или рабочего.

Телесные органы, о которых шла речь, принадлежат верхней части тела. Верх и низ, деление тела человека по вертикали имеют повышенную культурную значимость, которая связана с универсальной культурной оппозицией верхнего и нижнего, горнего и дольнего, небесного и земного. Телесный «низ» со всем, что ему принадлежит, – органами мочеполовой системы, анусом, ягодицами и ногами, – был на протяжении веков табуированной, «запретной зоной» органической жизни, ежедневно демонстрирующей человеку животную ипостась его натуры. Современному европейцу досталось в наследство сформированное христианской моралью негативное, отрицательное и пренебрежительное отношение к этим частям его тела как к чему–то низменному и грязному. Но христианство лишь усугубило и обострило различие между функциями телесного верха и функциями телесного низа, которое существовало еще в первобытной культуре.

Презрение к «телесному низу» в христианстве противостоит тому большому значению, которое придавалось ему во всех первобытных культурах и древних цивилизациях, обожествлявших расположенные там половые органы, причастные к зачатию и рождению новой жизни. В античной культуре способность зарождения новой жизни символизировала фаллическая скульптура Диониса (Вакха).[305] Культ другого божества – Приапа – был особенно распространен в римскую эпоху. Его изображения встречаются в бесчисленных терракотовых статуэтках, геммах, амулетах, мраморных рельефах, фресках, могильных камнях. В частных домах фонтаны и светильники в виде фаллоса связывали в единый символ жизнетворческую энергию человеческой плоти, воды и света.[306]

Другая функция фаллических изображений – устрашение и попрание врагов, сохранение от всякой нечистой силы, порчи, сглаза и колдовства. Она известна многим архаическим культурам, широко использовалась и в античную эпоху. В Древней Греции амулеты в виде фаллоса носили на шее для предохранения от сглаза. Нередко они делались из золота и драгоценных камней.[307]

В качестве оберега в архаических и традиционных культурах использовалось также символическое изображение коитуса как кукиша. Известны хранящиеся в музеях амулеты в виде руки с кукишем. Древние германцы помещали такого рода изображения на крышах своих домов. Широкое хождение этот знак в виде жеста, слова и амулета имел в эпоху Средневековья и Возрождения.[308] Славяне использовали кукиш для отгона нечистой силы и как магическое средство лечения некоторых болезней.[309] В процессе деритуализации и десакрализации повседневной жизни магический смысл многих знаков, жестов и словесных выражений стерся, остатался лишь оскорбительный. Широкое использование матерной брани человеком традиционной культуры, возможно, было связано с тем, что он «постоянно «ощущал» присутствие нечистой силы и все неудачи склонен был приписывать ее козням».[310]

Культурно–топографическая характеристика телесного низа как сексуально–эротической зоны человеческого тела в большей мере, чем в описании верха, головы и рук, учитывает половой диморфизм, функциональные и зональные различия мужской и женской сексуальности.

Эротически стимулирующий характер имеет воспринимаемое зрением женское тело в целом, в большей степени – обнаженное или полуобнаженное, в связи с тем, что в повседневной жизни большая часть женского тела скрыта под одеждой.

В Древней Греции право на публичную демонстрацию наготы имели только боги, герои и победители общегреческих игр. Сакральное пространство храма, куда помещались их изображения, освящало наготу. «Божественной» делали ее также положительные эстетические характеристики: эталонность воплощенной в бронзе или мраморе фигуры и мастерство исполнения.

Перенесенная в пространство искусства, когда миф уже не только проживается в обряде–ритуале, но и может разыгрываться актерами в театре или, изображенный на стене (холсте и т. п.), оказывается в пространстве частного дома, музея, нагота становится мифологизированной. И в этом качестве – допустимой для публичного предъявления. Таковы сценки на мифологические сюжеты, которые разыгрывались в средневековой Европе при торжественных въездах правителей, или нимфы в «Сельском концерте» Джорджоне (1508–1509. Париж. Лувр).[311]

В случае, когда изображение не отсылает к мифу и мыслится зрителем в контексте современной повседневности, нагота становится публично неприемлемой, воспринимается как оскорбление общественной нравственности. Именно это было причиной скандала вокруг «Олимпии» (1863. Париж. Лувр) и «Завтрака на траве» (1863. Париж. Лувр) Э. Мане. Для того чтобы «Олимпия» перестала шокировать и утратила «привкус» современности, «мифологизировалась», должно было пройти более сорока лет. Лишь в начале ХХ в. картина была включена в экспозицию Лувра. Работы Э. Мане положили начало процессу освобождения жанра «ню» от мифологического контекста.

Несколько веков существования в искусстве мифологизированной наготы утвердили право на публичную демонстрацию обнаженности. Мифологизация осталась и существует до сих пор как дань традиции, как реликт, главным же способом «легализации» наготы становится эстетизация.

Решающий вклад в становление «эпохи эстетизированной наготы» внесла фотография. Она принципиально изменила эстетику и характер социального функционирования ню–изображений. С появлением и распространением массовых эротических журналов ню перестало быть редкостью, доступной лишь образованной публике. Помещенное в журнале, рассчитанном на индивидуальное восприятие в домашних условиях, ню–изображение утратило качество публичности, обрело интимность.

Эстетизированная нагота женского тела как знак «неповседневного» активно используется в рекламе. Она вся построена на внедрении небудничного в повседневность и очень нуждается в знаках небудничности. Обнаженное тело женщины – сильный и устойчивый знак отмены норм повседневно–публичного поведения, в чем и состоит его главный соблазн для рекламы. Это раскрепощает и провоцирует покупку рекламируемого товара.

Жанр ню, представляя женское тело в его тотальности, в некоторых своих разновидностях либо выделяет, акцентирует какую–то часть тела, либо демонстрирует отдельные части, фрагменты женского тела. Такая акцентуация (фрагментирование) обусловлена культурными традициями, формирующими проявления мужской сексуальности. В сексуально–эротическом восприятии женщина дана как тело, объект, предмет осознанного или бессознательного влечения. Отдельные зоны женского тела, вызывающие повышенное внимание, визуально выделяются. Европейская культура и в ее обыденных проявлениях, и в искусстве выделяет женскую грудь, ягодицы и ноги. Женский костюм, начиная с эпохи Средневековья, поднимает и подчеркивает грудь корсетом и декольте, акцентирует талию.

Женские ноги вплоть до начала ХХ в. были скрыты костюмом, вероятно из–за очевидной связи с «телесным низом». Грудь и ноги женщины остаются и сегодня в центре внимания массовой культуры, ориентирующейся на «архетипы» обыденного (в данном случае мужского) сознания. Стремление соответствовать навязанному культурой эталону корректирует и видение собственной фигуры женщинами, которые склонны преувеличивать в сантиметрах действительные размеры груди и бедер и уменьшать размеры талии.[312]

В отличие от мужских, женские гениталии не стали автономным, самодостаточным, визуально воспринимаемым культурным символом, отделенным от тотальности телесного целого. В этом качестве они, как правило, изображаются условно, часто в виде кольца или круга, и существуют в единстве со знаком мужского начала, как древнеегипетская эмблема рождения и смерти (крест, соединенный с кругом, или шивалингам – столб, стоящий на кольце). Вербальные обозначения и символы, являющиеся универсальными для разных культур, представляют женские половые органы как пустоту, дыру, вместилище или ограниченную часть возвышающегося пространства: комнату, крепость, а также ворота. Этими же словами и метафорами описываются и древнейшие архетипы женского начала вообще.[313]

Преобладание в европейской культуре изобразительных, визуально воспринимаемых символов мужского начала (в то время как соответствующие словесные обозначения распределены почти поровну между полами[314]) связано, очевидно, с гендерными ролями, культурным доминированием мужчины. Половая символика «прославляет» мужскую потенцию и фиксирует лишь первый этап прокреации, к которому причастен мужчина. Два других этапа: вынашивание и рождение ребенка, а также готовность к прокреации имеют отрицательную или амбивалентную культурную репрезентацию.

Знаком готовности женского организма к деторождению является менархе. Появление и установление женского «цикла» по своей природной сути симметричны ойгархе (способности мужского полового органа к эякуляции). И если ойгархе, как правило, оформляются обрядами инициации, то месячные, и без того существенно осложняющие жизнь женщины, в большинстве известных культур, культур патриархатного типа, становятся поводом для ее социального принижения.

Регулярное кровопускание, которому природа подвергает женщину, связанные с ним недомогания, родовые муки часто воспринимались как «месть» богов, указание на нелюбовь высших сил к женщине, на ее связь с темными, нечистыми силами, что делало женщину в глазах мужчин существом загадочным и опасным. В «критические» дни женщина считалась «нечистой», оскверненной демонами, неприкасаемой. Бытовало представление, что не только менструальная кровь, но и слюна, и даже дыхание женщины в период месячных ядовиты. Кровь могла быть использована для ворожбы и наведения порчи. Отсюда – «менструальные табу» не только на половые связи, но и на сельскохозяйственные и другие домашние работы, контакты с оружием, орудиями труда, тем более – с сакральными предметами, запрет на исполнение религиозных обрядов.[315] «Критические дни» перестали быть поводом для социальной обструкции женщины лишь в культуре конца ХХ в. «Клеймо» нечистоты, которым с ветхозаветных времен была отмечена менструирующая женщина, сохранилось лишь в эвфемизме «критические дни».

Другим телесным знаком прокреативной функции женского организма является живот, округляющийся во второй половине беременности. Круглый живот не только не подвергался символической семантизации, но и весьма неохотно допускался для публичной демонстрации как в повседневной жизни, так и в изображениях, отсылающих к вечности. Считалось, что «тяжелой» женщине «неудобно» появляться на людях, если же это ей делать приходилось, культурные предписания требовали скрывать округлившийся живот.

В античном искусстве нет образов беременных женщин, поскольку в древних поверьях беременность считалась опасным состоянием, во время которого женщина была открыта воздействию как добрых, так и злых сил. Она должна была держаться подальше от общества, чтобы не навредить окружающим, и чтобы окружающие, в свою очередь, не навредили ей. Опасность выкидыша также диктовала такое поведение: «родовая кровь» в системе мифологического мышления считалась еще более опасной, чем менструальная.[316] В традиционной славянской культуре беременная, с одной стороны, почиталась как олицетворение плодородия, как существо, наделенное благотворными магическими способностями: целительными, охранительными (отсюда – языческий культ рожаниц, изображения рождающей женщины или женщины–лосихи в традиционной вышивке[317]), с другой – беременная считалась нечистой и опасной для окружающих. Это объясняли присутствием «в ней двух душ и близостью к границе жизни и смерти», беззащитностью перед нечистой силой.[318] Родившая женщина считалась ритуально нечистой до совершения обряда очищения водой.[319]

В эпоху Возрождения и Нового времени изменение отношения к телу человека сделало возможной «многоплановую» разработку темы беременности в изобразительном искусстве. В мифологически–праздничном контексте она «воспета» в «Весне» С. Боттичелли (1477–1478. Флоренция. Уфицци), погружена в трогательно–торжественную атмосферу предстояния (перед Вечностью) семейной пары в «Портрете супругов Арнольфини» Я. ван Эйка (1432. Лондон. Нац. галерея), одета в праздничные, «царские» одежды и мифологизирована во «Флоре» Рембрандта (1634. СПб. Эрмитаж). В европейском и русском искусстве XVIII и XIX вв. подобных изображений нет, а в искусстве ХХ в. они единичны. На диптихе Г. Климта «Надежда» его героини существуют в характерном для модерна и символизма мире изысканного эротизма и демониады. В этой работе основателя Венского cецессиона просматривается и традиционная двойственность отношения к беременности. В первой картине – «Дьявол в теле. Надежда (I)» (1903. Оттава. Нац. галерея Канады) – беременная (субтильная, в духе идеала «конца века») впервые, пожалуй, изображена обнаженной (корпус – в профиль, голова повернута к зрителю). Название картины и находящийся рядом с женщиной оскалившийся черт недвусмысленно говорят, что женщина чревата дьяволом. Характерный для символизма и модерна инфернальный мотив предполагает расширительное понимание: эпоха одержима дьяволом, Воланд одерживает верх в извечной борьбе Добра и Зла. Однако «последнее слово» за Надеждой II («Ожидание в золоте. Надежда II». 1907–1908. Нью–Йорк. Музей современного искусства). Закрывающий три четверти пространства картины «колокол» платья погруженной в счастливую грезу беременной женщины «звучит» мощными аккордами красочного геометрического орнамента, в котором доминирует излюбленное Климтом «царское» золото.

Освобождение от архаического страха перед беременной женщиной произошло – как и в случае с месячными – лишь во второй половине ХХ в.

Телесный низ завершают ноги, которые многопланово и разнообразно представлены в культуре. Они обеспечивают основное для человека, вертикальное положение тела в пространстве и главное видовое отличие от прочих млекопитающих – прямохождение. Основная функция ног – передвижение. Способность стоять и передвигаться на ногах является одним из признаков здоровья и полноценности («стоять на своих ногах», «встать на ноги»). Умереть – значит «протянуть ноги». Во время переходных обрядов человек, символически умирая, лишается на время способности ходить. Ходьба пешком, будучи древнейшим способом перемещения человека в пространстве, не отменяется и сегодня, при самых быстрых и современных средствах передвижения. Внутри дома, жилища, в помещении человек по–прежнему передвигается пешком. По улицам и площадям деревень и городов – в значительной мере также пешком. Пешеход – центральная фигура дорожного движения, представленная в виде символа в дорожных знаках. Ходьба до сих пор органически вплетена в ткань повседневной жизни. Иные способы передвижения, обеспечивающие больший комфорт или скорость и в прошлом, и сейчас доступны лишь привилегированному меньшинству и служат знаком высокого социального статуса.

Ноги функционируют в семантическом поле следующих основных смысловых оппозиций: «мужское» / «женское»;«прямизна» / «кривизна»;«открытость» / «закрытость»;«босоногость» / «обутость». Первая из оппозиций важна не сама по себе, а именно в гендерном, даже точнее – телесно–гендерном смысле. Оценка ног с точки зрения их стройности является эстетической и гендерной универсалией. Это общее требование как к ногам мужчины, так и к ногам женщины. Фигуры богов (богинь) и героев античности, образы христианской иконографии (напр., Христос в сценах распятия или снятия с креста), современные топ–модели, воплощающие идеал телесного совершенства, демонстрируют стройность ног. Однако в силу эротической окрашенности мужского видения женской фигуры, о которой уже шла речь, прямизне женских ног придается большее значение, чем стройности ног мужских. Нравственная и эстетическая оценка открытости или закрытости ног также зависит от их «половой принадлежности». Даже открываясь, ноги могли быть «одетыми» (в чулки, трико, слаксы), «полуодетыми» (в носки, гольфы) или нагими. Наконец, оппозиция «босоногость» / «обутость» обретает смысл только в связи с костюмом и как элемент костюма. Отсутствие обуви становится знаком только при наличии других элементов костюма. При полной или почти полной (набедренная повязка, плавки) наготе босые ноги – просто «продолжение» обнаженного тела. В этом случае знаком является нагота в целом, маркирующая либо бытовую ситуацию (купание, сон) или – как в средневековом феномене юродства – свободно избранную позицию вызова профанному миру.

Как свидетельство принадлежности к сакральному миру босоногость широко используется в христианской иконографии. В подавляющем числе изображений Христа, Девы Марии, апостолов, там, где они показаны в полный рост, ноги – без обуви. Это характерно и для католической, и для православной традиции. Так, в миниатюре XI в. Книги евангельских чтений Генриха II «Св. Петр принимает ключи» и Иисус, и апостолы босые. На рельефе тимпана западного портала собора в Отене «Страшный суд» (XII в.) Христос, восседающий на троне, также без обуви. В «Сикстинской мадонне» Рафаэля (1515–1519. Дрезден. Картинная галерея) Дева Мария ступает по облаку босыми ногами. В «Троице» А. Рублева (1420–е гг.) фигуры на переднем плане изображены без обуви. В «Распятии» Дионисия (1500. Москва. ГТГ) Иоанн также без обуви.

Если в повседневной жизни отсутствие обуви может быть гендерно–неспецифичным, то наличие ее в праздничной одежде обязательно является красноречивым свидетельством социально–классовой (социально–групповой) и, конечно, гендерной принадлежности. В городе, на улице и площади босые ноги в сочетании с обносками или лохмотьями, прикрывающими тело, – элемент костюма нищего, бродяги, маргинала, знак, маркирующий низкий социальный статус (отсюда – «босяк»).

Ноги, кроме двух основных положений тела в пространстве – «стоя» и «сидя», о которых говорилось, – обеспечивают еще одно, весьма значимое положение: «на коленях». Коленопреклонение (и близкая по семантике поза простертости ниц, проскинезы) широко распространено во многих культурах как демонстрация подчиненности, униженности (буквальной!), наказанности, покорности и смирения. При появлении светских правителей или церковных иерархов во время каких–либо торжеств народ обычно падал на колени. На Руси, в России коленопреклонение, простирание ниц как знаки смирения и покорности сохранялись до XVII–XVIII в. Стояние на коленях во время молитвы (службы) осталось нормой религиозных обрядов у иудеев, греков, римлян, а также в христианстве, особенно католическом его варианте.[320]

10.3.2. Дом как локус пространства повседневности

Пространство повседневности в его собственной специфике – это дом. Дом, жилище – одна из фундаментальных реалий культуры и один из ключевых культурных символов. В процессе исторической эволюции места для жилья и концепта «дом» можно выделить древнейший его тип – дом как вся территория хозяйственной и прочей совместной деятельности коллектива людей. Из него, как из зерна, вырастут более поздние исторические формы жилища и территориальные образования: стационарный дом, деревня, поселок, город, государство. Рубежными на историческом пути развития жилья были: переход от охоты и собирательства к оседлому образу жизни земледельцев, появление дома стационарного типа, возникновение поселений из совокупности таких домов и прилегающих к ним территорий.

Именно древние земледельцы обожествляют жилище, к их культуре восходит культ дома и домашнего очага. Дом становится исходной точкой человеческой общности, обретает форму, структуру, культурный смысл и семантику, которые наследуются современной культурой. Наряду с именем и, возможно, вторым, родовым именем (фамилией) в социальную идентификацию человека, в том числе и самоидентификацию, включается место его рождения и жизни в раннем возрасте. Домовладение – одно из условий полноценного гражданства в античности, Средневековье, Новом времени. Принадлежность дому, включенность в его пространство защищает физически и юридически. Бездомность, отсутствие определенного, законного места жительства всегда связаны с неустроенностью, неблагополучием, низким социальным статусом. Постепенно, ко времени формирования первых цивилизаций и городской культуры, функции и семантика освоенного, жилого пространства дифференцировались и иерархически усложнялись. Свое, внутреннее пространство сужается до пределов участка (двора) с домом. Территория общего поселения (деревни, города) становится промежуточной, переходной от своего к чужому. Новое членение освоенного пространства фиксируется в двух линиях границ. Первая – граница поселения: борозда, вал, ров, стена и т. п., вторая – граница участка: стена, ограда, забор и т. п. Дом и двор составляют единое пространственное, хозяйственное и смысловое целое.

Такое положение сохраняется до зрелого Средневековья, со времени которого начинает складываться представление о доме как здании. Обретение культурной значимости дома как здания сопровождается акцентированием его границ в концепте дом: стен (с окнами и дверьми) и крыши. Именно они теперь маркируют свое, противостоящее чужому, пространство, а двор (подворье, участок) мыслится как переходная зона, но все же более как территория своя, чем чужая.

Основное функциональное предназначение внутреннего пространства жилища – создание, обеспечение условий повседневной жизни человека, ежедневного удовлетворения его основных потребностей, существенную часть которых составляют первичные, витальные потребности в пище, питье, сне, отправлении естественных надобностей, продолжении рода (сексуальные потребности). Их удовлетворение осуществляется, как правило, в определенном месте жилища, приобретающем значение функциональной зоны его внутреннего пространства. Такие зоны обычно определенным образом маркируются: временно или постоянно выгораживаются, отделяются друг от друга перегородками или стенами, обозначаются каким–то предметом, вещью или комплексами вещей, а также словом: именуются, номинируются (кухня, столовая, туалет, спальня и т. п.). Разумеется, внутри жилища удовлетворяются и другие жизненно важные потребности, в том числе потребности духовные, которые также могут иметь специально выделенные для этого зоны: гостиная, библиотека, бильярдная и т. п. Но мы будем вести речь о первой из названных групп потребностей, о некоторых зонах внутреннего пространства жилища и связанных с ними элементах интерьера, бытовых вещах.[321]

Возьмем такую важную зону, как место для еды. Начиная с античности, наблюдается тенденция отделения повседневной еды от праздничной. Это проявляется во всех элементах трапезы: месте, где происходит застолье, типе стола и его сервировке, ранжировании участников застолья и проч. Так, в древнегреческих домах с появлением кухни во внутреннем пространстве дома она может также использоваться и для повседневной трапезы. В то время как для праздничного застолья служит зал для приема гостей, триклиний. В восточнославянском крестьянском обиходе для праздничной и ритуальной еды служил высокий стол, стоящий вблизи «красного угла» с иконами. Он постепенно входил в крестьянский обиход в XIX веке. В повседневной же трапезе использовалась низкая лавка или маленький столик вроде табуретки, невысокий глинобитный стол или сундук (скрыня). Еще в первой половине XIX в. украинские крестьяне обедали, сидя на полу за такого рода столиком.[322]

Высота стола могла также использоваться для статусного ранжирования участников застолья. Так, в Западной Европе, в конце XII – первой половине XIII в. за трапезой в замке феодала «оруженосцы и женщины сидели на охапках соломы, порой накрытых вышитой тканью, или же просто на полу, как слуги и лакеи».[323] В Голландии в первой половине XVII в. в бюргерской среде дети ели отдельно, сидя на стульчиках или прямо на полу.[324] Аналогичный обычай отмечен у карельских крестьян, которые, по–видимому, еще в первой половине XIX в. «детей за стол вообще не сажали, а стелили им на полу специальную скатерть, на нее раскладывали деревянные миски с едой».[325]

Не менее универсальной культурно значимой характеристикой пространства для еды было место за столом участников трапезы. В традиционной крестьянской культуре место за столом было фиксированным не только во время праздничной, но и во время повседневной трапезы. Распределение мест за столом обычно сообразуется с общими ценностными бинарными оппозициями (сакральное / мирское, женское/мужское, правое /левое, центральное/ периферийное, высокое /низкое и т. п.), структурированным в соответствии с ними пространством дома и пространством стола, а также субординацией участников трапезы. Ритуальное и праздничное застолье особенно жестко фиксирует места за столом.

В ареале традиционной восточнославянской культуры самым почетным было место в «верху» стола, ближе к красному углу. Следующими по значимости была правая от хозяина сторона и ближайшие от него места справа и слева. Справа и слева от хозяина рассаживались по старшинству и родственной иерархии мужчины, на «нижнем» конце стола – женщины. Те из них, кому не хватало места, ели на лавке или около печи.

Определенные правила расположения пирующих за столом существовали в Древней Греции и Древнем Риме. Существовали разные варианты рассадки в зависимости от формы стола и лежанок вокруг него, но важно, что порядок мест был иерархически организован. Примечательно, что к наиболее почетным принадлежало место справа от хозяина. У римлян «самым почетным местом на каждом ложе было левое, за исключением среднего ложа, где первым местом считалось правое, которое находилось рядом с местом хозяина».[326] Во времена Людовика XIV «места за столом поблизости к королю распределялись по рангам, затем по чинам…», но на уровне герцогов и маршалов «все садились друг около друга, без учета чинов».[327]

Субординация мест застолья – устойчивый, «архетипический» топос застолья, встречающийся во многих культурах и сохранившийся до настоящего времени.

Еще одна обязательная и культурно значимая зона внутреннего пространства жилища – зона сна. Знакомство с европейской бытовой культурой разных исторических эпох позволяет увидеть, что в структуре жилища средних и, прежде всего, высших слоев общества отчетливо проявляется тенденция выделения спальных мест в структуре жилища, их отделения от остального пространства либо занавесями, коврами, ширмами, либо стенами, и превращение в отдельную комнату, спальню. Это отделение имело несколько историко–культурных вариантов. Одно дело – спальня в античном доме, другое – в средневековом замке и т. д. Но в целом, наверное, можно говорить о том, что наблюдающееся на разных этапах европейской истории и в различной социальной среде выгораживание и отделение спального пространства хозяев дома, а также перемещение его в женскую или жилую, приватную часть дома является знаком важных культурных изменений, знаком приватизации и интимизации сна.

Вхождение в быт отдельных спален для детей, родителей и других членов семьи, гостей свидетельствует также об автономизации личности внутри семейного целого. Об этом говорит и появление отдельных для каждого человека спальных мест. Массовое распространение индивидуальных кроватей наблюдается лишь в начале ХХ в. Именно в этот период европейская культура вступает, по определению П. Р. Гляйхманна, в «фазу собственной кровати».[328]

10.3.3. Поселение как ареал–максимум повседневного пространства

Повседневная жизнь большинства людей продолжается за пределами дома, охватывая какую–то часть территории поселения и, возможно, земли, сопредельные с границами поселения. Первый шаг в исследовании повседневного пространства поселения – его отделение от других, неповседневных, пространств. Повседневное пространство территориально соединено и по сути, социокультурному смыслу противостоит властно–административному, сакрально–религиозному и празднично–рекреативному пространству, в котором находятся дома (дворцы) правителей, местной власти, администрации; храмы, соборы, церкви; театры, концертные залы, стадионы, аллеи, скверы, сады (парки) и т. п. Соответствующий статус имеет и прилегающее к культовым и административным зданиям пространство, часто оформленное в виде площади. Главные площади с расположенными на них правительственными зданиями и храмами являются властно–административными и сакральными центрами пространства поселения, топологически и символически организующими всю его территорию. Эти площади, однако, не исключены из повседневной жизни. Повседневное и неповседневное на их территории сосуществует, будучи функционально или во времени разделено.

Так, в городах античности главная площадь с храмами и государственными институтами могла быть одновременно и рыночной; в городах Средневековья на соборной площади велась торговля; во все времена главные площади были частью системы уличного движения и обеспечивали повседневные перемещения и т. д. Другие площади, кроме рыночной, также, как правило, многофункциональны, и неповседневное в них, отсылающее к непреходящему, преобладает. Таковы историко–мемориальные площади с соответствующими, установленными на них памятниками, стелами, фонтанами. (Фонтаны, правда, украшали и рыночные площади.) И здесь мы уже имеем дело с включением сакрального и эстетического в повседневное.

Учет функционального предназначения того или иного участка территории, здания или сооружения, на нем или рядом с ним находящегося, обращение к тому, как они используются для удовлетворения повседневных телесных и духовных потребностей человека, семьи, тех или иных социальных групп, поселенческого сообщества в целом позволяет определить и исследовать также и внутреннюю структуру повседневного пространства поселения (деревни, поселка, города и т. п.).

Потребность в продуктах питания и так называемых предметах первой, повседневной необходимости может быть удовлетворена в разных местах торговли: рынках, лавках, магазинах и т. п. – или местах общественного питания: харчевнях, закусочных, барах, кафе и пр.

Потребность в питьевой воде может удовлетворяться разными способами. Вода может черпаться из колодца индивидуального или коллективного пользования, ключа, водоема (реки, озера, ручья), а может доставляться по водопроводу. Место доступа к питьевой воде (колодец, бассейн, фонтан, колонка) и водопровод в целом (если таковой имеется) являются небольшой по размерам, но жизненно важной частью коммунальной территории.

Бытовая хозяйственная деятельность людей и отправление естественных надобностей в условиях города диктуют необходимость удаления бытовых отходов и нечистот. Достаточно древний способ решения этих проблем – уборка улиц и других коммунальных территорий, сбор и вывоз твердых отходов, устройство канализации.

Потребность во сне, ночлеге для приезжих может удовлетворяться в гостиницах, для бездомных – в специально организуемых ночлежках или стихийно приспосабливаемых самими бомжами местах: пустырях, свалках, подвалах и чердаках коммунальных домов и т. п.

Потребность в поддержании своего тела в чистоте, гигиенические потребности в условиях города могут удовлетворяться в общественных банях.

При наличии ежедневного свободного времени повседневная потребность деятельности и общения может удовлетворяться за пределами дома в специальных досуговых центрах, местах прогулок и отдыха, каковыми могут быть центральные улицы, площади, скверы, парки, стадионы и спортивные залы и др. Однако здесь повседневное, будничное пространство соприкасается с неповседневным, праздничным или трансформируется в него.

Удовлетворение повседневных потребностей для большинства населения обеспечивается наличием постоянного места работы. Место работы может находиться и за пределами дома. Однако характеризовать его пространственную локализацию непросто. То, что является местом работы (службы) для индивида, конкретного человека, на уровне поселенческого, в частности, городского сообщества может быть местом отдыха, административным или сакральным центром. Выделение и характеристика мест работы, рабочих зон как элементов повседневного пространства поселения возможны, очевидно, лишь на уровне поселенческого сообщества в целом и для исторического периода, начинающегося с промышленной революции, когда сокращается работа на дому, место работы для значительной части населения отделяется от места повседневной жизни, какая–то часть территории поселения становится индустриальной, промышленной зоной.

Наконец, возможность достижения указанных мест повседневного пространства поселения и в целом перемещение в деревне, поселке, городе и т. п. обеспечивается наличием транспортных артерий или мест пространственных перемещений: улиц, переулков, дорог, площадей, рек, каналов, мостов.

Очерченное предварительно, в общем и целом, повседневное пространство поселения требует более детального рассмотрения и анализа, учитывающих хотя бы в общих чертах и диахронный аспект, его историческую эволюцию. Обратимся к таким важным элементам структуры повседневного пространства поселения, как улица и площадь, которые, объединяя отдельные районы поселения друг с другом, формируют общепоселенческое единое хозяйственное и культурное пространство.

Повседневная жизнь в городе невозможна без передвижений по его территории, которые обеспечиваются прежде всего улицами (дорогами). Из динамических элементов поселенческой территории, предназначенных для пространственных перемещений, движения: улиц (и ее вариантов: дорог, бульваров, проспектов), переулков, тупиков, площадей, улица – основной элемент. Любое, самое малое поселение имеет хотя бы одну улицу (дорогу).

Большая часть улиц – рядовые, второстепенные. Главные улицы, улицы–дороги даже в крупных городах исчисляются единицами, в современных мегаполисах – десятками. Изначально главная улица или скрещенные под прямым углом две улицы были главной дорогой, по которой входили (въезжали) и выходили (выезжали) из города, а их перекресток или квадратное (прямоугольное) расширение главной улицы в ее центре часто становилось местом образования рыночной площади.

Среди важнейших характеристик улицы, обеспечивающих быстроту, безопасность и удобство передвижения, – ее ширина, прямизна, наличие или отсутствие покрытия, освещения и знаков ориентации (названий и указателей).

Ширина улицы – величина исторически изменчивая. Она изменялась от эпохи к эпохе в пределах, обусловленных практическими нуждами передвижения, особенностями транспортных средств. Улицы, по которым двигался колесный транспорт, должны были иметь ширину, достаточную, чтобы повозки могли разминуться при встрече. Так, ширина улиц древнегреческих городов – от 4–5 до 7–8 м.[329] Этот же параметр римских улиц по закону Двенадцати Таблиц (V в. до н. э.) должен был быть не менее 4,74 м. Главные римские улицы–дороги достигали ширины 5–6,5 м.[330] При большом количестве людей, носилок, повозок, обычном на римской улице, реальной была опасность быть травмированным. Тем не менее римские дороги, как известно, – выдающиеся инженерные сооружения, технический уровень которых после гибели империи был достигнут в Европе лишь к началу XIX в.[331] Они были вымощены камнем или покрыты гравием и имели, как в городе, так и за его пределами, по обеим сторонам тротуары для пешеходов, возвышавшиеся над полотном дороги.[332] Главные римские улицы (дороги) были артериями, соединявшими внутреннее, городское и внешнее, имперское пространство, и имели единый для обоих пространств ориентир: мильные столбы, которые устанавливались на тротуарах через каждую тысячу «римских шагов» (около 1,5 км). Возле столбов стояли и скамейки для отдыха. Началом всех дорог считался Римский форум, на котором возле арки Септимия Севера при Августе установили «золотой мильный камень» (milliarium aureum).[333]

В западноевропейских средневековых городах ширина главных улиц была в пределах 5–6 – 10–12 м, остальных – 2–5 м.[334] Русские города XIV в. имеют улицы шириной в среднем 2,5 м, в XV–XVI вв. – 3,5–4 м.[335] Более широкие улицы, поначалу единичные, появляются в XVIII в. В немецких городах это Цейль (die Zeil) во Франкфурте–на–Майне, Ангер (der Anger) в Эрфурте, Брайте Вег (der Breite Weg) в Магдебурге, Линден и Вильгельмштрассе в Берлине (die Berliner Linden und Wilhelmstrasse). Их ширина – от 25 до 60 м.[336] В России первые широкие улицы появляются в Петербурге. Уже при Петре I Невский проспект имел ширину от 25 до 40 м на разных участках, а рядовые улицы от 14 до 16, иногда до 20 м.[337]

Передвижение по улицам могло затрудняться не только их узостью, но и отсутствием твердого покрытия. В европейских городах Средневековья и первых веков Нового времени в уличной грязи после дождя можно было не только испачкаться, но и застрять как пешеходу, так и всаднику, и человеку, едущему в экипаже. Грязь – постоянно существующее и беспокоящее горожан неудобство.

Одним из способов избавиться от уличной грязи было мощение. В средневековых городах первые мостовые, поначалу деревянные, появляются, по–видимому, в XII в. Во французских городах XII в. по королевскому указу каждый горожанин должен был замостить участок улицы перед своим домом. К XIV в. улицы крупных городов Франции имели мостовые.[338] В итальянских городах мощение улиц начинается в XIII в.[339] В Германии обустройством улиц более или менее регулярно занимаются с XIV в. И речь идет лишь о главных улицах и поначалу примитивном (песок, мелкий камень, доски) способе мощения. На Руси главные улицы и площади больших городов мостят бревенчатым настилом с XIV в. Такой настил, быстро покрывавшийся слоем грязи, сменялся каждые 25–30 лет. Камнем начинают мостить в конце XVII в. В Московском Кремле деревянные мостовые заменены каменными к 1725 г. В XVIII в. каменное покрытие обретают и основные улицы обоих столиц.[340] К концу столетия в Москве мостовые с усовершенствованным покрытием занимали площадь около 73 тыс. кв. м., в 1913 г. – 8,2 млн кв. м.;деревянные же сохраняются местами до 1813 г. Асфальтовое покрытие в России появляется в последней четверти ХШ в. В Москве его общая площадь в 1946 г. составляла 5 млн кв. м.[341]

Немаловажным качеством улицы, влияющим на скорость передвижения и имеющим эстетическое значение, является прямизна. Что касается главных улиц поселения, то они были прямыми, как и остальные улицы городов, возводившихся по плану и имевших регулярную планировку. Исключение составляли стихийно застраивавшиеся средневековые города, для которых геометрическая правильность не считалась обязательной. Поэтому «даже и главным улицам, включая крест главных городских осей, отнюдь не стремились придавать абсолютную прямизну трассы. Они вели к цели – и этого было достаточно… Уличная сеть в принципе должна была вести к центру – но не делалось принципиального различия между дорогами напрямую, путями, достаточно сложно трассированными… или ведущими по ломаной линии».[342] Реконструкции старых городских районов, начиная с эпохи Возрождения, всегда включали спрямление и расширение улиц, а широкие и прямые улицы были среди важнейших достоинств построенных новых городов (таких как Кастро (1534–1546), Ла Валлетта (основана Мальтийским орденом в 1566 г. в честь победы над турками)) и новых районов старых (таких как северная часть Феррары).[343] То же самое имело место в России. Новые российские города, начиная с Санкт–Петербурга, а также Одесса, Николаев, Севастополь, Полтава, Екатеринослав и др. строились по ландшафтно–регулярному принципу, который был и в основе реконструкций большей части из 400 российских городов в конце XVIII – начале XIX в. Города обретали широкие прямые улицы и обширные правильной формы площади. Эти реконструкции доказали свою жизнеспособность: при дальнейшем росте городов они, за редким исключением, не подвергались новым переделкам.[344]

Маршруты повседневных перемещений проходят не только по улицам, но и по площадям. Вместе с тем площадь в структуре транспортных коммуникаций и в символической организации пространства поселения занимает особое место. Если для улицы функция обеспечения движения является главной, для площади она второстепенна. Более того, площадь останавливает или, во всяком случае, замедляет движение.

Изначально площадь – место схода, собрания общины. На площади собираются, толпятся. На римские форумы пропускаются только пешеходы.[345] Греческие агоры, римские форумы, средневековые соборные, рыночные и муниципальные площади служат местом политической и деловой активности горожан. Эта функция площади жива до настоящего времени. И сегодня площади – наиболее подходящее место митингов, праздничных гуляний, парадов и т. п. Некоторые площади закрыты для движения транспорта.

Кроме того, площадь противостоит улице как сакральное (место храма), официально–репрезентативное (место дворца правителя, здания муниципалитета), историко–мемориальное (место памятника) пространство пространству повседневному.

Историко–мемориальные площади появляются в городах Италии в эпоху Возрождения, в XVII–XVIII вв. – во Франции и других европейских странах.[346] Вместе с тем опыт функционирования площади как пространства высокой гражданской, общественной значимости известен со времен античности. Так, в Риме в IV в. было публично выставлено 3785 бронзовых статуй императоров и полководцев, а общее число украшавших город произведений скульптуры превышало, вероятно, 10 000. На форуме Траяна, например, стояли в большом количестве статуи заслуженных государственных деятелей преимущественно из позолоченной бронзы. Правда, скульптура украшала не только площади, но и улицы, а также портики, храмы, бани.[347]

Высокий семантический строй площадей подчеркивается правильной геометрией и номинацией. Типичная форма площади – круг (овал) или прямоугольник (квадрат).[348] Предпочтительность этих форм не в последнюю очередь коренится в сакральной геометрии. Названия площадей отсылают к какому–то знаковому лицу высокого статуса (римские форумы, площадь Побед с памятником Людовика XIV в Париже, площадь Суворова в Петербурге, площади Ленина почти во всех городах СССР), к значительному историческому событию (площадь Революции), миру искусств (Театральная площадь, площадь Искусств),[349] в то время как улицы могут вообще не иметь наименований.

Исключением из общего «площадного» пространства является рыночная площадь, функционально и семантически относящаяся к миру повседневности. При этом следует учитывать, что реально повседневное и неповседневное пространство могут «мирно сосуществовать» на одной территории. Рядоположенность торговых и храмовых площадей – широко распространенное явление в античности[350] и Средневековье. Часто торговые лавки ютятся непосредственно у стен собора, ратуши располагаются на рыночных площадях.[351]

С появлением в эпоху Возрождения частично открытых, а затем, в XVII–XVIII вв., все более открывающихся городскому пространству площадей, увеличением их количества по мере роста городов, усилением связей с улицами площади все более включаются в уличное движение и обретают функцию опорных точек, «держащих» сеть городских улиц, сводящих в одном месте и разводящих в разные стороны транспортные потоки.

Специфика культуры повседневности в данной главе не раскрыта полностью, во всех ее аспектах и тонкостях. Частично ее рассмотрение дополнено в следующей главе, особенно в разделе 11.2 «Семиотика повседневности», в котором речь идет о знаковости и ценностных смыслах приема пищи, жилища, одежды, поведения (его этикетных форм), речи и т. д.

11. КУЛЬТУРА КАК СОВОКУПНОСТЬ ЗНАКОВЫХ СИСТЕМ И ЦЕННОСТНЫХ СМЫСЛОВ

11.1. Семиотический подход к осмыслению культуры

Первые попытки определить культуру были сделаны в Древней Греции, где ее понимали как пайдейа – образование, воспитание, совершенствование человека, и в Риме, где первоначальное cultura agri (а в более позднюю эпоху cultura animi) означало «совершенствование духа». С тех пор понимание культуры как совокупности средств физического и духовного совершенствования человека укрепилось в европейском сознании. Оно таково и сегодня, а культура, которая не служит делу облагораживания человеческой личности и человеческих сообществ – пустая игра.

С развитием европейской мысли культура была определена как совокупность человеческих достижений, тем самым подчеркивалась ее социальная природа. С конца XIX в. философы стали акцентировать ее духовный смысл. Они утверждали, что культура – это не предметы, идеи и художественные образы, а тот смысл, который они несут человеку. Наконец, после появления в 20–е и 30–е гг. XX столетия структурной лингвистики под ее прямым влиянием получили распространение формальные методы изучения культуры. Важнейшим среди них является семиотический. Его применение вроде бы уводит от содержательной стороны культуры, ее человеческого смысла, но в то же время позволяет глубже понять ее структуру. Семиотический подход уместен лишь в том случае, если изучение культуры приводит исследователей к человеку. Культура, говоря словами М. Горького, есть стремление человека силами своей воли и своего разума создать «вторую природу». Но, добавим, эта «вторая природа» есть по–прежнему человеческая природа, так как человек и культура едины, хотя и нетождественны.

Впервые законченная семиотическая концепция культуры была предложена В. В. Ивановым, Ю. М. Лотманом, Б. А. Успенским, А. М. Пятигорским и В. Н. Топоровым на Славянском конгрессе 1973 г. Они ввели выражение «семиотика культуры» для обозначения области организации (информации) в человеческом обществе в противоположность дезорганизации (энтропии). Культура, таким образом, была определена как иерархическая знаковая система, или, точнее, иерархическая пирамида знаковых систем.

Знак вообще – это материальный, чувственно воспринимаемый объект, который символически, условно представляет обозначенный им предмет (явление, действие, событие), отсылает к нему, сигнализирует о нем.

Существуют различные знаки: знаки–изображения (иконические), знаки–признаки (индексы), условные знаки (символы) и др.

Знаки складываются в системы разного рода. Важнейшими знаковыми системами являются языки.

► Язык часто определяют как знаковую систему любой физической природы.

Существуют языки жестов, линий, объемов, движений, звуковые и т. д. Огромную роль в истории человечества играют словесные языки, с помощью которых создаются тексты.

► Текст – это последовательность знаков, построенная согласно правилам данного языка, данной знаковой системы и образующая сообщение.

Основной единицей культуры в семиотической концепции признавался текст, носитель функции и значения культуры. Каждой культуре соответствует не–культура (хаос), которая наблюдателю, включенному в культуру, представляется лишенной организации, хотя для стороннего наблюдателя это – другая организация. Культуре этой категории принадлежат чужие культуры, детскость, экзотизм, подсознание, патология и т. д.

Термин «текст» применяется не только к сочинениям языкового характера, но и ко всякой целостности, имеющей смысл: Это, например, ритуал или произведение искусства. С другой стороны, не все сочинения языкового характера являются текстами с точки зрения культуры, а только те, которые имеют определенную функцию и значение, например, законы, молитвы, романы. Ни одна изолированная семиотическая система не может быть названа культурой, ею может называться лишь иерархия взаимосвязанных семиотических систем. Эта взаимосвязь может быть осуществлена в значительной степени системой естественного языка.

Согласно такой теории культуры, разработка которой началась в Советском Союзе в 1960–1970–х гг.,

► культура – это совокупность знаковых систем, с помощью которых человечество или данный народ поддерживает свою сплоченность, оберегает свои ценности, своеобразие своей культуры и ее связи с окружающим миром.

Эти знаковые системы, обычно называемые вторичными моделирующими системами (или языками культуры), включают в себя не только все виды искусства, различную социальную деятельность и модели поведения, господствующие в данном обществе (в том числе жесты, одежду, манеры, ритуалы и т. д.), но также традиционные методы, с помощью которых сообщество поддерживает свою историческую память и самосознание (мифы, история, правовые системы, религиозные верования и т. д.). Каждый продукт культурной деятельности рассматривается как текст, порожденный одной или несколькими системами.

Основа и основная ось семиотического понятия культуры – естественный язык. Кроме того, что язык снабжает «сырым материалом» многие вторичные моделирующие системы, естественный язык – единственное средство, с помощью которого все системы могут быть интерпретированы, закреплены в памяти и введены в сознание индивида и группы. Ввиду его особого значения язык может быть назван первичной моделирующей системой, в то время как остальные системы могут быть названы «вторичными». Связь между первичной и вторичными системами может быть определена онтологически (ребенок овладевает языком до овладения другими культурными системами) и аналогично (вторичные системы строятся по образцу естественного языка или по крайней мере могут быть представлены как возникшие таким образом).

Культурные системы и язык называются моделирующими системами. Это означает, что они есть средства, с помощью которых человек познает, объясняет и пытается изменить мир вокруг себя. Они используют другие термины и средства, позволяющие человеку производить, сообщать, упорядочивать информацию, обмениваться ею и хранить ее.

Таким образом, понятие моделирования включает в себя как обработку, так и передачу информации. При этом информацией называется не только знание, но и ценности, и верования. Понятие «информация» приобретает очень широкое значение.

Все человеческие культуры включают в себя по крайней мере две вторичные моделирующие системы. Чаще всего это искусства, основанные на языке, и визуальные искусства (например, живопись), т. е. системы символические и иконические. Эта универсальная бинарность человеческой культуры была связана В. В. Ивановым с бинарной структурой человеческого мозга. Но за пределами этого универсального бинарного порядка каждая культура по–своему строит иерархию своих вторичных систем. Некоторые культуры выше всего ставят литературу (например, русская культура XIX в.), другие – визуальное искусство (телевидение и кино в современной западной культуре), есть и такие, которые отдают предпочтение музыке и т. д. Культуру можно определить как сложную иерархическую структуру, состоящую из взаимосвязанных вторичных моделирующих систем.

Далее, культуру можно определить как положительный термин в оппозиции культура/некультура. Если культура есть организованная система систем, которая сохраняет и обновляет информацию для общества, тогда некультура – это нечто дезорганизованное, деструктурированное, энтропия, которая стирает память и разрушает ценности. Носители конкретных культур имеют свое представление о том, что такое антикультура, связанное с положением, которое их культура занимает в мире, исихмировоззрением. Это могут быть просто «они», противопоставленные «нам» во всех расовых или исторических вариантах этих понятий; это могут быть более утонченные понятия, такие как сознательный/бессознательный ум, природа/культура, хаос/космос, мир за пределами знаков/мир знаков. В каждом таком случае второй термин обладает положительным значением. Нередко некультура рассматривается в семиотических теориях как структурный резерв для развития культуры.

Семиотическая типология культуры. В соответствии с теми положениями, которые изложены выше, существует возможность классифицировать культуры, а также сравнивать их по тому порядку, в котором они строят иерархию своих вторичных систем, осмысляют пространство и время, используют семиозис в своем функционировании. Некоторые культуры сосредоточивают внимание на своих истоках, другие – на конечных целях. Некоторые культуры упорядочивают время в циркулярных терминах, другие – в линеарных. В первом случае речь идет о мифическом времени, во втором – об историческом.

Различные культуры неодинаково размещают себя в географическом пространстве, разграничивая «наш мир» от «незнакомого» или «чужого» мира. Эти различные ориентации могут проявить себя в тех или иных текстах, тех или иных вторичных моделирующих системах либо могут быть универсализированы в качестве доминирующей, господствующей идеологии.

По своему отношению к семиозису культуры могут быть разделены на те, которые делают акцент на «выражении», и те, которые ставят во главу угла «содержание». Иными словами, их различие в том, чему придается большее значение: уже известной истине или процессу открытия истины. Первая позиция может быть охарактеризована как ориентированная на текст (подтверждающая уже установленный текст), а вторая – как ориентированная на правильность (стремящаяся к поискам новых текстов). Культуры могут быть определены как парадигматические (все явления суть знаки некоей более высокой реальности) или синтагматические (смысл явлений возникает от их взаимосвязей друг с другом). Высокая степень семиотизации в средневековой культуре – пример первой, Просвещение XVIII в. – пример второй. Тенденции Просвещения десемиотичны.

Культура с точки зрения семиотики – это механизм для обработки и сообщения информации. Вторичные моделирующие системы функционируют с помощью конвенций (кодов), которые разделяются членами социальной группы. В отличие от естественного языка, в котором в широком плане тождественность кода среди всех членов лингвистического сообщества налицо, коды вторичных моделирующих систем различны, их понимание и возможность использования зависят от того, в какой мере индивид освоил их в ходе своего созревания и образования (если это вообще ему удалось). Шум (как одна из многих возможных помех лингвистического, психологического или социального фактора) может блокировать или создать помехи в коммуникационном канале. Факт несовершенной коммуникации является столь универсальным, что может рассматриваться как часть самой природы культуры. Весь культурный обмен включает в себя как некоторую часть акт перевода: адресат всегда интерпретирует посланное сообщение, исходящее от другого отправителя, сквозь призму лишь частично разделяемого с ним кода (или кодов). Факт частичной коммуникации (порой просто некоммуникации) в лоне культуры стимулирует образование большого числа новых кодов, призванных компенсировать неадекватность существующих. Этот фактор «размножения» – толчок к динамизму культуры.

Метаязык культуры. Метаязык культуры – это принцип, который организует, иерархизирует и определяет культуру. В этом смысле это идеология или совокупность ценностей, которые, будучи выраженные одной или несколькими моделирующими системами, сообщают культуре устойчивость и рисуют ей портрет самой себя. Как в любом акте описания, метаязык упрощает свой предмет, отбрасывая то, что разрушено, внесистемно, и именно поэтому в некоторой мере искажает свой предмет. Из этого следует, что ни одна культура не может быть научно описана только с точки зрения ее метаязыка. Таким образом, метаязыковая тенденция служит противовесом тенденции культуры вводить все новые коды в качестве компенсации за неадекватность коммуникации.

Динамизм культуры. Способность культуры изменяться и приспосабливаться является функцией взаимодействия метаязыковой и «приумножительной» тенденций, свойственных любой культуре. Тенденция к приумножению – результат как потребности преодолеть неадекватность коммуникации, так и потребности обеспечить упорядочение и циркуляцию все возрастающего количества информации, которое накапливает культура. Однако, если увеличение количества кодов возьмет вверх, согласованность культурных составляющих будет потеряна и коммуникация фактически станет невозможной. С другой стороны, если метаязыковая функция станет преобладающей, культура увянет, изменение станет невозможным, а коммуникация – ненужной. Изменения в культуре происходят тогда, когда в нее втягиваются элементы из деструктурированной, некультурной периферии, которая служит структурным резервом и не признана метаязыком. Однако, по мере того как культура включает в себя эти изменения, сам метаязык развивается.

В пределах культуры разные вторичные системы развиваются с различной быстротой, поскольку каждая система имеет свой метаязык (язык критики для искусств, социология для социального поведения, мифология для мифов и семиотика культуры для общего функционирования культуры). Общая модель изменения повторяется с различной скоростью в каждой вторичной системе. В культурах с высокой степенью сложности, таких как современная, роль индивида–творца (артиста) в изобретении и обновлении кодов особенно значительна. Чем сложнее культура, тем больше значение каждого индивида как структурной составляющей всей системы. Факт существенного динамизма культуры придает большее значение диахроническому описанию культур, чем синхроническому, которое является менее адекватным.

Невербальная семиотика. Одним из элементов семиотики культуры является невербальная (несловесная) семиотика.

Современная невербальная семиотика состоит из отдельных дисциплин, тесно связанных между собой. Это такие дисциплины, как паралингвистика, изучающая звуковые коды невербальной коммуникации, и кинесика – наука о жестах, жестовых процессах и системах. Они относятся к основным дисциплинам для изучения невербальной семиотики. Кроме того, невербальная семиотика изучает окулесику – науку о языке глаз и визуальном поведении людей во время общения, и аускультацию – науку о слуховом восприятии звуков и аудиальном поведении людей в процессе коммуникации. Наиболее полно аускультация проявляет себя в музыкально–певческой деятельности, в отборе, структурировании и смысловой фильтрации речи в процессе ее восприятия, а также в сурдопедагогике. В невербальную семиотику входят также такие науки, как гаптика – наука о языке касаний и тактильной коммуникации, и гастика – наука о знаковых и коммуникативных функциях пищи и напитков, о приеме пищи, культурных и коммуникативных функциях снадобий и угощений. Естественно, гастика изучает кулинарное искусство, врачебную деятельность, искусство приема гостей и обольщения людей, в частности, путем приготовления любовных порошков или напитков. Древние греки подобные напитки называли филтра. Нельзя не назвать и ольфакцию – науку о языке запахов, смыслах, передаваемых с их помощью, и роли запахов в коммуникации. Ольфакцию интересуют химическая и тепловая деятельность человеческого организма, влияющая на процесс коммуникации и речевого общения. Запахи играют важную роль, например, в коммуникации арабов. Кроме того, их изучает медицинская диагностика, по ним определяется поведение животных, не может существовать без этого направления и наука парфюмерия, а также современное имиджмей–керство, так как на образ человека, безусловно, всегда влияли сопровождающие его запахи. В круг наук, изучающих невербальную семиотику, входят также проксемика – наука о пространстве коммуникации, его структуре и функциях, и хронемика – наука о времени коммуникации, о его структурных, семиотических и культурных функциях. Г. Е. Крейдлин, исследовавший невербальную семиотику в полном объеме, предлагает также ввести в круг дисциплин, ее изучающих, и системологию, которую он обозначает как науку о системах объектов, каковыми люди окружают свой мир, о функциях и смыслах, которые эти объекты выражают в процессе коммуникации. Сюда он вводит язык украшений, язык одежды.[352]

Коммуникация с помощью органов чувств

Окулесика. В пределах одной культуры и одного языка жестов выражения глаз имеют неизменное значение. При разговоре происходят речевые акты не только вербальные, но и с помощью языка глаз. Существует ряд правил этикета. Например, в европейской культуре, слушая собеседника, принято смотреть говорящему прямо в глаза. Если сказанное понятно, то обычно слушающий кивает, если же он возмущается, то лицо несколько вскидывается, глаза раскрываются больше, чем обычно.

Знаковость языка глаз зависит от таких признаков, как длительность, интенсивность, статичность/динамичность взглядов. В окулесике принято выделять следующие виды взглядов: односторонний взгляд, взгляд в лицо, прямой взгляд в глаза, совместный взгляд, контакт глаз, (визуальный контакт), избегание взгляда, пропуск взгляда. Главными характеристиками становятся направление взгляда и его тип (способ визуального воздействия). Это может быть прямой взгляд в глаза, который обычно трактуется как вызов. Обычно он гипнотический или агрессивный, вызывая у адресата возбуждение, ставит его в затруднительное положение. Поэтому правилами этикета принято, чтобы прямой взгляд был коротким.

Основные функции окулесики – когнитивная, эмотивная, контролирующая, регулятивная. Когнитивная функция проявляется в том, что собеседник стремится передать некоторую информацию и прочесть отклик на нее в глазах адресата. Эмотивная функция передает знаковость выражения глаз и считывает с них испытываемые чувства. Следующая функция – контролирующая. Это проверка того, как воспринято и понято ли переданное сообщение. Регулятивная функция – выражаемое глазами требование отреагировать на передаваемое сообщение.

Соответственно названным функциям выражения глаз могут иметь следующие смыслы: готовность к коммуникации; подавление воли или влияния другого, контроль над партнером и его поведением; желание установить контакт и получить информацию; выражение чувств. Многие авторы подчеркивают влияние пола на визуальное коммуникативное поведение людей. Так, мужчины по мере увеличения расстояния чаще бросают взгляды в сторону женщин, в то время как для женщин соотношение между числом взглядов и расстоянием обратно пропорционально. Контакт глаз в беседе женщин происходит чаще, чем между беседующими мужчинами. В смешанных парах женщина смотрит на мужчину дольше, чем он на нее, даже если он ей не нравится. Это объясняется тем, что женщины более эмоциональны, стремятся сохранить «тепло» беседы, ищут участия со стороны мужчин, стремятся получить одобрение, проявляют зависимое положение.

Это относится к людям европейской и североамериканской культур. В Латинской Америке детей специально учат опускать глаза в разговоре со старшими. Африканцы, азиаты и индийцы считают большое число взглядов, направленных в лицо или глаза, знаком превосходства и неуважения. Арабы и южноамериканцы определяют малое число ответных взглядов как невнимание и проявление невежливости. Индейцев навахо учат никогда не смотреть на собеседника. Жители Эфиопии смотрят во время беседы вниз – это общепризнанный знак проявления уважения к собеседнику. Кочевники в Северной Африке, чьи лица прикрыты вуалью или иной материей, общаются друг с другом только «глаза в глаза», это дает возможность получить максимальную информацию при общении. В Древнем Китае по типу глаз и их выражению классифицировали и сравнивали людей, их свойства и характеры. Особое внимание в общении людей занимают зрачки. Как правило, они расширяются при повышенном эмоциональном состоянии или при удивлении. Девушек с большими зрачками считают красивыми, женственными и привлекательными, с маленькими – злыми, эгоистичными, холодными.

Очки с семиотической точки зрения создают эффект удвоения глаз и порождают целый комплекс дополнительных семантических значений его владельцу. Очки появились довольно давно. Арабский ученый XI в. Ибн аль–Хайтам описывал увеличивающие линзы, в начале XIV в. в Европе широкое распространение получили лорнеты и монокли. И сегодня форма очков, их величина, окрашенность, манера надевать и снимать дают дополнительную информацию при коммуникации людей.

Ольфакция. В романе Патрика Зюскинда «Парфюмер» утверждается: «Кто владеет запахами, тот владеет сердцами людей». И это во многом соответствует действительности. Обоняние – самое интимное из человеческих чувств, но очень запоминающееся. Запах помогает хранить воспоминания надежнее, чем зрение и слух. Человек способен распознавать больше оттенков запаха, чем звуков. Запахи играют огромную роль в нашей жизни.

В романе В. Набокова «Машенька» главный герой Ганин отчетливо помнит запах девушки, которую не видел больше десяти лет: «И духи у нее были недорогие, сладкие, назывались «Тагор». Этот запах, смешанный со свежестью осеннего парка.».

Запахи прочно связаны с эмоциями и слабо – с логическим мышлением, речью. Яркие, насыщенные эмоциями воспоминания вызывают именно запахи: Наполеон на острове святой Елены писал: «С закрытыми глазами я узнал бы мою Корсику по запаху». Очень трудно объяснить, что происходит, когда человек обоняет запах, как химические вещества воспринимаются носом. Но известно, что у вкуса и обоняния одна природа. Как правило, некоторые участки тела (подмышки, носогубные складки) вырабатывают большую часть феромонов – особых «пахучих» химических веществ.

В Филадельфии создан центр изучения запахов, так как эта сфера чрезвычайно важна для человека. Ученые обнаружили, что восприятие запахов зависит от мотивировки, главная – эротическая. Принадлежность к определенному полу обнаруживают по запаху. Обонятельные сигналы дают возможность выявить тех, с кем можно спариваться. Самое трудное – выявить индивидуальный запах.

За многие века люди выделили шесть основных запахов: цветочный, фруктовый, зловонный, пряный, смолистый (как запах скипидара) и запах гари.

Запахи – важная область восприятия человеком действительности. С их помощью издавна привлекали внимание человека не только в повседневной жизни, но и в религиозной, так как запах, как и вкус, мы поглощаем. Но в отличие от пищи, которую мы можем выплюнуть, если она нам не нравится, с запахом так сделать невозможно. И неприятный запах мы отождествляем с предметом, его источающим.

С древних пор запахи были средством обольщения. Этим искусством владела Клеопатра, в ее распоряжении была целая парфюмерная лаборатория. Она точно знала, каким ароматом надо умастить волосы, каким руки, каким губы, чтобы ее поцелуй не забывался никогда. Коко Шанель советовала женщинам наносить духи на те места, куда они хотели бы, чтобы их целовали. Правда, некоторые считают, что большинство сексуальных запахов многим людям кажутся неприятными. Поэтому ароматы часто называют чувственными.

Легенды о волшебной силе запахов – атрибут любой культуры. Колчан индуистского бога любви Камы был наполнен цветами вместо стрел. Афродита заставляла людей влюбляться друг в друга с помощью пряных ароматов. В древнем Иерусалиме девушка клала себе в башмаки немного мирры, и, если ей нравился молодой человек, она старалась незаметно прикоснуться к нему кончиком туфли. Считалось, что так можно возбудить страсть. И действительно, запахи могут возбудить крайнее тяготение к личности, источающей приятные ароматы, что и является апогеем в романе Зюскинда.

Восприятие запахов зависит от контекста. Кондитерские запахи – ваниль, корица, кардамон, карамель – для многих притягательны, так как напоминают им детство. Прямо противоположные запахи – «кислородные», чувственные (запахи талой воды с легкой примесью гудрона, мокрой древесины и прелой земли). Они вызывают чувство тоски, но одновременно ощущение восторга и предвкушения перемен.

Запах создает определенное настроение. Ладан – это ароматическая смола деревьев рода босвелия в Южной Африке. Аромат фимиама или тимьяна, еще его называют чабрецом, считается приятным для всех. Есть запахи, повышающие бдительность, например, запах мяты или цветы из семейства лилейных. Именно из–за этого в рацион солдат американской армии включена мятная жвачка. Гелиотроп избавляет от хандры, лимонный аромат снимает усталость и успокаивает, сандал способствует концентрации. Но следует помнить, что запах, поначалу вызывающий потрясение, потом становится будничной нормой, к нему привыкают. Запах – это составляющая гармонии, в его восприятии важен первый эмоциональный отклик.

Важным элементом воздействия духов являются флаконы для них, их «одежда».

Современные исследования показали, что определенные ароматы обладают способностью вызывать конкретные эмоции, неподвластные нашему сознанию. Американский психиатр А. Хирш установил, что определенные запахи вызывают конкретные действия и поведение людей. Так, с помощью воздействия запахов он помогал людям сбросить лишний вес, с помощью запахов он научился повышать или понижать кровяное давление, замедлять или ускорять сердцебиение, возбуждать или усыплять человека. Запахи способны влиять на производительность труда. Некоторые ароматы снимают депрессию и улучшают настроение. Это относится к запахам лаванды, шалфея, ромашки, лимона, сандалового дерева. А аромат жасмина, розы, лимона, апельсина, мяты и гвоздики возбуждают не меньше, чем крепкий кофе. В Японии это используют некоторые фирмы. В определенные часы по системе кондиционирования в служебные помещения закачиваются строго выверенные комбинации ароматических веществ. Это позволяет повышать производительность труда персонала на 50 %. Сегодня запахи эксплуатируются в бизнесе. Например, в продуктовых магазинах наибольший эффект дает свежий запах огурца или арбуза. В магазинах одежды увеличить продажи помогают запахи ванили, лаванды, базилика, мяты или лимона. Но у людей различных культур один и тот же запах может вызывать разные ассоциации.

Запах – предельно эластичная культурная модель. Каждый раз она получает новое символическое наполнение в зависимости от требований момента. Эффект аромата – самый мощный, но одновременно и самый хрупкий. Исторически смыслы запахов очень подвижны. Довольно широк разброс национальных предпочтений приятных запахов: у немцев приятные ассоциации вызывают запахи свежих, чистых простыней, леса, трав, у японцев – предметы, связанные с ванной, цветы. Напротив, традиционно неприятные запахи кала, мочи, гниющих продуктов в ряде случаев могут расцениваться вполне позитивно. Бедуины смачивают тело мочой верблюда, эскимосы едят выдержанное мясо, а французы навязали миру свою любовь к резкому запаху заплесневелого сыра. Все же определенные неприятные запахи вызывают устойчивые ассоциации. Вариативность приятных запахов более высока. Для пикантности в ароматические композиции прибавляют толику неприятных запахов (женского или мужского пота для женских или мужских духов, запах горелой резины, горячего металла).

Дешифровка запаха, как правило, регулируется культурными установками. Так, созданный к 300–летию дома Романовых аромат духов «Любимый букет императрицы» после революции был переименован в «Красную Москву» и стал знаком советской эпохи. Итак, запах получает символическое наполнение в зависимости от требований момента. Запах воплощает наше желание быть другими, меняться и играть.

Тастика. Понимание совместной трапезы как удовольствия восходит к древним временам. Но манера принятия пищи также характерна для каждой страны. В Европе, например, принято есть ножом и вилкой вторые блюда. Вилку держат в левой руке, нож – в правой. Но если вы видите, что человек нарезал мясо таким образом, а потом насаживает куски на вилку, которая оказалась у него в правой руке, вы понимаете, что перед вами американец.

Впрочем, вилка по сравнению с ложкой и ножом появилась довольно поздно. Достоверно неизвестно, кто первым изобрел ложку. Уже в древние времена, когда люди сумели окончательно покорить огонь, вероятно, возникла тяга к совместным трапезам. Понятно, что горячую и жидкую пищу есть руками было неудобно. Первой ложкой могла стать скорлупа от орехов, повторявшая форму человеческой ладони, сложенной в «пригоршню». Первые ложки делались из глины, их ровесницы – деревянные ложки. Позже появились ложки из различных металлов.

Ложка – самое демократичное изобретение из всех столовых приборов, поскольку она бытовала как в домах бедняков, так и во дворцах. Нож появился еще в первобытном обществе, но как столовый прибор стал использоваться намного позднее. Ножи из мягкого металла впервые были изготовлены на Кипре в начале IV тысячелетия до н. э. В Древнем Риме были известны ножевых дел мастера. Софокл и Демосфен были как раз сыновьями ножовщиков. До XIX в. ножи выполняли двоякую функцию, они использовались как холодное оружие (в этом случае делались из железа или стали) и как столовый прибор (изготовлялись из мягких металлов – бронзы, серебра).

Как приборы для еды ножи вошли в обиход европейцев только в XV в., но использовались только в домах знати и рассматривались как предмет роскоши.

Вилка как столовый прибор создавалась столетиями. Кардинал и епископ Остии, древней торговой гавани Рима, Петр Дамиан, живший в XI в., утверждал, что употребление вилки за столом было введено именно в XI в. Византийская принцесса, приехавшая погостить к венецианскому дожу Доменико Сильвио, пленилась двузубым серебряным изделием с короткой ручкой, которым ее друг изящно подхватывал лакомые кусочки. В то время пользовались лишь собственной пятерней. Мясо и рыбу брали руками. Пища в те времена была преимущественно твердой и подавалась к столу нарезанной на куски. В Англию первые вилки были ввезены в 1608 г. из Италии. Вилки, которые нам хорошо известны по форме, вошли в обиход лишь к середине XVI в. До этого в «приличных домах» пользовались двумя ножами. Но и тогда это был предмет роскоши. И считался признаком изнеженности, прихотью богатых испорченных людей, тлетворным нововведением, творением дьявола, воплощением нечистых сил. Вилка при дворе Генриха III (1552–1589) укрепила молву о нем как распущенном монархе, недостойном могучего и храброго народа. В монастырях запрещалось есть пищу дьявольским орудием – вилкой. «Король–Солнце» Людовик XIV не признавал вилку, потому что он так и не научился ею пользоваться. Пользоваться ножом и вилкой поначалу стали для того, чтобы измельчать еду в индивидуальной тарелке или передавать ее другому едоку, но совершенно не обязательно с их помощью отправлять пищу в рот.

Первые вилки были огромными и имели один острый зубец. Позже их стало два. Они совсем не были похожи на современные, так как выполняли совершенно иные функции.

Как ложки и ножи, вилки имеют множество разновидностей. Это могут быть кухонные и столовые вилки. Они делятся на закусочные, десертные, для рыбы и гарнира. Есть специальные двузубые (большая и поменьше) вилки для разделки волокон мяса, для разделки омаров. В комплекте с ножичком они используются для устриц, в сочетании с лопаточками – для спаржи. Есть вилки для салатов, фруктов, с упором для разрезания мяса. Есть специальные вилки, которыми едят мясо змеи. Не перечесть всех разновидностей вилок, но все они имеют недавнее происхождение – XIX – начало XX в.

Тарелки на столах были не всегда. В Средние века для жидких блюд использовалась миска, а для твердых доска. Доска могла быть квадратной или круглой, деревянной или металлической. На нее вместе с мясом клали хлеб, которым подбирали сок, вытекавший из мяса при разрезании. Лишь в XVI в. стали использовать тарелки. Так, среди серебряной посуды, имевшейся у Ришелье и Мазарини, тарелок было уже много. Керамические тарелки были у Екатерины Медичи, но они оставались редкостью вплоть до XVII в., когда в моду вошли китайский фарфор, фаянс и керамика. Позже появились глубокие тарелки для супов. Во Франции их называли «итальянскими» тарелками.

В XVII в. при дворе французских королей был разработан застольный этикет. Прежде чем сесть за стол и притронуться к еде, следовало облегчиться, вымыть руки и произнести предобеденную молитву. Кравчий, виночерпий, стольник или паж подходили к каждому гостю с лоханью в левой руке и кувшином в правой, и гость омывал пальцы в ароматической воде, настоянной на цветах апельсинового дерева, розах, ирисах, ромашках, майоране или розмарине, лавровом листе. Король обтирал пальцы салфеткой. Ритуал омовения рук служил подтверждением статуса: сначала омывали руки самые высокие гости. После омовения рук следовала молитва. Мужчины при чтении молитвы должны были обнажать головы. По окончании молитвы мужчины снова надевали шляпы и садились и в течение трапезы оставались в плаще и при шпагах. Во время трапезы порицалась спешка, нечистоплотность, жадность, необходимо было обуздывать нескромный аппетит, подавлять звуки (кашлять, икать, рыгать, что нарочно делал Тартюф в гостях у Оргона). Неприличным считалось громко жевать или глотать. Эразм Роттердамский, например, писал, что воспитанному человеку не подобает глотать куски целиком, как это делают лебеди. Не подобает широко открывать рот, чтобы челюсти «скрипели, как визжат свиньи».

В одном из пособий по благовоспитанности 1530 г. сообщалось:

Германцы жуют с закрытым ртом и всякий другой способ находят безобразным. Французы, напротив, наполовину приоткрывают рот и считают германский способ нежелательным. Итальянцы жуют весьма расслабленно, а французы более решительно, находя привычки итальянцев слишком нежными и претенциозными.

Правила этикета распространялись и на пространство стола. В Средние века каждый брал руками понравившиеся ему кушанья с общего блюда и накалывал мясо на пику, которую часто делил с соседом. Гости ели руками, подбирали соус хлебом, обмакивали куски мяса в общие солонки и соусники, но при этом держали кусок двумя пальцами. Начиная с середины XVII в. стало невозможным брать еду с блюда руками. Есть надо было только с собственной тарелки, накладывая на нее пищу с общих блюд специальными сервировочными приборами. Если отсутствовали сервировочные приборы, правила хорошего тона позволяли обтереть салфеткой ложку, которой пользовались для еды, и потом погрузить ее в общее блюдо. Ложку и вилку полагалось держать только двумя пальцами. Не все могли освоить эти приспособления. Анна Австрийская брала еду руками, Людовик XIV так и не научился пользоваться вилкой.

Бокалов во время еды было столько же, сколько гостей. Но они никогда не стояли на столе. Если кто–то хотел пить, он делал знак лакею. Бокал надо было выпить до дна, пробовать, отхлебывать из него, не допивать вино считалось проявлением невоспитанности. Вином утоляли жажду, а не наслаждались. Салфетку, которую раньше клали на руку или на плечо, в XVII в. раскладывали на одежде.

Хлеб полагалось нарезать на кусочки, а не вгрызаться в него зубами. Поедание яйца в скорлупе было искусством. Ребенок XVII в. должен был обучиться этому искусству с ранних лет. Держа яйцо в левой руке, ножом, который находился в правой руке, надо было разбить острый конец яйца, потом удалить зародышевый пузырек и часть белка вокруг него. Яйцо надо было посолить с кончика ножа, а потом уже окунуть в него свой кусочек хлеба (апре), с которым тогда ели яйцо всмятку. Орехи и свежие фрукты позволялось брать с общего блюда рукой. Но неприлично было есть косточки от фруктов, а очистки выплевывать на тарелку, пол или в карман. Следовало сплевывать их в левую руку и потом перекладывать на свою тарелку. Высшим проявлением невоспитанности было слишком много говорить о себе. Но о чем говорить? О политике считалось неправильным, о еде – слишком низким. По правилам этикета следовало говорить о вещах духовных. В этом отношении показателен был дом мадам де Севинье.

На Дальнем Востоке для еды пользуются не вилками и ножами, а палочками. Если в Китае предпочитают есть деревянными палочками, то в Корее их делают из металла, в зажиточных семьях и артистических кругах – из серебра. В Средней Азии плов умело и ловко едят руками.

Пищевая символика включает в себя не только образ поведения за столом, но также символические особенности праздничных блюд. Последние могут быть связаны с обрядами жизненного цикла (рождением, взрослением (инициацией), свадьбой, похоронами). Кроме того, особой символикой может быть проникнута пища, употребляемая во время календарных праздников (зимних, весенних, связанных с завершением сбора урожая и т. п.). Соответственно можно выделить символику ритуальную, религиозную, военную, государственную и т. д. В научной литературе, связанной с анализом семейных отношений у различных народов, пищевая символика весьма репрезентативна по отношению к культуре в целом.

Гаптика. Г. Е. Крейдлин выделяет целительные (терапевтические) касания и дьявольские прикосновения. К целительным касаниям относятся те, которые рассматриваются людьми как снимающие боль, болезнь. Так, в Англии прикосновение короля к золотушному больному рассматривалось как несущее оздоровляющий эффект. В современном мире к ним относится мануальная терапия, деятельность хилеров и экстрасенсов. К дьявольским прикосновениям относятся те, которые также обладают магическими свойствами, но при этом человек теряет чувствительность в этом месте – «дьявол проник в него» (характерное суеверие эпохи Средневековья).

Отдельно рассматриваются рукоположения – рукопожатия, возложение или наложение рук. Касания подразделяются на разные типы культурных и бытовых касаний. Бытовые касания сопровождают нас всю жизнь, от первой материнской ласки до последнего прикосновения ко лбу умершего. Они делятся на следующие типы: выражение дружбы, участия или заботы; выражение интимного отношения, установление контакта. Чаще всего бытовые касания проявляются в актах коммуникации социально неравных партнеров. Например, это могут быть учитель – ученик, врач – пациент, начальник – подчиненный, хозяин – слуга и т. п. При этом более высокий статус человека позволяет ему первым пойти на такой контакт, а такое же действие со стороны человека с более низким статусом воспринимается как нарушение субординации и оценивается как ненормативное. Фактор возраста может внести существенные коррективы в правила коммуникативного тактильного поведения. Дети, как правило, чаще касаются других, нежели взрослые. Да и нуждаются в касаниях больше, чем взрослые, чтобы почувствовать себя защищенными. Поэтому контактный, проксимальный способ взаимодействия по мере взросления ребенка сменяется дистантным, или дистальным, когда диалогическое взаимодействие происходит на расстоянии. При ухаживании в европейской культуре инициатива проявления такого тактильного прикосновения принадлежит мужчине, объясняемая их большей сексуальной активностью. Есть культуры, любящие касания. Это итальянская, арабская, турецкая, латиноамериканская культуры. У некоторых народов тактильная практика жестко регламентирована. И часто нарушение правил тактильного поведения в ряде культур карается весьма строго. Так, в Китае на улицах не принято встречать человека не только поцелуем, но и объятиями, в Египте мужчина может целовать женщину в присутствии других людей, только если она ему мать, жена или сестра. В русской культуре касания – это всегда акт вторжения в личную сферу другого человека. Однако с недостатком прикосновений у людей связаны эмоциональные нарушения, неврозы. Имеет значение и близость людей. Мы не любим, когда к нам прикасаются чужие, за исключением врача, парикмахера, массажиста, косметолога и т. п., разность тактильного поведения может привести к трагическим последствиям при контакте людей разных культур.

Тактильное восприятие имеет свои отличительные особенности. Если зрительное восприятие является целостным и быстрым, то тактильное значительно медленнее, более фрагментарно и последовательно. Если зрительное восприятие может дать «обман зрения», то тактильное намного реже приводит к ошибкам. Сенсорные модальности зрения и осязания и в реальности, и в языке, наряду со своими областями приложения, имеют зону пересечений действий. Могут быть и конфликты различных сенсорных систем. Тем не менее осязание является процессом, часто прямо противоположным зрению.

Тактильные ощущения могут быть прямыми и косвенными. Они могут включать жесты приветствий и прощаний, одобрения и утешения, заключения договоров и союзов, выражения дружбы и любви. Несоответствия могут привести к серьезным неудачам. Например, американский бизнесмен, желая завязать деловые контакты с жителями Явы, положил руку на плечо яванцу, расчувствовавшись к концу вечера хорошим ходом переговоров, да еще в присутствии других людей. Такое поведение оказалось, с точки зрения яванцев, совершенно беспардонным и унижающим достоинство человека. Естественно, сделка не состоялась.

На гаптику влияют социальное положение партнеров, пол, степень знакомства, отношение участников коммуникации друг к другу. Важное значение приобретают стиль тактильного поведения, физическое и психологическое состояние партнеров. Зависит гаптика и от присутствия в акте коммуникации «третьих лиц», от того, является ли оно статичным или динамичным.

Другие формы обмена невербальной информацией

Языки жестов, или кинесика. Жест – «демонстративное выразительное движение человеческого тела или некоторого органа, сигнализирующего о чем–то, кинема».[353] Языки жестов являются природной формой выражения индивидуально–психологических и общественных процессов. В феодальном обществе ритуализация жизни была выражена больше в жестовом поведении, нежели в текстах (письменных или устных). Каждая социальная группа (рыцари, монахи, ремесленники, землевладельцы, ученые, риторы, палачи) образовывали свое жестовое сообщество. Все жесты, будучи знаками, имели значение и занимали определенное место в культуре. Языки жестов – часть бытовой жизни людей. Жесты с течением времени могут изменяться или даже исчезнуть. Они могут повторять речевую информацию, могут ей противоречить, замещать речевое высказывание, подчеркивать или усиливать какие–то компоненты речи, дополнять речь в смысловом отношении, регулировать речевое общение. При этом значимым оказывается контекст: человек, стоящий с поднятым вверх кулаком, – этот знак может интерпретироваться как приветствие, угроза или политический символ.

Функции жестов в коммуникации весьма многообразны. Они могут регулировать вербальное поведение говорящего и слушающего и управлять им. Они могут отображать в коммуникативном акте актуальные речевые действия, передавать адресату смысловую информацию, а также репрезентировать психологическое состояние говорящего. Кроме того, жесты могут выполнять дейктическую функцию, например, указывать на местоположение человека или объекта, изображать параметры объекта. Особая функция жестов – риторическая, когда помимо передачи значения они участвуют в обработке исполнения сообщения, когда акцент переносится на визуальный образ, который порождает слово. Жесты могут быть исконными и заимствованными, жестами взрослых и детей, мужскими и женскими. Так, существуют мужские жесты рук, мужская походка, отличающиеся от женских. Они могут быть прагматически освоенными (подмигнуть, протянуть руку, пожать руку, дотронуться до плеча) или прагматически неосвоенными (как правило, не имеют общепринятого языкового имени), стилистически нейтральными или стилистически маркированными жестами. Каждый народ и каждая культура имеют свой набор жестов, «немое кино». Несоответствие жестовых знаков порождает потенциальные сложности перевода их языковых обозначений. Так, в Австрии формой «указательный палец у нижнего века» передается «презрение к адресату». Во Флоренции этот жест выражает «доброжелательность», в Испании – «недоверие», а во Франции – это жест лжи.

Телесные проявления эмоций изучались давно. Одной из первых была книга Ч. Дарвина «Выражение эмоций человека и животного» (1872). Знаками эмоций могут служить нахмуренные брови, сжатые губы, широко раскрытые глаза. Улыбкам как семиотически нагруженным единицам посвящено много исследований.

Жестовыми знаками могут служить позы – общие конфигурации тела и соотносительные положения его частей, как правило, более статичные, чем жесты рук и ног, но характеризующиеся этническими особенностями. Например, поза, когда человек стоит на одной ноге, используется представителями ряда австралийских племен, но не доставляет им неудобства (они могут стоять так 15 минут) и служит невербальным показателем ведущейся беседы людей, принадлежащих одному коллективу. Этой же позой пользуются африканцы шиллук, живущие в бассейне Нила. Эта поза считается у них позой отдыха. Сидеть на корточках – поза, распространенная в молодежной культуре и в среде художественной богемы, возникшая из движения скваттеров, занимавших пустующие дома в Америке, чтобы в них жить и затем получить жилье в свою собственность, если дом ремонтировали. Для русских такая поза не характерна. В каждой культуре существуют стереотипные позы для разных возрастов и полов, социальных страт. Они выражают отношение к другому человеку, статус, физическое и психическое состояние, степень включенности в диалог, поиск участия, обман. Язык поз выражает индивидуальные и социальные взаимоотношения. Они могут регламентироваться этикетом, социальной иерархией, половыми различиями и др.

Бальзак специально приходил на Гентский (ныне Итальянский) бульвар и изучал походки парижан. Он считал, что можно написать «Теорию походки» в 10–12 томах. В манере ходить можно выявить стиль тела, метафору характера. По его мнению, медлительная походка – атрибут мудреца, философа и светского человека, плавность движений для походки то же, что и простота в костюме. Лаконизм выразительных средств в одежде для него то же, что благородство скупого жеста и статика отточенных поз. Манера мельтешить – знак вульгарности.

В истории культуры были периоды, когда язык тела был чрезвычайно значим. Таковой, например, была эпоха европейского Средневековья, когда движения и положения человеческого тела подчеркивали социальные отношения людей. Столь же значительными были жесты во времена позднего Возрождения, когда многие ученые посвящали свои работы этой проблеме – Дж. Бонифацио в трактате «Искусство чувств» (1616), Дж. Б. дела Порта. Фрэнсис Бэкон в трактате 1605 г.

«Распространение образования» писал, что как язык говорит нечто уху, так и руки говорят нечто глазу.

Среди знаковых форм кинесики выделяют жесты, мимику, позы, телодвижения и манеры.

Систематическое научное изучение движений тела началось в 1792 г., когда Иоганн Каспар Лафатер опубликовал в Цюрихе «Эссе по физиогномике», хотя, конечно, и до этого, как мы хорошо знаем, люди внимательно относились к физиогномике. Однако идеи его получили широкое распространение. С ними были знакомы Н. М. Карамзин, А. Н. Радищев, М. Ю. Лермонтов, что отразилось в их произведениях. Лафатер считал, что некрасивое лицо выдает плохого человека, красота и безобразие имеют свои корреляты в поведении человека. Одним из оппонентов Лафатера был Георг Кристоф Лихтенберг, критиковавший его за чересчур упрощенный подход к физиогномике. Одним из первых, кто заинтересовался выражением эмоций на человеческом лице, был Чарльз Белл, анатом, нейрофизиолог, хирург и художник. Позднее появились работы о влиянии биологических признаков на формирование определенного человеческого типа (Кречмер, Дарвин).

Проксемика. Область проксемики – изучение структуры естественной или специально построенной коммуникативной среды, построение типологии коммуникативных пространств, описание значений и функций различных характеристик коммуникативной среды. Кроме того, проксемику интересуют анализ вербального и невербального диалогического поведения людей, культурные функции и смыслы тех пространств, которые имеют непосредственное отношение к человеку. В каждой этнической культуре существуют свои каноны проксемики. Например, у цыган женщины и мужчины во время застолий сидят в разных комнатах. Поэтому в зале московского ресторана «У яра» столы разделяет проход. Слева сидят женщины и дети, справа – мужчины.

Одним из любимых предметов проксемики является семиология (наполнение культурными смыслами) различных частей дома, квартиры, комнаты. Так, бельэтаж традиционно считается хорошим этажом, а для простолюдинов отводят первые этажи. Верхняя часть дома издавна считалась чистой, а нижняя – нечистой. Каждый угол в доме наполнен определенными смыслами, имеет определенную символику. Так, например, Георг Зиммель считал, что дверь символизирует неразрывную связь открытого и замкнутого пространства и непрерывное перетекание одного в другое. Дверь выделяет свое из общего и становится проводником между миром общих и миром «моих» значений. Поэтому открытая дверь – знак готовности к контакту, символ доброжелательности и доверия к другому. Закрытая же дверь – свидетельство нежелания контакта, отчужденности, скрытности. Г. Е. Крейдлин пишет, что закрытая дверь может выражать тотальное недоверие властей к народу и отделенность от него. Столь же разнообразна семантика лестниц, окон, теснота и перенаселенность пространства. Большое и свободное пространство – прерогатива сильного и богатого человека. Бедные и слабые, как правило, имеют маленькие, тесные, неудобные, плохо охраняемые и защищаемые пространства. В понятие проксемики пространства входят понятия двора, кухни, чулана, красного или переднего угла избы, комнаты, чердака. Их семиотизация в разных культурах и этносах различна. Например, в венгерском крестьянском доме место хозяина в красном углу, так как в венгерском крестьянском жилище углы в комнатах всегда несут определенное значение. В. Набоков подчеркнул это в рассказе «Рождество». Он пишет: «Во всякой комнате, даже очень уютной и до смешного маленькой, есть нежилой угол. Именно в такой угол и сел Слепцов». К семиологии относится и решение того, какой из углов комнаты является сакральным, а в каком углу нельзя вешать предметы сакрального культа. Свои культурные смыслы и функции имеют подвалы, чуланы, чердаки (темные части дома). Знаковый символизм характерен для входов и выходов, соотношения пространственной организации жилищ с особенностями социальной жизни их обитателей, а также поведения людей в этом замкнутом пространстве дома. Обычно человек стремится, чтобы у него был свой собственный угол, отдельное место в доме, квартире, комнате. Обычно человек имеет любимый стул, стол, т. е. предметы, которыми он особенно дорожит в своем доме. У всех народов мира выделяется какая–то часть пространства (или несколько таких частей) как сакральная, почетная, светлая и задняя, черная, темная. Кроме того, у каждого человека есть личная территория. Когда в помещении занимают чье–то место, то нарушают нормы поведения, захватывая у другого его пространство.

Г. Е. Крейдлин выделяет культурно–специфичные правила проксемного поведения. Они относятся к выбору расстояния и места. Человек выбирает дистанцию для беседы в зависимости от места встречи, пола, возраста или социального положения. Проксемика обусловлена также правилами пространственного взаимного положения и ориентации тел во время общения, например, стоящие или сидящие люди могут общаться, но трудно представить это общение доброжелательным, если они повернулись спиной друг к другу. Существуют правила, приписывающие определенные коммуникативные веса различным пространственным параметрам, например, когда запрещается подходить близко, когда нежелательно присутствие в данном месте. В этом случае действуют типы социального взаимодействия: между друзьями, хорошими знакомыми, с малознакомыми людьми, которые хотят общения, и совсем с не знакомыми людьми, не ожидающими никакого контакта. Каждый из этих типов коммуникативной ситуации характеризуется своими правилами выбора пространства. В круг интересов проксемики входят также способы восприятия пространства общения. Типы общения имеют различные дистанции. Социальная дистанция общения имеет расстояние порядка 2,2–3,7 м. Это тот диапазон, который разделяет людей при деловых свиданиях, имеющих формальный характер. Личная дистанция общения характеризуется расстоянием (в зависимости от культурных стереотипов) от 0,75–1,2 м до 0,45–0,75 м. Это та защитная область человека, которая удобно отделяет людей, но допускает при этом такие сенсорные каналы коммуникации, как кожный (тактильный) или обонятельный (ольфакторный). Возможна также интимная дистанция – от 0,15 до 0,2 м, выражающая человеческую близость. В русской культуре такая близость может свидетельствовать о сексуальной близости. В соответствии с этими дистанциями различаются классы жестов – социальные, личные, интимные и т. д. Например, для скандинавов дистанция может восприниматься как интимная или личная, в то время как латиноамериканская или арабская культура расценивает это расстояние как социальную дистанцию. Различные социальные и культурные кинетические параметры играют в проксемике разные роли. Например, в женских парах расстояние между участниками коммуникативного акта меньше, чем в мужских, хотя с возрастом оно увеличивается. В мужских же парах наоборот. В стрессовых ситуациях расстояние также уменьшается по сравнению с обычным. В групповом пространстве люди, сидящие в первых рядах в зале, оцениваются обществом как имеющие более высокий социальный статус. Даже за круглым столом, где, казалось бы, все сидят в равном семантически значимом пространстве, статус сидящих оценивается в зависимости от приближенности к наиболее важному лицу. Направление движения вдоль пространственных осей также семиотически значимо: движение вверх вдоль вертикальной оси связано с возрастом человека, ростом его чувства собственного достоинства. Наоборот, движение вниз связано с низкой самооценкой, стремлением спрятаться от других. Правила проксемного поведения бывают двух типов – универсальные и культурно–специфичные и опираются на физические и психологические, личностные, социальные, культурные и многие другие параметры. Некоторые люди ощущают какие–то изменения в реальной действительности, как бы проникая в виртуальную реальность. Об этом пишет Ясмина Михайлович:

С течением времени я развила в себе способность, подобную той, которой обладают люди, умеющие определять места для колодца, другими словами, чувствовать зоны с достаточно высоким уровнем энергии, которая оказывает на меня положительное или отрицательное воздействие. Поэтому я начала, преимущественно во время путешествий, составлять частную коллекцию избранных мест пространства. В нее могли входить части города, архитектурные ансамбли, замкнутые пространства внутри домов, пассажи, галереи, сакральные и светские сооружения, энергетические узлы в природе, узкие и широкие пояса целостных или разорванных зон, мультицентрические и моноцентрические области, промежуточные пространства… Позже мое собрание углубилось и расширилось благодаря идентифицированным мною «виртуальным зонам» во времени, в литературе, в изобразительных искусствах, в обманчивой компьютерной бесконечности…[354]

Паралингвистика. К невербальной семиотике паралингвистики относится в первую очередь голос. Разные характеристики звучания голоса могут быть обусловлены разными причинами: биологическими, психологическими, физиологическими, социальными, национально–этническими и культурными. Биологические факторы – обычно у мужчин голос по тембру более низкий, чем у женщин, у стариков тише, чем у молодых и т. п. Психологический фактор – по типу интонации мы можем судить об эмоциональном состоянии человека. Так, от волнения голос дрожит, срывается и т. п. Нередко по речевым параметрам можно составить представление о психологическом типе личности. Отмечено, что скорость речи у людей–экстравертов обычно выше, чем у интровертов. Примером физиологического фактора может быть возрастная ломка голоса у юношей. Социальная характеристика проявляется в том, что люди, занимающие более высокое место на социальной лестнице, говорят более медленно, чем их собеседники. Национально–этнические и культурные особенности проявляются в том, что разные группы людей, говорящих на одном языке, по–разному используют ритм и силу звуков – например, для чернокожих афроамериканцев звук в норме более сильный и полный, нежели у белых «англосаксонских» американцев; евреи–сефарды говорят на иврите более медленно, чем ашкеназийские евреи, и т. п.

По голосу мы узнаем человека в толпе, на большом расстоянии, можем представить себе его физическое и психическое состояние. Голос помогает понять смыслы речи. Различают речевые звуки и виды голоса как источника музыкальных звуков. Любопытно, что по представлениям индусов характер человека определяют как три основных вида голоса: голос, означающий силу; голос, означающий красоту, и голос мудрости. В разных жизненных ситуациях человек пользуется разными голосами. Голосу, как и лицу, можно придавать определенное выражение – искренний, фальшивый и т. п. Столь же значим в общении тон голоса (способ передачи речи). Тон речи регулирует актуальный диалог и связан с прагматикой коммуникации. Говорящий всегда выбирает тон. Например, спокойный и уверенный тон врача может благотворно подействовать на пациента.

11.2. Семиотика повседневности

Важным элементом семиотики культуры является семиотика повседневности.

► Семиотика повседневности – научное исследование системы языков, пронизывающих повседневную жизнь человека.

Знаковость вещей, жилища, одежды, поведения, социальных институтов, профессий, техники и технологии, знаковость речи – все это языки культуры, непосредственно проявляющие себя в повседневности. Нередко эти языки получают претворение в искусстве. В свою очередь, искусство влияет на языки культуры.

Языки культуры повседневности зависят от различных объективных обстоятельств и закономерностей в развитии общества. Это и кризисы (политические и экономические), и революционные изменения, и стойкие стадии в развитии общества, и многое другое. В свою очередь, сами эти языки влияют на культуру повседневности, как естественный язык (показателем является современная русская речь), так и все те коды, которые коммутируют в обществе. Наиболее полно это получает отражение в искусстве.

Следует понимать, что при всей разобщенности языков есть некие закономерности, помогающие сближению и пониманию разных культур друг другом, так как любой язык вырастает на основе практической необходимости, а она подчас оказывается общей и для северян, и для южан, для людей разных народностей. Эта общность – основа тех знаков, которые оказываются понятными без перевода на другой язык. Особенности восприятия человеком окружающего мира формируются акустическими, тактильными, визуальными каналами, что в итоге рождает полилингвистичность повседневности. Человек изначально антропоморфно воспринимает окружающий его мир, что создает разные типы коммуникативных пространств. Один из типов коммуникативных пространств – кинесика, язык жестов, мимики и поз и проксемика. Другой тип – семантика жилища. Кроме того, важное значение приобретает знаковое содержание предметов бытового обихода, знаковость вещей, знаковость интерьера, социальная семантика костюма. Форма вещи, ее материал, хозяйственные функции вызывают множество ассоциаций.

Вещь – феномен культуры, который, благодаря своей способности аккумулировать в себе традиции, социально–психологические установки, эстетические запросы, приобретает аксиологическое звучание. В период становления национальных культур в первую очередь появляется нечто неповторимое, индивидуальное. На сегодняшнем этапе ясно видны тенденции сближения национальных культур. Диалог культур ощутим на каждом шагу. Важно, что вещи отражают образ жизни, который во всех странах становится похожим. Если раньше форма предметов в западной и восточной культурах осмыслялась совершенно по–разному, то в настоящее время эти различия во многом начинают стираться. Раздаются даже предложения выделить науку о вещах – реалогию. В любой вещи, как бы ни было подчеркнуто ее назначение, наряду с ее практической функцией есть и иная, аксиологическая, отражающая отношение материально–предметного бытия к духовным запросам человека.

Г. В. Плеханов показал, что вещь может быть ценной, если только она символизирует значимые общественные отношения. Это обстоятельство позволяет выявить еще одну важную характеристику вещи в системе культуры: еще в древности она начала служить в качестве знака, символа социального положения человека.

В 60–х гг. ХХ в. вещь становится подлинным воспитателем чувств, мерой значимости человека. Человек превращается в «вожделенный глаз», жадно вбирающий блага цивилизации, в ненасытного Потребителя. Эта мысль получила отражение в таких романах, как «Вещи. Одна из историй шестидесятых годов» Ж. Перека, «Игрушки» и «Печальные похождения мойщика витрин» Ж. Мишеля, «Прелестные картинки» С. Де Бовуар, «Внуки века» К. Рошфор, «Нейлоновый век» Э. Триоле и др. Приблизительно в эти же годы обозначенные в книгах явления наблюдаются и в СССР. Но постепенно вещь получает в понятиях общества совсем иную нагрузку. Все больше осознается знаковость вещи. В работе М. П. Фуко «Это не трубка» (1973), посвященной картинам Магритта, автор говорит о разрушении самотождественности, идентичности вещи. Игра подобий, геометрически аналогичных форм уничтожает сходство вещей, сходство с первоначальной идеей. Только мысль, по его мнению, может быть наделена сходством. И только мысль оставляет вещам их истинное место в мире человека.

Каждая эпоха и социальная группа накладывают отпечаток на все вещи, в ней существующие и ее создающие. Исходя из этого, вещи можно рассматривать как носители определенных значений. Если взять какой–нибудь предмет быта, скажем, стул, и проследить его изменения и модификации синхронно (по странам) и диахронно (по временам), то мы получим обширные представления и об образе жизни людей, и о развитии техники, и о причудах и разнообразии моды, т. е. в нем, в этом предмете, отразятся все особенности определенной культуры. Вещи, используемые в домашнем быту, приобретают, помимо и сверх их утилитарного назначения, функцию выражения определенного космологически цельного мировоззрения, в котором все предметы, их расположение в пространстве представляют собой непростую систему. В зависимости от контекста вещь может восприниматься и как знак совершенно далеких от нее явлений.

Вещь может выступать в качестве этнического индикатора власти, показателя социальной или кастовой принадлежности владельца, даже может выражать его конфессиональную принадлежность.

Вещь вплетена в сложную систему разнообразных символических связей.

Столь же развитой семиотической системой является интерьер.

Интерьер (от фр. interieur – внутренний) словари определяют как архитектурно и художественно оформленное внутреннее помещение здания. Однако все чаще в научной литературе и в быту интерьер понимается только как убранство внутренних помещений. Именно в этом значении и будет употребляться данный термин. Исследователи делят интерьеры на производственные, общественного назначения и жилые. Рассмотрим лишь жилой интерьер. Интерес к тому, как жили и живут люди, существовал всегда. Заглянуть в интерьер – почти то же, что заглянуть в душу, увидеть запечатленные в вещах вкусы и привычки человека. Дом, его убранство на протяжении долгих веков является миром, где человек живет, работает, общается с другими людьми, воспитывает детей. Дом постоянно преобразуется, приобретает новые черты, связанные с многообразием воздействующих на него факторов – изменяющихся социальных и материальных условий жизни.

Интерьер не только утверждает и отражает определенный образ жизни, но и выражает все противоречия, достижения и особенности той или иной культуры. Жилищные постройки любого народа представляют собой определенный культурно–бытовой комплекс, который связан с разными сторонами жизни. Он зависим от климатических условий, обусловлен направлением хозяйства, формами семейного быта, общественными традициями. Влияют на особенности интерьера имущественные и классовые отношения, уровень развития техники и, конечно же, эстетические идеалы владельца. Последние, в свою очередь, во многом определяются общим культурным уровнем, национальными особенностями, религиозно–магическими представлениями или их отголосками. Но есть и общие закономерности, присущие интерьерам всех стран и народов. Одна из важных – пространственные характеристики. М. О. Гершензон заметил, что «в санскрите невзгода и теснота выражаются одним и тем же словом, простор и благоденствие – тоже одним».

Открытия в области техники, ее развитие и совершенствование, несомненно, влияли на функциональное деление интерьера, как и на обстановку вокруг дома. К сожалению, достижения одной цивилизации после ее гибели не воспринимались другой. Исчезнувшее изобреталось заново, порой через тысячи лет (окна в домах на Крите, мусоропровод в жилище Месопотамии, ванные комнаты в античной культуре). Любое достижение техники находило отражение в интерьере: развитие кузнечного дела в эпоху готики в Западной Европе повлияло на возможность обработки твердых пород камня, изменив уровень декоративного оформления жилищ; появление в XIV в. лесопилок способствовало созданию новых типов мебели и т. д. Изобретения входят в быт, но далеко не сразу принимают оптимальную форму, испытывая давление культуры предыдущих эпох.

Каждая эпоха накладывает отпечаток на вид вещей и их сочетание. Мир вещей как бы пронизан временем, а предметная среда, связанная прежде всего с пространственными координатами, сама своеобразно «конструирует» время. Каждый предмет в квартире имеет определенное утилитарное назначение, но несет на себе и груз подчас довольно трудно расшифровываемой семантики. Например, гардины: в их функции скрывается древний инстинкт, заставлявший первобытного человека отгораживаться от ночной тьмы. Таким образом, гардины – воплощение того безотчетного страха перед природой, который присутствует в нас, пусть неосознанно, как наследие наших пращуров.

В последние годы в обстановке интерьеров все чаще используют принципы фэн–шуй. Фэн–шуй рекомендует, как обставить ту или иную комнату в зависимости от ее назначения. В однокомнатной квартире должны быть представлены те же принципы, которые характерны для большого дома или квартиры. Размер квартиры не влияет на здоровье, материальное и духовное благополучие. Если правильно организовать свои вещи и пространство, даже самая крошечная квартира станет раем, дающим человеку все, что он пожелает, считают мастера фэн–шуй.

Конечно, совместить все принципы фэн–шуй оказывается довольно сложно. Но, как правило, люди, не зная их, вполне счастливы, и жизнь их не изобилует теми неприятностями, от которых предостерегает фэн–шуй. Связано это с тем, что фэн–шуй дает совершенно логичные предписания, и довольно часто, не зная его принципов, мы инстинктивно делаем все правильно. Так, считается, что холодильник должен быть заполненным, чтобы в доме было довольство. Во всех комнатах надо поддерживать чистоту, особенно на кухне. На столах не должно быть лишних вещей. Круглый стол считается наиболее располагающим к разговору. Зеркала в столовой хороши, потому что удваивают еду, символизирующую изобилие. Поэтому люди, не знакомые с искусством фэн–шуй, на 95 % делают обстановку квартиры правильно.

Интерьер как знаковая система. Вещь может выступать в качестве индикатора власти, показателя социальной или кастовой принадлежности владельца, выражать его конфессиональную принадлежность. В любом интерьере проступает спаянность быта и бытия. Особенно наглядно – в интерьере народного жилища, отражающего систему космологических символов. Вещь в интерьере выступает как культурный текст определенной исторически обусловленной знаковой системы, а интерьер, включающий ее, как сама знаковая система. Помимо синхронных оппозиций для знаковой семантики бытовых явлений характерны также диахронные. Но эта знаковость прочитывается лишь определенной социокультурной группой, которая объединена пережитым общественным опытом. Семантика предметов, чаще всего проявляющаяся на бессознательном уровне, оказывается связанной с человеческим сознанием и историей культуры. Каждый человек, иногда даже не сознавая этого, включен в незримый диалог с вещами, окружающими его в интерьере и воздействующими и на него, и на его ближних.

В нашей стране все эти положения чрезвычайно ярко отражаются в интерьере помещений, в которых живут люди, находящиеся на разных уровнях социальной и духовной иерархии, довольно отчетливо проявляющейся в современной жизни, несмотря на то, что многими это не осознается.

Семиотика костюма. Костюм содержит информацию о возрасте, половой и этнической принадлежности личности, ее социальном статусе, профессии. По костюму мы можем судить об эпохе, в которую он был создан, стране, в которой живет его носитель, и о многом другом. Таким образом, костюм представляет собой своеобразный социокод, передающий информацию из прошлого в будущее. Кроме того, он дополняет образ индивида, поэтому одежду можно рассматривать как многозначный феномен. Одежда – это определенный знак личностных особенностей, она информирует о человеке. В оформлении внешнего облика индивида заключена целая иерархия знаковых систем. Одеваясь определенным образом, человек как бы дает знать, кто он такой, что он представляет собой как личность. Знаковость одежды всегда играла и играет важную роль: костюм выполняет коммуникативную функцию, давая человеку возможность сигнализировать о своей индивидуальности окружающим.

Безусловно, на костюм в большей степени, чем на другие знаковые системы, влияет мода. Мода имеет определенный спектр воздействия на образ жизни, на идеологические, моральные, эстетические взгляды людей. Она оказывает влияние на предпочтения в сфере быта, но ощутимее всего проявляется в формировании внешнего вида человека, в выборе одежды. Связано это с тем, что смена моды в одежде наиболее частая и легко воспринимаемая.

Впервые П. Г. Богатырев предложил рассматривать народный костюм как особый вид семиотической системы. Он выделил в нем следующие функции: утилитарную, эстетическую, эротическую, магическую, возрастную, социально–половую и моральную. Кроме того, в народном костюме Богатырев подчеркнул праздничный, обрядовый, профессиональный, сословный, религиозный и региональный аспекты.

Народный костюм кодируется коллективом, представляя визуальный план культуры, маркируя положение человека в пространстве и времени. Это касается одежды любого этноса. В ней все семиотизировано: цвет, ткань, украшения. Особенность народного костюма – его комплексность.

У нас в стране хорошо известна ткань под названием шотландка – с рисунком в виде цветной клетки. В Шотландии клетчатая ткань из шерсти особой выделки носит название «тартан» и идет на изготовление килтов – юбки народного мужского костюма. Тартан из разных типов шерсти делают очень тонким, средней плотности и очень плотным. Соответственно, килты шьют для разных случаев: для теплой и холодной погоды, для улицы и дома, для будней и праздников. У ткани тартан разветвленная семантика: свое значение имеют расположение вертикальных и горизонтальных линий, сочетание цветов, размеры клетки; общий рисунок означает принадлежность к тому или иному клану. Издаются каталоги клеток с расшифровкой их значений. Так что все шотландцы хорошо знают эту семиотическую систему. Система значений ткани тартан не застывшая. Так, на смерть принцессы Дианы придумали особый тартан, включающий голубой цвет и означающий любовь к Диане. Как мы видим, народный костюм приобретает различные значения, подчас неизвестные тем, кто не вовлечен в орбиту данной культуры.

К XX в. народный костюм получает все меньшее распространение в городской среде экономически развитых стран, но его элементы используются в одежде, хотя она все больше теряет национальные особенности. Мода влияет и на городской, и на сельский костюмы.

В России одежда купеческого, мещанского, крестьянского сословий оставалась без изменений до конца XVIII в. Дворянство, придворное общество в XVIII–XIX вв. ориентировалось на модные образцы нарядов Парижа и Лондона. Чем ниже было сословие, тем меньше его одежда была похожа на иноземную.

При дворе регламентировались многие элементы костюма. Уже Петр I указом от 4 января 1700 г. предписывал всем, кроме крестьян и духовенства, носить западное платье. Екатерина II в 1782 г. тоже распорядилась «о назначении, в какие праздники какое платье носить особам обоего пола, имеющим въезд ко двору». Начиная с эпохи Петра I костюмы придворных шили в соответствии с господствующей модой времени. В 1834 г. специальным распоряжением строго определялся их покрой, фактура и цвет ткани, декор. Нередко костюм характеризовал не только имущественное и социальное положение того или иного лица, но и его образ мыслей.

В XIX в. костюм в России стал элементом семиотической стратификации: мещанки, как правило, не надевали ни броши, ни браслеты, зато носили серьги, бусы, кольца; купчихи носили кольца на всех пальцах; наиболее состоятельная верхушка нарождавшейся буржуазии подражала дворянской аристократии. Получает распространение форменный костюм, по которому легко читалась принадлежность к чиновникам различных ведомств, студентам и учащимся.

Вплоть до середины XIX в. сословные особенности одежды в нашей стране были семиотически определенными. Традиционную русскую одежду наиболее долго сохраняло крестьянство. В городе же со второй половины XIX в. шел интенсивный отход от традиционных форм, хотя еще в конце XIX в. старинное русское одеяние можно было встретить в провинциальных городах. В начале XX в. в России появилось увлечение ложнорусским (псевдорусским) стилем. В народный костюм в богатых семьях одевали кормилиц, нянюшек, дворников.

В конце XIX – начале XX в. на смену сословным различиям пришли классовые. Классовое деление четко обозначалось в городском костюме. В рабочей среде был принят костюм, который носили и представители демократической интеллигенции. Иным был костюм в буржуазной и чиновничьей среде. Различались костюмы женщин из рабочей, мещанской, чиновничьей среды, из буржуазии и верхушки дворянского общества. Различалась обрядовая, траурная одежда. Особое знаковое оформление имел офицерский мундир.

Отличным от распространенного в городской среде был придворный костюм конца XIX – начала XX в., в котором использовались элементы народного костюма: кокошник, фата, драгоценные камни, богатая вышивка, старинный русский покрой. Русские исторические костюмы повлияли на европейскую моду через «Русские сезоны» С. Дягелева.

На костюм влияет и господствующий стиль в искусстве. Особенно это было характерно для начала XX в., когда преобладал стиль модерн.

В советское время костюм также претерпел семантические изменения. Если в 20–х гг. XX в. продолжались традиции дореволюционного времени, костюм был четко семиотизирован, то начиная с 30–х гг. семиотизация стала свертываться под натиском массового пошива одежды.

Об уродующей людей стандартизации одежды есть забавный рассказ И. Ильфа и Е. Петрова «Директивный бантик» (1934). Он описывает молодых людей (прелестную девушку и атлетически сложенного юношу), которые встретились на пляже и влюбились друг в друга. Но когда они надели на себя одежду Москвошвейпрома, оба, не сговариваясь, отвернулись друг от друга и ушли, не оглядываясь.

Всегда (и раньше, и сейчас) костюм – это система знаков, которые при внимательном и подготовленном восприятии могут дать развернутую информацию о личности, репрезентирующей себя определенным типом одежды.

Визуальный язык костюма имеет свою знаковую систему, в которой существуют своеобразные коды. Один из них традиционный, уходящий корнями в далекое прошлое, другой современный, возникающий под влиянием новейших технологий. В первом – изобилие клише и стереотипов. Он изменяется очень медленно. Второй быстро откликается на перемены, происходящие в технологиях, искусстве, науке, моде. Костюм выполняет разные знаковые функции в обществе. Одна из важных функций – коммуникативная. Она заключается в передаче информации об индивиде другим членам общества посредством знаков и символов. Особенно в XX в., когда динамизм, поверхностность общения создают «потребность в быстрой и адекватной оценке субъектов общения, с одной стороны, и быстрой и экспрессивной демонстрации своего «Я», с другой.

Особенно ярко знаковость костюма проявилась в одежде молодежных субкультур. Например, фенечки – браслеты, амулеты, которые носили хиппи. Это были не просто украшения, а сознательно созданная система знаков. Их родина – Америка. Таким же способом апачи плели сумки для табака или отделочную тесьму. Другим отличительным знаком хиппи был хайратник (повязка на лбу). Подобные повязки носили странники, существовала такая плетеная повязка и у индейцев. Хиппи носили также кожаные куртки без рукавов и пальто, характерные для пастухов. Их шили из неокрашенных шкур, вымоченных в моче, а затем вышивали вручную. С хиппи эта одежда пришла из Америки в Европу. Они использовали многие элементы костюма американских индейцев и ковбоев. Это и отделка бахромой, и использование замши и кожи, пончо, ковбойские рубашки и брюки из джинсовой ткани, шляпы «техас» и «сомбреро», сапоги из комбинированной цветной кожи и шейные платки. Довольно часто они дополняли свой костюм бусами: керамическими, из стекляруса, кожаными, каменными, из желудей и шишек, из шахматных фигурок и шашек. Особой любовью пользовались колокольчики. Многое хиппи взяли у туземцев, в том числе, и нанесение рисунков на тело. Мы видим, что это была развернутая система знаков, понятных посвященным. Декодировать их можно было, только будучи инициированным в данное сообщество. Их знаки отражали дистанцирование от общества. Так, неизменная торба, головная повязка – символ дороги, пути. Особенно часто в их одежде и внешнем виде изображался цветок, смайл и пацифик. Смайл в переводе с английского – улыбка. Этот символический знак выглядит как желтый круг с двумя точками и вогнутой линией, символизирующими глаза и улыбающиеся губы. Часто этот знак наносили на футболки, из–за чего он получил название smiley T–shirt – «улыбающаяся футболка». Пацифик – символ, который отражает лозунг «Нет войне!»: игла шприца ломает приклад винтовки.

Панки имели совсем другие символы и отличия в костюме. Вивьен Вествуд придумала им многие особенности. Так, она развила идею брюк бондэйж (в переводе с англ. bondage – рабство, неволя) – брюки, за основу которых взят покрой американских военных брюк, на уровне коленей штанины соединялись ремнями. Это наглядно иллюстрировало идею несвободы и добавляло сексуальности. Связывание рук цепями или кожаными ремнями также было демонстрацией несвободы, как и узкие черные кожаные галстуки на шее, ассоциировавшиеся с петлей. Вивьен Вествуд заменила черный сатин брюк бондэйж на красную шерстяную шотландку, удлинила откидной клапан, добавив такой же спереди, отчего появился плиссированный передник, напоминающий килт. Это сделало костюм панка агрессивно андрогинным, несмотря на то, что такие же брюки носила и женская часть этого сообщества. Другая особенность костюма панка – булавки. Именно английская булавка стала одним из основных символов, характеризующих движение панков. Эти булавки втыкали не только в одежду, в первую очередь в разорванную футболку, но и в тело, и лицо. Сама Вивьен Вествуд заметила, что «английские булавки определенно имели аналогию в культуре стран третьего мира, подобно перьям в волосах». Любопытно, что впоследствии английская булавка (символ панков) вошла в высокую моду в качестве изысканного украшения. Кроме того, знаковой стала и прическа – ирокез красного или другого флуоресцентного цвета, вздымающийся над головой. Все это также напоминает о племенах туземцев. Панки сделали популярной и печать анархических лозунгов на одежде. В качестве символа ненависти и презрения панки выбрали крысу. Они носили ее как живой талисман, отражая сущность внешней, более показной агрессии.

Скинхеды появились в середине 1960–х гг. в Британии. Стилистика их костюма изначально не имела ничего общего с расизмом, и даже музыка их – Вест–Индийского происхождения. Их костюм – белые футболки с цветными принтами. Чаще всего надписи имели политическое содержание или отражали символику футбольных команд. Особое место в их костюме занимали ботинки «доктор Мертенс». Но самая яркая деталь их образа – бритая голова. Кроме того, для них, как для рокеров и панков, характерны символические татуировки на плече или предплечье.

Растафарианство – религиозное и духовно–нравственное движение, зародившееся на Ямайке. В 1930–х гг. оно распространилось в Эфиопии, в 1960–х гг. – по всему миру. Для черной культуры растафари характерны вязаные вещи – свитера, шарфы, объемные береты, которые выполняются в трех цветах эфиопского флага – зеленом, золотом (желтом) и красном. Они располагаются в определенном порядке и имеют символическое значение: зеленый – богатство плодородной земли Африки, золотой – ее изобилие, красный – признание одной подлинной веры. В прическе предпочтение отдается дредам – африканской прическе, в которой волосы спутываются в своеобразные «колтуны».

У готов большое место занимает символика, включающая египетский анкх – крест с закругленным верхним концом – обозначение вечной жизни, христианские элементы и кельтские орнаменты, пентаграммы, восьмиконечные звезды, служащие здесь знаком хаоса, изображения летучих мышей, подчеркивающие связь с вампирской тематикой. Украшают они себя изделиями из серебра, например, кольца размером с фалангу или даже палец, напоминающие большие звериные когти.

Рейверы появились в 1980–е гг. Их аксессуары нетрадиционны. Так, на шее у них можно увидеть детскую соску, на лице респиратор, на руках объемные перчатки. Весь их образ эксцентричен и эпатирует людей.

Идеи молодежной моды постепенно перекочевали в высокую моду. Часто знаковые элементы служат символом успеха, престижа. Так, джинсы, рабочие брюки американских ковбоев из простой брезентовой ткани поначалу были коричневого цвета. Хиппи в 1960–е гг. выбрали синие джинсы. Постепенно джинсы приобрели символический статус. То же самое произошло и с футболкой. Из нижнего белья, пройдя переосмысление в разных молодежных субкультурах (серфинг, гранж, рейв, готы и др.), она стала модным атрибутом. Смайл (см. выше) и ромашка были использованы дизайнером Москино в 1994 г. Черная кожаная куртка байкеров стала одной из важных знаковых вещей современного модного костюма. То же произошло и с ботинками «доктор Мертенс». Впервые они появились в 1945 г. и были модифицированы в 1960 г. английским обувщиком Билом Гриппом. Он использовал в них более толстую кожу, добавил желтые стежки, рифленую подошву. Эти ботинки были масло–, водо–, кислотно–и бензино–непроницаемы–ми. Конечно, такие удобные и функциональные, они полюбились рабочим. Затем их стали носить представители молодежных субкультур. У скинхедов – это ключевой предмет одежды. Они стали частью тенденции «унисекс». Впоследствии одним из их воплощений стали ботинки высотой до бедер в зимней коллекции Жана–Поля Готье в 2003 г. Таким образом, синие джинсы, кожаная куртка, футболка, ботинки «доктор Мертенс» распространились по всему миру, получив интернациональный характер.

Помимо коммуникативной функции, костюм обладает функцией идентификации, дифференциации, самоутверждения и демонстрации. Кроме того, он носит черты инновации и гедонизма. Помогает в этом мода, которая характеризуется двумя противоположными тенденциями – демаркационной и нивелирующей. Она связывает одних и разъединяет с другими. Когда появляется новое направление, мода помогает ее приверженцам самоутвердиться и реализоваться. В дальнейшем нивелирующая функция вступает в свои права, разрушая протестную специфику костюма. На смену приходит новый альтернативный образ. И так постоянно.

В современных молодежных субкультурах знаковость подобна племенным сообществам. С помощью особых меток их костюмы позволяют идентифицировать их с определенной группировкой. Причем такая символика часто имеет архаическую природу. Это разного рода обереги, роспись тела, пирсинг, татуировка, когда «на поверхность общественного сознания вышла маргинальность во всех видах, которая лучше всего отвечает интересам микрогрупп». Это явление Гваттари и Делез называли «племенами» с их «племенной психологией». Двойственность мира молодежи отразилась в их костюме, который символизирует ее единство и разнообразие. С одной стороны, символы и знаки костюма служат идеям индивидуализации, с другой – обладают объединяющим свойством, локализуясь в зонах «единичного – особенного», что характерно для синергетической закономерности.

Имя как социальный знак. Имя человека всегда, во все времена имело статус самоценности, было невещественным богатством. Вопросы, связанные с именем, вызывали интерес философов с глубокой древности. К этой проблеме обращались еще Сократ, Платон, Аристотель. В эпоху Средневековья и Возрождения тема эта не исчезла из поля зрения исследователей. Да и в Новое время ей придавалось серьезное значение. Русские философы С. Булгаков, П. Флоренский, А. Лосев посвятили немало страниц изучению этого феномена. С. Булгаков считал, что имя есть раскрытие ноумена, проявление его энергии, что оно не возникает случайно, а потенциально присутствует в человеке. Имена есть качества людей. Имя, по Булгакову, это соединение вселенского логоса и христианства. П. Флоренский полагал, что имя магически влияет на нареченную им личность. Имя собственное возникает как любовь к познаваемой действительности, охватывая всю четырехмерную временно–пространственную форму личности, предугадывая ее судьбу и биографию. Имя становится эмблемой, гербом, знаком, обрамлением личности. В наше время Ю. С. Степанов, один из немногих исследователей языка, продолжает традиции русской философии в данном вопросе. Имя, по его мнению, характеризует не только человека, но косвенно и тех, кто это имя дал.

Личное имя представляет собой знак для посвященных. В прошлом имя было не только разграничителем людей, но и показателем различия, выделения однопорядковых сущностей. Личное имя появилось в результате возникновения потребности выделять человека из группы ему подобных. Людей с одинаковыми именами связывали традиции. На имя влияла культура родителей, положение в обществе. В любом обществе имя всегда выражает сословную принадлежность, является социальным знаком, т. е. по имени часто можно представить, откуда, из какого круга вышел человек. В то же время имя – знак личности, выразитель ее индивидуальной неповторимости. Оно также служит определителем эпохи, являясь свидетелем духовной истории человечества, этноса, общества. Вместе с развитием общества эволюционируют и имена. Таким образом, имя имеет статусную дифференциацию и одновременно этническую и временную сигнификацию.

Имя человека может меняться в зависимости от его статусных ролей в обществе, приближенности к власти. В России в XVI в., когда стал складываться класс чиновничества, появилось социальное закрепление его статуса в виде называния людей по отчеству. Это служило указателем повышения социального положения. Женщина в России в давние времена редко имела личное имя. Как правило, замужняя женщина именовалась через имя мужа, девушка – через имя отца. Иногда имя отца упоминалось по отношению к замужней женщине (вспомним, например, Ярославну). К XIX в. формулы именования женщины и мужчины становятся одинаково трехчленными (имя, отчество, фамилия), что косвенно свидетельствует о постепенной эволюции статуса женщины. В течение жизни во многих обществах имя человека менялось несколько раз в зависимости от тех социальных ролей, которые ему приходилось играть. Вот наиболее наглядный пример: в средневековом Китае ребенок при рождении получал домашнее имя, при поступлении в школу – другое, при достижении совершеннолетия – новое, взрослое, на службе чиновники получали имена, которые им давал господин. В России монахи принимали церковное имя, отличное от мирского.

Имя в конечном счете выполняет следующие функции в обществе: идентифицирует тождество человека с самим собой; дифференцирует, отличает одного от всех остальных; становится регулятором отношений в обществе – оно может воодушевлять, возвышать, духовно обогащать или, наоборот, огорчать, подавлять и унижать. Кроме того, в обществе имя носит функцию общения, имеет познавательную и воспитывающую функции, но главное – имя представляет собой аккумулятор культуры, становясь социокодом в хранилище коллективной памяти и средством трансляции культуры. Дать человеку имя – это значит включить его в систему социальных отношений, где он приобретает определенные права и обязанности.

В разных культурах мира существуют разные способы имянаречения людей. Наиболее ярко проявляются особенности духовной культуры в имянаречении на Востоке, где с именем связаны вековые охранительные традиции. Особое значение приобретают и переименования. В связи с перестройкой в России конца XX в. начались массовые переименования городов, улиц, площадей, что обычно имеет место во всех странах в период крутых поворотов истории. И люди довольно часто меняют имя. Русские эмигранты, попадая в другие страны, нередко дерусифицировали звучание своих фамилий и имен. Имя – как одежда. Каждому хочется выглядеть лучше. Поэтому в большинстве своем люди относятся к имянаречению довольно серьезно, поскольку в имени отражается поток истории, культуры, цивилизации.

Имя – это наш опознавательный знак. Существует множество теорий имени. Эмоциональная теория имени связывает определенные имена с предназначением к власти (Александр, Виктор), к криминальным делам (Эдик, Эрик). Есть имена, свойственные духовно богатым, но безвольным людям (Алексей, Павел), трагичные по своей сущности (Борис). Имя в этой теории рассматривается как эмоциональный раздражитель. Одни имена ласкают слух, другие вызывают неприятные ощущения. Эмоциональной теории близка звуковая теория имени. Эта теория базируется на вибрациях звучания имени, которые воспринимаются людьми, хотя и неосознанно. Кроме того, по этой теории каждый звук имени предопределяет характер его носителя, тем самым имя влияет на судьбу человека. По социальной теории имя человека рассматривается как носитель социальной информации о нем. Согласно ей, имя прогнозирует всю жизнь человека. Таких теорий множество: ассоциативная, астролого–нумерологическая, интуитивная и др. Но все эти теории могут быть подвергнуты критике, так как многие реальные явления не подтверждаются ими, и все же в каждой из теорий можно найти элементы истины.

Имя есть способ социального ранжирования людей. Оно является индивидуальным знаком каждого человека в обществе, несет на себе и печать моральной оценки этноса, государства, культовых сообществ. С одной стороны, имя – это способ индивидуализации личности, с другой – ее социализации. С одной стороны, имя характеризует консервативность формы, с другой – является полифонией внутреннего богатства. Имена представляют собой культурные клише, включающие в себя многие устойчивые элементы прошлых эпох, цивилизаций.

Таким образом, языки культуры и языковые средства, выражающие ее особенности, чрезвычайно многообразны. При этом среди них выделяется искусство, которое можно считать универсальным языком культуры.

11.3. Искусство как язык культуры

Искусство как структурный элемент человеческой культуры является ее универсальным языком, языком всеобщим, функционирующим во всем социальном времени и во всем социальном пространстве.

А. Н. Илиади утверждал, что достаточно представить хотя бы один из бесчисленных шедевров искусства, чтобы уяснить, какую актуальную значимость сохраняют они для современности, поскольку являются прежде всего памятниками (часто единственными), которые в подчеркнуто эмоциональной форме свидетельствуют о жизнедеятельности прошлых эпох, о социальных процессах и событиях из жизни тех поколений, при которых они были созданы. Поэтому по ним во всей возможной многогранности и воссоздается потомками культура прошлых эпох в единстве ее материальной и духовной сторон. Даже тогда, когда от этой эпохи сохранились свидетельства историков и научные трактаты, политические и религиозные доктрины, кодексы нравственности и морали, объединить все это в целостность, изоморфную к жизнедеятельности, казалось бы, безвозвратно прошедшей эпохи, может искусство и только искусство. Происходит это потому, что искусство доносит до нас не просто сведения о фактах истории, событиях и научных открытиях. Шедевры искусства несут через века значение и смысл жизни, каким он представлялся человеку той эпохи не только в общеродовом плане, но и в личностном переживании значимости, и в смысле своей жизнедеятельности, своей борьбы за надежды и идеал, из чего выкристаллизовываются в конечном счете мысли, чаяния, переживания и борьба за будущее или против него тех или иных людей, сословий, классов, народов, государств.

«Значимость искусства как универсального языка человеческой культуры, – делал справедливый вывод А. Н. Илиади, – закреплена в художественно–образной структуре его конструкций, делающих его в наиболее полной степени из всех языковых систем, известных человечеству (естественных языков, языков науки), доступными для воспитания человечества в целом, причем не только вне этнических или государственных границ данной эпохи, но и в последующие века. Тем самым устанавливается своеобразный диалог между различными поколениями, актуализирующий опыт протекшей жизнедеятельности и создающий возможность дальнейшего «рывка» в социальное будущее с плацдарма этого актуализированного опыта».[355]

Таким образом, искусство как универсальный язык культуры есть, с одной стороны, воспроизведение этой культуры в ее специфических системах, т. е. воспроизведение конкретно–исторического образа жизни людей различных эпох и этнических регионов, а с другой – утверждение и развитие отражаемого образа жизни, отражаемой культуры. Это сложный механизм диалектики культуры и искусства, образа жизни и его художественной равнодействующей.

Искусство, являясь универсальным языком культуры, особой знаковой системой, использует различные знаки. Но знаки именно художественные.

Знак художественный – термин, обозначающий реальность не в чисто предметном бытии искусства, а скорее в его функционировании.

В силу этого исходной становится не проблема знака как такового, а проблема вычленения знакового многообразия, проявляющегося прежде всего в социальном бытии – потреблении, восприятии искусства. Элемент художественной формы, будь то мелодический оборот, архитектурная деталь или обособленно рассматриваемое изображение отдельного предмета в живописи, имеет четыре свойства знака:

1) он обладает значением;

2) информирует нас о чем–то отличном от него;

3) употребляется для передачи информации (хотя и не обычной, а окрашенной эмоционально–эстетическим отношением автора к репрезентируемому);

4) функционирует в знаковой ситуации (пока произведение не воспринято нами, оно не существует для нас как явление искусства). Поэтому такой элемент как будто бы можно назвать художественным знаком.

Но еще четыре свойства отличают этот художественный знак от обычного. Каждое средство в искусстве весьма многозначно, в то время как знак единичен и устойчив по значению. Многозначность каждого из выразительных средств искусства имеет двоякую природу. Его различные значения зависят, с одной стороны, от ситуации и контекста, в которых оно применено (Е. Басин называет такую полисемию «речевой»), а с другой – от его истолкования воспринимающими индивидами («языковая полисемия»). Оба вида полисемии не являются целиком произвольными. Как пишет Басин, произведения искусства всегда воспринимаются не только глазом индивида, но и через него глазами «общественного субъекта» – общества. Вот почему «языковое» значение произведений искусства во многом определяется обществом и относительно не зависит от индивида. Таким образом, в искусстве, помимо «речевого» значения и «речевой» полисемии имеется языковое значение – относительно устойчивое социальное и общезначимое.[356] Тем не менее многозначность выразительных средств искусства остается неоспоримым фактом. Как в музыке, так и в живописи, да и в любом виде искусства, знак не может быть однозначным. Содержание (значение, которое вкладывает в него автор) прочитывается адресатом не всегда полностью адекватно. Иногда содержание это может быть даже более полным, нежели задумывал сам автор. Часто же содержание, которое извлекает воспринимающий, уже того, которое имел в виду художник. Специфика музыки заключена в том, что большое значение при восприятии имеет исполнение. Хорошо известны случаи, когда первое исполнение решало судьбу произведения. И даже тогда, когда мы смотрим лишь нотный текст, мы невольно выступаем в качестве интерпретатора. (Впрочем, и при восприятии живописного холста мы являемся определенным образом его интерпретатором.) Не случайно для композитора так важно исполнение его произведений. Второе отличие художественного знака состоит в том, что он не может быть выделен из данного контекста и без изменений использован в другом контексте, как это характерно для обычного знака. Наконец, самые главные отличия – это большая самостоятельная роль формы художественного знака и ее иное соотношение с содержанием, чем у обычных знаков. У них в большинстве случаев материальная форма произвольна по отношению к значению. В искусстве же даже при небольшом изменении формы изменяется и содержание. Нам не безразлично, например, в каком регистре, каким инструментом, в каком темпе исполняется та или иная мелодия, не говоря уже об изменении в ней хотя бы одного–двух звуков. Точно так же без ущерба для содержания нельзя переставить слова в стихах, изменив тем самым ритм, или заменить какое–либо слово его синонимом. Одна из причин невозможности получить полное представление о живописном полотне по репродукции заключается в изменении, даже при высоком уровне техники, всех элементов формы, цвета, фактуры и т. д. Вот почему понятие «знак художественный» может применяться лишь как метафорическое.

Поскольку нас интересует характер соответствия художественных знаков формам реальных предметов, из всех существующих многочисленных классификаций знаков мы берем ту, которая основана на разделении знаков по их типу соотношения с денотатами (ее впервые предложил Ч. Пирс). И хотя сегодня семиотика далеко ушла от теории Пирса и часто весьма критична по отношению к ней, такого рода классификация знаков может помочь во многом объяснить специфику художественных знаков. С этой точки зрения знаки делятся на три группы:

1) знаки–изображения (иконические знаки);

2) знаки–признаки (симптомы, индексы, индикаторы);

3) условные знаки (знаки–символы).

По аналогии с этим и среди художественных знаков можно выделить три основных типа: художественные изображения, которые будут близки классическим знакам–изображениям, художественные «выразительные приемы» (включая интонационные знаки) и художественные «символические средства». Термин «символ» многозначен и в разных сферах имеет различный смысл. Поэтому следует учитывать, что здесь он употребляется лишь в одном из многих смыслов, а именно как обозначение элементов художественной формы, которые аналогичны условному знаку и которые должны быть сопоставлены с типами знаков вне искусства. Однако, прежде чем провести такое сопоставление, надо сделать существенную оговорку. Следует подчеркнуть исключительную приблизительность, условность предложенного разделения художественных знаков, вытекающую из многозначности и многофункциональности каждого из них. Конкретное художественное средство, примененное в том или ином произведении искусства, характеризуется одновременно и с изобразительной, и с выразительной, и с символической (условно–знаковой) сторон. Художественное изображение и художественное символическое средство одновременно всегда являются в какой–то мере и выразительными приемами, поскольку эмоциональная выразительность есть неотъемлемое, обязательное качество всякого искусства и «пропитывает» собою насквозь всю ткань художественного произведения. Выразительный прием и символическое средство зачастую (хотя и не всегда, не во всех видах искусства) обладают хотя бы некоторыми признаками изображения. Наконец, изображения и выразительные приемы обязательно содержат черты условности, что сближает их с символическими средствами. Поэтому точнее говорить о совместном существовании трех типов художественных знаков.

По отношению к языку искусства и понятие знаковой системы может быть применено лишь частично.

Художественный язык имеет три свойства знаковой системы: связь существующих «знаков» и введение новых на основе правил, зависимость значения «знака» от его места в системе. Но другие свойства обычной знаковой системы ему не присущи. «Словарь» средств, применяемых в данном виде искусства, невозможно составить по нескольким причинам, и в частности, из–за того, что художник почти не использует уже готовые средства, созданные другими, а создает новые средства по образцу существовавших ранее. Следовательно, язык каждого вида искусства – это набор не готовых «знаков» («слов»), а лишь определенных типовых форм, от которых отталкивается автор при создании собственного языка, состоящего во многом из новых оригинальных элементов. При отсутствии таких элементов творчество художника воспринимается как банальное по языку, эпигонское, не имеющее самостоятельной ценности, хотя не раз возникали проекты создания словаря художественного языка, например, музыки на основе привязки его к естественному языку.

Еще одно отличие художественного языка от знаковой системы состоит в невозможности перевода созданных на его основе текстов на другой художественный язык. Здесь имеются в виду не общеизвестные случаи создания новых, самостоятельных произведений в одном виде искусства на основе образов другого вида (программное музыкальное произведение на сюжет стихотворения или картины, театральная инсценировка или киноэкранизация романа и т. п.), а именно переводы, целиком равнозначные оригиналу, способные его заменить.

Высказанное положение не опровергается общеизвестным фактом существования полноценных переводов с одного языка на другой в литературе. Дело в том, что при переводе прозы художественный язык (как система образных средств) вообще не меняется; иным становится лишь материал (вербальный язык). В поэзии же перевод становится уже видом самостоятельного творчества, так как при переходе к другому вербальному языку часть образных средств оригинала неизбежно видоизменяется. Впрочем, это относится и ко многим прозаическим произведениям, отмеченным высокой степенью поэтичности.

В разных видах искусства разные знаки могут иметь сходное содержание, и, наоборот, сходные знаки могут выражать разное содержание: искусство живописи и музыки – разные знаковые системы. Н. Н. Пунин по этому поводу писал:

То, что сказано однажды и именно данным языком, невозможно повторить, переведя на другой язык, – это закон для всего художественного творчества.[357]

Об этом же говорит и М. М. Бахтин. Правда, связывая невозможность перевода с одного языка искусства на другой с проблемой текста, Бахтин пишет:

…За каждым текстом стоит система языка. В тексте ей соответствует все повторенное и воспроизведенное и повторимое и воспроизводимое, все, что может быть дано вне данного текста (данность). Но одновременно каждый текст (как высказывание) является чем–то индивидуальным, единственным и неповторимым, и в этом весь смысл его (его замысел, ради чего он создан)… Всякая система знаков (то есть всякий язык), на какой узкий коллектив ни опиралась бы ее условность, принципиально всегда может быть расшифрована, то есть переведена на другие знаковые системы (другие языки). Но текст (в отличие от языка как системы средств) никогда не может быть переведен до конца.[358]

Опираясь на работы Ю. Г. Кона, Ю. М. Лотмана, А. Н. Сохора, П. Флоренского, М. Гаспарова и других, можно утверждать: искусство в целом и его отдельные виды, вернее сказать, их художественные языки – явления, аналогичные знаковым системам, но отнюдь не тождественные им. Искусство – это знаковая система особого рода, язык особого рода.

Все вышеизложенное помогает понять, как проявляют себя черты знаковости в искусстве.

Специфические способы воплощения содержания с помощью художественных знаков

Своеобразно в искусстве воплощение чувственных образов.[359] Из всех форм психического отражения чувственные образы характеризуются наибольшей степенью соответствия оригиналу (объекту), т. е. сходством с ним, так как их содержанием как раз и является изоморфное отражение пространственно–временной структуры объекта. Поэтому специфическую функцию знака–изображения, воплощающего такой образ, составляет сообщение о внешнем виде (или звучании) конкретного предмета, о его видимых (или слышимых) признаках. Назовем эту функцию познавательно–коммуникативной.

С такой функцией изображений мы сталкиваемся ежедневно. Так, фотографии в газетах дают нам представление о внешнем облике незнакомых людей, о том, как выглядит местность, в которой мы не бывали. Здесь на первый план выступает познавательная сторона рассматриваемой функции. Картинки на консервных банках или коробках с продуктами информируют нас об их содержании. Здесь главенствует коммуникативная сторона.

Очевидно, что степень полноты и точности изображения, его сходства с объектом может быть различной в зависимости от того, какая сторона познавательно–коммуникативной функции преобладает в данном случае. Если изображается неизвестный зрителю предмет с целью ознакомления с ним, т. е. осуществляется познавательная задача, то необходимым становится максимально возможное уменьшение условности. Так, скажем, рисунок (или фотоснимок) растения в ботаническом атласе должен быть как можно более сходным с оригиналом. В крайнем случае «познавательное» изображение может даже превратиться в точную копию объекта, стать его двойником, т. е. перестать быть знаком (образцы товаров на витринах). Изображение знакомого предмета, имеющее коммуникативную задачу, допускает условность в большей степени. К примеру, на вывеске, рекламном плакате, карте–путеводителе рисунки обычно отличаются относительной лаконичностью, упрощенностью, схематизированы и обобщены по отношению к натуре.

В искусстве наглядные образы также передаются с помощью изображений. Как и в жизни, их основная функция – информация о предмете, функция воспроизведения предмета. Но художник никогда не ограничивается этой познавательной задачей. Он всегда использует изображения и для того, чтобы вызвать мысли и эмоции. Соотношение же этих трех моментов бывает разным.

Иногда в изображении делается акцент на функцию воспроизведения. Тогда художник ставит перед собой задачу, прежде всего, воспроизвести реальные предметы. Например, первобытный живописец стремится максимально правдоподобно изобразить животное, чтобы рисунок выполнял практическую роль. Для художника этого времени очень важно показать повадки, окраску, характерные особенности животного с наибольшей точностью. Так, мадленские изображения животных в пещерах Испании и Франции передают животное почти в натуральную величину с поразительной жизненной убедительностью.

Если для чувственных образов специфическим способом воплощения является изображение, то для эмоций таким способом служат знаки–признаки.

Специфика эмоций как особой формы отражения состоит в том, что они не воспроизводят структуры объектов и не раскрывают их сущности, а выражают отношение к ним субъекта с точки зрения соответствия этих объектов его потребностям. Поэтому в практической жизни основная функция знаков–признаков, воплощающих эмоции, заключается в информировании других людей об отношении данного человека к событиям окружающего мира и в воздействии на их эмоциональную сферу.

Формами выражения эмоций являются жесты, мимика, пантомимика и интонации человеческой речи. Правда, все эти формы выражения эмоций могут быть объединены.

В искусстве специфическим способом воплощения эмоций служат «выразительные приемы», к которым относятся, во–первых, художественные средства (речитатив, пантомима и т. п.), которые имитируют реальные выразительные движения (интонации, жесты и т. п.), и, во–вторых, новые самостоятельные средства (мелодии, танцевальные па и т. п.), созданные по аналогии с реальными выразительными движениями, но не воспроизводящие последние.

Бывают интонации человеческого голоса, которые имеют чисто экспрессивное значение. Это интонации стона, плача, жалобы, радости и т. п. Когда они воспроизводятся в музыке, то воспринимаются нами уже не как изображения, а как выражение эмоции.

В изобразительном искусстве эмоция выражается не только воспроизведением реальных жестов, но и неизобразительными средствами: цветовой гаммой, композицией, пространственным ритмом и т. п. Экспериментально проверено, что «каждый цвет определенным образом действует на человека… Некоторые цвета возбуждают, другие, напротив, успокаивают нервную систему…» Красный цвет – возбуждающий, согревающий, оживляющий, активный, энергичный; оранжевый – веселый, жизнерадостный, пламенный, соединяющий радостность желтого с возбуждением красного; желтый цвет – теплый, бодрящий, веселый, привлекательный; зеленый – спокойный, создает приятное (уютное) настроение; синий (и голубой) цвет – спокойный, серьезный, нежный, печальный, тоскливый, мирный. К этому можно добавить самостоятельную экспрессивность линий и геометрических фигур: возбуждающее действие острых углов и ломаных линий, успокаивающее – плавных линий, овалов и т. п.

Максимальное использование в произведениях изобразительного искусства такого рода выразительных приемов ведет к их повышенной экспрессивности.

Помимо мимики и пантомимики, большую экспрессивную роль[360] в живописи играет цвет. Так, у Ван Гога цвет имеет насыщенное эмоциональное звучание. У Гогена упрощение формы компенсируется обострением цвета, способствующим эмоциональному воздействию его произведений.

Каждый цвет, вызывая определенное эмоциональное состояние, в картине предстает как знак–признак определенной эмоции. В. Кандинский в книге «О духовном в искусстве» дает такое соотношение цвета с эмоциями: желтый цвет будоражит, действует назойливо, а при охлаждении его синим приобретает оттенок меланхолии, ипохондрии. Желтый всегда излучает духовное тепло, а синий – впечатление охлаждения, синий цвет торжественный, формирует состояние сверхзеленой углубленности.

Чем теплее синий цвет, тем больше он пробуждает в человеке тоску по непорочному. Смешение синего и желтого дает зеленый цвет. Абсолютный зеленый – наиболее спокойный цвет – в конце концов становится скучным. Метафорически Кандинский так описывает зеленый цвет: «Зеленый цвет похож на толстую, очень здоровую, неподвижно лежащую корову, которая способна только жевать жвачку и смотреть на мир глупыми, тупыми глазами».

Характеризуя пассивность абсолютно зеленого цвета, Кандинский отмечает, что в царстве красок зеленый цвет играет роль, подобную роли буржуазии в человеческом мире – это «неподвижный, самодовольный, ограниченный во всех направлениях элемент». Красный цвет создает впечатление целеустремленной, необъятной мощи. Сатурн и киноварь сходны по своему воздействию с желтым, но лишены его безличного характера, поэтому, считает Кандинский, он пользуется такой большой любовью, широко распространен в народном орнаменте и национальных костюмах. Малиновый цвет – чистый и радостный, а фиолетовый таит в себе нечто болезненное и печальное. Не напрасно, замечает Кандинский, китайцы применяют его для траурных одеяний. Приведенные обозначения простых красок являются, по Кандинскому, временными и элементарными, а их тона передают более тонкую природу эмоциональных сторон души.

Специфически воплощаются в искусстве и мысли.

Мысль, в отличие от чувственного образа, не воспроизводит структуру отражаемого явления, а обобщенно выражает ее, выделяя связи и отношения между ее элементами и отражая их взаимосвязь в виде функций.

На уровне понятийного мышления появляются максимальные возможности освобождения познавательных форм от двух видов ограничений, неизбежных на более низких уровнях. Во–первых, преодолевается (хотя и не до конца) ограниченность познания, связанная с его субъективностью, которая относительно велика на уровне образного мышления, где в основе лежит эгоцентрическая «система отсчета», т. е. нельзя полностью отвлечься от воспринимающего субъекта (особенно если отражаются отношения между объектом и этим субъектом). Во–вторых, преодолевается такой источник ограничений, как модальность образной мысли, обязательная связь с физическими свойствами носителя информации (зрительный характер, слуховой и т. п.).

Таким образом, по мере движения от ощущения к мысли внешние формы предметов отражаются все более неполно, ограниченно, зато знание о связях и отношениях предметов становится все более полным, менее ограниченным. Этим и определяется основная функция мыслей – раскрытие сущности явлений.

Специфическим способом выражения мыслей служит язык как система условных знаков. Правда, язык не целиком условен. Слово в своем звучании может наглядно воспроизводить, изображать звучание обозначаемого объекта, и тогда оно есть безусловное выражение мысли, понятное даже не знающему данного языка. Имеются в виду слова звукоподражательного типа, обозначающие звучание и воспроизводящие, изображающие его: тик–так, ку–ку, мяу–мяу, звуки, подражающие шипению, свисту и т. п. Однако таких слов в любом языке очень мало, и их применение ограничено их собственным значением.

В искусстве специфическим способом воплощения мыслей (понятий) служат символические средства, аналогичные условным знакам.

Так, в музыке в роли символических средств могут выступать различные мелодические (реже гармонические или ритмические) обороты и целые темы, основное значение которых нельзя воспринять в достаточной мере, если не знать, какой понятийный смысл придал им композитор. Таковы, например, лейтмотивы кольца и копья в «Кольцо нибелунга» Вагнера, темы роковой обреченности (судьбы) в «Кармен» Бизе, «Пиковой даме» Чайковского, «Ромео и Джульетте» Прокофьева, темы «мирового духа» в ряде опусов Скрябина и многие другие. Одни из них созданы авторами данных произведений, другие переходят от композитора к композитору, прочно закрепившись в исторической традиции музыки.

Для того чтобы понять смысл такого рода символов, надо его знать. В опере композитор обычно помогает слушателям понять этот условный смысл, дает «подсказки» с помощью текста или действия. Так, Вагнер, связывая определенный лейтмотив с каким–либо абстрактным понятием, как бы «оповещает» об этом слушателей путем неоднократного повторения его с соответствующими словами или в такой сценической ситуации, из которой становится ясно его значение. В инструментальной музыке для расшифровки тем–символов композитор прибегает к помощи программы (произведения Листа, Чайковского, Скрябина и многих других).

Есть такого рода темы, смысл которых можно понять, лишь зная традицию их использования. Возникает вопрос, остается ли у слушателя возможность понять смысл «символического средства», если он не знает ни сценической ситуации или слов, ни программы, ни традиций?

Если бы перед нами был условный знак, примененный в реальной жизни, то никакое понимание его не было бы возможным без предварительного знания, договоренности о его значении, без вспомогательных факторов. Но в искусстве всегда присутствует эмоциональная основа, всегда сохраняется выразительность, воздействующая на воспринимающего. Любое «символическое средство», если оно есть средство художественное, имеет и экспрессивное значение.

В живописи примеры использования условных знаков (символов) для непосредственного воплощения мыслей (понятий), отвлеченных абстрактных идей чрезвычайно характерны для ХХ в., искусство которого отличается, по выражению А. Гулыги, «максимальной интеллектуализацией».

В широко известном «Черном квадрате» К. Малевича элементарные, простейшие основы живописи осмысливаются как первоосновы сложного соотношения формы и цвета, но полотно характеризует переход к принципиально новым формам постижения мира, когда художник, прорываясь в космическое осмысление Вселенной, задолго до космических исследований вторгается в такие понятия, как «черная дыра», космические пространства.

Концентрируя в себе бесконечное всемирное пространство, картина «Черный квадрат», безусловно, отражает всеобщие закономерности, присущие миру. Это новый язык мышления в формах и красках, но не метафорический, как мы привыкли его традиционно воспринимать, а система абстрактных средств, призванных отразить отвлеченное содержание. Правда, рождаются эти средства на основе реальности, вырастая из изображений. Последующие работы направления, названного Малевичем супрематизмом, продолжили идею преодоления земного притяжения не иллюзорными средствами, а на основе движения форм.

Когда то или иное средство оказывается органичным для определенного вида искусства, оно широко в нем распространено, и наоборот. Поэтому для живописи естественно преобладание знаков–изображений, в музыке – знаков–признаков. Условные знаки (символы) в музыке встречаются чаще, потому что музыка по сравнению с живописью носит более отвлеченный характер, напрямую связана с абстракциями (не случайно музыка очень близка математике), и потому применение в ней таких средств легче и проще, чаще и полнее. Что же касается опыта ХХ в., то и здесь благодаря общей интеллектуализации, характерной для нашей эпохи, мы видим на протяжении всего столетия интерес к таким средствам выразительности. Однако этот интерес постоянно находится в динамике: то возрастает, то вдруг внезапно забывается. Вспомним, как после оглушительного интереса к абстрактному искусству и художники, и публика стали ориентироваться на прямо противоположные ему направления – поп–арт, гиперреализм и т. д.

Да и сегодня обе эти тенденции – стремление к абстрагированию, с одной стороны, и, наоборот, к максимальному, точному воспроизведению видимого мира, с другой – сосуществуют; в определенных случаях начинает преобладать одно либо другое. Такое динамическое состояние объясняется детерминантами общественных структур, так как искусство – чуткий барометр общественных идей, предсказывающий и объясняющий очень многое.

Но каждый раз возвращение к органичным для живописи средствам выразительности всегда оказывается обогащенным исканиями в «сопредельных областях». Никогда эти искания не проходили бесследно и всегда способствовали обогащению языка искусства живописи.

Неспецифические способы воплощения содержания с помощью художественных знаков

Чувственные образы в искусстве передаются не только с помощью знаков–изображений, но также с помощью знаков–признаков и условных знаков.

Наглядные образы (представления), особенно в выразительных, неизобразительных видах искусства, таких как музыка, танец, архитектура, воплощаются на каждом шагу с помощью выразительных приемов. Так, в музыке мы часто встречаемся с «картинами» природы, воссозданными главным образом с помощью не звукоизобразительных средств, а мелодии и гармонии, которые рождают настроение, соответствующее данной картине. Таковы многие ноктюрны Шопена, пьесы Чайковского из фортепианного альбома «Времена года». В этой музыке очень правдиво и тонко выражены различные эмоциональные состояния, вызванные созерцанием тех или иных явлений природы и быта.

На основании этих состояний слушатель может представить себе, увидеть «внутренним зрением» соответствующую картину, но в воображении разных слушателей под воздействием одних и тех же «музыкально–эмоциональных зарисовок» возникают весьма различные образные представления. Один воображает себе лужайку, залитую солнцем, другой – море в спокойную лунную ночь… Общим здесь будет только настроение, а ассоциации между настроениями и предметами в силу их субъективности, произвольности оказываются весьма многообразными.

Следовательно, связь между выразительным приемом (например, мелодией) и тем предметом, к которому он «отсылает» воспринимающего, оказывается в большой мере условной.

Наглядные образы могут быть выражены и с помощью символов, в частности, словесно, через описания. И опять в данном случае будет превалировать элемент условности. Описывая то или иное явление, мы лишь косвенно выражаем то или иное представление. Слово называет предмет или какое–либо его свойство, но не воспроизводит его (исключение – звукоподражательные слова). Поэтому при восприятии нами любого описания включается механизм ассоциаций, основанных на личном опыте и имеющих во многом субъективный характер.

Отсюда видно, что выражение представлений с помощью словесных описаний в целом достаточно условно, хотя и тут присутствует элемент безусловности, поскольку словесные обозначения, пусть не точно и не наглядно, но все же фиксируют реальные признаки предметов, которые примерно одинаково воспринимаются всеми людьми.

Поэтому при всем различии индивидуальных ассоциаций в них обязательно есть нечто общее, обусловленное самой действительностью и составляющее их ядро. В противном случае было бы вообще невозможно выразить представления с помощью описания. В живописи как изобразительном виде искусства воплощение наглядных образов с помощью опосредованных средств отнюдь не может быть закономерным. Однако в некоторых абстрактных произведениях такое возможно, но в силу индивидуальности такого видения все же достаточно редко представлено.

Что касается эмоций, то речь должна идти об их выражении с помощью либо знаков–изображений, либо условных знаков. Оба эти способа применимы в жизни, но в определенных масштабах. Из–за условности ассоциаций между эмоцией и предметом люди в жизни почти никогда не передают свои эмоции друг другу с помощью изображений, а используют другие средства, и прежде всего – это выразительные движения. Однако в искусстве экспрессивная функция изображения используется широко в связи с тем, что

полнота конкретного чувства наиболее адекватно выявляется не в понятиях, как это свойственно мыслям, а в образах… Именно потому, что искусство пользуется образными средствами, оно передает с такой силой и содержательностью чувства человека и оказывает такое эмоциональное воздействие на людей.[361]

Весь механизм эмоционального действия наглядных образов на человека строится на ассоциативной основе. Эмоции, вызванные этими образами, частично зависят от того, каково отношение данного человека к отображаемым в них предметам. Отсюда опять большая условность изображений, выполняющих преимущественно экспрессивную функцию, нежели изображений, где акцентируется чисто познавательная («воспроизводительная») функция. Сравним, к примеру, пейзажи Шишкина и Левитана. Если Шишкин тщательно выписывает все травинки, листочки, цветочки, так что они могут быть занесены в альбом ботаника, то у Левитана манера письма более обобщенная. Но зато как чувствуется в его картинах настроение, как задумывается зритель, умолкает перед картиной «Над вечным покоем» и как он выпрямляется, поддается ощущению торжественности, праздничности, широты и мощи перед его последней картиной «Озеро»!

В живописи и эмоции, и понятия чаще всего могут быть переданы с помощью изображений.

Эмоции могут быть переданы с помощью символов, т. е. они могут быть выражены словами без сопровождения их интонациями и жестами (например, письменная речь).

Для понятий (мыслей) неспецифическими способами воплощения в искусстве являются также знаки–изображения и знаки–признаки (в том числе выразительные движения).

Собственно говоря, в произведениях изобразительных видов искусства, обходящихся без слов или с минимальным их использованием, понятия не выражаются иначе, как через изображение конкретных предметов.

Изображение может служить выражением очень далеких ассоциаций. Так, в картине Джаспера Джонса «Ныряльщик» (1962) многие интерпретаторы усматривают намек на то, как в 1932 г., бросившись за борт корабля, покончил с собой американский поэт Харт Крейн. На это указывают все детали картины: у ныряльщика отчаянный, страдальческий взгляд, намеком же служит то обстоятельство, что слово yellow (желтый) в углу картины сокращено до слова yell (крик), а отсюда – ассоциации, которые оно вызывает.

Следует, однако, различать понятийную функцию каждого художественного изображения как его побочную функцию и использование изображения специально для воплощения более или менее отвлеченных понятий, когда понятийная функция становится главной.

Так, например, в первобытном искусстве эпохи мезолита, в отличие от мадленского периода, животные даются уже силуэтом, залитым черной или красной краской. Человеческая фигура изображена схематично, отдельными штрихами, но зато все изображения даны в динамике. Видимо, теперь для художника самым важным стало отобразить движение предметов, а не их облик в статике. Художники, стремясь выразить отвлеченные идеи, понятия, обращались к изображениям, имевшим определенное символическое значение, понятное и получившее распространение в ту или иную эпоху. Достаточно вспомнить символические изображения Средневековья.

Понятие можно передать также с помощью выразительных движений в жизни и выразительных приемов в искусстве. Сопоставление эмоциональных состояний, выраженных мимикой, пантомимикой, интонациями, их последовательность способны выразить некоторые идеи. Например, «радость торжествует над страданием», «раздумье – источник силы». Используемые при этом понятия вполне конкретны, так как каждое из них обозначает какое–то чувство.

В качестве эмоционального признака может выступать и цвет. Мы знаем, что каждый цвет обладает эмоциональной выразительностью, скажем, красный – возбуждает, зеленый – успокаивает и т. д. В древнерусской иконе колорит представлял собой набор «музыкальных звуков», репрезентируя определенные эмоциональные свойства.

В каждой культуре выработаны свои цветовые символические обозначения.

В музыке без помощи слов и изображений, только путем сопоставления эмоциональных состояний, можно выразить некоторые философские идеи – мысли–обобщения. «Путь к победе лежит через борьбу», «мечты рушатся при столкновении с действительностью», «любовь сильнее смерти», «источник силы личности—вееединстве с народом» – такие идеи мы найдем в чисто инструментальных, беспрограммных произведениях Л. Бетховена, Ф. Шуберта, П. И. Чайковского, Д. Д. Шостаковича. Но таким образом можно воплотить только те сравнительно немногие идеи, которые связаны с понятиями, относящимися к нравственным качествам, чертам характера, эмоциональным состояниям, т. е. те, которые целиком или хотя бы в значительной мере поддаются эмоциональному воплощению. При этом философская направленность замысла сказывается обычно на характере использования «выразительных приемов»: из них отбираются более обобщенные по форме.

Все вышеизложенное неизбежно подводит нас к мысли, что все средства выразительного искусства в той или иной степени условны. Наименьшей условностью обладают знаки–изображения. При переходе к знакам–признакам условность возрастает. И максимальной условности могут достигать условные знаки. Казалось бы, если это так, значит, живопись, где превалируют знаки–изображения, должна быть менее условным видом искусства, нежели музыка. Здесь, как мы видели, доминирующее значение приобретают знаки–признаки. Действительно, когда мы обращаемся к искусствам, то на первый взгляд кажется, что живопись более доступна для понимания, нежели музыка. И как часто люди, никогда серьезно не занимавшиеся этим видом искусства, смело берутся за его оценку. Такой смелости мы не наблюдаем в подходе к музыке. По отношению к ней нередко приходится слышать: «В музыке я не разбираюсь». Между тем и живопись и музыка – специфические языки, требующие определенной подготовки к их восприятию. Кажущаяся легкость, доступность языка живописи проистекает из постулированного нами выше положения, что в одном искусстве главенствующее значение приобретают знаки–изображения, в другом – знаки–признаки. Но это относится только к специфическим способам воплощения содержания. В данном разделе мы показали, что, помимо них, в любом виде искусства большое значение приобретают неспецифические средства воплощения содержания. При этом возрастает роль условности. Правда, следует отметить, что искусство, как и вся Вселенная, циклично. Амплитуда качаний от реалистического к условному отображению действительности и обратно может быть более длительной и более короткой (от 25 до 50 лет). В момент перехода как творцам, так и критикам очень сложно сориентироваться, какая тенденция ведущая. Если талант, творчество художника совпадают с доминирующей тенденцией, он становится знаменитым. Если нет, он непризнанный гений, которого могут оценить следующие поколения. Чаще такой художник пропадает в безвестности. Вот почему художнику надо жить долго, чтобы дождаться смены тенденций и оказаться в русле основного бренда эпохи. Именно поэтому искусствоведам лучше удается структурировать историю художественной культуры и намного сложнее оценить текущий момент.

Итак, культура представляет собой множество разнообразных семиотических систем, бывает выражена с помощью самых различных языковых средств. Ее семиотическое понимание раскрывает ее сущность и своеобразие с одной из важнейших сторон.

Вообще, культура и ее ценности, разные культуры, культура повседневности, культура, выражаемая в знаково–символических системах со всем традиционным и новаторским в ней, со всеми межкультурными связями и взаимодействиями существуют не в вакууме и развиваются вовсе не хаотично.

Культура, как бы мы ее ни понимали, бытует в неких пространствах и в связи с ними. Она так или иначе связана со временем. Связи культуры с пространством и временем в XX и XXI вв. стали вызывать повышенный интерес у философов и культурологов.

12. ПРОСТРАНСТВО И ВРЕМЯ В КУЛЬТУРЕ

12.1. Культура и пространство

12.1.1. Культура в пространстве и культурные пространства

Пространство по–разному понималось философами, физиками, математиками и трактовалось ими как некое вместилище, пустота, наполняемая сгустками материи, вещами и их отношениями. В земном, чувственном мире все действительно находится в определенном трехмерном пространстве, а с учетом временной координаты – четырехмерном. И то, что мы называем культурой, тоже находится в нем. На Земле пространственность реализуется как разнообразие геокосмической и географически ландшафтной реальности, особые протяженности, объемы, площади, разнообразие. И это чрезвычайно важно по отношению к культуре, а точнее к культурам, возникающим и развивающимся в конкретных физико–географических условиях.

Многие особенности культурной жизни обусловлены рельефом местности, ландшафтом и протяженностью территории. В истории культуры известны цивилизации различного типа: речные, морские, океанические, горные, степные, лесные, пустынные. Казалось бы, все это связано лишь с природными факторами. Но от них во многом зависит организация жизни, хозяйственный уклад, тип жилищ, способы сообщения, кулинарные предпочтения и технологии, верования, т. е. характер и формы культуры в целом. Так, бескрайность просторов или, наоборот, пространственная стесненность, зажатость, в значительной степени определяют своеобразие культур, их ценности и формы выражения.

Наряду с этим в жизни общества формируется то, что именуют социальным пространством – различные сложно организованные системы отношений, в которых и протекает жизнь людей. Это социальное пространство практически всегда социокультурно. Культура, возникая и развиваясь, порождает и изменяет те пространства, которые не совпадают полностью ни с физико–космическими, ни с физико–географическими, ни даже с собственно социальными пространствами, хотя с последними они связаны теснейшим образом.

Пространство, которое мы называем культурным, имеет не только внешние контуры, оно «расположено» в духовном мире социума и личности. Этот пространственный пласт, или объем, особенно важен, так как воздействует на мотивацию поведения людей.

Культурное пространство взаимодействует с географическим, экономическим, политическим, этническим, лингвистическим и информационным пространствами. Оно, как и все перечисленные, имеет свою специфику, особую конфигурацию и архитектонику, способы трансляции и динамику изменений.

Но что же все–таки представляет собой культурное пространство в отличие от пространств, в которых находится культура и с которыми она взаимодействует?

Культурное пространство – это поле (по аналогии с физическими полями), порождаемое взаимодействиями и воздействиями ценностей культуры и их систем.

Ценности культуры как специфические отношения между людьми, воплощаются, опредмечиваются в различных носителях и создают своеобразную духовную атмосферу. Если в архитектуре, скульптуре, музыке или словесности, а главное – в поступках людей так или иначе действительно воплощены вера, любовь, честь, красота, порядочность, вкус и т. д., то появляется пространственно–эмоциональная насыщенность, аура добра и милосердия, порядочности, благородства и изящества. Другими словами, появляется атмосфера, воздействующая на людей, которые живут в ней. Например, архитектура Санкт–Петербурга – это не просто красивые дома, а ансамбли, улицы, площади, в которых сконцентрированы ценности культуры.

Разумеется, из этого не следует, что все люди или даже большинство живущих в подобной концентрированной культурной среде соответствуют ей. Но благодаря пространственной концентрации ценностей культуры возможности духовного совершенствования и культурного развития явно расширяются. И не только возможности духовного совершенствования, но и тенденции к облагораживанию среды, или, по крайней мере, к сохранению культуры.

Несмотря на то что культура может распространяться повсеместно, она все же локализуется в так называемых центрах культуры, достигая там необычайной выразительности и действенности. Существует множество примеров такой исторической локализации. Это культура и Древнего Египта, и Древней Греции, и Парижа с его уникальной ролью культурной столицы не только Франции, но и всей Европы. Места локализации культуры постоянно меняются.

Но до сих пор, несмотря на то что цивилизация обеспечила колоссальные возможности для более равномерного, чем раньше, культурного развития, в различных точках планеты все еще остаются культурные центры и провинции. Причем там, где в наибольшей мере концентрируются овеществленные ценности культуры, чаще всего обострены и антикультурные процессы. Каждый из нас живет в определенном культурном пространстве, а точнее пространствах. Это связано с тем, что разные системы ценностей (их ансамбли) создают разные культурные пространства, которые взаимодействуют друг с другом, будучи частями более или менее целостного культурного пространства региона, страны, города, места.

12.1.2. Архитектоника культурного пространства

Пространство является жизненной и социокультурной сферой общества, «вместилищем» культурных процессов, главным фактором человеческого бытия. Культурное пространство имеет территориальную протяженность, в нем очерчены контуры культурных центров и периферии, столицы и провинции, городских и сельских поселений.

Россия – грандиозный культурный ансамбль народов, объединенных общим гражданством и территорией проживания. Культурное пространство объединяет эти народы, создавая неповторимый узор самобытных культур, сохраняя их уникальность и увеличивая притягательную силу энергетически мощной ауры. Культурное пространство включает ареал распространения национально–этнических языков, традиционные формы бытового и хозяйственного уклада. В нем сохраняются рецепты народной кухни, приемы воспитания детей, архитектурные и художественные памятники, региональные центры народного и профессионального искусства, религиозные конфессии, природные заповедники и исторические ландшафты, города–музеи и университетские комплексы науки и образования, места памятных исторических событий.

Культурное пространство России многомерно и не поддается унификации, ибо культура не может существовать как одномерная, универсальная, одинаковая для всех эпох и народов. Это противоречит ее природе и сущности, поэтому она сопротивляется всяким экспериментам, даже если их инициаторы исходят из благих побуждений.

Культура всегда существует как «дробное множество», объединенное в целостную систему, где все регионы взаимозависимы и дополняют друг друга.

Культурное пространство может выполнять собирательную функцию, т. е. способствовать объединению и сплочению нации, государства, всех социальных сил. Но возможна и другая модель, когда культурное пространство уменьшает «силы притяжения» между регионами, делая их обособленными и замкнутыми. Эта «рассеивающая» функция культуры значительно ослабляет и тормозит возможность интеграции народов и их стремление к взаимопониманию.

В России процесс социального реформирования и модернизации оказал существенное воздействие на состояние и перспективы развития культуры. Одни сферы распались, другие лишились государственной поддержки и должны были «выживать» самостоятельно, третьи приобрели новый статус и приоритет. Пока еще трудно предсказать, какими будут последствия этих перемен, их влияние на ценностные ориентации людей, особенно молодежи. Культура вышла из–под жесткого идеологического контроля, но попала в тиски финансовой зависимости.

Динамика культуры получила импульс для реализации плюралистической модели развития. Культурное пространство органично сочетает в себе историческую преемственность, непрерывность и дискретность. Оно создано многовековой деятельностью человека и напоминает «Древо Жизни», имеющее глубокие корни и разветвленную крону. В определенном смысле культурное пространство подобно природе, в которой многообразие сочетаний бесконечно.

Множественность проявляется во всех формах культуры, даже в языке, где преобладают общие понятия, словарный запас и грамматика, но при этом существует масса диалектов, сленгов, арго, особых смыслов и интонаций. Соединение всеобщего и особенного, подобного и единичного становится основой многообразия и многоликости культурного пространства.

Но было бы неправильно представлять культурное пространство в виде «лоскутного одеяла», где каждый кусочек имеет свою форму и окрашен в свой цвет. При всем разнообразии оно имеет общую конфигурацию, благодаря которой выполняет свое предназначение. Дискретность регионов вписывается в общий объем и архитектонику культурного пространства. Разнообразие отдельных местностей создает их неповторимый колорит и уникальность.

Изоляционизм так же опасен, как и унификация, стирающая своеобразие культур. Искусственное разъединение сужает сферу культурного пространства, нанося непоправимый вред духовному развитию народов и поколений. Культурные контакты – это живой диалог культур, который осуществляется повсеместно и по разным поводам, в будни и праздники, поскольку его основой является взаимный интерес к культуре и стремление людей к пониманию и взаимодействию.

Но такой диалог не всегда возникает стихийно. Он требует особого внимания, отношения и поддержки, объяснения различий между культурами и преодоления высокомерного возвеличивания одних культур и пренебрежения к другим. Иначе может начаться конфликт культур, который увеличивается в объеме, как снежный ком, и захватывает все новые и новые сферы общественной и личной жизни. Разделение культурного пространства на «своих» и «чужих» вызывает взаимную неприязнь, склоки, ссоры и ослабление сотрудничества. Отношения между народами могут стать такими, что спровоцируют социальную и психологическую агрессию.

Поэтому значение культурной политики, всемерно содействующей диалогу культур, очень велико.

В каждом регионе, будь то Север или Юг, Запад или Восток, культурное пространство имеет свои центры притяжения и ареал влияния. Это выражается в стиле застройки городов и сельских поселений, в укладе жизни, соблюдении обычаев и ритуалов, способе проведения праздников и встреч, в общении, интересах, предпочтениях и ценностях.

Исторически Санкт–Петербург сложился как многонациональный город, и каждый этнос внес свой вклад в создание общего «петербургского» стиля. Ю. М. Лотман в статье «Символика Петербурга и проблемы семиотики города» пишет о множественности образов и сравнений: русский Амстердам, русская Венеция, город А. С. Пушкина и Н. Гоголя, Ф. М. Достоевского и А. Блока;А. А. Ахматовой и И. Бродского… Петербург – это императорская резиденция и «колыбель революции», мужественный герой Блокады и центр науки, культуры, искусства. И все эти разные «города» объединены общим культурным пространством.

Ю. М. Лотман удивительно точно писал об этом:

Петербург сделался городом культурно–семиотических контрастов, и это послужило почвой для исключительно интенсивной интеллектуальной жизни. Петербург по праву может считаться уникальным явлением мировой цивилизации.[362]

Не менее интересный подход к описанию целостного пластически–пространственного образа Петербурга предложил М. С. Каган.[363] Он отмечает, что Петербург с самого начала развивался как взаимосвязь четырех главных подсистем: Улица—Площадь—Парк (сад, сквер) – Река (канал). В этом заключен ансамблевый принцип организации культурного пространства города.

Д. С. Лихачев обратил внимание на то, что для пространственной структуры Петербурга характерно сочетание трех уровней горизонтальной протяженности:

♥ уровня воды в реках;

♥ уровня набережных, улиц, проспектов;

♥ уровня приблизительно одинаковых по высоте крыш домов.

В поэтическом пространстве Петербурга Ю. М. Лотман отметил две особенности: призрачность и театральность. Они поддерживаются уникальным петербургским колоритом, мягкой цветовой гаммой, сочетанием водной магистрали Невы с многочисленными каналами, сезоном Белых ночей и удивительными закатами.

Театральность воплощена в архитектурных ансамблях исторического центра и кольце пригородов, органично дополняющих общее впечатление. Город воспринимается как огромная сцена, на которой разворачиваются праздничные спектакли и повседневная жизнь. Театральность требует от петербуржцев постоянного внимания к своей внешности, создает атмосферу праздничности и внутреннего протеста против неопрятности, запущенности, вульгарности и пошлости. Культурное пространство формирует тип горожанина и особый петербуржский стиль жизни: восприимчивость к классическому искусству, деликатность, веротерпимость, отсутствие национальной и социальной спеси, чувство собственного достоинства и преданная любовь к городу, к своей стране.

Культурное пространство страны – это «Дом», среда повседневного обитания людей. В нем они живут, работают, ходят за покупками, занимаются спортом, отдыхают, общаются между собой, учат детей, посещают храмы и театры.

Людям нравится, когда этот «Дом» прочный, надежный и безопасный, открытый, добрый и теплый, красивый и интересный.

Культурное пространство как «Дом» выполняет сакральную функцию защиты от невзгод, где человек может найти помощь и поддержку. Эта атмосфера соучастия и сочувствия особенно необходима человеку. Недаром многие так хорошо отзываются о приветливости петербуржцев–ленинградцев, которая стала знаком городской культуры.

Культурное пространство – это не только родные места и памятники культуры, но и чувство «родственной» близости населяющих его людей. Образы культурного пространства как «семейного гнезда», спасительного ковчега прочно укоренились в народном самосознании.

Духовная оторванность от «Дома», утрата связи и близости с ним даже при сохранении места жительства порождает чувство «бездомности».

В петербургском журнале «Ступени» были опубликованы «материалы Круглого стола», посвященного проблеме «Дома». В выступлениях обсуждалось несколько моделей, с помощью которых можно описать специфику организации жизни в культурном пространстве. Приведем некоторые из них.

«Дом–очаг». В таком доме нет места бездействию и лени, так как очаг нужно постоянно поддерживать и заботиться о нем. Он дает человеку приют и отдых, защиту и пропитание, общение и право быть самим собой.

Идея культурного пространства как домашнего очага есть у всех народов мира. И сейчас эта идея – построить «Дом» как универсальное здание нашего микро–и макрокосмоса – близка многим.

«Дом–очаг» – пока далекий идеал, но достичь его можно, хотя бы в пределах родного дома, края или города как малой родины.

«Дом–крепость». Его главным назначением является охрана культурного пространства от внешних влияний и посягательств. В его основе заложен архетип врага, который может нарушить покой, нанести вред, унизить достоинство. Поэтому главная забота обитателей такого дома – возведение крепостных стен, установка сторожевых постов, смотровых башен и пограничных полос. Идея «железного занавеса» тоже выражает архетип «Дома–крепости».

«Дом–тюрьма». Еще более отчужденная модель культурного, а скорее даже антикультурного, пространства. Его двери плотно заперты, и все обитатели живут в «запечатанном пространстве». Жизнь в этом «Доме» заторможена, труд бессмыслен, очаг не греет. Сила и диктат сторожей удерживают всех вместе. В таком пространстве все подвержены страху, постоянно ожидают коварства и предательства.

«Дом–кладбище». Также безрадостная модель. Из этого дома ушла жизнь, «отлетела» душа, погас очаг. Всюду тьма, грязь, разруха и запустение. Человек в таком пространстве чувствует бессмысленность своего существования, он одинок и бессилен. Тоска и уныние парализуют его волю и желание действовать. Покой и лень порождают равнодушие ко всему, человек влачит существование, находясь между жизнью и смертью.

«Дом–вокзал». Эта модель выражает отношение к культурному пространству как к временному пристанищу, укрытию во время скитаний.

Это «казенный дом», где лишь пользуются услугами, не внося ничего своего. Человек здесь только пребывает, а не живет полноценной жизнью. Он подчиняется заранее установленному порядку, зная, что его нарушение приведет к расплате. Ожидание перемен и желание покинуть временный приют определяют душевное состояние человека.

«Сумасшедший дом». Такой тип пространства, и вряд ли культурного, тоже заслуживает внимания. В нем есть относительный порядок, но его отличительной особенностью будет одиночество. В таком доме каждый слышит только сам себя и не способен к диалогу. В нем угасает очаг, дающий тепло, потому что никто не заботится об общем благе.

«Дом–келья». Это своеобразное одиночество и заточение. Созданное пространство намеренно отгорожено от внешнего мира. Люди довольствуются малым, все их помыслы направлены на служение идее личного духовного совершенствования и творчества. Такое пространство мало трогают бури и невзгоды, происходящие за его пределами. Больше всего ценится покой и возможность погружаться в привычные занятия и размышления.

«Дом–чаша». Воплощает стремление людей максимально насытить пространство многочисленными вещами, как полезными, так и бесполезными. Накопительство, стремление не отстать от других, «быть как все» делают дом холодным и временным пристанищем, так как никто не проявляет заботы о духовном благополучии.

«Дом как любовь». Это наиболее точное отражение самого главного назначения культурного пространства. Важен не только тот материал, из которого строится дом, но и те духовно–душевные отношения, которые дают возможность ощутить радость бытия. Такой дом начинают строить «с крыши», т. е. тех духовных ценностей, которые обеспечивают взаимное притяжение людей.

«Дом как любовь» определяет весь спектр человеческих отношений: к природе и материальному обустройству жизни, детям и старикам, историческим традициям и современному новаторству. Он выявляет духовные потенциалы человека и способствует их реализации. Культурное пространство должно быть «овеяно» любовным отношением, только тогда оно становится желанным.

Возможно, «Дом как любовь» – это и есть «дом как культура». Строят его сами люди, и от того, действительно ли этот дом – культура, зависит и мироощущение и поведение не только тех, кто его строил, но и тех, кто в этом процессе не участвовал, однако попал в это пространство. Культурное пространство – это своеобразное зеркало, которое отражает множественные модели «Дома». Некоторые из них весьма прочно укоренились в жизни, другие мелькают пунктиром, третьи вообще стали призрачными тенями прошлого.

«Дом» может быть богатым и бедным, ухоженным и запущенным, желанным и нелюбимым, добрым и злым, теплым и холодным, открытым и закрытым. Все зависит от насыщенности культурного пространства ценностями и динамики перемен.

Поверхностный прагматизм и вульгарный материализм нанесли большой ущерб культурному пространству России, вызвав распространение примитивизма и варварства. Разрушение городских и сельских храмов, осквернение исторических памятников, опрощение и засорение русского языка, беспорядочность застройки, загубленные водоемы и мертвые ландшафты, уничтожение старинных жилых кварталов, пренебрежение к русским национальным истокам и традициям народной культуры – все это нанесло колоссальный ущерб культурному пространству России. Потребуется немало сил и времени для его восстановления.

Культурное пространство – это национальное достояние России, и каждый несет ответственность за его сохранение и развитие. Преодоление социально–политических барьеров и усиление культурных контактов может стать основой процесса интеграции, постижения культурных ценностей как необходимого условия человеческого существования.

Культурное пространство и страны, и региона, и культурного центра изменяется. Будучи весьма динамичным в своем развитии, оно зависит от наших усилий, воздействий и взаимодействий.

12.1.3. Динамизм пространства и культурные контакты

В культурном пространстве возникают волны культурных контактов, исходящие из внешних или внутренних регионов. Византийская, татаро–монгольская, французская, германская, американская, турецкая, китайская, японская и иные волны влияний оставили заметный след в культурном пространстве России. Они могут затрагивать, казалось бы, автономные области, будь то мода на одежду, новинки техники, реклама товара, «заморские» продукты, породы собак, оформление офиса или городские вывески. Но в любом случае они меняют облик культурного пространства.

Вторжение иных культур всегда сопровождается целым комплексом перемен, то более кратковременных, то более длительных. Иногда со временем многие заимствования начинают восприниматься как собственные достижения.

В силу целостности культуры любые влияния не проходят бесследно, а влекут за собой немало изменений в других, казалось бы, отдаленных сферах культуры, изменяя образ мысли и жизни, создавая новые черты в облике человека.

Новая волна культуры, вторгаясь в традиционное культурное пространство, производит существенные перемены, меняя систему ценностей.

При контакте двух разнородных культурных пространств возможны следующие варианты перемен.

1. Утрата народом своей культуры под влиянием другой, располагающей либо большим авторитетом; либо более значительными средствами воздействия, либо особой привлекательностью, которая соответствует уже сложившимся ожиданиям и установкам. Этот процесс может протекать спокойно, постепенно меняя культурное пространство традиционной и самобытной культуры.

Но может быть и другая ситуация, когда предпочтения новых ценностей оттесняют собственную культуру на второй план. Это приводит к «отчуждению» и смене ценностей, утрате связи с историческими «корнями».

2. Под натиском новой культуры в культурном пространстве активизируются силы противодействия и защиты традиционной основы этнической самобытности, появляются призывы к борьбе с иноземным влиянием и утверждаются идеи «почвенничества». Примером могут быть идеи «западников» и «славянофилов».

3. Под влиянием культуры–донора в культурном пространстве возникают новые ориентации. Они меняют некоторые ценности, но сохраняют общий самобытный облик данной культуры. Например, такие частичные перемены произошли в культурном пространстве Японии.

4. Культурные контакты могут порождать возникновение совершенно новых культурных форм, которых не было ни в одной из взаимодействующих культур.

Процесс изменения, происходящий при контакте двух и более культур, в американской культурной антропологии был назван «аккультурацией» (Р. Линтон, М. Мид, М. Херсковиц). Этот термин широко используется в эмпирических исследованиях.

В последние годы возросло число исследований, посвященных изучению процессов «японизации», «русификации», «африканизации», «европеизации» и т. д. Причем исследовались формы заимствований и включений в европейскую или американскую культуру музыки, скульптуры, живописи других народов и постепенное расширение культурного пространства, возникновение принципиально нового культурного синтеза. Примером таких влияний могут быть распространение джаза, техники японской борьбы и индийской йоги.

Динамизм культурного пространства не исчерпывается лишь внешними влияниями и контактами. Культурное пространство постоянно меняет свои очертания, расширяется или сужается, насыщается новыми ценностями и культурными символами, освобождается от устаревшего, отжившего свой исторический срокивтожевремя реанимирует, реставрирует, возрождает «седую старину».

Оно никогда не остается пустым, и рассуждения о «вакууме» ценностей не отражают реальности, просто на смену прежним ориентирам приходят новые.

Культурное пространство «пульсирует» и «дышит», как живой организм. Оно обладает «аурой» магнетического притяжения, именно этим и объясняется паломничество к мировым культурным центрам, желание насладиться красотой памятников культуры. В этом пространстве сильны восходящие и нисходящие «токи», периоды хаоса и кризиса сменяются стабилизацией и гармонией, но эти циклы перемен всегда относительны. Иногда эти циклы растягиваются во времени, а иногда перемены совершаются и в короткие сроки. Цикличность таких изменений можно проследить по смене модных увлечений, популярности лидеров и кумиров, динамике ценностных предпочтений.

Культурное пространство обладает «пористой» структурой, т. е. очень древние, почти реликтовые пласты, артефакты способны подняться в современные слои культуры по внутренним «лифтам» и включиться в культурный процесс. Пути их подъема и движения из глубин древности трудно предсказуемы и не поддаются рациональному объяснению. Так происходит ныне с эзотерическими учениями, мистикой, астрологией, колдовством и шаманством. Они возникли в отдаленные эпохи, а теперь вновь оказались востребованными, захватив ареал в культурном пространстве современной цивилизации. Современная цивилизация породила и порождает особые разновидности пространств, в том числе и культурных.

12.1.4. Киберпространство – новый тип реальности

История мировой культуры убедительно свидетельствует об освоении человеком все более обширного пространства, о создании новых миров, которые трансформируются в новый тип виртуальной реальности или «параллельного мира».

Понятие «виртуальная реальность» сравнительно недавно вошло в научный лексикон и повседневную жизнь. Оно имеет ряд значений – это особая сфера информационной деятельности; способ расширения диапазона познания, средство моделирования возможных ситуаций; сфера общения и межличностных контактов, диалог культур и способ включения в мировое культурное пространство. Все эти и многие другие аспекты виртуальной реальности могут стать предметом специального исследования.

Информационное общество, век электронных технологий, глобальная информационная сеть Интернет, виртуальная реальность, «цифровая революция» – таковы лишь некоторые признаки и новые контуры культурного пространства современной цивилизации.

Еще совсем недавно о новой эре электроники дискутировали футурологи, их прогноз многими воспринимался как далекая утопия, но скорость распространения новых информационных технологий превзошла все ожидания.

Американский социолог А. Тоффлер отмечал:

Шквал перемен не только не стихает, но все больше набирает силу. Перемены охватывают высокоразвитые индустриальные страны с неуклонно растущей скоростью. Их влияние на жизнь этих государств не имеет аналогов в истории человечества.[364]

«Киберпространство» – новый термин, характеризующий информационные технологии. Оно включает ареалы распространения языков общения, средства передачи информации и трансляции культурного наследия на основе компьютерных технологий и сети Интернет. Киберпространство постоянно расширяется, включая в свою орбиту все новые регионы и социальные группы. Оно увеличивает интеллектуальные и эмоциональные ресурсы человека, его познавательные, творческие и коммуникативные возможности.

Киберпространство приобретает транснациональный характер, создает свободную зону в мировой культуре и цивилизации, независимую от пограничных кордонов, экономических пошлин, политических запретов и цензуры. Мощность информационных потоков стимулирует развитие культурных контактов, открывает возможность реального диалога с массовой аудиторией и одновременно создает ситуацию предельно индивидуального общения.

Поиск необходимой информации в национальных библиотеках мира, доступность архивов и фондов, ознакомление с коллекциями музеев разных стран и детальное их изучение, расширение круга личных знакомств и ускорение переписки на основе электронной почты – таковы лишь некоторые преимущества киберпространства. Моделирование виртуальной реальности средствами когнитивной графики создает новое представление о картине мира, альтернативных формах и путях развития ситуаций. Оно стимулирует художественное творчество, порождая новые ассоциации и фантастические образы, развивая воображение и проектирование.

Возможности Интернета как глобальной «паутины» иногда сравнивают с великими географическими открытиями, которые содействовали сближению народов и культур. Владение информационным пространством приобретает значение «новой собственности», влияющей на мировое признание, общественный авторитет и лидерство.

Борьба за источники информации, скорость передачи и принятия сообщений становится основой конкуренции в принятии экономических и политических решений. На этой основе создаются особые сообщества со своими правилами игры, ценностями, нормами, законами, стилем общения и символикой поведения. Информационное пространство учит человека в сжатые сроки проводить мысленный эксперимент, моделировать многообразные варианты развития ситуаций в различных сферах деятельности и принимать оптимальные решения, выбирая для этого соответствующие средства. Искусственная реальность, созданная действиями оператора, позволяет наблюдать происходящие в ней изменения, проверять гипотезы и ставить эксперименты.

Это находит применение как в естественных, так и в гуманитарных науках (экономике, финансовом деле, политике, криминалистике, дипломатии, истории культуры, рекламе и искусстве).

В сфере художественного творчества виртуальная реальность «населяет» мир фантастичными образами, которые стимулируют воображение при создании новых музыкальных и живописных композиций, танцевальных сюжетов, литературных и поэтических форм.

Все это в значительной степени активизирует интеллектуальную деятельность, заставляет искать альтернативные варианты и освобождает сознание от привычных стереотипов. Человек, погружаясь в виртуальное пространство, сохраняет при этом все признаки «живого» общения и сопереживания, подключает эмоции и имитирует реакцию среды. Нередко возникает уникальная ситуация, абсолютно новая и ни на что не похожая, а поиск решений сопровождается ответственностью и риском.

Еще предстоит более обстоятельно изучить социальные, психологические и культурные последствия взаимодействия человека и кибер–пространства. Возможно, что при этом обнаружатся как позитивные, так и негативные влияния на личность, поскольку созданный виртуальный мир имеет чрезвычайно широкий спектр действий.

Известный итальянский писатель и публицист Умберто Эко во время посещения России прочитал лекцию под названием «От Гутенберга к Интернету». На вопрос, является ли Интернет только инструментом, облегчающим работу и общение, или все же он новая метареальность, Эко ответил:

Вне всякого сомнения – это новая реальность. И сегодня мы не в состоянии предугадать, куда она нас заведет.

Не так давно Интернет объединял всего лишь 2 миллиона человек, потом – 20, теперь – уже 200 миллионов. При таких темпах развития почти невозможно давать какие–то разумные прогнозы. Абсолютно непредсказуемо, каким будет воздействие, которое Интернет окажет на страны третьего мира. Например, сегодня в Индии или Китае он играет куда более важную роль, чем в Европе, поскольку является почти единственным средством, с помощью которого осуществляется контакт между культурами.

Сейчас трудно об этом говорить, но не исключено, что развитие кибер–пространства будет иметь не только положительные, но и негативные последствия. С одной стороны, в странах, где у власти находятся диктаторские режимы, увеличение количества информации – это прямой путь к революции. С другой стороны, избыток информации не сулит ничего хорошего. Слишком много – это все равно, что ноль. Раньше я шел в библиотеку, вспоминает Эко, рылся в каталогах, выписывал себе две–три книги по интересующей меня теме, нес домой и читал. Сегодня я лезу в Интернет и с одного–единственного запроса получаю десять тысяч названий, и что прикажете с ними делать? В подобной ситуации десять тысяч книг равнозначны нулю. Однако книги никуда не денутся, заверил писатель, хотя бы потому, что Интернет пока что нельзя читать «лежа в ванной», а книги можно. Безусловно, пророчества насчет «смерти» книги сильно преувеличены. Они неоднократно возникали в истории, а книга продолжала жить и радовать людей. Дело заключается не просто в замене одного средства массовой информации другим.[365]

Компьютер несет с собой новые культурные нормы, иные ментальные стереотипы и житейские привычки. Уже сегодня все чаще вместо привычного понятия «читатель» употребляется «пользователь» специальных программ, участник виртуального действия, которое может разворачиваться каждый раз непредсказуемо, по закону случайных чисел, как в лотерее. И это, несомненно, будет доставлять интеллектуальное удовольствие, как когда–то было наслаждением «рыться в книгах» или перебирать их на полках.

В Интернете «есть все» (горячие новости, сенсации, столичные и провинциальные газеты и журналы, котировка акций на мировых биржах и процент по займам, курс валют на данную неделю и расписание международных рейсов). Не отходя от компьютера, можно встретиться с президентом, задать ему вопрос и получить ответ. Можно назначить свидание и обсудить самые волнующие проблемы.

Компьютер меняет привычный ритм труда и отдыха, создавая особую зону то ли работы, то ли досуга. Но почти всегда «человек за компьютером» вызывает почтение и уважение. Это сродни тому священному трепету, с каким в недавнем прошлом относились к «человеку грамотному».[366]

Споры о влиянии компьютеризации на социальную и культурную жизнь общества становятся все более напряженными и острыми, а восторженная эйфория сменяется обсуждением серьезных проблем.

Уже сейчас на первый план выдвигаются вопросы законодательного регулирования пользования Интернетом, внесения соответствующих корректив в авторское и международное право, запрета пиратства и плагиата, сбора и распространения компрометирующей информации и ложных сведений, проведения нелегальных операций.

Определенную трудность представляет исчисление экономических затрат и установление платы за услуги.

Неравномерность распространения Интернета в разных странах и районах, социальных и возрастных группах увеличит дифференциацию культурного уровня, различия между поколениями. Они будут жить в разных культурных мирах, использовать разные источники информации, иметь разные возможности для творчества. Интеллектуальные ресурсы у одних групп будут развиваться быстрее, чем у других, и это создаст неравенство на начальных этапах профессиональной деятельности.

Особенно сложно прогнозировать влияние Интернета на моральные ценности и психологические установки личности, ее эмоциональную сферу. Самодостаточность и одиночество, замена реального общения виртуальными контактами, возможность спрятаться под маской анонима или создать вымышленный образ, вступить в игру и уклониться от ответственности – все эти новые грани человеческих отношений требуют обсуждения. В этих условиях возникают эмоциональные стрессы, дисгармонии, драмы и конфликты, депрессии и неуверенность в себе, страхи и новые комплексы.

Широко обсуждаются медико–биологические проблемы охраны здоровья, режима труда и отдыха, способы психологической защиты, коррекции зрения и снятия напряжения.

Под влиянием компьютеризации меняются личные предпочтения и интересы, ценностные ориентации и жизненные позиции, настроения и взгляды. Новая среда обитания в виртуальном пространстве, расширение сферы коммуникаций, изменение интеллектуальных и эмоциональных ресурсов личности оказывают влияние на процесс возникновения новой формы ментальности, человека современной цивилизации.

12.2. Культура и время

12.2.1. Хронотоп культуры

Пространство и Время являются необходимыми координатами исторического исследования культуры. Каждый факт, событие, памятник или открытие в истории культуры всегда имеют достаточно четкие пространственные и временные контуры, обозначенные ответами на вопросы «где» и «когда». Единство этих двух жизненно связанных координат выражено в понятии «хронотоп». Этот термин получил широкое признание в философии для определения духовного и исторического измерения природы и общества; в психологии для понимания процесса становления и развития человека.

Понятие «хронотоп» получило широкое распространение в трудах эстетика и культуролога М. М. Бахтина.[367] Анализируя творчество Ф. М. Достоевского и Ф. Рабле, он отмечал особенность субъективного переживания пространства и времени в разных исторических эпохах и культурных ситуациях.

Действительно, человек может чувствовать, как останавливается время и сжимается пространство, и как оно же способно мелькать и расширяться. В работе «Формы времени и хронотопа в романе»[368] и многих других трудах М. М. Бахтин отмечал наличие множества смыслов хронотопа, которые отражают многослойность и полифонизм культуры. Раскрытие этих культурно–исторических смыслов отношения к пространству и времени становится основой диалога в разных культурах, стимулирует понимание и переживание культурных ситуаций прошлого, взаимное общение. Далекие культурные миры преодолевают пространство и время, становятся близкими и понятными. Бахтин вводит понятие «большого времени» истории мировой культуры, которое способно выводить из далекого прошлого разные события, сюжеты, ценности и биографии и восстанавливать, «воскрешать» их жизненный смысл и значение, тем самым сближая историю и современность.

В культуре нет ничего «абсолютно мертвого», как писал М. М. Бахтин. Эта мысль является основой диалога культур и доступности ушедших эпох для понимания людьми исторически иного пространства и времени. Бахтин создает Образ Диалога мировых культур, в котором на равных правах участвуют и исторический памятник, и его автор, и современный читатель, слушатель, зритель.

Для более подробного исследования различных свойств и образов Времени как категории историко–культурного анализа, отделим друг от друга пространство и время, учитывая их единство в культуре.

12.2.2. Модели времени в науке

Время обладает целым комплексом всеобщих признаков, которые проявляются в космосе, природе, обществе, культуре и человеческой жизни. Ничто не может оказаться вне его объективных свойств. Время имеет длительность, ритм и темп, последовательность смены отдельных этапов и необратимость. Оно «течет» от прошлого к будущему, и его бег ни на миг не остановить. В истории культуры эти объективные свойства времени всегда вызывали субъективное стремление замедлить или ускорить его неумолимое движение, повернуть его назад, стереть из памяти отдельные периоды, приблизить будущее, перескочить через этапы. Легенды и мифы об эликсирах молодости, о вечной жизни, параллельном мире «Зазеркалья» лишь подтверждают утопичность подобных желаний.

Мыслители разных эпох много спорили о сущности времени, и эти дискуссии продолжаются до сих пор. Вот некоторые из спорных вопросов.

♥ Является ли время объективным свойством или произвольной мыслительной конструкцией, созданной по человеческому замыслу?

♥ Имеет оно единую систему измерения или множество различных способов, не сопоставимых друг с другом, и потому в разных культурных мирах время не только отсчитывается иначе, но протекает по–разному?

♥ Возможно ли «накопление» времени, создание его запаса и последующего использования, или время уходит безвозвратно, растрачивается впустую?

♥ Как различаются между собой физическое, астрономическое, биологическое, историческое, социальное, культурное и личное время? Существуют ли между ними взаимосвязи?

Время как категория бытия всегда привлекала внимание ученых (Галилея, Ньютона, Эйнштейна). Механическая идея длительности и последовательности опирается на представление Аристотеля о том, что время есть число движения. Время – это определенное расстояние между двумя точками, которое необходимо затратить в процессе движения. Время можно представить в виде непрерывной линии длящихся процессов, разделенной на отдельные отрезки. В известных «Апориях» античного мыслителя Зенона об Ахиллесе и черепахе, в афоризме «летящая стрела покоится» выражено представление о времени как процессе, имеющем длительность и размерность. Модель времени как рисунка интервалов, отрезков, моментов между непрерывно текущей длительностью, которая имеет вектор движения от прошлого через настоящее к будущему, является самой распространенной в культурах разных исторических эпох.

В науке XIX в. эти представления о сущности времени были дополнены.

Благодаря теории относительности Эйнштейна эта классическая модель времени была существенно изменена. Она поставила время в зависимость от скорости движения: чем выше скорость перемещения в пространстве, тем медленнее идет время по сравнению с другой системой, движущейся с иной скоростью. Это положение касалось в первую очередь физических объектов, но может быть распространено и на социальную сферу. Новое понимание времени изменило представление о его свойствах. Возникли понятия многомерности, обратимости, разветвленности, возможности движения «вспять», взаимопревращения причины и следствия, удвоения событий во времени, понятия суперпространства, «черной дыры», асимметрии, запаздывающих и опережающих полей.

Оригинальную модель времени предложил физик Н. А. Козырев. Он предположил, что течение, или ход, времени – это физическая величина, которая может быть источником механического движения всех тел мира, в том числе скрытой причиной непрекращающегося свечения звезд во Вселенной. Время обладает не только геометрическими свойствами, оно так же образует силовое поле, которое может воздействовать на физические системы и становиться активным участником мироздания. Этот вывод был признан крамольным и не согласующимся с диалектическим материализмом. На долгие годы его гипотеза была забыта и лишь теперь к ней стали возвращаться.[369]

Идеи В. И. Вернадского о том, что реальное время создается движением жизни, вызывают несомненный интерес. Время идет в ту сторону, в какую направлены жизненный порыв и творческая эволюция, поскольку это является основным условием существования Мира. Назад процесс идти не может, утверждает В. И. Вернадский: «Время есть проявление созидания творческого мирового процесса».[370] Вся история Земли есть история биосферы. Это означает, что биологическое время или жизнь совпадает с возрастом планеты и, по современным данным, колеблется в пределах 4–5,5 миллиардов лет. Изучение времени в живых системах выдвинуло на первое место проблемы ритма процессов, роста, самоисцеления и самовозобновления жизни на основе взаимодействия внешних и внутренних факторов.

Оригинальную гипотезу о роли и сущности времени в культурно–историческом процессе высказывал в 20–е гг. русский ученый В. А. Муравьев (1885–1932). По своим взглядам он был близок к В. И. Вернадскому, А. Л. Чижевскому, Н. Ф. Федорову, К. Э. Циолковскому. Единственный напечатанный при его жизни трактат назывался «Овладение временем как основная задача организации труда».[371]

Муравьев сближает историю Земли и Космоса. Культура – это часть Вселенной и обладает космической энергией. В Мире происходят энтропийные процессы утраты и рассеяния энергии, но наряду с этим существует движение к собиранию и концентрации энергии. Именно это организующее свойство принадлежит Культуре. Разум, воплощенный в произведениях культуры и деятельности человека, выражает это всеобщее свойство, способствующее сохранению Вселенной. Творческий акт человека одушевляет материальный мир, обладает способностью «зажигать» сознание в разных местах мира, создавать индивидуальные силовые центры концентрации энергии. Этот процесс происходит во времени и напоминает «кристаллизацию насыщенного раствора».

Вселенная подвластна мощной интеллектуальной деятельности человечества. Аккумулированная энергия сообщается посредством символов, слов, числовых знаков, языка искусств и ремесел. Человеческая активность в космическом балансе сил приобретает времяобразующее значение, продлевая жизнь Вселенной и Земли как ее части. Предназначение человека состоит в том, чтобы в процессе деятельности порождать и накапливать время, тем самым спасая мир от падения в бездну, от необратимого процесса рассыпания и умирания.

Идеальные ценности, произведения, памятники культуры буквально заряжены энергией творчества. Это своеобразный конденсат энергии, накапливаемый на Земле и оказывающий воздействие на Космос. Человек «делает время» свойством действующей, активной природы. Время – свойство тех вещей и процессов, которые обладают внутренней энергией и страстью, стремлением к гармонии и совершенству. Культурно–созидающая активность, которая преобразует мир из хаоса в гармонию, есть одновременно и времяобразующая деятельность.

Преодоление смерти, конфликтов, войн создает позитивное напряжение в потоке жизни, соединяет творческий акт и организованное коллективное действие. «Времяобразование» происходит везде, где совершается активная творческая деятельность.

Это положение меняет представление о культуре как о «вторичной» сфере и придает ей значение активного фактора, способствующего обновлению жизни и творческому долголетию.

Культура постепенно преодолевает случайное, спонтанное время и открывает простор для созидания и проективной деятельности. Разные личности и социальные слои заряжены неодинаковым творческим потенциалом и потому вносят разный вклад в процесс накопления энергии. Время – это другое название для жизни, заключает В. А. Муравьев. Завоевание человеком пространства раздвигает горизонты его возможностей, создает стимул для реализации творческой энергии и овладения временем.

Новые подходы в изучении свойств времени открывает синергетика, получившая широкое признание и применение как в естественных, так и в гуманитарных науках. Одним из основателей этого направления был И. Р. Пригожин, лауреат Нобелевской премии за работы по термодинамике неравновесных систем.[372]

Синергетика продуктивно использует многие положения теории вероятности, информационно–кибернетического подхода, структурного функционализма, взаимодействия в режиме диалога для обоснования принципов самоорганизации сложных систем, к которым относится культура.

Понятие динамической неустойчивости дает возможность нового осознания роли «хаоса», в результате которого возникают альтернативные пути развития, способные привести систему к обновлению и процветанию, а не к «тепловой смерти Вселенной». Синергетическая методология ориентирована на изучение разнообразия тенденций культурного развития, соотношения традиций и новаторства, Востока и Запада, Севера и Юга, многополярности культурного мира.

Идея рождения нового через хаос заинтересовала академика Д. С. Лихачева.[373] Хаос – это состояние чрезвычайно неустойчивое и разнообразное, может быть ограниченным и длительным.

Но хаос не может длиться вечно. В самом хаосе существует воля к его преодолению, к установлению относительного порядка, но уже иного, чем прежде. Д. С. Лихачев подчеркивает: «Без рождающего хаоса переход к новой системе в любой области культуры совершиться не может». Разнородность и неустойчивость хаоса делает его удобным «строительным материалом» для появления новых систем.

Хаос и система связаны друг с другом, так как означают переход из одного состояния в другое, каждое из которых не является абсолютом.

Для перехода нужно время. Оно может быть кратким и длительным. Отрадно, что состояние хаоса – это временное явление, которое не может быть вечным. В хаосе может преобладать зло как несостоявшееся добро. Это убедительно показано Ф. М. Достоевским в «Братьях Карамазовых» и М. Булгаковым в «Мастере и Маргарите». Особенность хаоса заключается так же и в том, что в нем возникают одновременно несколько систем, которые могут смешиваться, наслаиваться, существовать параллельно. Это делает его «избыточным», в нем зарождаются разные стили, альтернативные возможности. Культура Серебряного века славилась своим многообразием, хаотичным нагромождением различных направлений: акмеизма и футуризма, кубизма и супрематизма. Они создавали чрезвычайно пеструю картину культуры. Искусство находилось в постоянном движении и смене форм, при этом объясняя российскую действительность, стимулируя появление новой идеологии и новых ценностей. Все это позволяет сделать вывод о том, что хаос не так страшен, как его представляют в обыденном сознании. Старение любой системы подтверждает значимость фактора времени, который дает импульс для динамичного развития культуры. Время определяет рамки и грани созревания нового, выполняя в переходный период функцию катализатора и фермента.

12.2.3. Образы времени в истории культуры

Представления о смысле и значении времени неоднократно менялись в истории мировой и отечественной культуры. Античный философ Платон предложил два термина для его обозначения: «эон» (греч.) – вечность, век, божественное время;«хронос» (греч.) – земное время, имеющее длительность и меру.

Эон в мифологических представлениях в эпоху Римской империи изображался в виде мощного скалящего пасть старца с львиной головой, с обвившейся вокруг его тела змеей. Таким был образ вечного времени. Хронос, или Кронос, тоже образ греческой мифологии, а в римской он известен под именем Сатурна. Эти боги персонифицировали время. Кронос изображался в виде бородатого старца, пожирающего собственных детей, поскольку, согласно предсказаниям, его собственный сын должен был лишить его власти. В этой бесконечной борьбе со временем проходит жизнь человека. Статуя Кроноса находится в Санкт–Петербурге, у входа в Летний сад, и всегда привлекает внимание детей и взрослых.

В Олимпии и Афинах были популярны кронии (в Римской империи – сатурналии) – празднества в честь бога времени. Они длились семь дней и справлялись в декабре. Во время сатурналий прекращались все общественные дела, дети освобождались от занятий, делались подарки, всюду царило веселье. Многое из таких празднеств вошло в христианские святки.

В древнеиндийской мифологии тоже есть божество, воплощающее образ времени, имя его – Кала. Он описывается как состоящий из дней и ночей, месяцев и времен года, поглощающих в своей бесконечной череде человеческие существа. Вращение колеса символизирует созидание, сохранение и уничтожение мира.

В китайской мифологии великое божество времени – Тай–Суй. Перед началом всех значительных работ в честь Тай–Суй совершаются жертвоприношения. На старинных гравюрах он изображался с секирой и кубком или с копьем и колокольчиком, улавливающим души.

В христианских теологических учениях единство прошлого, настоящего и будущего представлено в идее Троицы. Бог, сущность которого едина, но бытие представлено в трех ипостасях: Отца – безначального Первоначала, Сына – Логоса, воплощенного в Иисусе Христе;Духа Святого – животворящего начала.

Единство и равенство «трех лиц» воплощены Андреем Рублевым в иконе «Троица», признанного шедевра мировой культуры. Христианство вносит новое измерение в историческое время европейской культуры. Христианское вероучение отлично от природной мифологии, так как дает новое понимание движения человеческой истории. Ветхий и Новый завет, божественное начало Сотворения мира и человека, пришествие и воскресение Иисуса Христа – таковы главные события библейской истории. Библейское время определяется линейным вектором «от начала к концу», от сотворения мира к Апокалипсису и Страшному Суду. Связь времен приобретает финальный смысл и сопровождается надеждой на искупление грехов и покаяние. Библейская история нашла великолепное отражение в искусстве.

Регулярность, ритмичность и повторяемость течения времени оказывали влияние на традиционный характер поведения, регламентировали начало и окончание сезонных работ, чередование будней и праздников, заключение браков, регистрацию рождения и смерти, подчинение строгим ритуалам и обрядам. Сакральное время насыщено священными событиями, его нельзя перенести «на другой срок», поскольку это повлечет за собой гнев богов, вызовет опасность, которая может иметь роковое последствие для последующей жизни.

Священные места (храмы, часовни, кладбища, места ритуальных событий, памятники) находятся под особой охраной и покровительством церковной и светской власти. В этих местах время соединяется с вечностью.

Прошлое являлось «зеркалом» будущего, оно предопределяло все события, которые возникнут в жизни человека. Мифы, легенды, сказания, жития святых, генеалогия предков были своеобразными системами счета времени. Прошедшее, настоящее и будущее не были разделены четкой гранью, а были прозрачны для постижения и понимания, располагались на одной плоскости исторического времени. Это время определялось движением небесных светил, длиной пути до поселения или до берега моря, реки, до перевала через горы. Все эти сведения хранились в памяти и передавались последующим поколениям. Архаическое сознание подчинялось циклическому времени, наблюдаемому во всех природных явлениях. Периодическая смена восхода и заката, продолжительность сезонных периодов года, рост, созревание и увядание растений, рождение и смерть человека – все это имело определенную длительность, неизбежно совершалось и повторялось в установленном ритме и темпе. Поэтому цикл движения во времени есть во всех древних цивилизациях. Нередко цикличный характер истории связывали с периодами солнечной активности, движением Луны, Юпитера.

Архаичное представление о времени составляет «нижний» пласт народного сознания. Этот реликтовый слой образует фундамент всех последующих понятий о времени. Более того, он не только не исчезает как устаревший, но в том или ином виде всегда присутствует в сознании человечества на всех этапах истории. Линейное и циклическое время не противопоставлены, а дополняют друг друга. До сих пор используются приметы, пословицы и поговорки, образы «стрелы времени», «колеса Фортуны», «Ухода–Возврата».

Несмотря на весьма длинную историю познания свойств времени, оно по–прежнему остается загадочным, действует неумолимо и требует особой осмотрительности от человека.

В 1905 г. писатель Андрей Белый подметил 12–летний цикл русской истории XX в., отметив значение «года змеи», предсказав значительные события в 1917, 1929, 1941, 1953 г.

Экономист Д. Кондратьев выявил циклы истории продолжительностью примерно в 50 лет.

Циклический характер мировой истории был также подмечен и многими культурологами. Понятие цикла использовали итальянский философ Д. Вико в работе «Основания новой науки об общей природе наций»;Н. Я. Данилевский в книге «Россия и Европа»;историк А. Тойн–би, социолог П. А. Сорокин и др.

Интересный расчет циклов творческой активности человека представил исследователь А. Жабин. Рассмотрев 11 842 биографии знаменитых людей – от античности до современности, он обнаружил, что через каждые 15 лет наступает период максимальной активности. В 15, 30, 45, 60, 75 лет происходит творческий взлет человека, обновление его замыслов. В 75 лет творческая активность была присуща Гете, Леонардо да Винчи, Л. Толстому, Ч. Чаплину. Весьма оптимистическая перспектива для поддержания творческого долголетия!

Человек осваивает время и на разных жизненных этапах относится к нему неодинаково. В молодости время кажется бесконечной дистанцией, где предстоит многое сделать. В старости «часы идут быстрее», мелькают не только недели, но и годы. В разных исторических условиях человек способен обгонять время, становясь непонятным для своих современников и получая признание у будущих поколений.

Но возможна и другая ситуация – отставание от хода времени, консервация сознания и поведения, утрата чувства реальности. В политике время использовалось в качестве обоснования идеи о возможности ускорения, движения на повышенных скоростях с целью досрочного выполнения намеченных планов.

В романе В. Катаева «Время, вперед!» оно рассматривалось как фактор, способный поторапливать, заставлять работать быстрее, брать дополнительные обязательства, чтобы приблизить будущее. Время обретало идеологический смысл, оно становилось соучастником исторических событий и замыслов.

Вольное обращение со временем проявляется в практике совмещения и переноса праздничных дней, уменьшения срока службы «год за два», изменения часовых поясов, перехода на сезонное время. Индивидуальное восприятие времени связано с ритмами общества.

Субъективное восприятие времени может не соответствовать его реальному ходу. При сильной эмоциональной нагрузке и предельной сосредоточенности, концентрации внимания чувство времени обостряется. Время «летит», когда человек влюблен, увлечен или полон впечатлений. Французский философ и социолог Ж. Гурвич выделил восемь состояний времени в современном обществе: длящееся, обманчивое, неустойчивое, циклическое, замедленное, переменное, идущее вперед, взрывчатое. Культуры соревнуются между собой за выбор соответствующего типа времени. Кроме того, существуют «макро и микро» структуры времени, т. е. один и тот же человек может жить в разных временных мирах, переходя из одной системы в другую.

При всех обстоятельствах время является важным ресурсом развития общества и человека.

Итак, мы рассмотрели различные понимания культуры и ее ценностей, ценностных смыслов. Выявили ее связи с пространством и временем. Но как бы мы ни трактовали культуру в ее ценностном и семиотическом аспектах, как бы мы ни понимали ее антропологический смысл, наше понимание всего этого в известной мере удостоверяется и проверяется историческим развитием того, что называют культурой, тем или иным видением реальных процессов ее возникновения и трансформации, исторической динамики. И в этом плане культура не просто существует, а существует во времени, хотя и сама порождает некоторые особенности времени, отношений с ним, его ценности.

Естественно, наибольшую остроту все культурологические проблемы обретают в том временном периоде, который именуют современностью, как бы ни понималась ее суть и специфика.

13. КУЛЬТУРА И СОВРЕМЕННОСТЬ

13.1. Существенные особенности современной культуры

13.1.1. Ц. ивилизационные сдвиги и современная культура

Цивилизационные сдвиги, произошедшие в ХХ в., несравнимы с теми, что бывали в других эпохах, ни по масштабам, ни по темпам, ни по результатам, ни по значению. В ХХ в. совершались не просто отдельные великие научные открытия, а «взрывы» достижений науки, начавшей почти непосредственно воздействовать на жизнь людей, на их мировоззрение, на развитие техники и технологий, на бытовую сферу жизни, на языки, на характер общения между людьми. Технические новшества еще в XIX в. изменили многое. А далее техника, соединявшаяся в своем движении с наукой, пронизывала собой все и не только преобразовывала действительность (и самого человека), но и создавала принципиально новые возможности дальнейших изменений. Люди начали освоение океанских глубин, воздушной и космической среды, проникли в микромир. Медицинская техника совершенствовалась, создавались искусственные органы. Люди научились накапливать и передавать информацию, оперируя огромными ее массивами, оказывать информационное воздействие.

В начале ХХ1 в. стали уверенно говорить и писать о новом информационном обществе, о движении к новой, информационной культуре. И дело не только в количестве информации, но и в том, что информационные процессы и технологии изменяют мировоззрение людей, качественно меняют мир, в котором они живут. Рядом с миром реальным возникают виртуальные миры. Изменяются характер и возможности обучения. Земля становится все более тесной. В то же время стало возможным обходиться (или почти обходиться) без живого общения с людьми, убегая в виртуальные пространства. Средства сохранения и трансляции культуры (впрочем, и псевдокультуры) меняются существенно. Наряду с письменной культурой, во многом вытесняя ее, развивается культура экранная. Поговаривают о том, что возможен возврат к культуре устной, но на новом уровне, когда компьютер будет легко понимать человеческую речь и «разговаривать». С одной стороны, пространство Интернета становится глобальным, обеспечивая небывалые возможности культурного обогащения, удовлетворения духовных потребностей. А с другой – компьютер может быть в еще большей мере, чем телевизор, «ящиком для идиотов» (так его называли французы).

Меняет свой характер и производство, которое вышло на рубежи приближения к «безлюдному». Были освоены новые источники энергии, в том числе ядерной, новые виды двигателей. Необычайно возросли возможности и скорости передвижения людей и грузов. Быстрыми темпами шло развитие транспорта (морской и речной, сухопутный, железнодорожный и автомобильный, воздушный), а также средств связи (телеграфа, радио, телефона, электронной связи).

В обществе возникли новые социальные слои и группы, а старые претерпели значительные изменения. Количественно выросли научная и инженерно–техническая интеллигенция, массы студентов, управленцы–профессионалы, рабочие высочайшей квалификации. В наиболее развитых странах давно исчезло крестьянство в прежнем его понимании, образовался так называемый «средний класс». Возросла и возрастает социальная роль молодежи и женщин.

В целом возможности огромного количества людей жить в сравнительно комфортных условиях увеличились. В конце века голод, массовая нищета и эпидемии грозили лишь наиболее отсталым странам.

Явно выросла образованность человечества. Во всяком случае, грамотность стала практически всеобщей нормой.

Возросли возможности общения разных людей разных континентов и стран, разных цивилизаций и культур. Взаимосвязи разного рода в мире становятся значительно более тесными. Цивилизация явно и ускоренно прогрессирует, затрагивая все регионы земли, все сферы жизни. И этот прогресс цивилизации обеспечивает условия для межкультурных контактов, порождает средства для сохранения и создания новых ценностей культуры, для сохранения и передачи духовного опыта, для развития и функционирования культуры в целом.

Однако те же цивилизационные сдвиги и успехи проявились и как опасные для дальнейших судеб самой цивилизации и культуры, судеб человечества вообще. Недаром именно в ХХ в. стали все чаще говорить о возможном или даже неотвратимом конце света. Вроде бы самые лучшие достижения науки и техники стали угрожать страшными бедствиями. Ядерная энергия, например, вырываясь из–под контроля, оказалась способной губить людей сотнями тысяч, если не миллионами, мгновенно разрушать целые города. На основе науки и техники промышленность ХХ столетия создавала все более мощное оружие массового уничтожения людей людьми. Войны кардинально изменили свои масштабы и характер, превратившись в мировые и значительные локальные конфликты, которые разрешают с помощью самых совершенных технических средств. В то же время нарастала неравномерность экономического и социального развития разных регионов земли, разных стран. В регионах и странах, отстававших в развитии и стремившихся к коренным преобразованиям, происходили революции, сопровождавшиеся гражданскими войнами. Самая мощная – революция 1917 г. в России – потрясла весь мир, в результате обеспечив лишь на какое–то время относительно устойчивое состояние обществ в славянских и некоторых соседних с ними странах.

Вообще экономическое и социальное развитие цивилизовалось в плане его «онаучивания» и достигало значительных успехов в отдельные периоды в отдельных странах. И эти страны тоже временами попадали в ситуации кризисов, в том числе мировых. Наибольший прогресс в экономической и социальной сферах был достигнут там, где политическая и правовая системы создали для этого наилучший климат. В странах, отстававших по разным причинам в экономическом развитии и оказавшихся в состоянии общецивилизационной стагнации, пытались силой, давлением сверху добиться устойчивого развития экономической и социальной сфер жизни (в противовес хаосу), устанавливая жесточайшие тоталитарные режимы, ярчайшим примером которых служат фашистские и социалистические (коммунистические), в той или иной мере приближавшиеся к ним по жестокости.

Современная цивилизация породила не только развитый тоталитаризм, но и изощренные формы терроризма разного рода, создала возможности для технического обеспечения и массового распространения насилия, условия для процветания наркобизнеса. Речь идет и о насилии человека над человеком, и о насилии человека над природой. Стали острыми так называемые экологические проблемы, имеющие значение не только для отдельных регионов, но и для планеты в целом, для настоящего и будущего всего человечества. Конкурентная борьба за эффективное использование земли, полезных ископаемых, источников энергии, расширение воздействия экологически опасных производств и их продуктов – все это привело к тому, что человечество в ближайшем будущем может лишиться чистого воздуха, чистой воды (в том числе питьевой), пахотной земли, многих видов животных и растений. Человечеству грозят необратимые климатические и геоморфологические изменения, связанные с деятельностью человека, которая изменяет состояние атмосферы, литосферы, гидросферы и т. д. В общем, как выяснилось, цивилизация со всей ее прогрессирующей мощью сделала и делает слишком многое для того, чтобы уничтожить саму себя.

А. Печчеи в предисловии к книге «Человеческие качества» заметил, что, хотя все эти угрожающие опасности вроде бы осознаны человечеством, хотя что–то люди пытаются преобразовать в своей деятельности и социальной организации, опасностей избежать не удается, ибо «суть проблемы, которая встала перед человечеством на нынешней стадии его эволюции» состоит, по его мнению, в другом: «… в том, что люди не успевают адаптировать свою культуру в соответствии с теми изменениями, которые сами же вносят в этот мир».[374] Цивилизационные изменения опережают развитие культуры. О. Шпенглер еще в 1918 г. выработал взгляд на цивилизацию как на завершающую стадию развития любой культуры, причем стадия эта означает вырождение культуры. Что касается состояния цивилизации в начале ХХ в., она, с его точки зрения, есть неизбежная стадия одной западной культуры,[375] хотя и распространилась по всей земной поверхности. Вряд ли шпенглеровское понимание цивилизации приемлемо. Однако его размышления над судьбами культур показали, что связи между тем, что мы называем цивилизацией, и тем, что является культурой, стали противоречивыми, как никогда.

В современности явно обнаружилась существенная разница между цивилизационными достижениями и ценностями культуры. Стало очевидным, что далеко не все порождаемое цивилизацией имеет, так сказать, культурный смысл. Далеко не все достигнутое цивилизационным развитием содействует развитию культуры. И тем не менее цивилизация, ее достижения воздействуют на культуру вовсе не только разрушительно. А. Швейцер справедливо подчеркнул:

Материальные достижение – это еще не культура, они становятся ею лишь в той мере, в какой их удается поставить на службу идее совершенствования индивида и общества.[376]

В мировой цивилизации создаются новые возможности развития и функционирования культуры и по–новому активно используются традиционные. Само существенное повышение комфортности жизни масс (в Европе, в Западной и Восточной, в Америке, даже в Латинской, в Австралии, в части азиатских и африканских стран) оказывает некоторое облагораживающее воздействие на быт людей, на их бытовые отношения. Достаточно указать на распространение элементарной гигиены, санитарии, медицинского обслуживания, на рост технического и информационного обеспечения бытовой сферы, на хотя и неровное, но увеличение разнообразия, улучшение качества и дизайна вещей, которыми пользуются люди, бытовых удобств, и т. д. и т. п. К тому же это коснулось не только лучшего, чем прежде, удовлетворения собственно вещных потребностей, но и появления у большого количества людей времени и условий для удовлетворения потребностей духовных. Художественная литература стала доступной массовому читателю. Появление радио, грамзаписи, магнитофонов, CD–и DVD–дисков дало возможность слушать не только известия о новостях, но и музыку, а также смотреть фильмы. Кино, телевидение, видеомагнитофоны позволили многим людям на расстоянии взаимодействовать с самыми разнообразными ценностями культуры. Развитие транспорта позволило посещать самые отдаленные культурные регионы. Появились новые средства художественной выразительности (краски, материалы, фотография, кино, телевидение, компьютеры, наконец). Образование, став массовым, расширило возможности людей в обогащении их духовного мира. В связи с развитием межкультурных коммуникаций существенно обогатилась палитра функционирующей мировой культуры. Начал преодолеваться европоцентризм в понимании культуры и в культурной политике. Взаимодействие восточных, западных, европейских, азиатских и африканских культур оказалось весьма плодотворным. Все это так.

Но те же самые достижения цивилизации, которые содействовали развитию культуры, породили в ее развитии сложные проблемы. Потребности людей стали особенно быстро расти и меняться. Производство (и то, что касалось духовной «продукции») порождало все новые и новые потребности. Быт и отношения людей – семейные, бытовые – теряли устойчивость. Традиционное не выдерживало соревнования с новым. Часто и сравнительно легко изменялись и ценностные установки, ценностные ориентации. К. Ясперс отметил в качестве характерного для современности «возрастание духовных возможностей» (можно добавить – и разнообразия потребностей). Но вот эти возможности, согласно Ясперсу,

вследствие все более далеко идущих предпосылок… уничтожат друг друга; новые поколения молодежи больше не усваивают достигнутого; создается впечатление, что люди не способны постигнуть то, что дано прошлым.[377]

Что же означает тогда рост духовных возможностей, какие возможности реализуются, какие потребности продуцируются и удовлетворяются?

Дело в том, что само развитие массового потребления привело к эффекту так называемой потребительской культуры. Когда используют другой термин – массовая культура, – чаще всего имеют в виду именно ситуацию массового потребления, ибо в слове «массовая» по отношению к культуре ничего плохого нет. Культура и должна быть в основном массовой, доступной массам и присущей им.

Так называемая элитарная культура (культура избранных) всегда была и есть, однако само по себе это нормально. Творцы культуры, новаторы, люди, живущие культурой как самым ценным и интересным, – это культурная элита любого общества, и без нее развитие культуры немыслимо. Опасно, когда какая–то малая часть общества пытается узурпировать права на культуру, с презрением относясь к толпе. Элита культурная не такова. Но на состоянии и функционировании современной культуры серьезно сказалась именно обстановка общества потребления, развитие потребительской культуры.

Это, конечно, не собственно культура. Но массовая ориентация на потребление оказалась связанной с массовым производством – с тиражированием не только вещей, но и имитаций мыслей, чувств, характера поведения, ценностей культуры. При этом стала доминировать пассивная позиция потребителей, которым предлагаются часто меняющиеся предметы потребления. Погоня за удовлетворением элементарных и, в общем, стандартных (ведь уникальное трудно поддается тиражированию) потребностей стала важной частью жизни многих людей. Причем при массовом обращении даже к истинным ценностям культуры потребительская психология искажает их восприятие, обедняет его, сводит на нет их действительную ценность, заменяя ее престижностью. Будучи в Петербурге, например, престижно пробежаться с экскурсией по Эрмитажу, в Париже – по Лувру (по принципу «Я там был, я это видел»).

Вообще, во все времена проблема недоступности художественной культуры существовала в двух планах: в плане физической (или физической и социальной) недоступности художественных ценностей представителям низших слоев общества и в плане недоступности гениальных творений искусства художественно–неразвитой «черни» (художник и толпа). В современности эта проблема обнаружилась как проблема «массовой культуры» и «культуры для масс». Помните лозунг: «Искусство принадлежит народу»? До ХХ в. низший уровень культуры, характерный для «черни» (в том числе богатой и знатной), не проявлял себя столь активно, не требовал к себе особого внимания. ХХ столетие обострило ситуацию необходимости культурного (или чаще – псевдокультурного) «насыщения» огромных масс не только «хлебом», но и «ценностями», доступными их восприятию, соответствующими их вкусам, интересам. В море продуцируемых для этого суррогатов ценностей стали тонуть действительные ценности культуры. Но и эти истинные ценности постепенно втягивались в околокультурные процессы. Ими тоже стали торговать как вещами, имеющими или не имеющими спрос. Их жизнь, их действительность стали напрямую зависеть от коммерции.

Ситуация массовой культуры – это ситуация массового воздействия на людей или ценностей культуры (что проблематично из–за сложности восприятия и реализации таких ценностей), или их суррогатов, имитаций. Эта ситуация используется идеологами для достижения в конечном счете политических целей, коммерсантами – для получения колоссальных прибылей от продаж бестселлеров, комиксов, пластинок, пленок и дисков, билетов в кино, на концерты современных поп–звезд и разнообразные шоу. Как правило, огромную роль при этом играет реклама, использующая престижные имена артистов и художников. Престиж зачастую и создавался рекламной кампанией.

Ситуация с продукцией массовой культуры показательна тем, что лучше и легче распространяется именно то, что соответствует низшему или, в лучшем случае, среднему уровню культуры, то, что легче и доступнее для восприятия многих людей. Французский социолог искусства А. Моль в начале 1970–х гг. отмечал, что музыкальный шлягер распространяется мгновенно, дает мгновенную прибыль, интерес к нему нередко столь же быстро пропадает, но за ним появляется другой шлягер, ибо создание шлягеров с посредственной музыкой и безвкусными текстами – процесс быстрый и выгодный. Создание серьезного музыкального произведения требует таланта и колоссальной работы, высокого профессионализма. Интерес же публики к нему развивается долго: его можно сравнить с кругами, которые расходятся от брошенного в воду камня. Прибыль от «продажи» такого музыкального произведения оказывается не столь существенной, во всяком случае, надолго отсроченной, особенно если речь идет о новом в искусстве, которое обычно становится доступным для восприятия широкой публики в третьем поколении (после поколения, при котором оно создавалось).

Ортега–и–Гассет, посвятивший специальную работу проблемам массовой культуры, понимал, что

господство масс имеет и положительную сторону: оно способствует подъему исторического уровня и показывает наглядно, что средний уровень жизни сегодня выше, чем был вчера.[378]

Но в то же время, говоря о нормах, традициях, принципах, без коих цивилизованная жизнь и культура немыслимы, он считал вторжение массовости в жизнь вторжением дикости и варварства.[379]

Во всяком случае, говоря уже о собственно культуре, применительно к тому, что называется цивилизацией, можно согласиться с А. Генисом, который писал:

Мы уперлись в стену, которую нельзя преодолеть силой: жизнь не делается лучше оттого, что в мире становится больше станков, танков или инженеров.[380]

Добавим, жизнь в ее духовном измерении не делается лучше просто оттого, что появляется больше вещей, даже самых полезных и нужных. Культура не становится выше просто оттого, что около нее снует или к ней прикасается все большее и большее количество людей. Более того, ценности культуры, ее традиции, принципы, нормы, формы – все это может имитироваться и использоваться не в своем собственно культурном предназначении, а скажем, в качестве средств идеологии, политики, манипулирования людьми. В ХХ и XXI вв. такие имитации и использования приобрели массовый характер.

При всем этом не только цивилизация воздействует на культуру. Как и всегда, проявилось и обратное воздействие – культуры на цивилизацию, фактически то и другое тесно переплетаются, и особенности культуры современной во многом определены особенностями цивилизации, с которой она взаимодействует.

13.1.2. Своеобразие бытия культуры в XX–XXI вв

Попытки и проблематичность воплощения культуры в разных сферах жизнедеятельности

Культура так или иначе реализуется или не реализуется в жизни в зависимости от того, насколько человек в разных сферах жизнедеятельности оказывается целью, а не средством экономики и хозяйства (о чем писал С. Булгаков[381]), политической и правовой деятельности, бытовых отношений. Одним из показателей состояния и уровня культуры общества является степень гуманизации этих и иных сфер деятельности, их содержательная культурная оформленность. И поскольку для современности характерно стремительное цивилизационное развитие, существенно затрагивающее всю человеческую деятельность, постольку значимым оказалось то, насколько культура становилась или не становилась основой цивилизационных сдвигов, стала или не стала она целью цивилизации либо все–таки в большей мере использовалась как одно из средств ее ускоренного движения. Своеобразие бытия культуры и сейчас обнаруживается при рассмотрении того, как и в каких отношениях в этом столетии проявилось облагораживающее человека и его жизнь действие ценностей культуры: Добра, Красоты, Любви, Милосердия и т. д.

Следует отметить: в ХХ столетии (при всей неоднозначности того, что в нем происходило, что оно оказалось полным драматизма и даже трагизма, мучений и бедствий, постигших миллионы людей), особенно к концу тысячелетия, выявилась тенденция к действительному утверждению гуманизма как реальной заботы о человеке, в частности, к гуманизации производственной сферы жизни. Тенденция выявилась ярко, хотя реализовывалась неполно и противоречиво.

Так, в развитых странах существовало стремление к изменению условий и характера производства для освобождения человека от грубой физической и примитивной умственной работы. Речь шла не просто об облегчении труда, а о том, что человеческий труд должен стать деятельностью творческой, интересующей человека, дающей ему радость даже тогда, когда эта деятельность трудна. Вместе с этим облагораживали производственную среду производственные помещения. Грязные уродливые заводы и фабрики уходили в прошлое. Промышленный дизайн был направлен не только на получение большей прибыли, но и на то, чтобы красота окружала человека, воплощаясь в результатах труда, изделиях. Борьба за все это шла в ХХ в. с переменным успехом. С одной стороны, производство все более автоматизировалось, труд человека как будто бы облегчался и становился привлекательнее, продолжительность рабочего дня сократилась до 8 часов, стали длиннее выходные и отпуска. С другой стороны, человек попадал в ситуацию все большей зависимости от сложных технических систем, требующих супервнимательного контроля, ибо возможные производственные ошибки в ряде случаев влекут за собой тяжелейшие последствия для людей и целых регионов Земли (катастрофы на АЭС, на транспорте, в химической промышленности и т. д.). В процессе умственной работы люди стали уставать гораздо больше, чем в процессе тяжелой физической. Человек оказывался в системе технических устройств живым роботом, индивидуальность которого не могла и не должна была проявляться, целью которого было не творчество, а четкое и быстрое исполнение определенных функций и принятие решений с выбором из заранее определенного стандартного набора.

Работа клерков и работников разросшейся сферы обслуживания при меньшем нервном напряжении стала нисколько не менее узкофункциональной. Компенсацией за все эти «издержки» служили сравнительно хорошие внешние условия производственной деятельности и внепроизводственной жизни, обеспечиваемой приличным заработком. Оставались при этом и творческие виды трудовой деятельности: занятия фундаментальной наукой, искусством, социальной практикой.

Попытки гуманизации социальной сферы жизни были направлены к достижению социальной защищенности людей всех слоев общества и разных социальных групп. В обществах, в большей мере в развитых, богатеющих странах стали высоко цениться проявления милосердия, терпимость (до известных пределов) к инакомыслию, к различным формам поведения. В целом уважение не только собственности, но и прав и свобод каждой личности, свободы слова, печати, совести, наконец, действительно утверждалось в мироощущении широких слоев населения. В течение всего ХХ столетия постепенно изменялось положение женщин в обществах (не только европейских, но и азиатских, африканских) в сторону все большего их социального равенства с мужчинами. Во всем мире признанной нормой бытия стала забота о детях, стариках, инвалидах. Это отразилось не только в ряде государственных действий, законодательств и программ, но и в создании множества благотворительных фондов и общественных организаций.

Но все это происходило на фоне и во время ужасных мировых войн, социальных, национально–этнических и религиозных конфликтов, конфликтов поколений. Кроме того, давление государственных структур и финансовых групп частного капитала ограничивало реальное утверждение прав и свобод и приводило к тому, что добрые побуждения и даже действия оказывались на деле их имитациями, используемыми в корыстных или политических целях. На благотворительности, например, очень быстро научились наживаться, причем как в прямом, так и в переносном смысле получения политических дивидендов.

Проникновение культуры в сферу политики – и ранее, и в ХХ столетии – оказывалось весьма проблематичным. Очевидно, конечно, стремление ХХ в. к демократизации и либерализации государственного управления. В Манифесте–2000, опубликованном в журнале «Здравый смысл»,[382] отмечается, что в ХХ в. снизилась угроза тоталитаризма, идеалы демократизации, свободы и открытого общества получили широкое распространение в Восточной Европе, Латинской Америке, Азии и Африке. Хотя это и так, но демократия как таковая реализуется неполно и неоднозначно. Дж. Сорос, развивающий идеи К. Поппера, считает, что современному открытому обществу грозят две опасности. Первая – со стороны тоталитаризма, против которого Поппер и направлял свою книгу «Открытое общество и его враги», вторая – со стороны чрезмерного индивидуализма.[383] В политической жизни государств ХХ столетия обе эти опасности реализовались. В странах, где существуют политические режимы, объявившие себя демократическими, даже тех, которые добились значительных успехов на путях либерализации жизни, зачастую торжествуют политическая беспринципность, беспрецедентная коррумпированность властей, их продажность. Жажда власти и жажда наживы, связанные воедино, подрывают основания достаточно полной реализации либеральных идей.

Разумеется, лучше всего дело обстоит там и тогда, где и когда власть ограничивается законами, строгим гражданским контролем. Сфера права тесно связана со сферой политики, хотя несводима к этой сфере. Что касается правовых идей и отношений, они в ХХ столетии также в известной мере окультуриваются, облагораживаются. В упоминавшемся Манифесте–2000 авторы отметили, например, что «большинством стран мира в настоящее время принята Всеобщая Декларация прав человека (если не на деле, то хотя бы на словах).[384] Судебные системы в ряде западных стран формально независимы от властных структур. В принципе любой человек может защищать себя через суд. Однако на деле это не совсем так. Деньги и власть по–прежнему дают преимущества везде, в том числе и в суде.

Во всех сферах жизни, как и раньше (может быть, даже более, чем прежде), нет человеческих устремлений сильнее, нежели корыстные. Они пронизывают собой и всю сферу быта, бытовых отношений. В этой сфере жизни по сравнению с прежними эпохами и веками ХХ столетие обеспечило большую раскованность в чувствах и поведении людей, более богатую гамму человеческих отношений, возможно, более тонкую чувствительность. Но, с другой стороны, произошла утрата оформленности ряда бытовых отношений и действий, их освященности традициями, верованиями. Устойчивость ценностных ориентиров в быту явно поколеблена отсутствием ранее действовавших табу, ограничителей, норм, пределов. Очень ярки и распространенны формы неуважительного, наплевательского отношения младших к старшим, мужчин к женщинам, и наоборот. Как ни странно, это, помимо всего прочего, – следствия уважения к свободе каждого, которая, несмотря на видимое осознание необходимости внешних (но содержательных) проявлений уважения к другому человеку, реализуется в качестве индивидуальной свободы, граничащей со вседозволенностью и распущенностью. Порой складывается печальное впечатление, что в современном обществе нет богов выше, чем собственная свобода и независимость, и денег, которые в большой мере обеспечивают эту свободу.

Метаморфозы религиозности

Кажется, что пророчества мыслителей середины–конца XIX в., которые касались «смерти Бога», угасания веры, – сбылись. Мировые религии, укрепившие свое официальное положение в обществах и устоявшиеся в качестве достаточно могущественных церковных организаций, усилили моменты своей рационализованности. Приспосабливаясь к смыслу, характеру и формам происходивших цивилизованных сдвигов, эти организации отказались от конфронтации со светскими властями, с наукой и техническими нововведениями.

Они модернизировались и внутренне и внешне. Раньше и очевиднее других католицизм, но не только он. В середине 60–х гг. ХХ века монах или монашенка, едущие на мотороллере, воспринимались вполне обычно. К концу века не только электричество и телевидение, но и компьютерная техника вошли в жизнь церквей и монастырей. Самое современное авангардное искусство (архитектура, музыка, живопись, скульптура и т. д.) стало использоваться в церковных сооружениях, в религиозных ритуалах. Бога совсем перестали представлять в виде старика с бородой: его абстрактный лик искали на фотографиях звездного неба, которые делались астрономами с помощью самой совершенной техники. От прихожан в жизни не требовалось и не ожидалось страстно–эмоциональных выражений религиозного рвения, строгого соблюдения норм жизни, диктуемых религиозной верой. Никакой инквизиторской или особой надзирательной функции церкви не брали на себя, к атеистам относились спокойно. И в отношении к другим вероисповеданиям старались вести политику мирного сосуществования. Все крупные мировые церкви и религиозные объединения, по крайней мере в конце ХХ столетия, подчеркивали, что Вера как высшая ценность воплощает в себе истинные ценности жизни и культуры, и поэтому не противостоит культуре светской в ее порой странных зигзагах развития.

Но при всей этой кажущейся умиротворенности религиозной жизни людей ХХ в. эта жизнь была «так бурна и яростна, что многие» пророчили «XXI веку бесконечные религиозные войны».[385] На деле религиозность в ХХ столетии пошла как бы «вразнос» в напряженности противоречий и поисков. Прежде всего потому, что активна была оппозиция ранее отмеченной внешней рационализованности и формализованности веры. В противовес этому существовал и распространялся атеизм, а также появилась тенденция к увлечению самыми разнообразными формами мистицизма. Атеизм порой обретал государственный характер, как в бывшем СССР и других странах социализма. Что касается мистицизма, то А. Генис заметил:

Сегодня гороскопов составляют больше, чем триста лет назад, каждый третий американец верит в реинкарнацию, каждый четвертый – в ангелов, почти все остальные сомневаются в способности науки создать убедительную картину мира.[386]

Существующие традиционные религии не удовлетворяли очень многих. При видимом количественном доминировании мировых церквей возникло множество сект и течений внутри и вне каждой из них. Кроме того, чрезвычайно активными были и так называемые «новые религии», некоторые из них собирали и собирают миллионы последователей, будучи порой весьма агрессивными в своей противопоставленности традициям религиозным и светским.

Наряду с прогрессами модернизации верований, религий и церквей шли и процессы их архаизации. Основания современной веры искали в древних культах. Для Западной Европы и США особый интерес в этом плане приобрели культы восточные. Кроме того, в мире массового монотеизма стало теоретически и практически воспроизводиться язычество, а также «гремучие смеси» язычества с монотеизмом и новейшими идеологическими построениями. Так, в Советском Союзе гонениям подвергалась православная вера (и другие монотеистические верования), считавшаяся проявлением крайнего невежества, суеверий, бескультурья. На этих основаниях вполне оправданными казались действия властей, взрывавших храмы, превращавших их в клубы и склады. Но в то же время возник и укрепился культ вождей с массовым поклонением их многочисленным изображениям, со «священными» текстами (марксистско–ленинской догматикой), со своими «пророками» (мучениками), с отработанными ритуалами (приема в пионеры, в комсомол, в партию), с верой в возможное построение коммунистического общества, очень напоминавшей веру в царство Божие на Земле.

Помимо всего этого, в мировых религиях в ХХ и в начале ХХ1 в. не только продолжали существовать, но и активизировались наиболее ортодоксальные их течения (исламский фундаментализм, ирландский католицизм и др.).

В связи с этим очень трудно говорить о реализации религии в качестве момента современной культуры. Бог, конечно, остается высшей ценностью для верующих. Но вера в Бога настолько проявляет себя как культура, насколько именно она действует в сторону облагораживания, одухотворения жизни. Пестрота и неоднозначность проявлений религиозности, которая в XX столетии, да и в этом, не помешала совершаться самым гнусным и бесчеловечным деяниям, а порой и оправдывала совершение зла (хотя часть духовенства и многие верующие примыкали к тем, кто активно противился злу, отстаивая гуманность), – все это не позволяет определенно связывать религиозность вообще с культурностью. Может быть, отчасти и поэтому каждое из вероучений в ХХ в. претендовало на роль истинной, единственно возможной нравственной основы жизни в мире, полном безнравственности, жестокости, лжи и насилия. Это касалось и христианства, и мусульманства, и буддизма (в том числе и дзен–буддизма), и большинства новых религиозных и псевдорелигиозных течений и сект. Это не удивительно, ибо проблемы нравственности, нравственной культуры были чрезвычайно обострены.

Современная нравственная культура и нравственные ценности

В XIX в. нравственная культура теоретически обосновывалась в морали так называемого «разумного эгоизма». Практически же она реализовывалась в рационализованных нормах буржуазной морали, базировавшихся на христианских заповедях. На первый план при этом выдвигалось уважение к жизни, собственности, жене (тоже как собственности), кошельку ближнего. Поведение человека, входящего в приличное общество, было более или менее регламентировано. Чтобы не «выпасть» из такого общества, человек должен был вести себя внешне благопристойно. Все, или почти все, уже продавалось и покупалось, но приличия требовали делать даже гнусности не слишком явно, не обсуждать их публично и откровенно. К концу XIX в., однако, в этических учениях явно обозначились две тенденции. Одна – устремленная к пропаганде сверхчеловеческих религиозных ценностей в качестве единственного надежного фундамента морали. Другая – отрицающая саму возможность обоснования нравственных идеалов, нормативность этики, являющая собой вроде бы апологию этического нигилизма (Ницше, Гюйо и др.). На самом деле это было скорее предощущение этического субъективизма ХХ в. и действительного, реализуемого нравственного нигилизма. ХХ век стал веком срывания всех и всяческих масок, обнажения всего того, что скрывалось, торжества открытой торговли всем: идеями, верованиями, чувствами, идеалами, красотой и даже милосердием. Это век откровенного индивидуализма, наглых и открытых извращений во всех сферах бытия. Не будем забывать, что это и век расцвета средств массовой информации, свободы слова, печати, совести и, к сожалению, бессовестности. Свобода слова и печати, например, нередко оборачивается свободой клеветы, лжи, всяческого хамства. Свобода индивидов оказалась связанной с размыванием моральных норм, с утратой традиционных форм культуры отношений, в основе бытия которых содержанием было все же не лицемерие, а действительное внимание к другим людям. Деформация культуры, тенденция к нравственной деноминированности как моменту утверждения свободы человека фактически подрывали основы критериев общественной морали, без которых многие люди оказывались в состоянии нравственной неопределенности. Это – с одной стороны. С другой же – именно ХХ в. стал веком мощнейшего развития нравственного сознания. Люди, которых называли «святыми» (не в религиозном, а именно в нравственном смысле), такие как Толстой, Кропоткин, Ганди, Швейцер и др., выражали (кто в жизни, кто в творчестве, кто в том и другом) достигнутый человечеством уровень нравственной культуры. И не только выдающиеся люди, но и люди вполне обычные. В предчувствии и противодействии всем формам тоталитаризма выросла нравственная оппозиция, выявившаяся во французском Сопротивлении, в жертвенности борцов с фашизмом в Испании, Югославии, Советском Союзе и т. д., в движении «диссидентов», оппонировавших тоталитарному социализму, и т. д. Все действия такой разноплеменной оппозиции имели в своей основе одно нравственное ядро: убеждение в ответственности личности за все происходящее вокруг, убеждение, которое во многом продуцировало развитие философии экзистенциализма. В ХХ в. остро встала и проблема нравственной ответственности ученых, о которой впервые заговорили они сами в связи с созданием и применением оружия массового уничтожения, атомной и водородной бомб. Философами ХХ в. была заострена проблематика «другого» как ценности и выработано аксиологическое понимание культуры. Важнейшим критерием культуры и культурности становится ценность человеческой личности, реализованность прав и свобод (но не произвола) человека, ориентированность на духовное совершенствование. Согласно А. Швейцеру, главным принципом бытия должно стать благоговение перед жизнью в любых ее проявлениях. Таким образом, культуру начали отождествлять прежде всего с ее нравственной составляющей. Не случаен поэтому особый интерес, проявленный в ХХ в. к практической, прикладной этике. Развивая так называемую «этику общественного служения», в Западной Европе и США в последней трети ХХ столетия уделяли особое внимание практическим аспектам. Применяя последние достижения психологии, образовательные технологии, пытались внести нравственный элемент непосредственно в практику образования, медицинского обслуживания, управленческих, производственных и даже политических отношений.

По–видимому, повышенный интерес к нравственной культуре проявился потому, что в ХХ в. бесчеловечность в целом ряде отношений достигла необычайных масштабов. Это обнаружилось уже в начале века, когда разразилась Первая мировая война (русско–японская прямо не задела европейскую культуру). А за ней последовала революция и гражданская война в России. В войну 1914–1918 гг. оказались втянутыми многие страны. Прошедшая по всей Европе, это была война, в которой применялись пулеметы, дальнобойная артиллерия, танки и авиация (хотя и несовершенные) и даже химическое оружие. Эта война, в которой действовали огромные армии, всерьез затронула мирное население, испытавшее на себе тяготы военного времени: кровь, антисанитария, сбои в снабжении продуктами. На этой войне уже были хороши все те средства, которыми ранее военные брезговали;от «рыцарского духа» не осталось и следа. На этой войне откровенно наживались спекулянты и торговцы оружием. Первая мировая обернулась разрушениями и горем для множества городов и сел, для массы семей. Лучшая часть европейской интеллигенции считала войну грязной. Но у значительной части населения воюющих стран она пробудила милитаристский дух и патриотически–шовинистские настроения.

Революция в России (а также быстро закончившиеся венгерская и германская) началась с пафоса прекращения этой империалистической войны и с призывов к братству и свободе. Но почти сразу же сама революция перешла в братоубийственную гражданскую войну, породила белый и красный террор, а позже – и геноцид в отношении своего же населения. Российская революция и то, что происходило после нее в СССР, показательны в том плане, что на основе призывов к братству пролетариев всех стран в борьбе за справедливое будущее общество оказалось допустимым и, более того, одобряемым нарушение всех норм человеческой морали, которые вырабатывались тысячелетиями. Сначала – нарушения в отношении к непролетариям (врагам), а затем и к пролетариям (и их союзникам – крестьянам), только лишь заподозренным в измене или равнодушии к общей борьбе. Обман, доносы, оговоры, мучения, пытки, тоталитарная слежка, чтение чужих писем, подслушивание и т. д. – все было оправданным, если представлялось полезным для строительства социализма и коммунизма, для укрепления социалистической партии и государства. Шло постепенное формирование у населения рабской приспособленческой психологии, прикрываемой идеологическим флером верности, преданности делу строительства нового общества. Моральный кодекс строителя коммунизма 1960–1970–х гг. ничем особенным (кроме словесной оформленности) не отличался бы от библейских заповедей, если бы не два обстоятельства. «Богом», давшим заповеди, оказывалась коммунистическая партия, а главной ценностью – не любой человек (ближний), а только верный идеалам коммунизма, причем верность его удостоверялась и проверялась той же партией, а точнее, ее руководством. Несогласных с этим не считалось безнравственным отправлять в лагеря, психиатрические клиники или, в лучшем случае, в вынужденную эмиграцию. Социалистический Китай и другие страны социализма, народной демократии или социалистической ориентации, каждая на свой манер, творчески применяли и развивали советский опыт.

Однако тоталиризация жизни шла в ХХ в. не только в русле социалистической государственности. Диктатуры возникали в странах капиталистических, более развитых, менее развитых и вовсе отсталых. В разное время складывались жестокие диктаторские режимы в латиноамериканских, азиатских и африканских странах. К середине века тенденция к тоталиризации особенно ярко проявилась в Европе в возникновении и деятельности национал–социализма и фашизма в Испании, Италии, Германии. Фашизм привел мир ко Второй мировой войне, в которой были использованы новые средства массового уничтожения военной силы противника и мирного населения, в том числе и атомная бомба. Вторая мировая война велась с целью поработить страны и народы, проводилась политика геноцида в отношении прежде всего евреев и славян, да и всех непокорных. Эта война выявила, казалось бы, всю меру безнравственности, на которую стало способно человечество к исходу второго тысячелетия: концентрационные лагеря, газовые камеры, химические вещества и т. д., и все это – для массового уничтожения людей.

Поэтому борьба с фашизмом объединила людей самых разных стран, наций, вероисповеданий, политических убеждений. И после победы над фашизмом какое–то время казалось, что человечество, создавшее Организацию Объединенных Наций, не только не допустит повторения, но даже не приблизится к тому, что происходило в 1939–1945 гг. Но очень скоро бывших союзников разделила холодная война. Мир начал жить в условиях угрозы новой, уже термоядерной, войны между сверхдержавами. Хотя до большой войны дело, к счастью, не дошло, то тут, то там возникали вроде бы частные, но мощные и затяжные локальные войны (в Корее и Вьетнаме, в Афганистане, Югославии, Чечне); бушевали национальные и конфессиональные конфликты (в Ирландии, в турецком и иранском Курдистане, на Ближнем Востоке).

В конце ХХ в. не видно было конца войнам, массовым убийствам. В связи с распространением ядерного оружия увеличилась опасность термоядерной войны. Усовершенствовалось оружие массового уничтожения. Расширились международный терроризм, торговля оружием и наркотиками. Человек оказался практически беззащитен перед всем этим и к тому же принципиально одинок, освобожденный от сословных, групповых, даже от прямых семейных связей.

Относительно процветающий западный мир, отрицающий тоталитаризм и называющий себя свободным, столкнулся в своем развитии по меньшей мере с двумя существенными трудностями. Во–первых, материальное благополучие людей само по себе не создает стимулов к их духовному, в частности, к нравственному, совершенствованию.

Оно в известной мере даже ограничивает возможности такого совершенствования, заставляя человека тратить все силы (в том числе и душевные) на поддержание этого самого благополучия и делая его жизнь активной, деловой, расчетливой и поневоле пресной. Во–вторых, сомнительными оказались ценность и содержательная полнота свобод, достигнутых людьми ХХ в. Свобода все время норовит выйти за рамки существующих порядков, устремляясь к насильственной борьбе за права и социальные возможности тех или иных групп (расовых, этнических, религиозных, половых, возрастных), к освобождению от диктата общества через преступления, нарушение законов, норм, отступление от традиций. Если даже выход «за рамки» осуществляется не путем насилия, вооруженной борьбы, бандитизма, терроризма, то и тогда находятся возможности противопоставить себя обществу, уходя от его проблем индивидуально или в группе. Групповой массовый «уход» молодежи 1960–х гг. продемонстрировали «дети–цветы», хиппи, протестовавшие против лицемерия и фальши заевшегося буржуазного общества. Индивидуальное «бегство» или «бегство» малыми группами совершается через наркоманию, вхождение в религиозные секты, через меломанию, связанную с определенным образом жизни, стилем поведения (рокеры, металлисты, панки), а в некоторых случаях – даже через самоубийства. На потребности в средствах, символах, атрибутах, поддерживающих особенности бытия «уходящих», моментально среагировал свободный рынок, производящий и поставляющий все модное, в том числе и запретное и опасное. В ХХ в. торговали уже всем, спекулировали на всем, на интересе ко всему: к музыке, одежде, мотоциклам, алкоголю, наркотикам, оружию и т. д. Бессмысленность жизни поддерживалась вполне организованно и обдуманно.

Торговали в том числе и тем, что называлось раньше любовью, теперь чаще сексом, эротикой. Отношения между полами в ХХ в. изменились: женщины во всем мире (но особенно в западной цивилизации) добились существенного уравнения своих социальных прав с правами мужчин, занимаются наряду с мужчинами самыми разнообразными видами деятельности, продолжая борьбу за полную эмансипацию. В то же время проституция (уже не только женская, но и мужская) стала вполне легализованной. Явная и неявная торговля девушками и женщинами для увеселительных заведений приняла широкие масштабы. Вместе с освобождением женщин, с ослаблением диктата над ними в семьях и социальных группах исчезли и зачастую фальшивый пуританизм, лицемерная забота о нравственности в сфере половых отношений. Одновременно с этим исчезло почти все, что сдерживало откровенные проявления безнравственности в этой сфере. В современности гораздо меньше ханжества в половых взаимоотношениях и гораздо больше неприкрытой эротомании, вплоть до порнографии и всякого рода половых извращений. Еще совсем недавно откровенное изображение обнаженных или полуобнаженных тел, постельных сцен в живописи, в газетно–журнальной продукции, на кино–и телеэкране, в рекламе, эротические описания в литературе шокировали публику, запрещались цензурой. К концу ХХ в. стали свободно торговать обнаженностью. И далеко не просто стало провести грань между действительной красотой в изображении, художественной необходимостью постельной сцены и тем, что диктуется просто невзыскательным вкусом любителей «клубнички» и поэтому легко и хорошо покупается и продается.

Что касается настоящей любви, то вряд ли она в ХХ в. стала принципиально иной, чем в былые времена. Она по–прежнему оставалась одной из самых высоких ценностей жизни и культуры. Но все же именно в этом веке стало распространенным выражение «заниматься любовью». Любовь слишком многие стали понимать только как секс. Пока трудно сказать, к чему привела сексуальная свобода. Но очевидно, что в ХХ в. начал существенно меняться характер такой важной социальной группы, как семья.

Проблемы нравственной культуры проявлялись в ХХ столетии порой как бунт (тихий или яростный) против ограничений, норм, лицемерия, фальши. Вопрос, правда, в том, во имя чего бунтовали и к чему привело или приведет это бунтарство.

Ярче всего перипетии «бунтарства» ХХ в., как и обычно, воплотились в метаморфозах эстетической и художественной культуры и их антуража.

Изменения эстетической и художественной культуры

В ХХ столетии эстетическая и художественная культура и все, что с ними связано, изменялись кардинально. В Европе XIX в. художники были явно озабочены тем, что происходило в обществе, хотя к концу века часть их пришла к мистицизму и эстетизму. Общество XIX в. порой относилось к художникам, артистам как к людям второго сорта, порой к некоторым из них как к пророкам. Искусство в целом было уважаемым, так как считалось нужным и полезным или для пробуждения добрых чувств (о чем с гордостью писал А. Пушкин: «И чувства добрые я лирой пробуждал»), или хотя бы для украшения жизни, для порождения в ней красоты.

В ХХ в. возникла проблема не только «смерти» Бога, но и смерти искусства. О. Шпенглер в 1918 г. в книге «Закат Европы» отмечал, что западноевропейское искусство умирает от старческой слабости.

В 1950–е гг. французский социолог искусства Мишель Дюфренн констатировал, что искусство в его традиционном понимании доиндустриального общества уже умерло. В 1972 г. на VII международном эстетическом конгрессе в Румынии действовала секция, обсуждавшая проблемы смерти искусства. Очень много и по–разному писали и говорили о кризисе художественной культуры. И хотя кризисные явления наблюдались в развитии всех художественных эпох, направлений, стилей, то, что происходило в веке ХХ, было совершенно необычным, хотя начиналось все с вроде бы характерной для любого переходного периода борьбы с академизмом, с окостеневающими традициями. Однако борьба эта пошла столь интенсивно, приобрела такие формы и имела такие последствия, что действительно стало возможным говорить о смерти искусства, конце художественности, да и культуры вообще.

Дело в том, что на этот раз бунтовали не просто против традиций и застоя в искусстве, а против всей сложившейся буржуазной цивилизации и культуры в целом. Слово «художники» употребляется в широком смысле, обозначая творцов эстетической и художественной жизни: живописцев, скульпторов, архитекторов, писателей, композиторов и т. д. Они с начала века выражали неприятие торгашеских отношений, ведущих к грязным войнам, тенденций к стандартизации жизни на основе рассудочности, рациональности, пошлой разумности, объективизма и утилитаризма. Они выступали против лицемерия, фальшивой красивости, прикрывающей истинное безобразие действительности, против буржуазного прогресса и культуры, порожденной им и благословляющей этот прогресс, против всякого натурализма и реализма, но в то же время и против эстетического искусства, якобы возвышающегося над жизнью.

Поэтому в своих художественных поисках они ориентировались на безрассудство в противовес рассудочности, на иррациональность в пику рациональности, на субъективизм и непрактичность вместо объективизма и утилитаризма. Они акцентировали свое безразличие к красоте как гармоничности, пропорциональности, соразмерности и т. д. В связи с этим в художественном творчестве активизировались попытки выявления бессознательного, теоретически обоснованные фрейдизмом. Художники искали новые, не столько изобразительные, сколько выразительные, средства для более или менее непосредственного выявления скрытого за пеленой видимости, тайного, более значительного (как им казалось), чем видимое. В поисках необычных выразительных средств они обратились к диссонансам, дисгармонии красок, звуков, слов. Воздействуя таким образом на публику, они пытались «взорвать» обычное в ее восприятии и заставить ее не просто смотреть, слушать и читать, а чувственно мыслить. Их волновали именно новые способы выражения художественной мысли. Пикассо прямо заявлял, что он пишет объекты не такими, как их видит, а такими, как мыслит.

В этом проявлялось стремление сделать ту же живопись «размышляющей», хотя и не стандартно. Но при этом она все–таки рационализовывалась едва ли не больше, чем традиционная. Абстракционисты, футуристы, особенно сюрреалисты (а среди них Сальвадор Дали!) по–разному пытались избежать опасности новой рационализации, доходя до идей «чистого психологического автоматизма», когда художник творит спонтанно, «как во сне», «как в бреду». Но именно «как», а не в бреду. Такие попытки приводили к частным интересным художественным решениям, но не снимали проблемы «слишком умного» искусства.

При этом, несмотря на очень разные социальные и художественные установки, творцов нового искусства объединял пафос отрицания традиций, содержавшихся в эпигонско–классической живописи, литературе и т. д. Они были едины в признании необходимости поиска новых художественных форм и приемов. Многих их них объединяли антибуржуазные настроения, антииндустриализм, пафос борьбы с «механизированным злом», очень ярко выраженный Пикассо в его «Войне в Корее», «Гернике», «Девушке на морском берегу». Объединяла всех художников–авангардистов и их озабоченность социальными проблемами, стремление не столько отражать реальность, сколько формировать новый мир или по меньшей мере содействовать его кардинальному преобразованию. Поэтому авангардистов и модернистов ХХ в. иногда совершенно напрасно критиковали за их якобы уход от действительности, от социальных проблем. Все модернистские направления и течения: фовизм, экспрессионизм, абстракционизм, дадаизм, сюрреализм, поп–арт, оп–арт и т. д., самые разнообразные постмодернистские группы до настоящего времени социально активны, заражены не просто формотворческим бунтарством. Представители крайнего абстракционизма в живописи П. Мондриан и К. Малевич (творец знаменитого «Черного квадрата»), достигшие, казалось бы, предела в отстранении от изображения реальности, пытались таким образом с помощью искусства реализовать каждый свою социальную утопию, помочь разрушить старый мир и создать новый, лучший, в котором, правда, уже не было места искусству в его прежнем, классическом понимании, но который должен был быть весь пронизан новыми художественными началами.

До Второй мировой войны бунтарями были художники–изгои, полунищие, полуголодные, произведений которых не понимала публика. Их не покупали ни она, ни даже знатоки (за исключением самых прозорливых). После Второй мировой войны ситуация резко изменилась. Новое искусство вошло в моду, было разрекламировано искусствоведами. И даже то, что не признавалось художественным с точки зрения самих творцов, попадая в музеи и на выставки, эпатируя публику, вызывая ожесточенные споры критиков, стало считаться явлениями новаторского искусства, новой художественной культуры. Сработало то, что Арватов назвал «рамкой», Беньямин – «аурой». Помещенный в музей предмет может обретать качество как бы художественности, даже несмотря на ее полное отсутствие. Изобретение ready–made, коллажей, создание в поп–арте «произведений» из хлама, в постмодернизме даже «из ничего», сама реализация возможности «художественного творчества» человеком без всякой специальной подготовки, без холстов и кистей в живописи, без музыкальных инструментов в «шумовой музыке» – все это породило самые разнообразные спекуляции, подделки под новое в искусстве. Начал теряться смысл слов «искусство», «художественное творчество», «художественная культура». Зато новизна околокультурных, околохудожественных явлений стала приносить солидные барыши. Искусство в качестве прежде всего предмета любопытства и развлечения, как считал К. Ясперс, приближалось скорее к спорту, нежели к художественной деятельности.[387] Превалировал при этом игровой элемент, а не серьезно–содержательный. Ясперс отмечал общее движение к состоянию, когда «в искусстве исчезнет не только дисциплинирующее, но и содержательное ремесленное образование…».[388] Реклама сделала, казалось бы, невозможное: придала престижность, ценность многому из того, что не было действительным художественным достижением и даже не задумывалось как произведение искусства, но хорошо продавалось и покупалось в этом качестве. Произошло любопытное: антибуржуазный протест использовался самой буржуазной действительностью.

Возникли большие проблемы с критериями художественности. И это касалось не только изобразительных искусств. В музыке, которая называется серьезной, авангардисты «сломали» традиционный мелодизм и гармонию звуков. Шумовая атональная музыка, додекафония стали и протестом против устаревших музыкальных форм, и музыкой «размышляющей», создаваемой вовсе не для наслаждения, не для услаждения слуха.

Наряду с музыкой, считавшейся «классической», серьезной, в жизнь ворвалась иная музыкальная стихия, сначала вроде бы развлекательная. Так называемая «легкая» музыка, в частности, танцевальная, была всегда, и в XIX в., и в начале ХХ. Но уже в начале ХХ в. в нее вошли необычные для европейской традиции мелодии и ритмы (африканские, латиноамериканские). Даже джаз все еще колеблется между откровенной легкостью, танцевальностью и тяготением к созданию серьезных, на манер классических, но джазовых музыкальных произведений (например, «Симфония в стиле блюз» Дж. Гершвина).

Принципиально новой музыкой стал рок, определивший место музыки в цивилизации и культуре. Рок стал чуть ли не новой религией прежде всего молодежи, и уж во всяком случае, – новым «языком» для выражения чувств, настроений, пронизанных опять–таки бунтом против всего устоявшегося, консервативного. С появлением рока Бах и Бетховен должны были «посторониться». Рок–стихия заняла ведущее положение в массовом интересе к музыке и стала новым явлением в художественной культуре, да и вообще в культуре. Поначалу рок казался просто еще одним увлечением тинейджеров (подростков). Но постепенно и рок–музыкантов потянуло к серьезности, масштабности, к социально–заряженной проблематике. Они стали перерабатывать шедевры классической музыки, как бы соревнуясь с традиционной оперой, создали рок–оперу (например, «Иисус Христос – суперзвезда»). Знаменитые рок–ансамбли (такие как «Битлз») волновали миллионы слушателей самого разного возраста, пробуждая в них самые разные чувства от безыскусных радости и печали до возмущения и гнева, потому что пели обо всем: о любви, об одиночестве, о том, что творится в обществе.

Для творчества рок–музыкантов характерны динамизм, ритмичность, иногда прекрасный мелодизм, возможность решения самых разных художественных задач и в то же время – дешевая популярность однодневок–шлягеров, легкость тиражирования. Действие рок–музыки было чем–то сродни наркотическому опьянению. Масса людей, прежде всего молодых, боготворила рок–звезд как кумиров, ждала от них все более острых, кричащих, пронизывающих тела и души мелодий, ритмов, воплей, звуковых содроганий.

Бунтарский, особенно поначалу, рок очень быстро стал коммерчески–выгодным, повсеместно распространенным, динамично–меняющимся стилистически (диско, металлический рок и т. д.). Динамизм вообще стал неотъемлемой чертой всех видов искусства ХХ в. Это коснулось и нового балета, и новой литературы с ее «пулеметной прозой», и театра, который соревновался с кино и телевидением. Существенными стали и попытки во всех видах художественного творчества активизировать позицию публики, вовлекая ее в музыкальное, театральное действо. В современном театре зритель то становится участником спектакля (хеппенинга), то спектакль разворачивается вокруг него.

На изменение характера художественной культуры ХХ в. повлияли, конечно, технические новинки, часть из которых изменяла средства художественного творчества и восприятия, часть способствовала возникновению новых видов художественной и близкой к ней деятельности. Речь идет о фотографии, кино, телевидении, звукозаписи, видеозаписи, компьютерной технике, рекламе, видеоклипах и т. д.

Интересно, что все суперсовременные средства и формы, виды «искусства», активно используют то, что, по выражению А. Гениса, располагалось раньше в «подвале» культуры: суеверия, ритуалы, слухи, легенды, всяческую архаику. Все это воплощается в кинобоевиках, комиксах, телесериалах, разнообразных «ужастиках» с вампирами, оборотнями, кумирами–супергероями. Причем всюду в зрелищных и звуковых искусствах на первое место по значимости среди творцов начал выходить режиссер со звуко–и видеооператорами. Именно режиссер, как шаман, «дирижировал» реакциями публики в кино, на телевидении, в театре, в разнообразных шоу. В ХХ и ХХ1 вв. при этом все время есть стремление вызвать не только реакцию, но и возможное сотворчество толпы: шумящей, притопывающей, подпевающей. «Массовое искусство, как и первобытный синкретический ритуал, строится вокруг зрителя, а не художника».[389] Искусство действительно преобразуется как бы в некий ритуал, соединяющий разные виды художественного творчества и с помощью технических устройств преобразующий обыденную жизнь в грезу, будни – в праздник. В ХХ столетии все время рос удельный вес внесловесной художественной культуры. Это касается бурного развития музыки, танцев, шоу, рекламы, дизайна. Доступность внесловесных форм культуры представителям разноязычных культур создала некоторые новые возможности для культурного объединения планеты.

Но вместе с тем происходило и то, что описывал Т. Зэлдин, – усиление неоднородности культурной жизни разных слоев и групп общества, замыкание отдельных социальных групп в культурной изоляции, что предопределило эффект мозаичности культуры.[390] Так, во всяком случае, во Франции ни живопись, ни литература уже не являлись предметом всеобщего интереса. По некоторым подсчетам, на широко понимаемую культуру тратилось в среднем 2,5 % доходов французской семьи, в то время как на развлечения – 20 %. Зэлдин отметил, что «классическую культуру по–прежнему ценят только те, кто претендует на респектабельность».[391] А что же ценили остальные и почему? Все явно оригинальное, ибо культура, по общему мнению, должна была противостоять оболванивающему воздействию средств массовой информации, стимулировать проявления оригинальности, нестандартности личностей. Поэтому даже французское Министерство культуры заметно колебалось между признанием необходимости спасать и сохранять традиционную культуру и стремлением к поощрению (и финансированию) всяческого обновления.

Конечно, старая традиционная художественная культура, традиционное искусство не умерли вовсе, не перестали действовать. Традиции великих романов XIX в. были продолжены, например, русскими прозаиками Шолоховым, Булгаковым, Набоковым, хотя на Западе развился совершенно иной тип романа, воплотившийся в «Уллисе» Джойса, а позже в еще более современных образцах «эпической» прозы. Впрочем, и на Западе, помимо Джойса, был Хемингуэй и другие романисты, не повторявшие, но развивавшие (так же как Булгаков и Набоков) традиции классической прозы.

Классические музыкальные формы по–новому зазвучали в творчестве Прокофьева и Шостаковича, Карла Орффа и многих других композиторов. В изобразительном искусстве и киноискусстве встречались талантливые вариации неореализма и даже неоклассицизма. Ставились классические оперы и балеты, в которых выступали потрясающие исполнители: Анна Павлова, Вацлав Нижинский, Федор Шаляпин, Марио Ланца, Лучано Паваротти, Галина Уланова, Майя Плисецкая, Михаил Барышников и т. д. И тем не менее на всем традиционном, особенно к концу ХХ века, был уже явный отпечаток «музейности»: то, что ценно, необходимо сохранять, как сохраняют полотна старых мастеров или античную скульптуру, «Комеди Франсез» или шекспировский «Глобус». Но ни писать, ни живописать, ни создавать музыкальные и театральные шедевры так, как это делалось в XIX, даивХХв., уже невозможно. Все, в чем не хватает динамизма и остроты (даже кино 50–70–х гг. ХХ в.), перестало смотреться, читаться, слушаться с живым интересом. Идеал красоты вроде бы все еще остается там, в прошлом. Но художественность уже не такова; эстетические и художественные вкусы претерпели существенные изменения. Суть, конечно, та же, но формы воплощения иные и восприятие требует этих новых форм. В красоте, по–новому воплощаемой, присутствует обострение некоторых черт реальности, придающее динамику и свежесть образам (как в скульптурах Джакометти). В красоте совмещаются нечто от той былой гармонии и добавочные штрихи и символы из других культур. Черты архаических, средневековых, азиатских и африканских культур переходят в европейскую, европейских – в азиатские и африканские.

ХХ век породил совершенно необычную (в чем–то, возможно, напоминающую древнюю) поэтически–песенную культуру. Необычную по массовости ее распространения и силе воздействия, выразившуюся в творчестве целой плеяды французских шансонье (начиная с Э. Пиаф), рок–музыкантов и певцов США и Европы, ансамблей, подобных «Битлз» и «Роллинг Стоунз». В России, помимо этого, активизировались поэты–барды, среди которых наиболее значимыми стали Б. Окуджава и В. Высоцкий. Песни певцов, о которых идет речь, не только слушались на концертах или в записях, но и пелись повсеместно, становясь чуть ли не тем, чем были когда–то лучшие фольклорные творения.

Изменились в ХХ в. и танцы. В народных танцах до XIX и кое–где даже до ХХ в. включительно, и в танцах, которые танцевала избранная, аристократическая часть общества, были закреплены правила, фигуры, которые разучивались, так что танцевали по правилам, с некоторыми индивидуальными или местными вариациями.

Латиноамериканские танго и фокстрот, румба, бывшие популярными в Европе и США до середины ХХ столетия, в общем, таковы же. Чарльстон тоже имел закрепленную форму, блюз и твист еще сохраняли (даже в бытовых вариантах) намеки на нее и оставались парными. Рок–н–ролл уже требовал скорее фантазии, чем подчинения правилам. А дальше произошло полное освобождение танца от всех условностей. Танец современный – это скорее коллективное действо, когда под общую для всех музыку каждый танцует как хочет, один или с партнершей (партнером), выявляя в движении то, что ему хочется. Причем если за танцем как исполнением фигур раньше можно было наблюдать со стороны, то теперь наблюдать не за чем, надо уходить или самому приплясывать. Танцуют все, кто как умеет и может. Главное – свобода движений под музыку, обычно ритмичную и динамичную.

Физическая культура и спорт

Движение, динамика, зрелищность характерны и для такой составляющей современной цивилизации, как спорт, в ряде моментов связанный с художественной культурой, с эстетикой. Есть ведь художественная гимнастика, фигурное катание. Развитие человеческого тела, его движений всегда имели отношение к культуре. И первое, что приобрело в ХХ столетии необычайное значение, – это так называемая физическая культура. Ею занимаются миллионы людей дома, в школах и вузах, в специальных спортивных секциях, клубах. Физическое здоровье, владение телом стало весьма значимым для современной цивилизации, и, более того, оно выступает в качестве существенного достижения культуры. Культурный человек ХХ столетия в идеале должен был быть нормально развит физически. Телесная развитость утверждается и в качестве самостоятельной цели – в виде культуризма.

Наряду с общим тяготением к физической развитости ХХ столетие придало особый смысл связанному с этим явлению – спорту как соревнованию (в силе, ловкости и т. д.) между людьми, их группами (командами), сборными стран и даже континентов. Количество видов спорта, по которым соревнуются, все время росло и продолжает расти. Росло количество и масштабы соревнований, первенств, чемпионатов, вплоть до мировых, венцом которых являются Олимпийские игры. Спорт вовлекал все большее количество участников, часть из которых становилась профессиональными спортсменами. На них ориентировались непрофессионалы, для которых спорт оставался просто «игрой физических сил». Для профессионалов спорт становился оплачиваемой (иногда высокооплачиваемой) деятельностью. Профессиональный спорт давно стал коммерческим со всеми издержками коммерциализации. Спортсмены стали продаваться и покупаться клубами. Успех, который определяет эффективность денежных вложений, оказался стимулом к достижению наилучших результатов любой ценой, даже если эта цена – здоровье спортсмена, а порой и его жизнь.

Спорт, особенно профессиональный, вовлекал в свою орбиту не только спортсменов, но и зрителей. Он стал острым зрелищем для миллионов болельщиков (чем–то подобным битвам гладиаторов в Древнем Риме). Есть спортивные зрелища практически на любой вкус: кто–то смотрит хоккей, или бокс, или футбол, а кто–то – фигурное катание, гимнастику (в том числе художественную), соревнования по бегу или плаванию. Если раньше, чтобы насладиться зрелищем спортивной борьбы, надо было идти или ехать куда–нибудь, то теперь телевидение позволило «болеть», не выходя из дома.

Спортивные соревнования и игры оказались связанными с массовыми выбросами агрессивности (например, буйства футбольных фанатов), с чувствами патриотизма, граничащего с национализмом. И тем не менее спорт способен не только разъединять, но и объединять людей разных рас, культур, вероисповеданий. Олимпийские игры в общем характеризуются атмосферой единения, хотя за внешне привлекательным их фасадом бывает всякое. Спорт тесно связан с эстетической стороной жизни. В спортивных занятиях и состязаниях выявляется не только физическое, но и эстетическое совершенство человека. Недаром в Оде спорту Пьера де Кубертена, основателя современного олимпийского движения, говорится: «О спорт, ты – Красота».[392]

Публика, наблюдающая за спортивными состязаниями, может не только получать эмоциональную разрядку, но и испытывать эстетическое наслаждение от красоты движений атлетов, красоты игры.

Проблема судеб культуры

Очевидно, что в конце ХХ – начале ХХI столетия не один спорт получил «домашнюю прописку» благодаря телевидению. Вообще, в этих веках многое стало «домашним» в связи с развитием средств массовой информации и техники. Спорт, искусство, культурные и околокультурные явления становятся все более ориентированными на массовость. У каждого всегда есть выбор: переключить или выключить телевизор, слушать ту музыку, которая нравится, и т. д. Но выбор при огромном разнообразии культурной и околокультурной информации не так прост. На человека действуют реклама, пропаганда, общая или групповая ажиотажная обстановка. Чтобы устоять перед ними, надо иметь свои ценностные ориентации, развитый эстетический и художественный вкус. Но они развиваются в том же самом обществе, которое продуцирует всякую информацию, организует рекламу и пропаганду.

Многое вообще неясно в том, что касается дальнейших судеб культуры. Очевидно, что в конце ХХ – начале ХХI столетия огромную роль стали играть межкультурные коммуникации: Восток–Запад, Север–Юг, настоящее культуры и ее прошлое. В странах с различной цивилизационной продвинутостью идут процессы освоения языков разных культур, разных культурных кодов.

В общем, в перспективе вроде бы видится то, о чем говорил О. Шпенглер, – закат старой традиционной культуры. При этом просматривается и начало новой, еще не вполне ясно, какой именно культуры, уже с рождения находящейся под угрозой уничтожения.

Постоянным вызовом культуре остается противодействие ей того, что именуется антикультурой.

13.2. Культура и антикультура

Если культура – не все, что угодно, не вся жизнь человека и общества, хотя она и может быть связанной со всем, воплощаться чуть ли не во всем, то значит, во–первых, в жизни есть что–то, что не является культурой, в чем культура не воплощается. Во–вторых, тогда, очевидно, есть явления, направленные на разрушение культуры и ее ценностей, на уничтожение культуры, или по меньшей мере на сведение ее к низшему уровню. По–видимому, бывают такие феномены, которые представляют собой фактически антикультуру, не обязательно в чистом виде. И то и другое, и культура и антикультура в жизни сосуществуют, будучи порой взаимосвязанными моментами и повседневности, и сознания, и поведения людей, и действий социальных групп, социальных институтов, государств.

Но что же такое эти антикультурные явления, антикультурное в жизни людей?

Если культура – это духовный опыт человечества (разумеется, позитивный и реализуемый), то антикультурные явления и процессы направлены против духовности.

Если культура вместе с тем – совокупность духовных ценностей, ценностных смыслов (выраженных в знаковой форме), значит, антикультура – то, что направлено на обесценивание, то, что ведет к утрате духовных ценностей.

Если культура к тому же – содержательная форма, форма человечности, то антикультура – то, что направлено на исчезновение содержания (формализация человеческих действий и отношений), или то, что прямо направлено на разрушение человеческой формы, а значит, ведет к бесчеловечности, к превращению человека в зверя, скота или бездушный механизм, автомат.

Но в чем же особенно ярко проявляется антикультура? Каковы антикультурные явления и моменты жизни человека и общества?

Прежде всего, поскольку культура принципиально духовна, ей враждебна бездуховность. Основанием бездуховности является приоритет значимостей, ценностей, оппозиционных духу. Ведущими в жизни при этом оказываются материальные блага, сама по себе власть, удовольствия, сомнительные с точки зрения культурных людей, псевдоэстетические ценности. Характерными становятся вещизм, потребительство, отношение к другому человеку как к вещи, товару. Бездуховная или малодуховная среда действует так, что культурному или стремящемуся к культуре человеку в такой среде быть трудно и даже опасно. Английский эстетик ХШ в. У. Моррис как–то отметил, что вещи нехудожественные чрезвычайно воинственны. Они не дают развиваться эстетическому и художественному вкусу или портят вкус. Активно воинственны вещизм и потребительство, что сейчас отчетливо выражено в так называемом массовом потреблении.

Но и в духовности самой по себе может воплощаться антикультура. Вопрос всегда заключается в том, какова духовность? Духовность, ориентированная на физическое, социальное и духовное же порабощение другой нации, другой личности, антикультурна. Геббельс, один из вождей национал–социализма в фашистской Германии, при слове «культура» хватался за пистолет. Некоторые из фашистов были прекрасно образованы, любили классическое искусство. Но их духовность вполне сочеталась с уничтожением ценностей духа, памятников чужой, да и своей (немецкой) культуры, миллионов людей.

Конечно, все это связано с отношением к ценностям культуры. И недаром мы, когда обозначаем эти ценности, противопоставляем им то, что называют антиценностями. Добро существует в оппозиции злу, красота – безобразию или уродству, любовь – ненависти, свобода – рабству, совесть – бессовестности, порядочность – подлости, истина – лжи т. д.

Как и ценности культуры, антиценности реализуются в жизни людей, в их взаимоотношениях. Ни то, ни другое не реализуется абсолютно. В действительности нет абсолютного добра или абсолютного зла, абсолютной любви или абсолютной ненависти. Но зло, как и добро, ненависть, как и любовь, реальны. Антиценности, случается, бывают проявлены, выражены, означены, оформлены, хотя обычно не так явно, как ценности. Дело в том, что устойчивость любого общества связана с наличием ценностей. Откровенные проявления бесчеловечности, ненависти, лжи, бессовестности чаще всего блокируются и осуждаются. Поэтому их стараются прикрыть, замаскировать, оправдать (жестокость, скажем, необходимостью). Нравственное поведение оформляется в виде правил, заповедей, этикета. Безнравственное, антикультурное может быть и не оформленным специально, но как–то выражено и действенно. В чем именно выражено?

К примеру, в разных формах и видах насилия. Теоретики различают применение силы и осуществление насилия. Сила может применяться со злыми и добрыми намерениями. И насилие не в каждом случае, не в каждой жизненной ситуации бесчеловечно, антикультурно. Антикультурная суть насилия бывает проявлена в том и тогда, в чем и когда оно «ориентировано на унижение, подавление личностного начала в человеке и человеческого начала в обществе. Оно глубинно, сущностно антигуманно».[393] В. А. Микляев далее отмечает, что у такого насилия нет подлинно духовного оправдания. На его стороне ложь, цинизм, моральная и политическая демагогия, оправдываемые обычно через необходимость и якобы достигаемую с его помощью благую цель. Насилие в этом своем виде может быть и физическим, и социально–экономическим, и духовным, а следствием его может быть физическое, социально–экономическое или духовное рабство. Ясна поэтому антисвободная суть такого насилия.

Насилие связано с весьма значимым явлением в истории человечества вообще и в человеческой жизни в частности – с войнами. Войны исторически и регионально разнообразны. И в них очень сложно проявляются взаимоотношения культурного и антикультурного. Авторы книги «Нравственные ограничения войны: проблемы и примеры» отметили:

Война была ужасна с самого начала – еще тогда, когда основным оружием были копье, кинжал, булава, праща и лук. Кровавая схватка, в которой противника закалывали или рубили насмерть, очаровывала одних и вызывала внутреннее опустошение и отвращение у других. Часто после битвы ужасы войны продолжались, например, в массовых убийствах стариков, женщин и детей. Затем, по пятам войны, следовали голод и болезни, которые часто сводили в могилу больше людей, чем сама война.[394]

Войны в цивилизованных обществах не стали менее кровавыми, зато стали более масштабными по размаху причиняемых бедствий. Достаточно вспомнить Первую и Вторую мировые войны. Да и более мелкие в сравнении с ними вооруженные конфликты ХХ – начала ХХI в. вызывали у нормальных людей чувства ужаса и отвращения. Антикультурность войны представляется очевидной, если исходить из того, что под культурой мы понимаем нечто позитивное. И впрямь, война непосредственно связана с убийствами людей людьми, разрушениями их жилищ и памятников культуры.

Война немилосердна. В ходе войны творятся зверства. Войны иногда пытаются оправдать их неизбежностью и даже будто бы необходимостью. Война – это ведь и то, «что создавало империи, расширяло цивилизации».[395] В истории человечества были нередки попытки «облагородить» военные столкновения, по возможности исключить из них мирное население, ввести правила честной, «рыцарской» войны. Однако из этого мало что получалось. Война всегда провоцирует на нарушение всяких правил, потому что слишком велика цена побед и поражений.

В военном деле, в армейской жизни видели известную красоту, которой можно наслаждаться. Пушкин любил «воинственную живость потешных марсовых полей, пехотных ратей и коней однообразную красивость». Правда, это он писал о параде. А война не парад. И хотя в изображениях войны до немецких экспрессионистов доминировала именно красивость, потом и в живописи, и в кино стали отражать реальное безобразие войны, связанное со всяческой грязью, нечеловеческими условиями военной жизни и самой этой жизнью.

Однако при этом постоянно твердили, что война (служба в армии) как ничто другое закаляет тело и дух, развивает мужество и стойкость. Кроме того, обращали внимание и на то, что не все войны захватнические, несправедливые, нравственно не обоснованные. Есть ведь и справедливые, освободительные, оборонительные и даже «священные» войны, когда речь идет о защите не только своей «хаты», но Родины, народа, ценностей культуры. И именно поэтому служба в армии в некоторых странах рассматривается не только как профессия, а как долг, почетная обязанность гражданина.

И конечно, в таких войнах действительно проявляется дух свободы, благородное стремление к спасению отчизны, человечества и культуры в том числе. Война может стать «народной». И в таких войнах нередки проявления жертвенности, когда одни люди гибнут, чтобы другие жили. В России так было в войне с Наполеоном в 1812 г., во время Великой Отечественной войны.

Все это так. Но вместе с тем любая, даже самая справедливая, война – это неизбежное зло, неизбежное организованное убийство и разрушение. Люди, вольно или невольно участвующие в войнах, так или иначе калечатся, и не только физически. У части из них наряду с мужеством появляется отношение к вооруженному насилию и убийству как к возможным, оправданным действиям. Таким, при которых нажимать спусковой крючок или кнопку, за чем последуют чьи–то смерти, становится, в общем, делом привычным, обычным. У некоторых возникает даже удовольствие от стрельбы по живым мишеням.

Если же на войну попадает человек культурно развитый, война калечит его по–другому. Он должен делать то, что против его совести, что не оправдывается ссылкой на неизбежность и справедливость войны, в которой он участвует. Тогда война – личная трагедия человека, который убивал. И трагедия не заканчивается с окончанием войны. Всю жизнь может давить тяжкая ноша греха, взятого на душу.

Это тем более так, потому что воюют не люди друг с другом, а их сообщества, государства. И отдельным человеческим жизням (каждая из которых представляет собой уникальную ценность) в мясорубке войны цена – копейка. Очень часто в условиях войн звучит приказ: взять высоту, укрепление «любой ценой».

Войны пока что, к сожалению, неизбежны. Они и есть неизбежное зло, даже если воевать приходится за родину, за будущее человечества. В целом война, какая бы она ни была, антикультурна в сущности. В ее ходе проявляются не только мужество, стойкость и жертвенность, но и масса жестокостей, низостей, предательств. И трусость тоже. Именно на этом фоне ярче, чем в обычной жизни, проявляются и героизм, и самоотречение, и милосердие вопреки сути войны.

Убийства совершаются не только на войне. И не только убийства. Жестокое физическое насилие, мучительство, характерное именно для людей и их сообществ. Животные крайне редко убивают представителей своего вида. И уж, конечно, намеренно не мучают. Пытки – человеческое изобретение. Среди животных одного вида возможны и даже обычны столкновения, выяснение отношений с целью утвердить чье–то доминирование. Но, как правило, эти столкновения происходят по определенному сценарию и чаще всего не приводят к смерти.

В человеческих сообществах наряду с бесцельными убийствами, убийствами и мучительствами с эгоистическими целями бытовали и формы ритуальных убийств разного рода. Появлялись формы убийств, применения оружия и силы и даже самоубийств, осуществлявшихся по специальным правилам. И если вообще убийства и мучительства очевидно античеловечны и антикультурны (недаром в Библии есть заповедь «не убий»), то с убийствами, например, на дуэли дело сложнее.

В определенных слоях общества в определенное время честь как ценность оказалась выше, чем жизнь (своя и чужая). И дуэль какое–то время могла быть элементом культуры такого социального слоя, как дворянство. Тем не менее, хотя честь и сейчас остается ценностью жизни и культуры, дуэль постепенно стала восприниматься как неразумный и антигуманный способ ее отстоять Честь надо беречь и отстаивать, но современному культурному человеку не обязательно убивать или умирать из–за кем–то затронутой чести.

Преступные виды насилия – разбой, грабеж, убийство с целью наживы, воровство – не только противоправны, но и антикультурны. «Порядочные преступники», благородные разбойники появляются в фольклоре, в художественной литературе (Робин–Гуд, Дубровский), а в жизни – только в совершенно исключительных случаях. Как правило, преступники обирают людей, не только отнимая кошелек, но и унижая человеческое достоинство своих жертв, если последние остаются в живых. Преступления совершаются и непосредственно против культуры путем уничтожения или кражи произведений искусства, вандализма в храмах и на кладбищах.

Государства пытаются если не искоренить преступность, то хотя бы существенно снизить ее уровень. Это касается и охраны ценностей, памятников, раритетов культуры. Любое государство заинтересовано в культуре прежде всего потому, что произведения искусства, кино, театры, музеи могут приносить доходы. Кроме того, культура престижна. Наличие достижений культуры обеспечивает высокое реноме государства в международном масштабе. И в остальном государство утилитарно относится к сфере культуры, особенно если она, как у нас, в России, финансируется по остаточному принципу. Для государства культура хороша, когда она полезна, удобна в плане содействия устойчивости самого же государства, утверждает в сознании людей его ценности, вводит поведение людей в достаточно четкие рамки, способствует внедрению государственной идеологии.

Государство через политические институты следит за состоянием и характером культуры населения. Через идеологию, цензуру, ангажированную критику воздействует на то, что происходит в культуре и с культурой. Но любая культура, помимо преемственного, традиционного, непременно предполагает появление нового. Культура тяготеет к свободе, которая может реализоваться как одна из высших ценностей той же культуры. Культура не поддерживает устойчивости ни общества, ни государства только ради устойчивости, порядка. И отношения государства с культурой частенько бывают конфликтными. Для государства ценность отдельного живого человека, его духовного мира никогда не бывает высшей по сравнению с важностью сохранения и укрепления власти, эффективности управления.

Любопытно, что государству труднее всего иметь дело с культурой, с ее деятелями, творцами тогда, когда они не находятся в прямой оппозиции к нему, а как–то «не укладываются» в государственные стандарты, понятные и доступные чиновникам разного ранга. Так, советскому государству очень сложно было с поэтом Иосифом Бродским, с Владимиром Высоцким, которые никогда не были антисоветчиками. Но и «советскими», по государственным (партийным) меркам, тоже не были. Выдающиеся деятели культуры нередко объективно выступают в роли не столько граждан этого государства, сколько в качестве «граждан мира». Последнее существенно. Культура какой бы то ни было страны или региона содержательно общечеловечна. Государство, третирующее такую содержательность культуры, занимает антикультурную позицию, хотя в государственных документах по отношению к «послушной», идеологически удобной культуре оно представляет себя защитником культуры.

Поскольку культура содержательно общечеловечна, антикультурны по своей сути расовая, национальная, религиозная, социальная враждебность, ненависть, тлеющая в обычных условиях в качестве, скажем, бытового антисемитизма и вырывающаяся на простор в межнациональных конфликтах, братоубийственных гражданских войнах.

Антикультура порождается и выявляется не только в ужасах столкновений людей с людьми, обществ с обществами, но и во всем «прогрессивном» движении человечества. Ведь прогресс (движение вперед) в одних отношениях автоматически не ведет к прогрессу во всем. Более того, прогрессивное в одних отношениях может приводить к регрессу (движению вспять) в других.

Цивилизационный прогресс все более и более явно включает в себя то, что С. Кьеркегор, К. Маркс и другие мыслители описывали как ситуацию отчуждения. Человечество в своем развитии порождает искусственное, неприродное, которое становится чуждым, враждебным ему же, человечеству, и человеку. В ходе истории между людьми рождаются отношения, не объединяющие их, не сплачивающие, а отчуждающие друг от друга. Другое видится в качестве чуждого и враждебного на новом уровне (в первобытности это уже было: чужой как враг, как опасность). Развивая технику, двигаясь к социальной упорядоченности, человек в ряде отношений становится рабом техники и им же создаваемых порядков. Творя все новые и новые блага, вещи, человек попадает в зависимость от них и от неизбежности дальнейшего ускоренного увеличения их количества и качества. Потребление всего производимого усиливает тенденции к растущему потребительству. И это касается не только сферы быта, но и сферы духа, сферы культуры. Постепенно формируется феномен так называемой массовой (или потребительской) культуры.

В этих условиях, да еще с помощью самой совершенной техники, идут процессы массового оболванивания людей, культура большой части населения остается на низшем уровне. Замечательное достижение человечества современная информационная техника – может содействовать, конечно, невиданному расцвету культуры, обеспечивая доступность ее ценностей, преимущества быстродействия и широту охвата культурного контактирования, и т. д., и т. п. Но эта же техника, во всяком случае пока что, во многом содействует стандартизации, обезличиванию человеческих отношений.

Помимо всего этого, в обычной жизни существует множество антикультурных тенденций и явлений, таких как элементарное хамство, наркотизация, алкоголизация, безразличие и жестокость в отношении слабых, инвалидов, детей и стариков и, наконец, антикультурное отношение к окружающей нас среде, разрушение природы, порождающее экологические проблемы.

Культура и антикультура существуют не порознь. Ведь даже в одном человеке порой уживаются противоположные движения души и к культуре, и от нее. В обществе сосуществуют наслоения прошлого культуры и антикультуры и их настоящего. То и дело мы сталкиваемся с кризисными для культуры явлениями, мнимыми и действительными. И это настолько мощные явления, что иногда говорят о близкой гибели человеческой цивилизации и культуры.

Люди все более осознают остроту проблем, связанных с сохранением, развитием, воспитанием и трансляцией культуры.

Но чтобы решать эти проблемы, чтобы верно оценивать состояние культурных и антикультурных тенденций в современности, надо представлять себе особенности нынешней культуры, которые связываются многими исследователями с развитием не только информационного общества, промышленности, науки и техники, но и с постмодернистской реальностью и мировыми глобализационными процессами.

14. ПОСТМОДЕРНИЗМ И СОВРЕМЕННАЯ КУЛЬТУРА

14.1. Истоки и сущность постмодернизма

Рассмотрение постмодернизма следует начинать с его истоков и начал. Еще Аристотель высказал мысль о том, что ключ к пониманию сущности какой–либо вещи лежит в изучении ее происхождения.

Один из теоретиков постмодернизма, У. Эко, отмечает, что сам термин многое объясняет в природе этого феномена. По его мнению, наступает предел, когда авангарду (модернизму) дальше идти некуда, поскольку им выработан метаязык, описывающий его собственные тексты. Постмодернизм – это ответ модернизму: раз уж прошлое невозможно уничтожить, ибо его уничтожение ведет к немоте, его нужно переосмыслить, но иронично, без наивности.[396] Постмодернисты переосмысливали не только модернизм, но и всю предшествующую культуру, и это в большей мере относится к литературным и теоретическим трудам самого У. Эко, обращенным к интерпретации средневековой культуры. По–видимому, существует множественность истоков постмодернизма. Так, первичные импульсы этого направления следует искать в романтизме. Действительно, присущий романтизму вкус к маргинальности, периферии психологического и социального, алогизму, бессознательному является сильным импульсом, принятым постмодернизмом. Для романтизма, как и для постмодернизма, также характерно острое противостояние овеянной гением личности и бездарной толпы, «сплоченной посредственности». Романтизм возникает как активное и осмысленное противостояние экстремального существования творческой личности и безликой и пресной повседневности. Подобно романтизму, постмодернизму свойственны оппозиционность, критический настрой к традиционному, «классическому» взгляду на вещи и явления. Представляется, что романтизм и постмодернизм – следствия похожих социальных и ментальных процессов, культурные складки которых пересекаются и переплетаются. Истоки отечественного постмодернизма можно обнаружить в интеллектуальной атмосфере русского Серебряного века, создавшего устойчивый интерес в философской и художественной мысли к «угаснувшим культурам» прошлого. В этом смысле свойственное постмодернизму «перелистывание» культурного наследия, составление межкультурной мозаики, а также мифологизм русского символизма, характерный для творчества, например, А. Белого и В. Иванова, могут рассматриваться как прямые предшественники постмодернизма. Активный интерес к мифологическому обнаруживает ориентацию данного феномена на архаические формы мышления и творчества. Философии и искусству постмодернизма свойственно обращение к архаике, мифу,т. е. к тексту в его первоначальном значении, но также и к постижению эпистомологических феноменов и различных типов ментальности. В то же время, как постулирует один из теоретиков этого направления М. Фуко, в культуре постмодернизма осуществляется господство над сознанием отдельного индивида «культурного бессознательного». Это особенно обнаруживается в творчестве многих современных художников, выполняющих задачу деконструкции эпистемологической картины мира и сведению ее к мозаичному переплетению различных смыслов и ценностей. С помощью мифа постмодернистские творения осуществляют, по словам Р. Барта, «возможность транс–исторического бытия». Приобщенность к мифу создает условия вхождения в сферы культурных архетипов и исторических нарративов, что, с одной стороны, противоречит теоретическим установкам постмодернизма, но с другой – отвечает общим процессам движения современной культуры. Постмодернизм и разрушает метанарративы, и создает новые, используя культурные мифологемы.

Не вызывает сомнения близость постмодернизма к «философии жизни» (Ницше, Бергсон, Ортега–и–Гассет). Так, Ж. Делез анализировал философию Ф. Ницше с точки зрения постмодернистских принципов и отмечал близость ницшеанского «вселенского» плюрализма философским идеям конца ХХ в. Ницше искренне желал «придать безответственности ее позитивный смысл». По словам Делеза, «безответственность – благороднейшая и прекраснейшая тайна Ницше». Безответственность и аморализм, даже некоторый интеллектуальный цинизм, становятся основой переоценки традиционных ценностей и выработки нового взгляда на реальность – «подтягивание к реальности».[397]

Одна из главных задач теоретиков постмодернизма – преодоление традиционного европоцентризма, ставшего аксиомой традиционной европейской науки. Таким образом, в постмодернизме осуществляется поиск иных культурных традиций, исходящих из принципа дополнительности культур, развивающихся по собственным региональным линиям. Особенно это касается влияния на европейскую культуру ХХ в. классических традиций Востока, обогащения и изменения традиционной европоцентристской ментальности. В культурном интерсознании происходит расширение «видения и кругозора» благодаря включению иных точек зрения.

Для обозначения специфики постмодернизма следует сформулировать новый признак мышления в культуре ХХ в., обозначаемый как «цикличность». Это – особый принцип прочтения исторического процесса, антагонистический по отношению к просветительскому принципу прогресса. Согласно этому принципу, в своей истории каждая культура последовательно проходит несколько стадий. Включаясь в исторические процессы, каждая новая культура неизбежно вынуждена повторить логику развития приближающихся к финалу или уже угаснувших культур. Поэтому в развитии каждой культуры можно фиксировать повторяющиеся фазы.[398] Принцип мозаичности и повторяемости культурного развития особенно свойствен ХХ в. П. Сорокин в связи с этим отмечал необычность современной культуры, называя ее «интегральной». Накопленный «культурный материал» человечества как бы осваивается заново мыслителями ХХ в., формируя новые ассоциативные связи и оценки, возможно, для активизации последующего интенсивного развития.

Исследователи философской ситуации второй половины ХХ в. справедливо отмечают «диалогичность» как «ключевое понятие постмодернизма». Предшествующие эпохи авангарда и модернизма могут пониматься с оговорками как монологические. Пафос их развития заключался в монологическом воздействии научных концепций, отражающих одну из сторон реальности. Глубокое понимание постмодернизма возможно только в аспекте культурологической интерпретации диалога как столкновения различных точек зрения. Поскольку диалог по своей природе ориентирован по крайней мере на два мнения, постольку он отражает дискуссионность, а точнее, неопределенность интеллектуальной атмосферы культуры. Вариативность мнений отражает вариативный характер самого движения и развития. Не случайно научная актуальность и популярность идей М. Бахтина о диалогичности культуры относятся именно ко времени развития постмодернизма.

Вслед за М. Фуко можно постулировать, что субъект, личность в современном понимании возникает лишь на рубеже ХVIII–XIX вв. в результате распада монологической культуры и зарождения диалогизма. Феномен диалога (полилога) основывается на многозначности и плюрализме ценностей, осваиваемых постмодернизмом, он определяет ситуацию не только двух, но множества сталкивающихся между собой точек зрения. Принципиальность диалогизма предполагает неизбежное появление Другого как носителя иной точки зрения, иных ценностей и образа жизни. Другим может быть субъект – носитель иной культуры. Осознание ценности Другого создает возможность понимания иной культуры, иной парадигмы, но также более глубокое и всестороннее отношение к своей культуре. Вариантом такого поиска стало обращение европейских интеллектуалов к культурам Востока.

Теоретическим ключом, с помощью которого возможно осознание многих проблем постмодернизма, выступила синергетика. Синергетика как методология исследования таких сложных современных феноменов, как постмодернизм, предлагает спектр интеллектуальных рекомендаций:

Главными посылками синергетического видения мира выступают следующие тезисы: а) практически недостижимо жесткое обусловливание и программирование тенденций эволюции сложноорганизованных систем; б) созидающий потенциал хаоса самодостаточен для конституирования новых организационных форм (любые микрофлуктуации способны порождать макроструктуры); в) любой сложной системе атрибутивно присуща альтернативность сценариев развития; г) целое и сумма его частей – качественно различные структуры; д) неустойчивость трактуется как одно из условий и предпосылок стабильного и динамического развития – лишь такого рода системы способны к самоорганизации; е) мир может пониматься как иерархия сред с разной линейностью.[399]

Исследуя физические и химические процессы, один из теоретиков синергетики, И. Пригожин, распространял свои выводы и на историко–культурные процессы. Он предложил рассматривать эволюцию как процесс, ведущий к большему усложнению и разнообразию биологических и общественных структур посредством появления новых «диссипативных» (рассеивающихся) образований более высокого порядка. Новый «порядок возникает из случайных флуктуаций» («порядок из хаоса»). В этом процессе особая роль отводится случайности, которая рассматривается как важнейшее условие формирования и развития новых структур. Сопряжение случайности и необходимости создает возможность рассматривать историко–культурные процессы в новом аспекте, который учитывает смыслообразующую роль случая и расширяет границы аксиоматических закономерностей. Согласно Пригожину,

законы строгой причинности кажутся нам сегодня ограниченными случаями, применимыми к высоко идеализированным ситуациям, почти карикатурным описанием изменений… наука о сложности… приводит к совершенно другой (противоположной) точке зрения.[400]

Сослагательное наклонение в изучении исторических процессов превращается в важнейший научный дискурс, расширяющий исследовательские перспективы. Исследования нелинейного развития систем могут быть продуктивными при использовании нелинейных принципов, например, «скачкообразных». Становится актуальным изучение «прыжка» – диалектического скачка, в форме которого система в результате внутренних изменений перемещается на новый уровень сложности: «когда система «прыгает» на новый уровень сложности, невозможно в принципе предсказать, какую из многих форм она приобретает».[401]

Более сложный уровень, на который переходит система в результате изменений, не может быть сведен к простой совокупности его составляющих. Эти процессы поддаются исследованию и научному прогнозу только в новой системе координат и понятий, при условии включения случайностей, флуктуаций, скачков в развитии, создающих эвристическую ситуацию научного поиска, направленного на обнаружение подвижных и неопределенных явлений современной культуры. Подобное «расширенное смотрение» (применен термин из художественной системы Матюшина–Стерлигова) делает возможным более глубокое понимание процессов и творчества и некоторых частных проявлений современной художественной культуры, таких как перформансы, инсталляции и импровизации. В постмодернизме для характеристики этих феноменов применяются понятия «ризома», «складка», обозначающие принципиальную «внеструктурную и внелинейную» организацию объекта изучения, способного к имманентной и автохтонной подвижности (Делез, Гваттари). Для продуктивного исследования постмодернизма следует применять синергетический метод аналогии, который приобретает различные модификации в зависимости от специфики концептуального поля, используемого в качестве отправной точки аналогии. Так, для исследования культуры постмодернизма в качестве открытой системы метод аналогии модифицируется как метод аналогии с информационным обменом. Процессы культуры исследуются как сложные системы, и поэтому возможно применение метода фрактальной аналогии. Если эти процессы исследуются как нелинейно развивающиеся системы, то применяется метод аналогии с нелинейным развитием. В процессах исследования культуры, ставящих задачи выявления закономерностей процессов порядкообразования, используется метод аналогии с точками роста.[402] Различные аспекты метода изучения по аналогии образуют общую методологическую базу исследования культуры постмодернизма.

Для характеристики постмодернизма следует добавить игровой принцип, отмечаемый многими исследователями. Подчеркнуто иронический, игровой модус самоопределения, характерный для постмодернистского мироощущения, отразился не только в художественной практике этого течения, но и в самой стилистике философствования на эту тему.[403]

Игра есть способ нарушения любой одномерной логики, выход за ее рамки.

Игра по своей природе неутилитарна, пронизана эстетическим началом, самоценна и самоцельна.[404] Действительно, игровой принцип, имеющий методологическое значение для постмодернизма, проявляет себя в сфере бытия произведения искусства. Характерная для постмодернистских произведений метасемантика достигается с помощью различных коннотативных средств. Впрочем, все эти средства можно обозначить всего лишь одним словом – игра. В многозначном смысловом пространстве художественного действа зритель получает право на риск, выбирая свою версию из числа возможных интерпретаций. Тогда и итог зрелища он рассматривает уже как свою собственную находку, как результат собственного свободного выбора.

Благодаря игровому принципу, вложенному в постмодернистское произведение искусства, осуществляется «работа по высвобождению символической энергии» эстетического объекта. Ж. – Ф. Лиотар отводит эту роль языковым играм. Игровой эксперимент с реальностью возможен в поле любого текстового пространства, будь то художественное творчество или повседневное поведение. Вследствие осуществления игрового принципа увеличивается свободное перемещение смыслов из текста в контекст и наоборот. Игра становится средством совмещения и смещения смыслов. В игровой ситуации отчетливо проявляет себя «складчатость» смыслового поля – легкость перемещения из одной смысловой плоскости в другую, условность границ понятийного и жизненного пространства. Нарративные складки, естественно вырастая из онтологической смежности постмодернистских ценностей, создают ребристую, ироническую атмосферу полишинеля.

Структурализм, ставший одним из непосредственных предтеч постмодернизма, Р. Барт характеризовал так: он «может быть определен исторически как переход от символического сознания к сознанию парадигматическому; существует история знака, и это – история его «осознаний»1. Постмодернизм справедливо рассматривать как ступень в интерпретации ментальных структур.

Неудовлетворенность историческим дискурсом, отбрасывающим индивидуальные детали и процессы и фиксирующим внимание на магистральном развитии, стимулировала обращение к анализу структуры, к поиску нетипичного. Эта нетипичность нашла свое отражение в формализме и, следовательно, в структуре самого текста культуры. Процесс осознания мира и человека перешел в сферу «обозначения» объективной и субъективной реальностей с целью последующего познания «означаемого» и «означающего», а также исследования самого процесса «обозначения». В постмодернизме происходит отождествление человека с текстом, поскольку в интеллектуальной атмосфере сгущается и кристаллизуется онтологизм языка и текста^2.

1 Барт Р. Избранные работы. Семиотика. Поэтика. М., 1989. С. 247.

2 Терещенко Н. А., Шатунова Т. М. Постмодернизм как ситуация философствования. СПб., 2003. С. 77.

Один из видных представителей постмодернизма И. Хассан выделил характерные черты этого явления. Философ отметил терминологическую двусмысленность постмодернизма. По его словам, термин «содержит возражение против себя изнутри». Будучи продуктом современной культуры, постмодернизм, как палимпсест,[405] вбирает в себя многие черты предыдущих течений. Полустертые знаки и тексты прошлых культур проступают на прозрачной ткани современности, внося в нее коррективы. Постмодернизм соединяет диахронность и синхронность теоретической мысли. Являясь теоретическим оправданием второй половины ХХ в., постмодернизм «вызвал два божества, действующих в двух направлениях», – аполлоновское видение, общее и рациональное, и дионисийское чувство, эстетическое в своей основе. Эстетизация бытия, присущая постмодернизму, заставляет думать, не воплощает ли это течение исключительно художественную тенденцию видения мира?[406] Действительно, современное искусство выступает наиболее точной идентификацией постмодернистских исканий.

Анализируя свойственный постмодернизму «индетерминизм», Хассан отмечает, что отдельные стороны этого понятия можно вычленить из следующих слов: открытость, ересь, плюрализм, эклектизм, случайный выбор, мятеж, деформация. О других его чертах дает представление ряд терминов, характеризующих незавершенность: антитворчество, различие, дискретность, дизъюнкция, исчезновение, декомпозиция, дедефиниция, демистификация, детотализация, делегитимизация. Терминологическая специфика настраивает исследователя на принципиальную «незавершенность», разрушение целостности, которые характеризуют постмодернизм как живой процесс современной культуры, находящийся в постоянном становлении и, по–видимому, не достигший еще своего апогея. В связи с терминологической неопределенностью Делез утверждал, что постмодернизм использует такие понятия, как «черные дыры», «размытые совокупности», «зоны близости», «римановские пространства», «бифуркации», которыми могут пользоваться философы, ученые и художники. Их видимая метафоричность только видима.[407] На самом деле метафора «схватывает» процессы реальности, не имеющие устойчивых научных формулировок. Использование метафор и понятий из параллельных видов деятельности должно привести к неожиданным совпадениям, смысловой близости и эвристическим находкам.

Видный исследователь постмодернизма И. Ильин справедливо указывает на существование взаимосвязанного комплекса – «постструктуралистского, деконструктивистского и постмодернистского», обладающего единством оснований и парадигм. В этом единстве постструктурализм предстает как своеобразная эстетическая концепция, деконструктивизм – как метод аналитических процедур художественных феноменов, основанных на постмодернистских представлениях, а постмодернизм – как общее умонастроение современной эпохи, существующее автономно, но не без участия двух других компонентов указанного комплекса.[408]

Постмодернизм характеризуется применением чисто технических приемов, происходящих от случайных «описок», пробелов в рукописи, наложений швов, длиннот и пустот в тексте в принципиальном стремлении «не ставить точку» и т. п.

Через все эти знаки проходит единым порывом воля к незавершенности, аффектации, политике тела, познанию тела, эротике тела, аффектации во всем, имеющем отношение к индивидууму как главной цели гуманистического дискурса на Западе. Поэтому мы можем назвать эту тенденцию индетерминизмом, таким образом подчеркнуть ее плюралистический характер.[409]

Обращение к пограничным сферам свидетельствует о постмодернистском расширении «ментального пространства», стремлении раздвинуть «границы мира», естественном любопытстве.

Множественность различий в тематике и стилистике постмодернизма объединяется и сходится в трех основных тезисах.

Во–первых, люди не имеют доступа к реальности и, следовательно, не имеют средств для достижения истины. Во–вторых, реальность недоступна, потому что человек оказывается пленником языка, который придает форму мыслям прежде, чем появляется возможность помыслить, и поэтому у человека нет возможности адекватно выразить то, о чем он думает. В–третьих, человек создает реальность посредством языка, и поэтому природа реальности определяется теми, кто имеет возможность и власть формировать язык.[410] В этих тезисах подчеркивается значение средств массовой информации, формирующих общественное мнение и влияющих на образ реальности.

И. Хассан отмечает наиболее характерные отличия, выделяемые в творчестве мыслителей–постмодернистов. Он указывает на:

♥ интертекстуальность и семиотичность (Ю. Кристева);

♥ герменевтику подозреваемого (П. Рикер);

♥ «критику блаженства и педагогику невежества» (Р. Барт); шизо–анализ Ж. Делеза и Ф. Гваттари;

♥ гуманизм нереального (М. Фуко);

♥ грамматологию различий (Ж. Деррида);

♥ политику делегитимизации (Ж. – Ф. Лиотар);

♥ «паракритицизм и парабиографию» (И. Хассан);

♥ уродство и мутации (Л. Фидлер);

♥ «сомневающееся воображение» (М. Галинески);

♥ «сверхфикцию и сверхигру» (Р. Федерман);

♥ новую фазу психоанализа интимности (Н. Холланд);

♥ театр невозможного (Г. Блау).

Таким образом, все это подтверждает многообразие индетерминации, или декреативности, или, иначе, анонимного импульса сегодняшнего момента, уводящего нас назад к середине века с его принципом неопределенности Гейзенберга в физике и теоремой неполноты Геделя во всех логических системах…[411]

Постмодернизм в наибольшей мере проявляется в современном художественном творчестве, и его характеристики имеют прямое отношение к художественной культуре в целом. Своеобразие современного гуманизма пронизано «двусмысленностью, нерешительностью, рассеянностью и деконструктивностью в искусстве и в его теориях», а «всякая двусмысленность либеральна; она настраивает нас на принятие множественности творчества и увеличивает нашу терпимость к различиям самого разного рода».[412] Анализ, сделанный И. Хассаном и другими исследователями, приводит к выводу, что художественная культура постмодернизма принципиально неоднородна и множественна по формам и способам своих проявлений. Из этого также следует неразрешенная мыслителем проблема о границах постмодернизма и пределах его экспансии. Индетерминизм и неопределенность предполагают безграничность, однако границы у постмодернизма существуют. По–видимому, понятие границ в отношении к данному культурному явлению также требует особого осмысления и определения и предполагает диффузию значений. Возможно, именно пограничные формы постмодернизма представляют собой наиболее красноречивую характеристику этого явления.

Р. Барт утверждает, что структурализм как течение в науке выступает «интеллектуальным» опредмечиванием человеческого мышления и творчества. Он пишет, что

существуют такие писатели, художники, музыканты, в чьих глазах оперирование структурой. представляет собой особый тип человеческой практики, аналитиков и творцов следует объединить под общим знаком, которому можно было бы дать имя структуральный человек; человек этот определяется. характером своего воображения или, лучше сказать, способности воображения.[413]

«Структуральный человек» – обладатель особого типа мышления, он способен рассматривать реальность как структуру. Изучение и освоение этой структуры возможно через освоение культурных «текстов», создание из них новых конструкций. Таким образом, акценты перемещаются из реальности в метареальность. На самом деле в современной культуре так и происходит: культурная среда становится основной средой обитания человека. Вторая реальность подменяет собой первую. Постмодернизм теоретически постулирует данные приоритеты.

Трудности в оценке постмодернизма происходят от незавершенности процесса этого феномена, от его вплетенности в происходящие процессы современной культуры. Отражая переходную эпоху, постмодернизм является изживанием «логоцентрической культурной парадигмы с ее монотеизмом, презумпцией Должного, диктатом «законодательного разума».[414] Это течение выражает болезненное, кризисное состояние современной философии. Вся постмодернистская игра смыслами ведется во имя поисков новых целостностей, новых аттракторов таких целостностей. Однако этот поиск крайне затруднен в условиях потребительского общества, ценности которого примитивны, устойчивы и закреплены в массовом сознании. Постмодернистский дискурс выступает отражением сознания интеллектуальной элиты, не принимающей примитивных ценностей массового сознания.

Подобные кризисные периоды были в истории философии, когда, например, античная софистика, позднее – средневековая схоластика и еще позднее – Просвещение обращались к поискам истины с помощью языковых конструктивных форм.

Значение постмодернизма заключается в создании предпосылок новой постановки проблемы свободы и ответственности личности. Заслугой постмодернизма является демонстрация полимодального рассмотрения культуры, а также самодостаточности творчества и творческой личности.

Природа и проблематика постмодернизма заключаются в его принципиальной диалогичности, которая проявляется в установке культуры Запада на культуру Востока. Такая направленность дает шанс диалогическому взаимопониманию и дополнению, а также преодолению самоизоляции западной и восточной культур.

Сегодня западное общество находится в критической ситуации, двигаясь между экстремальными состояниями, – абсолютной доминантой структур капиталистического производства и рыночных отношений, отражающихся в общественной психологии и эстетике, и абсолютной доминантой общественного способа труда. Современной исторической миссией «пост–капитализма» и «пост–социализма» становится путь социального, культурного, художественного развития, содержащийся в создании нового типа менталитета. Эта новая ментальность должна соединить два полярных типа с их внутренним диалектическим–диалогическим смыслом.[415]

Постмодернизм, являясь преодолением модернизма, олицетворяющего собой эпоху противостояния и взаимного отрицания не только стилей мышления и типов художественного творчества, но и социальных систем, становится отражением историко–культурной ситуации социального, научного и художественного плюрализма.

Элементы, входящие в большую систему человеческой культуры, многообразны и разрозненны как по природе, так и по происхождению, развиваются они по автономным законам, однако внутри общей системы соблюдается строгая диахронность, обеспечивающая взаимное диалогическое сосуществование. Историко–культурным, социальным, социально–психологическим, эстетическим и художественным диалогом выступает дихотомия элитарной и массовой культур, различия элитарного и массового сознания. Для культуры ХХ в. характерно раздвоение на элитарную и массовую. Такое раздвоение

становилось особенно опасным в условиях назревания революции, когда основной ударной силой разрушения сложившегося социального порядка делалась масса, потому что ее активность проявляется именно в разрушении, а созидание есть привилегия духовной элиты – научной, художественной, политической, религиозной.[416]

Однако для истории культуры суть проблемы заключена не в самом ее раздвоении на массовую и элитарную, а в их взаимоотношениях.

Таким образом, постмодернизм «высвечивает» проблему элитарного и массового сознания и их взаимодействия, понятийно обозначая сложившиеся противоречия. Методологической «амальгамой» проблемы выступает постмодернистское понятие «складки», применяемое, например, М. Хайдеггером, Фуко и Делезом. Так, по мысли Делеза, «складка» есть различие, сгиб, который различает и вместе с тем сам может быть различаем.[417] Понятие «складка» впрямую относится ко многим общностям социальной жизни, разобщенным различием ценностей, интересов, образов жизни, целей и т. д. Понятие «складка» предполагает многообразие смысловых модификаций, которые точно воспроизводят оттенки смысла, видообразования и варианты взаимоотношений элитарного и массового сознания, взятые также в неоднородных сочетаниях. Так, понятия «складчатость», «извилина», «сгиб», «загиб», «сгибание», «разгибание» отражают различные стороны и грани социального, культурного и художественного «пространств», равно как и нюансы взаимодействий. Также близко к понятию «складки» подходят смыслы феноменов «двойничества», «Другого», «отражения», «взаимоналожения».

Хайдеггер исследовал складку в аспекте двойственности сгиба, который воспроизводится по двум различаемым сторонам, но эти стороны также соотносятся между собой. Для методологической точности необходимо, по–видимому, представить культурное пространство, которое можно «сгибать» и рассматривать его различные плоскости, имеющие качественную специфику и особенности. Так, элитарное и массовое сознание, сопрягаясь и находясь во взаимной зависимости и культурной близости, все же разнокачественны и противоположны по многим характеристикам, они находятся в разных плоскостях «складчатой поверхности». Понятно, что «складка» – это образная идеальная модель взаимоотношений различных, но сопрягающихся феноменов культуры. Образное представление о «складывании», «нахлесте», «сгибе–разгибе», «разрыве», «заворачивании» и т. д. создает возможность анализа многообразия модусов элитарного и массового сознания в современной художественной культуре.

Методологическим принципом изучения феноменов постмодернистской культуры выступает понятие ризомы. Понятие ризомы разрушает представления о четкой и централизованной семантике феноменов и вносит релятивный характер описания и изучения. Ризома предполагает «корневые» основания и качественную определенность, но развитие явлений рассматривается при этом как принципиально вариативное.

Ризома – это «семиотичное звено как клубень, в котором спрессованы самые разнообразные виды деятельности – лингвистической, перцептивной, миметической, жестикуляционной, познавательной; его универсальности не существует, мы видим лишь состязание диалектов, говоров, жаргонов, специальных языков… словно крысы извиваются одна поверх других».[418]

Понятие ризомы позволяет теоретически представить потенциальную «пронизанность» различных явлений друг другом, словно в одной сущности проступает другая. Так, ризоматическая методология позволяет увидеть нелинейное развитие культурных явлений, особенности интеллектуального творчества, как, впрочем, и проникновение элитарной культуры в массовое сознание и различные его интерпретации в массовом искусстве. Ризоморфное изучение феномена позволяет представить его органическую включенность во все многообразие мироздания.

Мировое дерево как универсальная модель мироздания снова становится актуальным. Несмотря на то что Мировое дерево разделяет собой координаты «нижнего», «среднего» и «верхнего» миров,[419] оно во всех своих «частях» все же сохраняет структуру своего происхождения – корневища.

Взаимообусловленность явлений предполагает «расширенное видение» реальности как переходной сущности.

14.2. Складки и ризоморфный характер культурного поля

В пространстве культуры постиндустриального общества различные социальные слои и страты отделяются друг от друга лишь условно, пунктирно, в силу принципиальной проницаемости социального пространства. Во многих исследованиях последнего времени наметилась тенденция амбивалентного рассмотрения социальных и культурных структур, размытости их границ. Между тем культурные последствия деятельности различных страт опредмечиваются в продуктах культурного производства – в произведениях искусства и других видах творчества, в традициях и ценностях, образах жизни и принципах мышления, в особенностях среды обитания и т. д., имеющих качественную определенность. Эта определенность жизнедеятельности предполагает дифференциацию прежде всего элитарной и массовой культур, поиск принципов и путей разделения взаимопереходов возможных сфер существования. Подобное различение и сравнение элитарного и массового сознания и продуктов их деятельности может основываться на базовых принципах, предложенных П. Бурдье, таких как теория социального поля и связанных с ним производных понятий социальных реальностей, природы символического капитала, а также понятий складки и ризомы.

Элитарная и массовая культуры соотносятся в условиях культуры постиндустриального общества как два поля, неравнозначные по объему и структуре и пресеченные складками, многие из которых преломляются из одного поля в другое. Вееры преломлений (апликаций) отражают многообразие форм элитарного и массового сознания, пересечения их содержания и взаимопроникновения. Все «складывается» на свой лад.

По мнению Бурдье, социальная жизнь подразделяется на два порядка. «Реальность первого порядка» дается через распределение объективированных условий существований страт, социальных практик и ценностей; «реальности второго порядка» представляются через «символические матрицы практик агентов», объективированные как социальные представления, идеальные схемы. Объективная и символическая реальности причудливо переплетаются, подменяя и провоцируя друг друга. Символические провокации изменяют «естественный» ход развития, создают неожиданные бифуркации реальности, меняя местами случайное и необходимое.

Никто не ведает различия между трудом производительным и непроизводительным, прибыльным и неприбыльным; оно лишило бы всякого оправдания множество мелких работ, предназначенных помочь труду самой природы, актов одновременно технических и обрядовых.[420]

Объективные социальные отношения преломляются в перспективных точках зрения, которые агенты вырабатывают о реальности в зависимости от их позиции в объективном социальном пространстве. Переплетения смыслов могут быть представлены в виде складок реального социального пространства, и на них накладываются складки ментальные, символические, преломляя (искривляя) их в поле своего действия. По мысли Делеза,

мы переходим от сгиба к сгибу, а не от точки к точке, а все контуры расплываются, создавая разнообразные формальные потенции материала, выходящие на поверхность и проявляющиеся в виде соответствующего количества поворотов и дополнительных сгибов.[421]

Философия выступает как «искусство поверхностей»,[422] а каждая «вещь имеет свою географию, свою картографию, свою диаграмму». Следовательно, философствование – это извлечение из хаоса бесконечных «вариаций» в абсолютных пространственных имманациях,[423] иными словами, это создание «концептов» абсолютных поверхностей или объемов.[424] Складка накладывается поверх других, более мелких складок – таков статус различных спектров исследования – микроскопического и макроскопического. Поэтому процесс раскладывания никогда не является противоположностью складки: это неровность, идущая от одних складок к другим. Раскладывание в одних случаях означает раскладывание или разглаживание бесконечно малых складок, возмущающих фон. Более масштабные процессы в других случаях формируют большие складки, на ребрах которых возникают мелкие формы. Процесс исследования – это проекция мира на складчатую поверхность.

Социальное поле оказывается изрытым складчатым пространством, характер и природа которого определяется величиной, глубиной и направлением этих складок. Характерные черты складчатой поверхности представляются как системы внешних и внутренних складок, закрученных в виде лабиринта, обладающих сгибами, разгибами и покрытых узелками – этой «межиндивидуальной и интерактивной зоной толпы» (Делез). Складчатую поверхность социальной ткани можно рассмотреть как складку материи или текстуру, которую следует соотнести со светом и светотенью, со способом, с помощью которого складка задерживает свет и видоизменяется сама в зависимости от времени и освещения, а точнее, от отношения ее к другим социальным складкам и местам в структуре общества. Исследования складчатости социальной ткани позволяет определить многочисленные полутона и полусгибы, отражающие нюансы различий. Освещенность складки отражает степень ее социальной выявленности и лояльности. Так, маргинальные процессы, проходящие вне общественной допустимости, легитимности, оказываются в тени. Маргинал, как правило, скрывается, таится, избегает приговора общественного мнения, поскольку его существование и сущность определены скрытностью, нелояльностью, протестом.

Складчатость массового сознания усложняется складками массовых претензий, стремлений к соответствию, престижному, «демонстративному» потреблению или символическому интеракционизму. «Там, где превышается уровень биологического оптимума в тепле и пище, мы вступаем в сферу символов».[425] Элитарное сознание пересечено множеством складок символического характера, которые можно структурировать на складки основного статуса и складки, связанные с символической интерпретацией стратификационной принадлежности агента. Элитарный интеллектуал подобно простому люмпену может переживать материальные затруднения и связанные с этим униженияивто же время ощущать свою интеллектуальную значимость и независимость. Творческие заблуждения интеллектуала подобны водной ряби от слабого ветра, неспособного вызвать сильное движение поверхности, но они его подготавливают. Заблуждения интеллектуала – это пробы и ошибки «мирового разума», интерсубъективной интеллектуальности. По мысли Хайдеггера, только человек – вопрошающее бытие – может вопрошать бытие в целом, поэтому только человек в этом мире экзистирует. Своим говорением, вопрошанием, способностью к символизации он вовлекает в круг бытия все новые и новые предметы, заставляя их «говорить» на человеческом языке[426] с помощью сознания, и в сознании бытие обретает смысл.

Природная эластичность, гибкость элитарного сознания объединяет в едином поле разноречивые тенденции. Сознание и поведение интеллектуала способны скручиваться на манер пружины, сохраняющей силу и потенциальную энергию. Так, элитарный интеллектуал может играть различные роли, например, шута или нищего, не будучи им, что не мешает ему чувствовать свое величие, жить в воображаемом мире. Провокации смыслов провоцируют бытие развернуть свою потенциальность.

Социальная действительность имеет двойную структуру: первичную, или объективную, опредмеченную материально и представленную символически – духовно, и вторичную, структурированную представлениями агентов об этих отношениях, о различных общественных структурах и процессах, о социальном мире в целом. Все это оказывает обратное воздействие на первичную структуру. Социальная структура образует своего рода поле, выступающее как социальное пространство взаимодействия сил, структурированное оппозициями, притяжениями и борьбой. Эти векторы социального пространства, как правило, проявляются в преобразованном виде, принимают образ символических стратегий с разными силами и эффективностью, ведомыми различными аттракторами. Для Делеза элемент, привходящий из внешнего, всегда сила.[427] И эта сила и совокупности сил пронизывают социальные поля, которые могут быть представлены как совокупность позиций, агентов, определяющих отношения и социальные практики. Таково, например, поле научного сообщества, объединенного не только научными интересами и социальными амбициями, но и личностными противоречиями и антипатиями, стремлениями изменить или, наоборот, упрочить внутреннюю структуру поля, которое организуется как практическими, так и символическими силами.

Для поля элитарного сознания характерны два полюса внутреннего существования: интерналистский и экстерналистский. Сущность интерналистского сводится к точному следованию «текстам» данного поля. «Тексты поля» автономны и самодостаточны, и не следует соотносить их с внешними факторами, идущими от границ поля. Интерналистский аспект культивирует чистоту и определенную принадлежность складок данного поля. Экстерналистский полюс, напротив, предполагает соотнесение «текстов поля» с различными контекстами, идущими от полей политики, искусства, общественного мнения. Между этими двумя полюсами существует универсум агентов поля: ученых, философов, писателей, художников, журналистов, объединенных «цеховыми» складками.

Несмотря на определенность и известную ограниченность, обусловленную объективными причинами существования, поле изменяет все внешние воздействия по внутренней «логике». Бурдье назвал это способностью к рефракции. Поле меняет характер складок, идущих извне, искривляя их в соответствии со своей внутренней определенностью и смысловыми акцентами.

Художественные группировки способны самостоятельно и оригинально осмысливать социальные события, несмотря на воздействия политической пропаганды. Интеллектуальное поле художественной группировки преломляет структуры направленных социальных складок, соразмеряя их со своей внутренней структурой. Безапелляционный внешний социальный напор выступает активным стимулятором творческой энергии, которая создает мощное художественное противодействие. Групповой «микрокосм» занимает «круговую оборону», подчиненную собственным ценностям, свободным от воздействия господствующих социальных форм. Чем автономнее поле, тем большее число событий может быть объяснено и мотивировано логикой данного поля.

Если поле массового сознания объединено общностью сиюминутных интересов или территорией, пронизано внешними складками, создающими в нем активность как реакцию на воздействие, то поле элитарного сознания замкнуто и его складки резонируют на внешнее влияние, подчиняясь своей глубинной природе. Если поле массового сознания постоянно нуждается во внешней подпитке и быстро разрушается в случае отсутствия таковой, то поле элитарного сознания, как правило, самодостаточно и способно автономно существовать благодаря аккумулированной интеллектуальной энергии.

Социальное поле культуры является местом активных взаимоотношений агентов, задает специфику и определенность своей родовой структуре. Результатом этого взаимодействия выступает выработка «символического капитала», характеризующегося «габитусом» – позицией и степенью престижа агентов, устойчивых во времени стратегий и способов поведения. Стратегии могут быть направлены либо на сохранение структуры, либо на ее изменение. Накопленный «символический капитал» как продукт творчества создает необходимые возможности для самодостаточного существования интеллектуальной элиты. Представляется, что «символический капитал» имеет структуру лабиринта, подобного структуре головного мозга, извилины которого образуют в наименьшем объеме наибольшую поверхность, способную к продуктивной творческой деятельности. Таким образом, «символический капитал» способен к самопроизводству, увеличиваясь или уменьшаясь в процессах своего обращения. Ставки «акционеров символического капитала» могут как уменьшаться, так и увеличиваться. Игра «на повышение» труднопредсказуема, поскольку творческая продуктивность интеллектуала порой выступает как спонтанная деятельность, независимая от внешних условий существования. Базовые формы лабиринта, или ризоморфные структуры, наделены потенциальной энергией, которая создает возможности «взрыва внутренних связей», подготавливающих творческое «озарение». Форма лабиринта активизирует взаимодействия агентов, сокращая промежутки контактов, создает благоприятную среду творческого полилога.

Символический капитал накапливается в различных областях интеллектуальной деятельности. Так, например, математический капитал вырабатывается на основе высокой математической культуры агента, социологический капитал – на основе солидных познаний и длительной практики в сфере социологии. Художественный капитал создается талантом и творчеством художника и выступает как проявление художественной ценности. Он способен как к бурному росту, так и к неожиданному падению, поскольку стоимость произведений искусства не определяется общим законом стоимости. Цены на художественные произведения слагаются из многих составляющих, а потому предсказать величину символического капитала в данном случае невозможно.

Обладание символическим капиталом позволяет «преодолеть порог вхождения» в соответствующее поле, создает возможность обладателю быть относительно автономным по отношению к давлению общества. «Право входа» становится препятствием для профанов, защитой элитарных привилегий, обособленности интеллектуальной группы от массы. «Порог вхождения» выступает как разлом складок, граница элитарности.

Бурдье при этом задает популистский, на наш взгляд, вопрос о возможности не только «входа в интеллектуальный мир, но и выхода из него»: как защитить условия элитарной деятельности по созданию специализированного продукта творчества и не нарушить демократии?

Используемое в современной литературе понятие «границ» культурного развития не дает полного объяснения процессам, происходящим внутри культуры, пронизанной силовыми полями и складками иных, чуждых или родственных культурных традиций. В связи с размытостью представлений о структурах внутрикультурного строения представление о границах утрачивает свою определенность. Понятие «порога культуры»[428] восполняет эту теоретическую лакуну и может использоваться в его синхронном и диахронном значении. Так, внутри, русской культуры конца ХХ – начала ХХ1 в. можно обнаружить существование многих культурных традиций, которые между собой не смешиваются, например, старославянской, немецкой, буддийской, сдерживаемых культурными порогами. В современной культуре существуют многие субкультуры, обладающие самобытностью, внутренним стремлением к саморазвитию. Молодежная культура также обладает ярко выраженной самодостаточностью и не стремится к смешиванию с другими культурными слоями и традициями. Всякая культурная среда создает непременный заслон против проникновения в нее.

Национальные культурные традиции могут быть как результатом последних миграций, так и устойчивыми ограничениями культурной определенности, идущими из прошлых веков. Новые культурные образования находятся «за порогом» господствующей культуры. Понятие «культурный порог» не означает снижения культурного веса «других» культурных традиций, но предполагает их принципиальное неслияние в нечто единое.

Диахронное значение понятия «порог культуры» спонтанно используется в научных исследованиях, поскольку временные культурные ограничения традиционно присутствуют в любых культурологических изысканиях. Речь идет об осознании и объективации именно границ и пограничных состояний. Так, не всегда ясны в истории культуры ХХ в. границы и временная определенность такого явления, как «авангардная культура», поскольку авангардные тенденции своими складками пронизывают все культурное поле ХХ в.

Если складка и ризома характеризуют межкультурные связи, переходы и процессы взаимопроникновения ценностей и традиций и отражают релятивизм посткультурного развития, его «центробежность», то «порог культуры», напротив, выступает характеристикой качественной определенности и относительной стабильности, присущих культурным процессам, – их «центростремительность». Преодоление «порога культуры» осуществляется в процессах перевода ценностей из одних «культурных координат» в другие, перекодирования их понятийного и субстратного содержания, переоценке региональной ограниченности и адаптации к новым условиям. Ценности иной культурной среды, чтобы стать имманентными субъективному сознанию, должны войти в образ жизни, «пропитать» своим «ароматом» субъективное мировосприятие. Так, европейские туристы, знакомящиеся, например, с арабской экзотикой, воспринимают ее как явление иной культуры, но не как ценности жизни.

Преодоление «порога культуры» осуществляется в межкультурном диалоге, который редко бывает равноправным. Культурные традиции обладают различной степенью «красноречия» и умением убеждать. На результаты диалога активно влияет «авторитетность» культуры, играющей ведущую роль в диалоге. Понятно, почему в межкультурном диалоге главный голос принадлежит, как правило, европоцентризму. Таким образом, сам межкультурный диалог нуждается в типологии.

Преодолевать «порог культуры» можно в различном темпе: плавно переходить с одного уровня на другой или «перешагивать, перепрыгивать» через культурные ступени. Темпоральное освоение межкультурного пространства осуществляется в индивидуальном опыте, зависит от степени подготовленности субъекта, трансформирующего свою культурную принадлежность, умения читать культурные тексты. Понятие «порога культуры» создает благоприятный эвристический климат проведения многих понятий культурологии сквозь культурные слои и страты. Подобная методология будет основываться, с одной стороны, на сохранении определенности понятия, его основного смысла и значения, с другой – на изменении его содержания под воздействием конкретного материала изучаемой культурной среды, в которую данное понятие окунается. Практически это может осуществляться как «культурная фильтрация» понятий, переходящих из одной культурной среды в другую.

Существование элитарного и массового сознания в пространстве единой культурной среды также разделено порогом, акцентирующим принципиальную несхожесть и принадлежность к различным сферам. Так, элитарное сознание, несмотря на внешнюю отчужденность и известный снобизм, чутко реагирует на вкусы и моду, распространенные в массовом сознании и поведении. Для элиты эти формы мышления и поведения важны как точки отсчета, как «простейшие формы» современности, поскольку масса может существовать только во временном потоке. Историческое время для массового сознания неприемлемо и непонятно. Для элитарного сознания, напротив, свойственно преодолевать хронотоп современности. Ценности массового сознания интерпретируются и преломляются в свойственной элитарной культуре традиции всеобщего отвлечения и семантического опосредования, могут принимать шаржированные и карикатурные формы.

Массовое сознание также преодолевает пороговые границы элитарного поля, пытается освоить элитарные ценности, которые сводятся к выяснению смыслов и статусов престижности и материальной состоятельности. Массовое сознание не видит смысла в необходимости повседневного умственного труда и не верит в нее. В смысловой ряд интеллектуальной культуры вторгается ее упрощенная интерпретация, искажающая и адаптирующая культурные тексты до символов удовольствия и материального благополучия. Смыслы интеллектуальной элитарности подменяются социальными штампами врожденной аристократии или властной элиты либо же сводятся к устойчивому набору странностей поведения интеллектуала–одиночки.

Обладание символическим капиталом позволяет вырваться из складок массового конформизма и выработать на его основе независимое элитарное индивидуальное самосознание. Обладание символическим капиталом создает основу личностного самосознания, иного и чуждого по отношению к сознанию массы. Характер габитуса (этот термин, т. е. совокупность внешних признаков, внешний вид (человека, животного, растительного организма, кристалла) может употребляться в отношении символического капитала), обусловливает особенности символического капитала, с помощью которого можно определить природу некоторых форм элитарного поведения. Так, понимание элитарной «иллюзии» научного интереса, т. е. такого интереса, который в сравнении с другими его формами выглядит как незаинтересованный и бескорыстный. «Чистый», бескорыстный интерес есть интерес к незаинтересованности, форма интереса, которая признается в любой экономике символического производства, этой антиэкономической экономике, где до некоторой степени именно незаинтересованность приносит выгоду.[429] Как известно, наиболее продуктивными в экономическом аспекте были как раз чистые, «незаинтересованные» исследования.

Индивидуальные стратегии агентов внутри элитарного поля неоднозначны, двойственны, являются одновременно заинтересованными и незаинтересованными, поскольку порождены своего рода «интересом к незаинтересованности» и могут быть описаны противоположным способом. Индивидуальные складки агента могут совпадать со складками социальной группы, но часто образуется складчатая поверхность, идущая вразрез с общими устремлениями. Складки образуют сгиб, который «завязывается в узел», выступающий на складчатой поверхности поля как автономное образование. Узелки поля создают ребристую поверхность, затрудняющую слаженность, пластичность общих процессов. Информационные потоки «запутываются» в неоднородной «ткани» поля и утрачивают свою эффективность. «Излишняя узелковость» приводит поле к распаду, к имплозивной трансформации. Поле покрывается «бугорками», препятствующими продуктивному взаимодействию, и «рвется», создавая «обрывки» – локальные полевые структуры. Личность проявляет себя и как свободная и обособленная, и как включенная в различные сообщества. Элитарное сознание то выступает как носитель элитарной интеллектуальности, то начинает идентифицироваться с массой. По словам Делеза, «бесконечная серия искривлений и инфлексий и есть мир, а весь мир включен в душу с какой–либо точки зрения».[430]

Для Бурдье объективность – предмет интеллектуальной конвенции. По его мысли,

объективная реальность, на которую все явно или неявно ссылаются, в конечном счете представляет собой только то, что согласны считать таковой исследователи, включенные в поле в данный момент времени, и проявляет себя лишь посредством представлений, которыми ее наделяют те, кто взывает к ее суду.[431]

Таким образом, полевая структура – лишь концептуальная точка зрения, позволяющая с известной долей вероятности объяснить реальные и символические процессы. Как отмечает И. Пригожин, «активное вопрошание природы есть неотъемлемая часть ее внутренней активности».[432]

Элитарное поле порождает спектр поисков в проблемных ситуациях неоднозначных решений и подразделяется на ряд самодостаточных элитарных полей, таких как поле журналистики, науки, искусства, литературы.

Одним из наиболее активных полей посткультуры выступает журналистика, имеющая два полюса. На одном находятся наиболее «чистые», относительно независимые от власти представители профессии, на другом – наиболее зависимые от всех видов власти, коммерчески ангажированные агенты поля. В исследованиях этого поля наблюдается тенденция все большего навязывания своих требований остальным полям – политике, философии, и особенно полям культурного производства. При этом отмечается, что поле журналистики наименее автономно. Обрабатываемая и распространяемая информация СМИ заимствуется из иных полей и сфер занятий. Вездесущие журналисты собирают острую информацию, способную заинтересовать читателей газет и зрителей телевидения. Складки журналистского поля тянутся, как корни растений, в разные стороны практики. Деятельность журналиста выглядит элитарным занятием, связанным с интенсивной интеллектуальной деятельностью, на деле же она находится в полной зависимости от аудитории. Публика оказывает определяющее влияние на поле журналистики, которое все более подчиняется самой массовой своей форме – телевидению. Постепенно происходит перерождение поля: не журналистика формирует массовое сознание, а, наоборот, массовое сознание, ожидающее «нужной» информации, формирует журналистику. В поле идет постоянная борьба и конкуренция за приоритет подачи ожидаемой информации – главного носителя журналистской ценности. Громадное влияние на журналистику оказывает также политика, способная подчинить СМИ.

Острая конкуренция, присущая посткультуре, выступает условием свободы и оказывает обратное влияние на поле культурного производства, испытывающего постоянное коммерческое давление. Следствием этого выступает унификация, цензура и тенденция к консерватизму.

Иными по своей природе являются поля науки, искусства и философии, выступающие замкнутыми микрокосмами. По словам Делеза, «истинная цель науки – это создание функций, истинная цель искусства – создание чувственных агрегатов, а цель философии – создание концептов».[433] Функции, агрегаты и концепты существуют в элитарном поле культуры и вступают в отношения взаимного «резонанса».

Поле науки является обособленным социальным миром, включающим концентрацию власти, капитала, монополизацию, интересы и конфликты. Именно научное соперничество в среде ученых производит специфическую форму интереса, кажущегося незаинтересованностью в сравнении с обыденными интересами массового сознания, например, интереса к власти, к деньгам. И в результате удовлетворения «чистого» интереса осуществляется производство символического капитала науки. Интересы и капиталы пересечены паутиной складок, закрепляющих их реальные взаимоотношения.

В научном поле наблюдаются два вектора: 1) стремление к накоплению знаний;2) стремление к получению специфических навыков, связанных со стремлением к признанию, созданию научной школы, с желанием создать себе имя. Научная компетенция фиксируется как символический капитал, существующий наподобие финансового капитала. Он может концентрироваться по мере накоплений знаний и творческого опыта, но может также превратить своего адепта в банкрота в случае, например, излишнего упорства в отстаивании сомнительной теории. Авторитет символического капитала находится в зависимости от работы СМИ, от научно–популярной литературы, которые способны популяризировать деятельность и научные открытия ученого. Однако истинный авторитет символического капитала определяется только в непосредственной среде действия этого капитала – в среде профессионалов. Высший вид оценки символического капитала – это признание коллег.

Между тем интеллектуальная собственность способна выступать как «инструмент принуждения», поскольку «истина» в той или иной форме знания может навязываться властью, самостоятельными структурами «языковых игр», которые заставляют предпочитать одни научные метафоры другим, ставят в зависимость от аргументов символических и риторических стратегий. Действительно, складчатые структуры власти способны переходить в складки научного поля и наоборот. Однако власть хотя и редко, но прислушивается к мнению ученых. Бурдье справедливо отмечает, что уровень авторитетности науки находится в обратной зависимости от ее близости к власти. Этот тезис подтвердился непосредственными исследованиями, указавшими на падение авторитета университетских профессоров, которые участвуют в деятельности властных структур.

Поле научной культурной среды обладает специфической внутренней цензурой, создающей определенность полевых границ, и тем самым обозначает границы научной элиты. По словам Ж. Делеза, закон экстремального состояния материи требует максимума материи для минимума протяженности. Поэтому наука представляет собой «борьбу с хаосом», а хаос, в свою очередь, – средство борьбы против «мнений».[434] Цензура поля вырабатывается в процессе обособления в социальной среде для сохранения своей чистоты.

Взаимодействие полевых сред развивалось в процессе культурной эволюции. Их специфические возможности накладывают отпечаток на агентов поля точно так же, как вид искусства задает границы творчеству художника в избрании материала и системы образности. Между тем поле научной элиты пересечено множеством складок, уводящих в специальные, пограничные области деятельности. «Проблема не в том, как завершить складку, но в том, как ее продолжить, пересечь ею потолок, устремить ее в бесконечность».[435] Складка, по мысли Делеза, не только затрагивает все виды материи в разных масштабах, с разной скоростью и сообразно разным векторам, но еще порождает и определяет «форму». Искусственное формирование складок – это художественно–технический дизайн.

Иным полем является инженерное творчество, связанное с процессами непосредственного производства. Следовательно, инженер–дизайнер производственной среды, создатель «формы» жизнедеятельности моделирует деятельность непосредственных производителей, как правило, людей массы. Конструируя агрегаты, он конструирует процессы их производства, рабочие места и связанное с этим разделение труда. Инженер–дизайнер моделирует среду, формирует природу и характер складчатой поверхности, ее разломы, сгибы и лабиринты, формирует пространство социальной жизни и мироощущение агентов. В творческом процессе инженера складчатая поверхность находит свою проекцию в предметном мире вещей и механизмов.

Поле научной элиты в условиях посткультурного развития характеризуется постепенным увеличением «порога вхождения», требует от агентов высокого уровня подготовленности и креативности, приводит к уменьшению противоречий между конкурентами, усреднению активности научных стратегий, замене больших периодических революций множеством мелких постоянных революций, свободных от политических и иных внешних причин. Поле обладает иерархией, распределяющей агентов по «степеням вхождения». Пороговые уровни отделяются складками. Складки поля – это не только линии внутренних связей, но и границы порогов.

Реальное научное поле в условиях посткультуры обретает устойчивый консенсус в определении объекта «научного спора», без вмешательства религиозных, философских и политических критериев. Складчатая поверхность научного поля выделяется своей определенностью, сгибы складок определяют четкие границы, несмотря на подвижный характер изгибания периферии. Для сознания научной элиты характерно, по словам Г. Башляра, «постоянное усилие по десубъективации». Ученый, исследователь объекта, сам склонен быть пронизан объектными складками, раствориться в поле своего исследования. Ученые склонны, если предоставляется возможность, ставить эксперименты на себе, поскольку стремятся любым путем достигнуть объективной истины.

Поле политики, так же как и поле науки, претендует на элитарность, однако избранность политика определяется безликим мнением массы, которая, по словам Бодрийяра, находит в политике свое собственное отражение.

Принципом политического поля становится мобилизация людей через внушение им предложенных принципов политического видения. Искусственное навязывание видения и определения мира, а также социального поведения, выступает как акт мобилизации определенных социальных отношений и массовых энергетических сил. Политическое поле основано на символическом насилии. Складчатая поверхность политического поля не является самодостаточной, но имеет тенденцию расходиться веером от силового центра и опутывать множеством мелких складок периферию. Политическое поле, подобно паутине, не способно самостоятельно существовать в социальном пространстве без крепкого утверждения во всех иных полях. Ему необходимо прикрепиться к прочным стенкам пограничных ему полей. Его сила и устойчивость заключены именно в крепости внешних складок, которым передается силовая инфлексия. Поле политики не обладает самодостаточностью, поскольку аккумулирует внешнюю энергетику (науку, искусства, журналистику), а также энергетику массового сознания и не относится к элитарной культуре, поскольку существует благодаря освоению складок, идущих в политику от других полей. Между политикой и внешними полями нет разлома, свидетельствующего о самодостаточности, но есть плавный переход складчатого пространства, забирающего внешнюю энергию и симулирующего творческую активность.

Каждая творческая среда культивирует индивидуальное творчество, поскольку только творческая личность способна создавать новый продукт. Особенности творческого процесса оказывают определяющее влияние на специфику поля искусства, существовать в котором «значит различаться». Это свойство отчасти роднит художника и политика. Как в искусстве, так и в политике нет ничего более опасного, чем сходство, растворяющее агента в тождестве с Другим. Отдельность агентов поля искусства придает ему невиданную энергетику, что позволило Делезу назвать искусство «складкой силы». Но основа силы художественной деятельности заключается в оригинальном творческом процессе, «в учреждении модусов существования или изобретения новых возможностей жизни», чего нет у политика, прикрепленного складками к массовому сознанию и создающего симулякры. Если символический капитал художника основан на «незаинтересованном интересе», то подобный капитал политика весьма заинтересован и основан на подчинении общественного мнения.

Поле искусства определяется не только внутренней дифференциацией творческих потенциалов агентов, но также высоким уровнем свободы. Со времени Кватроченто художники добились свободы, например, в выборе цвета и композиции. Даже если существовала сюжетная зависимость (например, в Академической школе живописи), то многие моменты исполнения произведений были произвольны.

Постмодернистское поле искусства обладает небывалой автономией и свободой. Это объясняется характеристикой эмоционально–образного базисного статуса посткультуры. Лиотар характеризовал эмоционально–образные состояния, возникающие в практике современного искусства, как свободные «интенсивности» с постепенным «угасанием аффекта».

На смену произведениям классической эпохи приходят, по мысли Ф. Джеймисона,[436] концепции практик, дискурсов и текстуальных игр, номинированных как произведения искусства. Глубинные пласты художественных смыслов заменились множественностью поверхностей, или интертекстуальностью. Постмодернистское художественно–культурное производство (творчество) обращено к созданию фрагментов, различных практик создания беспорядочного, отрывочного, разнородного, случайного, мозаичного. По мнению Ф. Джеймисона, постмодернистский видеоарт демонстрирует практически полный отказ от воплощения функционального времени, разрушает границы временного измерения, превращаясь в «тотальный поток» без перерывов в показе событий и временных фиксаций. Образный строй видеоарта предстает как малосвязанные «фрагменты в полете», как своего рода чистая и пустая длительность, в противоположность модернистскому произведению, оценивающему и создающему новые формулировки культурного опыта. Чтобы проанализировать какой–либо фрагмент постмодернистского артефакта, необходимо, по словам Ф. Джеймисона, «совершить акт вины теоретического насилия».[437] Отечественные локальные видеофестивали подтверждают общие оценки постмодернистских видеотекстов как искусственно блокированных внутренних последовательностей, но выступающих в виде законченных фрагментов виртуальной реальности. Видеознаки отрываются от своих референтов, становясь замкнутыми системами специального, понятного немногим видеоязыка, например, использующего следы предметов или их теней для реконструкции события.

Художник демонстрирует только видимость, поверхность, произвольный симулякр. Таким образом, складки художественной структуры, оборванные на периферии, устремляются к центру. Складчатая структура произведения останавливается на изломе содержания, векторы поля, изгибаясь на периферии, возвращаются к своим истокам. Эстетическая энергия, не находя привычного выхода, замыкается, подготавливая неуправляемый, перманентный взрыв. Спровоцированная перцепция зрителя направляется установкой на актуальность, отсекая культурные архетипы и метанарративы. Фон принятых посткультурных ценностей акцентируется текстом произведения и разрешается в субъективном художественном поле.

С одной стороны, творческие практики выстраивают своей идеальной моделью, по мнению Делеза и Гваттари, шизоидное сознание, отмеченное многочисленными разломами складок означаемого. Отдельность и разорванность сферы означаемого сопровождается парадоксальным возникновением значения, которое порождается в процессах связи одного означающего с другим означающим (от лабиринта к лабиринту, от узелка к узелку). Производство значений утрачивает четкий выход к реальной, социально обусловленной практике. Самодостаточность художественного производства превращается в аутизм. Складки постмодернистской художественной деятельности упираются в пограничный разлом.

С другой стороны, реальность рассматривается подобно хаосу – мир становится одновременно фактическим, разнородным и хаотическим. Цель художественной практики – преднамеренное создание текстового хаоса. Следовательно, одной из главных метафор постмодернистского искусства является руина, которая служит дополнительным подтверждением тезиса Делеза о близости посткультуры и барокко. Как известно, людей барочной культуры особенно интересовали развалины и руины древних построек. Может быть, в этом интересе выражались пресыщенность, стремление препарировать тело культуры, интеллектуальный катастрофизм, стремление к хаосу как следствие пресыщения космосом, желание найти свободу в жестком пространстве канона. Художественная практика постмодернизма постоянно использует различного рода рухлядь, мусор, вещи, бывшие в употреблении, культурные руины. Экспозиция культурного тления выстраивается как складка времени, протянутая в прошлое. Это свидетельствует о слабости посткультуры, которая ищет смысловую подпитку в традиционных дискурсах, включая их в современный складчатый контекст. Включение предшествующего временного потока и усилия по его органическому освоению подтверждают необыкновенную пластичность посткультуры, способную аккумулировать энергию прошлого, включать в свое тело инородные частицы, превращать их в складчатую поверхность современности. Устремленность в прошлое подтверждает ризомообразность художественной культуры постмодернизма, развивающейся «во все стороны». Между тем культурное прошлое, включенное в посткультуру в виде руины, немощной формы, испещренной следами утрат, приобретает оттенок иронии над прошлым, циничного цитирования, несерьезности ее дискурса, а именно аксиоматичность музейных реликвий и их практическую бессмысленность. Потенциальное превращение культуры в музей также становится свидетельством ее бесплодности, как и растворение в хаосе беспорядка.

Мастера модернизма, такие как Клее, Дюбюффе и другие, становятся великими барочными художниками, поскольку

абстрактное искусство не означает отрицание формы: оно постулирует складчатость формы, существующей не иначе как в виде «пейзажа интеллекта», в душе или в уме, – в вышине; оно, следовательно, обнаруживает и понимает нематериальные складки. Материя образует фон, а складчатые формы – его проявления (манеры).[438]

Складки культуры, как пастозная поверхность живописного холста, выступают самодостаточной структурной составляющей, участвующей в процессе производства смысла.

Субъективная направленность современного искусства стимулирует объективистскую компенсацию и поиск онтологических оснований бытия человека. Такая компенсация воплотилась, например, во взглядах М. Хайдеггера, выступающего против субъективистской трактовки как языка, так и искусства. Для М. Хайдеггера слово принадлежит не сознанию, а бытию в том смысле, что через слово с человеком говорит само бытие. Мир, названный и обозначенный системой понятий, выступает как культурная онтология. Традиционное понимание искусства, по его словам, «низводит произведение до роли простого возбудителя переживаний» и тем самым приводит его к гибели. Мастера древности знали этот эффект растворения произведения в акте творчества и поэтому не случайно скрывали процесс созидания, прятали под покровом мистики.

«Сущее, – писал Хайдеггер, – не становится сущим оттого, что человек созерцает его, тем более представляет в виде субъективной перцепции. Напротив, человек есть то, что созерцается сущим, то, что собирается самооткрывающим сущим для присутствия при нем».[439]

Для современного понимания процесса художественного творчества необходимо представить складчатую поверхность поля предмета искусства, налагающего свою структуру на соподчиненный мир художника, осваивающего эту складчатость. Раскрываясь в произведении искусства, бытие «само себя открывает» посредством художника. Художник призван творить новые смыслы, создающие возможности бытия, ранее не бывшего существования. Бытие, демонстрируя себя в образах искусства, не только открывает свою сущность, но и скрывает ее, зашифровывает, поэтому–то никогда невозможно совершенно адекватно с помощью рациональных средств передать смысл произведения искусства.[440] Текст, творящий бытие, нуждается в новом тексте, в герменевтическом толковании. Текст подобен ризоме, корневищу, пульсирующей сингулярности. Делез определяет ризому как открытую систему, «когда концепты соотносятся с обстоятельствами, а не с сущностью».[441] Новый тип художественного текста определяется как скрытый стебель, луковица, клубень. Отсутствие модернистского принципа централизации компенсируется возможностью смысловой или ассоциативной связи семиотических звеньев. Художественный язык развивается по флориальным (растительным) линиям, как луковица или капуста, обрастающие новыми «телесными» слоями.

Ризоморфное развитие создает возможность расчленить язык, ввести в него несколько измерений и порядков. По мысли Делеза и Гваттари, в середине ризомы располагается плато, которое понимается как «любая множественность, связанная с другими посредством наземных поверхностных стеблей, которые таким образом формируют и распространяют ризому».[442] Модель растения становится универсальным методом объяснения и толкования нового творческого текста. Если процесс мышления уподобляется дереву, то ризома сравнивается с травой. От этого, казалось бы, разновеликого масштаба не меняется общий принцип. Ризоморфное рассмотрение наиболее существенных процессов возвращает постмодернистский метод к архаической модели «Мирового дерева», делившего мироздание на три качественных сегмента, связанных между собой по принципу «эха».

Но если по модели «Мирового дерева» выстраивался весь окружающий мир, то принцип ризомы пронизывает не только мир, но и творческую деятельность и особенно сферу художественного творчества. По мысли Делеза и Гваттари, способ ризомного рассмотрения раскрепощает сознание, освобождает бессознательное, уподобляет деятельность росту растений и тем самым создает предпосылки новым желаниям и высказываниям.

Для Хайдеггера через произведение искусства осуществляется «скрывающее раскрытие» сущего. Творение художника демонстрирует непроявленное бытие, вводит его в культурное обращение. Можно отметить, что Делез и Хайдеггер, независимо друг от друга, отмечают направленность художественного творчества на выявление потенциального состояния бытия. Таким образом, постмодернистская трактовка ризоморфности сущего опирается на философскую традицию, рассматривающую бытие как «самоосуществление» в процессе развития культуры.

Отличительными чертами интеллектуальной элитарности является приобщенность к творчеству нового, не бывшего, поиск оригинальных точек зрения на природу, общество и человека, еще не отраженных в культурных текстах. Однако постмодернистская трактовка творчества также предстает в новом прочтении. Традиционное понимание творческого процесса не вписывается в координаты посткультуры и требует переосмысления. Так, Ж. Деррида полагал, что трактовка процесса изобретения нуждается в «деконструкции», его необходимо «переизобрести». Понимание творческого процесса в традиционных культурных программах превратилось в застывший эстетический штамп с устаревшими научными методиками и учебными рекомендациями. Творческий процесс стал скорее напоминать процесс производства с его утвержденными технологиями. Творческий процесс сам нуждается в деконструкции. Только в результате коренной перестройки подхода к созиданию нового и его реконструкции возможно добиться открытия новых непредсказуемых, но ожидаемых артефактов.

В результате деконструкции в творческий процесс вводятся новые понятия, способные обозначить оттенки реальности, такие как след, рассеивание, царапина, вуаль, прививка, контрабанда, «различание». Новые понятия и характеристики не меняют процесс современного творчества, но отражают его новые принципы. В трактовке созидательного начала происходит смещение акцентов. Важнейшую роль в исследованиях приобретают черновики, конспекты, сноски, текстовые маргиналии. Именно в них можно уловить неопределенность и непредсказуемость. Чтение подготовительных текстов раскрывает перед исследователем неопределенное поле смыслов, не получивших окончательной когнитивной структуры. Царапины ногтем и подчеркивания в тексте нуждаются в дополнительном толковании, способном привести к переосмыслению основного текста. Создается возможность свободной комбинации смыслов и получения неожиданных выводов. Складчатая ткань предмета исследования «комкается» по–новому, и в результате в предмете обнаруживаются новые качества и свойства, ведущие к переоценке результата. Скомканная поверхность равносильна новому «раскрою». Полевая структура предмета изучения векторно меняется, пронизывается силовыми линиями в иных направлениях. Процесс изучения протекает нелинейно. Новый «раскрой» осуществляет субъект восприятия, становящийся активным участником сотворческого акта. Процесс восприятия превращается в ментальный перформанс, неустойчивый во времени и в пространстве. Так, У. Эко сознательно использует «зачеркивание» текста, вводя этим приемом дополнительные смысловые складки.[443]

Пристальное внимание к маргиналиям художественного текста и, следовательно, творческого процесса в европейской посткультуре совершенно не учитывает традиции восточных культур. Так, известно, какое значение имела каллиграфия в традиционной культуре Китая. Различные способы написаний иероглифов влияли на текст и его контекст, корректировали иерархию отношений пишущего и читающего, означаемого и означающего и, следовательно, смысловое содержание текста.[444]

Язык творчества в художественной культуре постмодернизма приобретает самостоятельность, он не зависит от прикрепленного к нему значения. Способ описания отрывается от предмета описания, приобретая символический плюрализм. Творческий текст становится интертекстом. Для Ж. Дерриды «речевое поле» – это «культурное поле, в котором я должен черпать свои слова и свой синтаксис, историческое поле, в котором я должен читать путем письма».[445]

Интеллектуальное творчество превращается в грамматологию, в способ описания и постижения, основанный на деконструкции и «различании» акцентирующих текстовое исследование. Понятие «различание», или «эмпирическое блуждание», Ж. Деррида уподобляет «пучку». Соответствующий понятию процесс «обладает структурой спутанности, тканья, переплетения, которое позволяет разойтись отдельным нитям и различным линиям смысла – или силы – и при этом готово связать другие из них».[446] В процессах интеллектуального творчества смысловые нити переплетаются, связываются в узелки, закручиваются и спутываются, обнаруживая бесконечное разнообразие поворотов мысли и ее результатов, смешения текста и контекста, автора, произведения и читателя, времени создания и исторического времени. Однако в конечном счете «различание» – это «союз речи и бытия в единственном слове», хайдеггеровского «предшествия текста – бытии». То есть «различание» – это идеальное совпадение мысли и ее воплощения, замысла и произведения.

Складками покрывается не только предмет изучения и описания, но и само изучение и описание. Складчатые поверхности объекта и языка описания не совпадают. Складки языка не замещают складки вещи, но предшествуют им, пронизывая собой историю культуры.

Вряд ли возможна история без серьезной и трудоемкой буквальности. Без мучительной своей же складки, которой история отражается, наделяя себя шифром.[447]

Н. Б. Маньковская справедливо отмечает, что сущность деконструкции знака у Ж. Дерриды заключается в его соотнесенности с языком как системой априорно существующих различий.[448] Основой языка и письма выступает коммуникативное поле.

Для постмодернистского искусства, по мысли Ж. Дерриды, характерно развитие по круговым, «нарциссическим» конструкциям, где новая образная система соединяется с культурной памятью. Складки произведения образуют спираль, лабиринт, в волокнистой структуре теряются начало и конец. Сценарий произведения осуществляется в вечно нулевом времени, или в атмосфере сосуществования «всех времен». С помощью повторов, скрытых и явных цитат, текстовых лакун и вставок выстраивается ткань артефакта. При этом постмодернистское произведение превращается в подобие «паутины» или водной поверхности, в которых прячется автор, постоянно «выныривая» на поверхность и снова «прячась» в затейливой и непостоянной структуре. По словам Р. Барта, произведению присуща перформативность, в складках которой никем не замеченной наступает символическая «смерть автора».[449]

Так, в современной живописи фотомонтаж применяется как исторический нарратив, выстраивающий авторское повествование, подкрепленное фотовидениями. Фотографии как цитаты реальности или неосознанные оговорки усиливают смысловое напряжение текста. Подобная творческая практика присуща живописным произведениям петербургских художников А. Белкину, А. Белле, А. Герасимову и др.

Ж. Деррида справедливо усматривает в языке искусства и, следовательно, в художественном тексте бессознательную культурную память человечества, «архизнание» о начале истории и культуры. Действительно, значения, как листья капусты, обволакивают сердцевину (кочерыжку) знака. Перципиент художественного произведения осуществляет герменевтическое «совлечение одежд», добираясь до сокровенного смысла, своеобразной онтологии текста – до «голого короля». Герменевтическая верификация смысла должна пройти сквозь разнокачественный лабиринт ценностей и символов, сквозь переводы, прививки, транскрипции, полученные в результате «скрещивания» значений, заимствованных из других полей культурной практики. При этом каждый момент и акт восприятия, спровоцированный артефактом, будет вплетаться в «сумму» художественного смысла. В свою очередь, суммарный смысл не выступает как «подведение итогов» или как пропедевтика, но является скорее «пучком» свободных направлений, «розой ветров», указателем вероятных возможностей, т. е. свободным сожительством, основанным на сиюминутной и взаимной симпатии.

Не случайно метод «деконструкции» и «различания» Ж. Дерриды был истолкован другим представителем постмодернизма, Ц. Тодоровым, в духе «принципа дополнительности», обеспечивающего плюрализм интерпретаций художественного творчества. В результате такого метода в процессе восприятия произведения обнаруживается «косвенный», ассоциативный смысл, наполненный метафорами, аллегориями, аллюзиями, иронией. Прямолинейная складчатость характеризуется как дурновкусие и банальность. Именно в процессе «косвенного», ассоциативного освоения в произведении искусства обнаруживается и интерпретируется символическое поле.

Таким образом, искусство постмодернизма обращено на освоение и включение в свое поле не только культурного наследия прошлого, но и художественного материала иных культурных традиций, это искусство синтезирует в едином пучке складок культурные традиции Запада, Востока, Севера и Юга.

Складчатая поверхность художественной культуры постмодернизма формируется по принципу дополнительности, исходя из многокачественной природы разнообразного материала искусства, развивая тем самым творческие способности к импровизации, адаптации, свободному использованию и перемещению художественного текста. Принцип дополнительности в постмодернизме не «дополняет» до целого и гармоничного, но демонстрирует «прибавление смысла», или «расширение текста», «расширенное видение» по смежности смыслов, близости складок, свободной и случайной ассоциации, прибавляет к пучку – пучок, к лабиринту – лабиринт, к складке – складку, к ризоме – ризому.

Благодаря ироническому вектору постмодернистское искусство отличается выраженной элитарной направленностью, поскольку ирония в атмосфере художественного произведения существует лишь в узком контексте, понятном немногим. Между тем постмодернистское искусство делает «ход конем» в сторону массовой аудитории. Иронические коллажи могут восприниматься массовым зрителем как сказки, нарративы, серьезные и занимательные истории. Массовое сознание ищет и находит понятное и знакомое в чем угодно, если хочет его найти.

В массовом восприятии между искусством и развлечением стирается граница. Так, постмодернистский хеппенинг воспринимается случайным зрителем как занимательное зрелище. У. Эко по этому поводу писал, что идеальный роман постмодернизма должен оказаться «над схваткой» элитарной и массовой прозы.[450] Настоящая постмодернистская литература и искусство стремятся «насылать наваждение» на широкую публику, а не быть для изысканного интеллектуала башней из слоновой кости. Для произведений самого У. Эко характерны авантюрные и криминальные завязки, превращенные автором в занимательные ребусы и кроссворды. Иллюзии смысла, как и новая мифология, завораживают своей тривиальностью.

Выводы. Постмодернистский дискурс является формой осмысления процессов движения культуры и теоретической мысли последних десятилетий ХХ – начала ХХ1 в. Выступая продолжением периода модернизма, это направление вбирает в себя и переосмысливает многие черты предшествующих культурных традиций. Постмодернистский дискурс провозглашает принцип переоценки всех ценностей и отражает переходную эпоху в эпистемологии. Возможности транс–исторического бытия создают интеллектуальное поле плюрализма и культурного сопоставления различных ценностей, так необходимых для творческого осмысления меняющейся реальности. Следствием этого постулируется принцип диалогизма и вариативности процессов развития и мышления. Постмодернизм заостряет проблему взаимодействия элитарного и массового сознания, подчеркивает необходимость выработки социальной стратегии в разрешении существующего противоречия.

Для теоретического исследования элитарного и массового сознания в культуре постмодернизма применяются теория «социального поля» и «символического капитала» П. Бурдье, а также понятия философии постмодернизма «складки» и «ризомы», разработанные Ж. Делезом и Ф. Гваттари, выступающие инструментами исследования. Если понятие «социальное поле» позволяет изучить социальное пространство, «микрокосм» этих взаимодействий, то понятия «складки» и «ризомы» дают возможность рассматривать процессы взаимодействия элитарного и массового сознания. Понятие «социальное поле» ограничивает сферу исследования, задавая систему пространственных координат. Таким образом, процесс исследования элитарного и массового сознания предстает как проекция мира на складчатую поверхность культуры. Складки массового сознания усложняются складками массовых претензий, престижным, демонстративным потреблением, символической интеракцией. Элитарное сознание также пересечено складками, которые в силу большего разнообразия и сложности выстраиваются в ряд позиций.

Понятие «культурный порог» создает возможность исследовать «складчатое» взаимодействие элитарного и массового сознания, а также различать границы культурных смыслов и ценностей. Если складка и ризома характеризуют межкультурные связи и взаимопереходы ценностей и традиций, их «центробежность», то понятие «порог культуры», напротив, характеризует качественную определенность и относительную стабильность культурных процессов – их «центростремительность».

Понятие «ризома» интегрально формулирует в философии постмодернизма представления о нелинейном способе организации целостности, что позволяет исследовать элитарное и массовое сознание в контексте отношений различных культурных смыслов. Постмодернистское понимание ризоморфности сущего опирается на философскую традицию, рассматривающую бытие как «самоосуществление», которое разворачивается в процессе движения культуры, а процесс творческого созидания совпадает с процессом самодвижения культуры.

14.3. Элитарное и массовое сознание в пространстве современной культуры

Особенности эстетической методологии в решении указанной парадигмы можно искать в общих принципах развития современной художественной культуры. Осознание особенностей постмодернистской ситуации в искусстве находит свое выражение в работах В. Бычкова, И. Ильина, М. Кагана, Н. Маньковской. Однако вербальное выражение этого феномена весьма расплывчато, что свидетельствует, скорее всего, о незаконченности процесса становления, о теоретической потребности в выявлении и осознании эстетического категориального поля и перспективной стратегии исследования постмодернизма, взаимодействия элитарного и массового сознания. Понятие «поле», по словам У. Эко, предполагает «совокупность взаимодействующих сил, созвездие событий, динамизм структуры» в отличие от классических понятий причины и следствия, понимавшихся как однозначные и однонаправленные.[451] Поэтому «полевое исследование» произведения искусства как феноменально, так и существенно ближе к самому предмету исследования.

Эстетический аспект постмодернизма, может быть, наиболее четко обозначает связанность этого феномена с авангардом и модернизмом.[452] Для авангарда характерной чертой остается новаторская деятельность, стремление к созиданию нового и манифестация принципиальной новизны в искусстве, в образе жизни и деятельности; модернизм же рассматривается как стилистическое осознание и включение новаторства в культурный контекст, распространение его как в элитарной, так и массовой культурных средах. Постмодернистская эстетическая парадигма реализуется в посткультурной ситуации и создает принципиально игровой, иронический имидж творчества.

Постмодернизм – это, прежде всего, ощущение и осознание бытия, культуры, мышления как игры, т. е. чисто и исключительно эстетический (а иногда и эстетский) подход ко всему и вся в цивилизационно–культурных полях; возвращение на ином уровне к эстетическому опыту, в котором акцент сделан не на сущностных для классического эстетического сознания ракурсах прекрасного, возвышенного, трагического, а на маргинальных для классической эстетики, хотя имплицитно всегда присущих эстетическому опыту универсалиях игры, иронии, безобразного.[453]

Категориальное поле постмодернистской эстетики основано на свободной манипуляции с культурным наследием. Перемещение культурных пластов и ценностных аспектов может выражаться в новых принципах и понятиях: деконструкция, симулякр, интертекстуальность, иронизм, мозаичность, лабиринт, ризома, складка, номадология, телесность, соблазн, желание, маргинализм, нарратология, грамматология и др. Понятийное обновление органично отражает современную содержательность предмета эстетического отношения и объекта художественного творчества. Система постмодернистских понятий, их использование опирается на систему методов и процедур, суть которых заключается в «глобальном расшатывании» первоначальных устойчивых культурных смыслов, сведению традиционных стереотипных смысловых конструкций к неожиданным решениям, смещению акцентов, переоценке устойчивых ценностей. Постмодернистская эстетика опирается на релятивизм и симуляцию, распространяющих свои складки как на содержательные, так и на формальные поиски в современном искусстве. Художественно–образное наполнение традиционной эстетики сменяется полем симулякров – квазифилософских, квазинаучных, квазиполитических, квазихудожественных текстов и произведений. По принципу деконструкции осуществляется разрушение традиционной культуры и реконструирование из ее фрагментов новых структур, содержащих в себе эстетическое и художественное. При этом утрата традиционной определенности эстетического и художественного заменяется постулированием этих качеств в новой интерпретации. Такое неопределенное состояние эстетического позволяет некоторым исследователям постулировать «смерть произведения искусства», при которой остается лишь коммуникативная среда, созданная этой «смертью».[454] Между тем произведение искусства не «умирает», поскольку, по словам Т. Адорно, не исчезают цели искусства и общественная потребность в нем. Художественное произведение приобретает иные, непривычные формы, а «коммуникативная среда» постулирует то главное, что во все времена являлось следствием художественной деятельности, – создание художественной ценности. Преодоление авангардистского ригоризма и нетерпимости сменилось попытками преемственности прошлого, его мозаичного включения в тело нового культурного развития и его переосмысления.

Так, одним из переходных явлений от модернизма к постмодернизму выступает концептуализм. Многие художники ХХ в. в своей художественной практике вовлекали в сферу эстетического (неутилитарного) массу внеэстетических и даже антиэстетических феноменов и элементов. Объединение эстетического и неэстетического, создание единообразного содержания произведения возможно с помощью понятийной конструкции, добавленной к созданному артефакту в виде комментария, разъяснения или манифеста.

Концептуализм в своей практике теоретичен и антипсихологичен, стремится свести содержание произведения к аналитической простоте и лаконичности, чем–то напоминающих продукцию научного мышления. Однако скрытый в концепте иронизм создает эстетическое поле, компенсирующее псевдонаучную ущербность. Логика постмодернистского искусства сводится к вовлечению в поле искусства всего того, что в этом поле еще не существовало, и стремлению придать предмету искусства новую интерпретацию.

Н. Б. Маньковская справедливо утверждает, что глубинное значение постмодернизма и его эстетической теории заключается в переходном характере направления, создающем возможности движения к новым художественным горизонтам на основе оригинального осмысления эстетических ценностей, реабилитации таких эстетических категорий и понятий, как прекрасное, возвышенное, творчество, произведение, ансамбль, сюжет, эстетическое наслаждение и других, отвергнутых модернизмом. Постмодернистский художественный «фристайл» не отвергает классических ценностей.[455] В новой художественной практике наблюдается интерес к содержательности, возврат к фигуративности, монументализму, декоративности, нарративности, внимание к контексту. Творческий процесс направлен на создание интертекстуального фона, позволяющего извлечь новые смыслы из художественной традиции, например, в произведениях У. Эко, с его подробной детализацией, герменевтикой культурных смыслов и порой ироническим прочтением прошлого. Любопытно, что в своей художественной практике писатель утверждает не присущий постмодернистской теории плюрализм ценностей, а, наоборот, поиск общекультурных ценностных оснований, будь то заповеди тамплиеров или благословение Пресвитора Иоанна.[456]

Присущий модернизму и постмодернизму протест против истеблишмента порой трактуется как неприятие элитарности в искусстве, утверждение диффузии элитарного и массового. Между тем не следует путать установку на критику власти, «властвующей элиты», присущей многим течениям ХХ в., и признание дифференциации, глубинных различий между элитарной и массовой культурами. «Культурным порогом» и методологическим основанием выступает трактовка эстетической и художественной ценности. Так, поиск «объективного» критерия оценки произведения искусства часто трактуется как попытка перевода сферы художественного творчества в категорию точного знания.[457] Между тем сфера ценностей и ценностных приоритетов существенно разделяет эстетическое поле элитарного и массового сознания. Р. Ингарден, исследуя природу эстетической и художественной ценностей и степень их относительности, отмечал, что эстетическая ценность в изобразительном искусстве «свое экзистенциальное основание имеет, с одной стороны, в полотне–изображении, с другой – в познавательно–эстетических актах зрителя, приспособленных к содержанию картины».[458] Иначе говоря, только от субъекта восприятия зависит, удастся ли ему выявить на базе конкретного произведения те эстетические качества, которые в нем заложены, потенциально составляют качество произведения. Если субъект не сумеет добраться до эстетического зерна произведения, это не означает, что такого зерна в произведении нет. Эстетическая ценность произведения не зависит от способности зрителя видеть эту ценность, она пребывает в произведении как онтологическая данность. Произвольность оценки кроется не в произведении, а в степени подготовленности (культурности) зрителя, способного или неспособного воспользоваться возможностью, предоставляемой произведением. Эстетические ценности невозможно свести в ряд или сравнивать по степени истинности. Оценка художественной ценности требует от зрителя «не только врожденного вкуса и чувства прекрасного, но и известного опыта и умения, иначе говоря, эстетической культуры».[459] При этом постижение эстетических ценностей возможно лишь путем культивирования и развития способности эстетического восприятия, а не сведения их содержания к более простым и понятным формам. Массовое сознание останавливается на суждениях вкуса (нравится – не нравится), но подобные оценки задевают лишь верхний слой произведения, не достигают слоя эстетической ценности. Р. Ингарден трактует природу эстетической ценности как объективную, соответствующую базовым основам культуры и человеческой жизни.

Иного взгляда придерживался Т. Адорно, справедливо полагая, что современная эстетика «вместе со своими понятиями беспомощно ковыляет вслед за ситуацией, сложившейся в искусстве», и «то, что утверждается как вечная эстетическая норма, возникает путем длительного становления и носит преходящий характер; притязание на неизбывность, на вневременность устарело».[460] Искусство обладает двойственной природой, сочетающей в себе автономию, самодостаточность профессиональной элиты и социальную ангажированность, выраженную в массовом и коммерческом искусстве. Эстетические ценности транслируются в современном обществе и обретают устойчивость в процессе их «фетишизации».

Только в результате фетишизма, той слепоте в отношении реальности, которая постигает произведение искусства, само являющееся частью этой реальности, произведение трансцендирует очарование принципа реальности как явления духовного порядка.[461]

Следовательно, эстетические ценности являются продуктом коллективного бессознательного, наделяющего художественную форму общественным смыслом. Коррелируя массовое сознание с модой, Адорно констатирует:

Мода есть постоянное признание искусства в том, что оно не то, за что себя выдает и чем оно должно быть по своей идее… искусство, будучи видимостью, являет собой одеяние некоего незримого тела, так же и мода – одеяние как абсолют.[462]

Масса воспринимает искусство в качестве синтетической мечты в эмпирическую реальность и таким образом в процессе рефлексии отсекает реальность, имманентную искусству. Массовое искусство апеллирует к «деформированному сознанию» и подтверждает его выводы. Вульгарное, или «низкое искусство», целью которого выступает развлекательность, по мысли ученого, выступает формой общественной «репрессии», поскольку на нем лежит печать недостаточности, несостоятельности, «недоискусства». В то же время, по мысли Т. Адорно, «только в качестве духа искусство является сопротивлением эмпирической реальности, стремящимся к отрицанию существующего мирового порядка». Момент истины в искусстве основан на протесте.

Таким образом, эстетические ценности подразделяются на типы, оформляя, с одной стороны, стремления массового сознания, с другой – являясь духовным дискурсом интеллектуальных притязаний элиты.

Необходимо сохранять верность благородному в искусстве, равно как и оно должно отражать собственную виновность, свою причастность к привилегированному положению.[463]

Процессы посткультуры поляризуют сферу художественной деятельности, и чем резче и полнее она поляризуется, тем ярче выделяются сферы, «в одной из которых властвует идеология, а в другой – протест; и эта поляризация вряд ли идет обществу на пользу». В то же время автор не склонен проводить резкие различия внутри общего художественного процесса, различая его лишь количественно, характеризуя, например, «хорошую плохую и плохую хорошую литературу».[464] Мета–нарративные идеи могут быть неадекватно и неискусно выражены, а фельетон часто предстает в блестящем исполнении.

Логическим следствием и постмодернистским преломлением данной позиции выступают взгляды У. Эко, развивающего постмодернистский дискурс не только в своей художественной практике, но и в теории «открытого произведения». «Открытость» произведения выступает как возможность толковать содержание на тысячи ладов, не утрачивая при этом своего неповторимого своеобразия. «Неформальное, как и любое открытое произведение, приводит нас не к возвещению смерти формы, а к более четкому ее пониманию – формы как поля возможностей».[465] Если «классическое искусство» по существу стремится утвердить принятые структуры обыденного восприятия, а потому противостоит «избыточной вероятности», то современное искусство считает главной задачей создание «поля коммуникативных возможностей», которое предстает как «открытое произведение». Когда художник замечает, что коммуникативная система чужда той исторической ситуации, которую он воплощает, он стремится создать формальные структуры, становящиеся моделью этой новой ситуации.

Таким образом, любую художественную форму (картину мира) можно рассматривать как идущую параллельно научному познанию и трактовать как «эпистемологическую метафору».[466] У. Эко в поисках метода продуктивного мышления обнаруживает метафору:

Уметь производить Метафоры, а следовательно, видеть мир неизмеримо шире, чем он постижим для неучей, это Искусство, к которому можно приобщиться.[467]

Веер смыслов данной «постмодернистской» метафоры может иметь высокую степень неопределенности, так как является результатом свободной трактовки перципиентом своих впечатлений. «Открытое произведение» становится «произведением в движении», создавая новый тип отношений между художником и публикой, провоцируя новый способ «созерцания и использования». Богатство и многообразие прочтения художественного дискурса составляет основу эстетической ценности, коррелятивной «коммуникативному» замыслу. Задуманное художником может осуществиться только в случае принципиальной открытости, свойственной любой художественной форме и ведущей к увеличению информации. По мнению У. Эко, именно стремление к неоднозначности и неопределенности выступает основной ценностью современного художественного произведения, побуждает зрителя отказаться от инерциальной установки на обретенный порядок и настроиться на возможность определения множества (избыточности) порядков: «Любое заблуждение может быть непризнанным носителем истины».[468] Вектор времени предстает не столько «предвидением ожидаемого, сколько ожиданием непредвиденного», воплощаясь в «поле стимулов». Художественная форма открытого произведения должна состоять из «минимальной информации» и «максимальной избыточности». «Открытое произведение», как сжатая кожа, покрыто множеством информационных складок и стимулирует творчество в любой сфере культуры. От складчатой поверхности в глубины художественного смысла тянутся корни, образуя ризоморфные ассоциации и сопоставления. «Открытое произведение» предстает как незавершенное поле творчества и сотворчества. Данная установка, по мысли У. Эко, лежит в основе динамичной и прогрессивной модели западной культуры. Поэтика «открытого произведения» являет историческое утверждение культурной среды, которая допускает сосуществование по принципу дополнительности взаимоисключающих решений, оправдание прерывного опыта, воспринимаемого как ценность вместо традиционной непрерывности, допущение сквозных временных сопоставлений идей и ценностей. Такая стратегия интеллектуального развития становится прогрессивной, что дает право рассматривать ее как модель элитарной творческой деятельности, симметрии личности и культуры. У. Эко утверждает, что один из элементов кризиса современной цивилизации обусловлен

неспособностью среднего человека освободиться от формальных систем, навязанных ему извне, а не приобретенных благодаря собственному исследованию реальности. Такие социальные болезни, как конформизм и бегство от действительности, стадность и массовое сознание как раз и являются результатом пассивного усвоения тех норм понимания и суждения, которые отождествляются с «хорошей формой» как в морали, так и в политике, как в диетике, так и в моде – на уровне эстетических вкусов и педагогических принципов.[469]

Массовая культурная среда является продуктом пассивного усвоения «хорошей формы» – традиционных ценностей, бездумно принимаемых за норму и способствующих публичному гомеостазису. Сознание интеллектуальной элиты, напротив, ориентируется на эстетические ценности «открытого произведения» и формируется благодаря заложенному в нем качеству «коммуникативной вероятности». Эстетические ценности, считавшиеся абсолютными и выстраивающими «каркас мира», в постмодернистской трактовке выступают условными, требующими постоянного уточнения. Отсюда следует, что в художественных формах осуществляется не столько утверждение новых понятий, сколько отрицание старых. Открытость произведений выступает как утверждение связанных с динамичным изменением и сопоставлением возможностей, предоставляемых культурой, «самых дорогих ценностей», к которым стремится современная культура. Современное художественное формотворчество превращается в актуальный способ восприятия, запечатлеваемый в ценностях искусства.

Выводы. В результате анализа социологического, социально–психологического и эстетического подходов в исследовании элитарного и массового сознания изучаются различные «срезы» элитарного и массового сознания и их взаимодействия. Продуктивной оказывается теория П. Бурдье, создавшего концепцию социально–полевого исследования феноменов культуры и разработавшего «структуралистско–конструктивистский» подход, согласно которому процессы формирования социальных позиций элиты и массы протекают не только с учетом социальных условий существования, но и в результате овладения ими различных форм символического капитала – экономического, политического, культурного, эстетического и др. Величина и динамика символического капитала определяют социальный статус и место в социальной стратификации.

Социально–психологический подход к исследованию элитарного и массового сознания основывается на рассмотрении специфики сознания личности, отношении к ценностям культуры и их переоценке, способности к продуктивной и репродуктивной деятельности.

Эстетические ценности выступают дискурсом интеллектуальных исканий элиты. Концепция «открытого произведения» У. Эко объясняет особенности функционирования современного искусства. Если массовое сознание является результатом пассивного усвоения традиционных ценностей, принимаемых за норму и способствующих публичному гомеостазису, то элитарное сознание ориентировано на эстетические ценности «открытого произведения» и формируется благодаря заложенному в нем качеству коммуникативной вероятности.

Постмодернистские черты современной культуры – это ее существенная особенность. Но не менее важным для нынешнего этапа бытия и осмысления культуры оказывается то, что называют ее глобализацией.

15. ГЛОБАЛИЗАЦИЯ КУЛЬТУРЫ

15.1. Понятие «глобализация»

В социогуманитарной дискуссии последних десятилетий центральное место занимает осмысление таких категорий современной глобализированной реальности, как глобальное, локальное, транснациональное. Научный анализ проблем современных обществ, таким образом, учитывает и выводит на первый план глобальный социальный и политический контекст – разнообразные сети социальных, политических, экономических коммуникаций, охватывающих весь мир, превращающих его в «единое социальное пространство».[470] Отделенные прежде, изолированные друг от друга общества, культуры, люди находятся теперь в постоянном и практически неизбежном контакте. Все нарастающее развитие глобального контекста коммуникации имеет своим следствием новые, не имевшие до того прецедента социально–политические и религиозные конфликты, которые возникают, в частности, из–за столкновения на локальном уровне национального государства культурно различных моделей. Вместе с тем новый глобальный контекст ослабляет и даже стирает жесткие границы социокультурных различий.[471] Современные социологи и культурологи, занимающиеся осмыслением содержания и тенденций процесса глобализации, все больше внимания уделяют проблеме того, как изменяется культурная и личная идентичность, как национальные, неправительственные организации, социальные движения, туризм, миграция, межэтнические и межкультурные контакты между обществами приводят к утверждению новых транслокальных, транссоциетальных идентичностей.

Глобальная социальная реальность размывает границы национальных культур, а значит, и входящие в их состав этнические, национальные и религиозные традиции. В связи с этим теоретики глобализации ставят вопрос о тенденции и интенции процесса глобализации в отношении конкретных культур: приведет ли прогрессирующая гомогенизация культур к их сплаву в котле «глобальной культуры», или конкретные культуры не исчезнут, а изменится только контекст их существования. Ответ на этот вопрос предполагает выяснение того, что же такое «глобальная культура», каковы ее составляющие и тенденции развития.

Теоретики глобализации, концентрирующие свое внимание на социальном, культурном и идеологическом измерениях этого процесса, выделяют в качестве одной из центральных единиц анализа таких измерений порождаемые глобальной коммуникацией «воображаемые сообщества», или «воображаемые миры».[472] Новые «воображаемые сообщества» – это многомерные миры, создаваемые социальными группами в глобальном пространстве.

В отечественной и зарубежной науке сложился целый ряд подходов к анализу и интерпретации процессов современности, обозначаемых как процессы глобализации. Определение понятийного аппарата концепций, направленных на анализ процессов глобализации, напрямую зависит от того, в русле какой научной дисциплины формулируются эти теоретико–методологические подходы. На сегодняшний день самостоятельные научные теории и концепции глобализации созданы в рамках таких дисциплин, как политическая экономика, политология, социология и культурология. В перспективе культурологического анализа современных глобализационных процессов наиболее продуктивными оказываются те концепции и теории глобализации, которые изначально формулировались на стыке социологии и культурологии, а предметом концептуализации в них стал феномен глобальной культуры.

В настоящем разделе будут рассмотрены концепции глобальной культуры и культурной глобализации, предложенные в трудах Р. Робертсона, П. Бергера, Э. Д. Смита, А. Аппадурая. Они представляют два противоположных направления международной научной дискуссии о культурных судьбах глобализации. В рамках первого направления, инициированного Робертсоном, феномен глобальной культуры определяется как органическое следствие универсальной истории человечества, вступившего в XV в. в эпоху глобализации. Глобализация осмысляется здесь как процесс сжимания мира, его превращения в единую социокультурную целостность.[473] Процесс этот имеет два основных вектора развития – глобальная институционализация жизненного мира и локализация глобальности.

Второе направление, представленное концепциями Смита и Аппадурая, трактует феномен глобальной культуры как внеисторичный, искусственно созданный идеологический конструкт, активно пропагандируемый и внедряемый усилиями средств массовой коммуникации и современными технологиями. Глобальная культура – это двуликий Янус, порождение американского и европейского видения вселенского будущего мировой экономики, политики, религии, коммуникации и социальности.

15.2. Социокультурная динамика глобализации

Итак, в контексте заданной Робертсоном парадигмы[474] глобализация осмысляется как серии эмпирически фиксируемых изменений, разнородных, но объединяемых логикой превращения мира в единое социокультурное пространство. Решающая роль в систематизации глобального мира отводится глобальному человеческому сознанию. Необходимо отметить, что Робертсон призывает отказаться от использования понятия «культура», считая его содержательно пустым и отражающим лишь безуспешные попытки антропологов поговорить о примитивных бесписьменных сообществах, не привлекая социологические понятия и концепции. Робертсон полагает необходимым ставить вопрос о социокультурных составляющих процесса глобализации, о его историко–культурном измерении. В качестве ответа он предлагает собственную «минимальную фазовую модель» социокультурной истории глобализации.

Анализ предложенной Робертсоном универсалистской концепции социокультурной истории глобализации показывает, что выстраивается она по европоцентристской схеме «универсальной истории человечества», впервые предложенной основоположниками социального эволюционизма Тюрго и Кондорсэ. Исходным пунктом робертсоновского конструирования всемирной истории глобализации оказывается постулирование тезиса о реальном функционировании «глобального человеческого состояния», историческими носителями которого последовательно становятся общества–нации, индивиды, международная система обществ и, наконец, все человечество в целом. Эти исторические носители глобального человеческого сознания формируются в социокультурном континууме мировой истории, выстраиваемой Робертсоном по модели истории идеологий Европы. Социокультурная история глобализации начинается в этой модели такой социетальной единицей, как «национальное общество», или национальное государство–общество. И здесь Робертсон воспроизводит анахронизмы западноевропейской социальной философии, формирование центральных идей которой принято увязывать с древнегреческой концептуализацией феномена города–государства (полиса). Отметим, что радикальное преобразование европейской социально–философской мысли в направлении ее социологизации осуществилось только в Новое время и отмечено введением понятия «гражданское общество» и концепцией «всемирной универсальной истории человечества».

Собственную версию социокультурной истории глобализации Робертсон называет «минимальной фазовой моделью глобализации», где «минимальная» значит не учитывающая ни ведущих экономических, политических и религиозных факторов, ни механизмов, ни движущих сил исследуемого процесса. И здесь он, пытаясь сконструировать некую всемирно–историческую модель развития человечества, создает то, что уже фигурирует столетиями на страницах учебников по истории философии в качестве образцов социального эволюционизма XVII в. Однако основоположники социального эволюционизма выстраивали свои концепции всемирной истории как истории европейской мысли, достижений в области экономики, техники и технологий, истории географических открытий.

Робертсон выделяет пять фаз социокультурного оформления глобализации: зачаточную, начальную, фазу взлета, борьбы за гегемонию и фазу неопределенности.

Первая, зачаточная, фаза приходится на XV – начало XVIII в. и характеризуется формированием европейских национальных государств. Именно в эти века культурный акцент ставится на концепциях индивидуального и гуманистичного, вводится гелиоцентричная теория мира, развитие получает современная география, распространяется григорианское летоисчисление.

Вторая, начальная, фаза начинается в середине XVIII в. и продолжается вплоть до 1870–х гг. Она маркирована сдвигом культурного акцента в сторону гомогенизации и унитарной государственности. В это время выкристаллизовываются концепции формализованных международных отношений, стандартизированного «гражданина–индивида» и человечества. Согласно Робертсону, именно для этой фазы характерно обсуждение проблемы принятия неевропейских обществ в интернациональное общество и появление темы «национализм/интернационализм».

Третья, фаза взлета, – с 1870–х гг. и до середины 1920–х гг. – включает концептуализацию «национальных обществ», тематизацию идей национальной и личной идентичностей, введение некоторых неевропейских обществ в «интернациональное общество», международную формализацию идей о человечестве. Именно в этой фазе обнаруживается увеличение количества и скорости глобальных форм коммуникации, появляются экуминистические движения, международные олимпийские игры, нобелевские лауреаты, распространяется григорианское летоисчисление.

Четвертая, фаза борьбы за гегемонию, начинается в 1920–е гг. и завершается к середине 1960–х гг. Содержание этой фазы составляют международные конфликты, связанные с образом жизни, в ходе которых природа и перспективы гуманизма обозначаются образами Холокоста и взрывом ядерной бомбы.

И наконец, пятая, фаза неопределенности, – с 1960–х гг. и далее, через кризисные тенденции 1990–х гг., – обогатила историю глобализации возрастанием некоего глобального сознания, гендерными, этническими и расовыми нюансами концепции индивидуального, активным продвижением доктрины «прав человека». Событийная канва этой фазы ограничивается, по Робертсону, высадкой американских астронавтов на Луне, падением геополитической системы биполярного мира, возрастанием интереса к мировому гражданскому обществу и мировому гражданину, консолидацией глобальной медиасистемы.

Венцом социокультурной истории глобализации является, как следует из модели Робертсона, феномен глобального человеческого состояния. Социокультурная динамика дальнейшего развития этого феномена представлена двумя направлениями, взаимозависимыми и взаимодополняющими. Глобальное человеческое состояние развивается в направлении гомогенизации и гетерогенезации социокультурных образцов. Гомогенизация – это глобальная институционализация жизненного мира, понимаемая Робертсоном как организация локальных взаимодействий при непосредственном участии и под контролем мировых макроструктур экономики, политики и масс–медиа. Глобальный жизненный мир формируется и пропагандируется СМИ как доктрина «общечеловеческих ценностей», имеющая стандартизированное символическое выражение и располагающая определенным «репертуаром» эстетических и поведенческих моделей, предназначенных для индивидуального пользования.

Второе направление развития – гетерогенезация – это локализация глобальности, т. е. рутинизация межкультурного и межнационального взаимодействия посредством включения инокультурного, «экзотического» в текстуру повседневности. Кроме того, локальное освоение глобальных социокультурных образцов потребления, поведения, самопрезентации сопровождается «банализацией» конструктов глобального жизненного пространства.

Робертсон вводит понятие «глокализация»,[475] чтобы зафиксировать эти два магистральных направления социокультурной динамики процесса глобализации. Кроме того, он считает необходимым говорить и о тенденциях этого процесса, т. е. об экономическом, политическом и культурном измерениях глобализации. И в этом контексте культурной глобализацией он называет процессы мировой экспансии стандартных символов, эстетических и поведенческих образцов, продуцируемых западными средствами массовой информации и транснациональными корпорациями, а также институционализацию мировой культуры в форме мультикультуральности локальных стилей жизни.

Приведенная выше концепция социокультурной динамики процесса глобализации представляет, по сути дела, попытку американского социолога изобразить глобализацию как исторический процесс, органичный для становления человеческого вида млекопитающих. Историчность этого процесса обосновывается через весьма сомнительную интерпретацию европейской социально–философской мысли о человеке и обществе. Размытость основных положений этой концепции, слабая методологическая проработанность центральных понятий послужили, тем не менее, возникновению целого направления дискурса о глобальной культуре, нацеленного по преимуществу на научно достоверное обоснование идеологически ангажированной версии глобализации.

15.3. Культурные параметры глобализации

Концепция «культурной динамики глобализации», предложенная П. Бергером и С. Хантингтоном, занимает второе место по авторитетности и частоте цитирования в международной культурологической и социологической дискуссии о культурных судьбах глобализации. По мысли своих создателей, нацелена она на выявление «культурных параметров глобализации».[476] В основу моделирования этих параметров положен методологический трюк, хорошо отработанный Бергером и Хантингтоном в предшествующем опыте теоретизирования. Понятие «глобальная культура» выстраивается в соответствии с научно закрепленными критериями отнесения того или иного феномена общественной жизни к разряду фактов социокультурной реальности. Так, Бергер и Хантингтон заявляют, что исходным для их концепции выступает само понятие «культура», определяемое в общепринятом социально–научном смысле слова, т. е. как «верования, ценности и образ жизни обыкновенных людей в их повседневном существовании». И далее дискурс разворачивается по стандартному для культурологии, культурной антропологии и социологии алгоритму: выявляются историко–культурные предпосылки этой культуры, ее элитарный и популярный уровни функционирования, ее носители, пространственно–временные характеристики, динамика развития. Методологический трюк, проделываемый Бергером и Хантингтоном, состоит в том, что разработка понятия глобальной культуры и соответствующего доказательства его правомерности подменяются устоявшимся в социогуманитарных науках определением понятия «культура», ничего общего не имеющим ни с дискурсом о глобализации, ни с самим феноменом глобализации.

Гипнотическое следствие этого иллюзионистского приема проявляется в мгновенном погружении профессионального читателя в пучину политологической эссеистики и квазиопределением глобальной культуры. Реальные факты и события современности, увязанные в единое целое отчетливой логикой мировой экономики и политики, подаются в качестве репрезентов глобальной культуры.

Глобальная культура, свидетельствуют Бергер и Хантингтон, – это плод «эллинистической стадии развития англо–американской цивилизации». Глобальная культура американская по своему генезису и содержанию, но при этом, в парадоксальной логике авторов концепции, она ни коим образом не связана с историей США. Более того, Бергер и Хантингтон настаивают, что феномен глобальной культуры невозможно объяснить с помощью понятия «империализма». Главным фактором ее возникновения и планетарного распространения следует считать американский английский язык – койне всемирноисторической стадии англо–американской цивилизации. Это новое койне, будучи языком международного общения (дипломатического, экономического, научного, туристического, межнационального), транслирует «культурный пласт познавательных, нормативных и даже эмоциональных содержаний» новой цивилизации.

Зарождающаяся глобальная культура, как и любая другая культура, обнаруживает, согласно видению Бергера и Хантингтона, два уровня своего функционирования – элитарный и популярный. Ее элитарный уровень представлен практиками, идентичностью, верованиями и символами международного бизнеса и клубов международных интеллектуалов. Популярный уровень – это культура массового потребления.

Содержание элитарного уровня глобальной культуры составляют «давосская культура» (термин Хантингтона) и клубная культура западных интеллектуалов. Ее носители – это «сообщества честолюбивых молодых людей, занимающихся бизнесом и другими видами деятельности», цель жизни которых быть приглашенными в Давос (швейцарский международный горный курорт, где ежегодно проводятся экономические консультации на высшем уровне). В «элитный сектор» глобальной культуры Бергер и Хантингтон включают также «западную интеллигенцию», которая создает идеологию глобальной культуры, воплощаемую в учении о правах человека, концепциях феминизма, защиты окружающей среды и мультикультурализма. Продуцируемые западной интеллигенцией идеологические конструкции трактуются Бергером и Хантингтоном в качестве нормативных правил поведения и общепринятых представлений глобальной культуры, неизбежно подлежащих усвоению всеми теми, кто хочет добиться успеха «на поприще элитной интеллектуальной культуры».

Предвосхищая возможные вопросы незападных интеллектуалов–интеллигентов, Бергер и Хантингтон неоднократно подчеркивают, что главными носителями зарождающейся глобальной культуры являются американцы, а не некие «космополиты с узкоместническими интересами» (понятие Дж. Хантера, выступившего с резкой научной критикой термина «глобальный интеллектуал»). Все прочие, неамериканские бизнесмены и интеллектуалы, должны пока лишь довольствоваться надеждой стать причастными глобальной культуре.

Народный популярный уровень глобальной культуры – это массовая культура, которую продвигают западные коммерческие предприятия, по преимуществу торговые, пищевые и развлекательные (Adidas, McDonald, McDonald's Disney, MTV и т. д.). Носителями массовой культуры Бергер и Хантингтон считают «широкие народные массы» потребителей. Бергер предлагает ранжировать носителей массовой культуры в соответствии с критерием «причастного и непричастного потребления». Данный критерий, по глубокому убеждению Бергера, помогает выявить избранность одних и полную непричастность других, поскольку «причастное потребление» в его трактовке – это «знак невидимой благодати». Таким образом, причастность к потреблению ценностей, символов, верований и прочей западной массовой культуры преподносится в этой концепции в качестве признака богоизбранности. Непричастное потребление подразумевает «банализацию» потребления, злостное манкирование рефлексией о его глубоком символическом смысле. По Бергеру, потребление, лишенное божественной благодати, – это использование продуктов массовой культуры по их прямому назначению, когда поедание гамбургеров и ношение джинсов становится обычным и утрачивает свой первоначальный смысл приобщения к стилю жизни избранных, к некоей благодати.

Массовая культура, согласно Бергеру и Хантингтону, внедряется и распространяется усилиями массовых движений самого разного типа: движениями феминисток, экологов, борцов за права человек. Особая миссия отводится здесь евангелическому протестантизму, поскольку «обращение в эту религию меняет отношение людей к семье, сексуальному поведению, воспитанию детей и, что самое главное, к работе и экономике вообще». В этом пункте рассуждений Бергер, пользуясь своим международным авторитетом профессионального социолога религии с высоким индексом цитирования, пытается, по сути дела, навязать исследователям идею о том, что евангелический протестантизм есть религия избранных, религия глобальной культуры, призванной радикально изменить образ мира и идентичность человечества.

Именно евангелический протестантизм в концепции Бергера и Хантингтона воплощает «дух» глобальной культуры, нацеленной на взращивание в народных массах идеалов личностного самовыражения, гендерного равноправия и способности к созданию добровольных организаций. Согласно Бергеру и Хантингтону, идеологией глобальной культуры следует считать индивидуализм, помогающий разрушить господство традиции и духа коллективизма, реализовать конечную ценность глобальной культуры – личную свободу.

В концепции Бергера и Хантингтона глобальная культура не только исторична как эллинистическая стадия англо–американской культуры, но и отчетливо закреплена в пространстве. Она располагает центрами и периферией, представленными соответственно метрополиями и зависящими от них регионами. Бергер и Хантингтон не считают нужным вдаваться в детальное разъяснение тезиса о территориальной привязанности глобальной культуры. Они ограничиваются лишь уточнением, что метрополии – это пространство закрепления элитарной глобальной культуры, причем ее бизнес–сектор расположен как в западных, так и в азиатских мегаполисах–гигантах, а ее интеллектуальный сектор базируется только в столичных центрах Америки. Пространственные характеристики народной глобальной культуры Бергер и Хантингтон оставляют без комментариев, ведь ей предназначено захватить весь мир.

И наконец, заключительная концептуальная составляющая этого теоретизирования – динамика развития глобальной культуры. И здесь Бергер и Хантингтон считают необходимым реинтерпретировать понятие «глокализация», базовое для первого направления трактовок социокультурной динамики глобализации. В отличие от большинства своих коллег–соратников по идеологически анагажированному конструированию глобализации, Бергер и Хантингтон предпочитают говорить о «гибридизации», «альтернативной глобализации» и «субглобализации». Совокупность этих трех тенденций развития глобализации и образует в их концепции социокультурную динамику глобализации.

Первая тенденция гибридизации понимается как намеренный синтез западных и местных культурных особенностей в сфере бизнеса, экономических практик, религиозных верований и символов. В основу такой трактовки процессов внедрения идеологем и практик глобальной культуры в текстуру национальных традиций положена градация культур на «сильные» и «слабые», предложенная Хантингтоном. Сильными культурами Хантингтон называет все те, которые способны к «творческому приспособлению культуры, т. е. к переработке образцов американской культуры на основе собственной культурной традиции». Культуры стран Восточной и Южной Азии, Японии, Китая и Индии он относит к сильным, а африканские культуры и некоторые культуры стран Европы – к слабым. В этом пункте своих рассуждений Бергер и Хантингтон открыто демонстрируют политико–идеологическую ангажированность выдвигаемой ими концепции. Термин «гибридизация» идеологичен по своей сути, он отсылает к внедискурсивным, аксиологическим постулатам об избранности одних культур и полной никчемности других. За такой трактовкой стоит и избранность народов, проповедуемая Бергером, и неспособность культур к творчеству, определяемая Хантингтоном. Гибридизация – это не тенденция, а продуманный геополитический проект игры на выживание.

Вторая тенденция динамики развития глобальной культуры – альтернативная глобализация, определяемая как глобальные культурные движения, возникающие за пределами Запада и оказывающие на него сильное влияние. Эта тенденция свидетельствует, по Бергеру и Хантингтону, о том, что модернизация, породившая западную модель глобализации, представляет собой обязательный этап исторического развития всех стран, культур и народов. Альтернативная глобализация, таким образом, – это исторический феномен незападных цивилизаций, достигших в своем развитии этапа современности. Бергер и Хантингтон считают, что эти иные модели глобализации, как и англо–американская глобальная культура, располагают элитарным и популярным уровнями функционирования. Именно в среде незападной элиты возникли светские и религиозные движения альтернативной глобализации. Однако практическое влияние на образ жизни господствующей в мире глобальной культуры могут оказывать лишь те из них, которые пропагандируют современность, альтернативную национальным культурным традициям, – современность демократическую и преданную католическим религиозным и моральным ценностям.

Из приведенных выше характеристик второй тенденции динамики развития глобальной культуры со всей очевидностью следует, что «альтернативной» она называется только потому, что идет вразрез с национальными историко–культурными традициями, противопоставляя им все те же американские ценности современного западного общества. Весьма удивительны с культурологической точки зрения примеры, подобранные Бергером и Хантингтоном для иллюстрации незападных культурных движений альтернативной глобализации. В число ярких представителей незападной глобальной культуры они включили католическую организацию Opus Dei, возникшую в Испании, индийские по происхождению религиозные движения Саи Бабы, Харе Кришны, японское религиозное движение Сока Гаккай, исламские движения Турции и движения культуры Нью Эйдж. Необходимо отметить, что эти движения разнородны по своему генезису и проповедуют совершенно разные религиозные и культурные образцы. Однако в трактовке Бергера и Хантингтона они предстают как единый фронт борцов за непротиворечивый синтез ценностей западного либерализма и неких элементов традиционных культур. Даже поверхностное научно мотивированное рассмотрение предложенных Бергером и Хантингтоном образцов «альтернативной глобализации» показывает, что все они представляют в реальности радикальный контрпример заявленным в их концепции тезисам.

В качестве третьей тенденции «субглобализации» определяются «движения, имеющие региональный размах» и способствующие сближению обществ. Предложенные Бергером и Хантингтоном иллюстрации субглобализации следующие: «европеизация» постсоветских стран, азиатские средства массовой информации, созданные по образцу западных СМИ, мужские «цветастые рубашки с африканскими мотивами» («рубашки Манделы»). Бергер и Хантингтон не считают нужным вскрывать исторический генезис этой тенденции, рассматривать ее содержание, поскольку полагают, что перечисленные элементы субглобализации не входят в состав глобальной культуры, а лишь выступают «посредниками между нею и местными культурами».

Концепция «культурных параметров глобализации», предложенная Бергером и Хантингтоном, – это яркий пример методологии идеологического моделирования феномена глобализации. Эта концепция, заявленная как научная и разработанная авторитетными американскими учеными, есть, по сути дела, навязывание культурологическому дискурсу не свойственной ему направленности геополитического программирования, попытка выдать идеологическую модель за научное открытие.

15.4. Глобальная культура и культурная «экспансия»

Принципиально иное направление культурологического и социологического осмысления глобализации представлено в международной дискуссии концепциями Э. Д. Смита и А. Аппадурая. Феномен глобальной культуры и сопутствующие ему процессы глобализации культур и культурной глобализации трактуются в рамках этого направления как идеологические конструкции, производные от реального функционирования мировой экономики и политики. Вместе с тем авторы этих концепций предпринимают попытку осмысления исторических предпосылок и онтологических оснований внедрения этой идеологической конструкции в текстуру повседневности.

Предложенная Энтони Д. Смитом концепция глобальной культуры[477] выстраивается через методологическое и содержательное противопоставление научно фундированного понятия «культура» образу «глобальной культуры», идеологически сконструированному и пропагандируемому СМИ в качестве реальности глобального масштаба. В отличие от основоположника дискурса о глобализации Робертсона, Смит отнюдь не призывает мыслящий научный мир отказаться от понятия культуры в связи с необходимостью построения социологической или культурологической интерпретации процессов глобализации. Более того, исходным методологическим тезисом его концепции становится постулирование того факта, что социогуманитарные науки располагают совершенно отчетливым определением понятия «культура», конвенционально принятым в дискурсе и не подлежащим сомнению. Смит указывает, что в многообразии концепций и трактовок культуры неизменно воспроизводится ее определение как «коллективного образа жизни, репертуара верований, стилей, ценностей и символов», закрепленных в истории обществ. Понятие «культура» конвенционально в научном смысле слова, поскольку в исторической реальности можно говорить только о культурах, которые органичны социальному времени и пространству, территории проживания конкретного этносообщества, нации, народа. В контексте такого методологического тезиса сама идея «глобальной культуры» представляется Смиту абсурдной, поскольку отсылает ученого уже к некоему сравнению межпланетного характера.

Смит подчеркивает, что даже если попытаться вслед за Робертсоном помыслить глобальную культуру как некую искусственную среду человеческого вида млекопитающих, то и в этом случае мы обнаружим поразительные различия в образах жизни и верованиях сегментов человечества. В противовес сторонникам трактовки процесса глобализации как исторически закономерного, увенчивающегося возникновением феномена глобальной культуры, Смит считает, что с научной точки зрения более оправдано говорить об идеологических конструктах и концепциях, органичных для европейских обществ. Таковыми идеологическими конструкциями являются концепции «национальных государств», «транснациональных культур», «глобальной культуры». Именно эти концепции были порождены западноевропейской мыслью в ее стремлениях выстроить некую универсальную модель истории развития человечества.

Выдвинутой Робертсоном модели социокультурной истории глобализации Смит противопоставляет весьма лаконичный обзор основных этапов становления европейско–американской идеологемы транснациональности человеческой культуры. В своем концептуальном обзоре он отчетливо демонстрирует, что онтологическое основание этой идеологемы составляет культурный империализм Европы и США, выступающий органическим следствием поистине глобальных экономических и политических претензий этих стран на вселенское господство.

Социокультурная динамика формирования образа глобальной культуры трактуется Смитом как история формирования идеологической парадигмы культурного империализма. И в этой истории он выделяет только два периода, маркированных соответственно появлением самого феномена культурного империализма и его преобразованием в новый культурный империализм. Под культурным империализмом Смит понимает расширение этнических и национальных «сентиментов и идеологий – французских, британских, российских и т. д.» до вселенских масштабов, навязывание их в качестве общечеловеческих ценностей и достижений всемирной истории.

Обзор концепций, разработанных в парадигме первоначального культурного империализма, Смит начинает с указания на тот факт, что до 1945 г. еще было возможным верить в то, что «нация–государство» – это нормативная социальная организация современного общества, призванная воплотить гуманистическую идею национальной культуры. Однако Вторая мировая война положила конец восприятию этой идеологемы как общечеловеческого гуманистического идеала, продемонстрировав миру масштабные разрушительные возможности идеологий «сверхнаций» и разделив его на победителей и побежденных. Послевоенный мир положил конец идеалам национального государства и национализма, сменив их на новый культурный империализм «советского коммунизма, американского капитализма и новоевропеизма». Таким образом, временной рамкой первоначального культурного империализма в концепции Смита выступает история европейской мысли от древности и до Новейшего времени.

Следующим идеолого–дискурсивным этапом культурного империализма становится, по Смиту, «эпоха постиндустриального общества». Ее историческими реалиями явились экономические гиганты и сверхдержавы, мультинациональность и военные блоки, сверхпроводимые коммуникативные сети и интернациональное разделение труда. Идеологическая направленность парадигмы культурного империализма «позднего капитализма, или постиндустриализма» предполагала полный и безоговорочный отказ от концепций малых сообществ, этносообществ с их правом на суверенитет и пр. Гуманистическим идеалом в этой парадигме осмысления социокультурной реальности выступает культурный империализм, основанный на экономических, политических и коммуникативных технологиях и институтах.

Фундаментальной характеристикой нового культурного империализма стало стремление создать позитивную альтернативу «национальной культуре», организационной основой которой выступали нации–государства. В таком контексте и зародилась концепция «транснациональных культур», деполитизированных и не ограниченных историческим континуумом конкретных обществ. Новый глобальный империализм, имеющий экономическое, политическое, идеологическое и культурное измерения, и предложил миру искусственно созданный конструкт глобальной культуры.

Согласно Смиту, глобальная культура эклектична, универсальна, безвременна и технична – это «конструируемая культура». Она намеренно конструируется в целях легитимации глобализирующейся реальности экономик, политик и медийных коммуникаций. Ее идеологами выступают страны, продвигающие культурный империализм как некий общечеловеческий гуманистический идеал. Смит указывает, что попытки доказать историчность глобальной культуры через апелляцию к модной в современной концепции «конструируемых сообществ» (или «воображаемых») не выдерживают никакой критики.

Действительно, представления этносообщества о самом себе, символах, верованиях и практиках, выражающих его идентичность, – это идеологические конструкции. Однако конструкции эти закреплены в памяти поколений, в культурных традициях конкретных исторических общностей. Культурные традиции как исторические хранилища конструктов идентичностей создают себя сами, органично закрепляясь в пространстве и времени. Эти традиции потому и называются культурными, что содержат конструкты коллективной культурной идентичности – те чувства и ценности, которые символизируют продолжительность общей памяти и образа общей судьбы конкретного народа. В отличие от идеологемы глобальной культуры, они не спущены сверху некоей глобалистской элитой и не могут быть ее волею написаны или стерты с tabula rasa (лат. – чистая доска) некоего человечества. И в этом смысле попытка апологетов глобализации легитимировать идеологему глобальной культуры в статусе исторического конструкта современной реальности абсолютно бесплодна.

Исторические культуры всегда национальны, партикулярны, органичны конкретному времени и пространству, допускаемый в них эклектизм жестко детерминирован и ограничен. Глобальная культура внеисторична, не располагает своей сакральной территорией, не отражает какую–либо идентичность, не воспроизводит никакой общей памяти поколений, не содержит проспектов будущего. У глобальной культуры нет исторических носителей, но есть создатель – новый культурный империализм глобального размаха. Этот империализм, как и любой другой – экономический, политический, идеологический – элитарен и техничен, не располагает никаким популярным уровнем функционирования. Он создан власть предержащими и навязывается «простецам» вне всякой связи с теми народными культурными традициями, носителями каковых эти «простецы» являются.

Рассмотренная выше концепция нацелена по преимуществу на развенчание авторитетного научного мифа современности об историчности феномена глобальной культуры, органичности его структуры и функций. Смит последовательно доказывает, что глобальная культура не есть конструкт культурной идентичности, она не располагает популярным уровнем функционирования, характерным для любой культуры, нет у нее и элитарных носителей. Уровни функционирования глобальной культуры представлены изобилием стандартизированных товаров, ералашем денационализированных этнических и народных мотивов, сериями генерализированных «человеческих ценностей и интересов», однородным выхолощенным научным дискурсом о смысле, взаимозависимостями систем коммуникаций, которые служат базой для всех ее уровней и компонентов. Глобальная культура – это воспроизведение культурного империализма во вселенском масштабе, она безразлична по отношению к конкретным культурным идентичностям и их исторической памяти. Главное онтологическое препятствие на пути конструирования глобальной идентичности, а следовательно, и глобальной культуры, заключает Смит, составляют исторически закрепленные национальные культуры. В истории человечества невозможно обнаружить никакой общей коллективной памяти, а память об опыте колониализма и трагедиях мировых войн – это история свидетельств раскола и трагедий идеалов гуманизма.

Предложенный А. Аппадураем теоретико–методологический подход сформулирован с учетом дисциплинарных рамок социологии и антропологии культуры и на базе социологических концепций глобализации. А. Аппадурай характеризует свой теоретический подход[478] как первую попытку социально–антропологического анализа феномена «глобальной культуры». Он считает, что введение понятия «глобальная культурная экономика», или «глобальная культура» необходимо для анализа тех изменений, которые произошли в мире в последние два десятилетия XX в. Аппадурай подчеркивает, что эти понятия являются теоретическими конструктами, своего рода методологической метафорой процессов, порождающих новый образ современного мира в пределах Земного шара. Предложенная им концептуальная схема претендует, таким образом, прежде всего на то, чтобы быть использованной для выявления и анализа смыслообразующих компонентов реальности, которая обозначается современными социологами и антропологами как «единый социальный мир».

Центральными факторами изменений, охвативших весь мир, выступают, по его мнению, электронные средства связи и миграция. Именно эти два компонента современного мира превращают его в единое пространство коммуникации поверх государственных, культурных, этнических, национальных и идеологических границ и невзирая на них. Электронные средства связи и постоянные потоки миграций разного рода социальных сообществ, культурных образов и идей, политических доктрин и идеологий лишают мир исторической протяженности, помещая его в модус постоянного настоящего. Именно через средства массовой информации и электронную связь осуществляется соединение различных образов и идей, идеологий и политических доктрин в новую, лишенную исторического измерения конкретных культур и обществ, реальность. Таким образом, мир в его глобальном измерении предстает как комбинация потоков этнокультур, образов и социокультурных сценариев, технологий, финансов, идеологий и политических доктрин.

Феномен глобальной культуры, по мысли Аппадурая, может быть подвергнут исследованию только при условии осмысления того, каким образом он существует во времени и пространстве. В аспекте разворачивания глобальной культуры во времени она представляет собой синхронизацию прошлого, настоящего и будущего различных локальных культур. Слияние трех модусов времени в единое расширенное настоящее глобальной культуры делается реальным только в измерении современности мира, развивающегося по модели гражданского общества и модернизации. В контексте проекта глобальной модернизации настоящее развитых стран (в первую очередь Америки) трактуется как будущее развивающихся, тем самым их настоящее помещается в еще не состоявшееся в реальности прошлое.

Говоря о пространстве функционирования глобальной культуры, Аппадурай указывает, что оно состоит из элементов, «осколков реальности», соединяемых через электронные средства связи и масс–медиа в единый сконструированный мир, обозначаемый им термином «скейп». Термин «скейп» вводится им для указания на тот факт, что обсуждаемая глобальная реальность не дана в объективных отношениях интернациональных взаимодействий обществ и национальных государств, этносообществ, политических и религиозных движений. Она «воображается», конструируется в качестве того общего «культурного поля», которое не знает государственных границ, не привязано ни к одной из территорий, не исчерпывается историческими рамками прошлого, настоящего или будущего. Ускользающее, находящееся в постоянном движении неустойчивое пространство идентичностей, комбинированных культурных образов, идеологий без временных и территориальных границ – это и есть «скейп».

Глобальная культура видится Аппадураю как состоящая из пяти конструируемых пространств. Она есть постоянно меняющаяся комбинация взаимодействий этих пространств. Итак, глобальная культура предстает, считает Аппадурай, в следующих своих пяти измерениях: этническом, технологическом, финансовом, электронном и идеологическом. Терминологически они обозначены как этноскейп, техноскейп, финансскейп, медиаскейп и идеоскейп.

Первый и основополагающий компонент глобальной культуры – этноскейп – это конструированная идентичность разного рода мигрирующих сообществ. Мигрирущие потоки социальных групп и этносообществ составляют туристы, иммигранты, беженцы, эмигранты, иностранные рабочие. Именно они и формируют пространство «воображаемой» идентичности глобальной культуры. Общая характеристика этих мигрирующих людей и социальных групп – это перманентное движение в двух измерениях. Они движутся в реальном пространстве мира территорий, имеющих государственные границы. Отправным пунктом такого движения выступает конкретный локус – страна, город, деревня, – обозначаемый как «родина», а конечное пристанище всегда временно, условно, непостоянно. Проблематичность установления конечного пункта, локуса, территории этих сообществ обусловлена тем, что в пределе их активности находится возвращение на родину. Второе измерение их перманентного движения – это перемещение от культуры к культуре.

Второй компонент глобальной культуры – техноскейп – это поток устаревших и современных, механических и информационных технологий, образующий причудливую конфигурацию технического пространства глобальной культуры.

Третий компонент – финансскейп – это неподдающийся контролю поток капитала, или конструируемое пространство денежных рынков, национальных курсов валют и товаров, существующих в движении без границ во времени и пространстве.

Связь между этими тремя функционирующими в отрыве друг от друга компонентами глобальной культуры опосредуется разворачиванием пространства образов и идей (медиаскейп), продуцируемых масс–медиа и легитимируемых через пространство конструируемых идеологий и политических доктрин (идеоскейп).

Четвертый компонент глобальной культуры – медиаскейп – это обширные и сложные репертуары образов, нарративов и «воображаемых идентичностей», порождаемые средствами массовой информации. Конструированное пространство комбинации действительного и воображаемого, смешанной реальности может быть адресовано любой аудитории мира.

Пятый компонент – идеоскейп – пространство, создаваемое политическими образами, связанными с идеологией государств. Это пространство составлено из таких «осколков» идей, образов и понятий Просвещения, как свобода, благополучие, права человека, суверенитет, репрезентация, демократия. Аппадурай отмечает, что один из элементов этого пространства политических нарративов – понятие «диаспора» – утратил свою внутреннюю содержательную конкретность. Определение того, что такое диаспора, сугубо контекстуально и варьирует от одной политической доктрины к другой.

Аппадурай считает, что одной из важнейших причин глобализации культуры в современном мире является «детерриторизация». «Детерриторизация» приводит к возникновению первого и важнейшего измерения «глобальной культуры» – этноскейпу, т. е. туристов, иммигрантов, беженцев, эмигрантов и иностранных рабочих. Детерриторизация выступает причиной появления новых идентичностей, глобального религиозного фундаментализма и т. д.

Введенные в рамках дискуссии социологов и антропологов о глобализации понятия «глобальная культура», «конструируемые этносообщества», «транснациональное», «локальное» послужили концептуальной схемой для целого ряда исследований о новой глобальной идентичности. В контексте этой дискуссии совершенно по–новому может быть поставлена проблема изучения этноменьшинств, религиозных меньшинств, возникших только в конце XX в., и их роли в процессе конструирования образа глобальной культуры. Кроме того, предложенная Аппадураем концепция дает основания для научного изучения проблемы новой глобальной институционализации мировых религий.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

В предисловии было отмечено, что теория культуры востребована. Теперь, после изложения одного из ее вариантов, следует сказать и о том, почему она востребована. Для чего применима теория культуры?

Во–первых, для оценок состояния культуры: ее высоты, богатства или бедности, жизненной действенности.

Во–вторых, для выявления проблем, возникающих в бытии культуры и связанных с культурой в ее противостоянии бескультурью, антикультурным явлениям.

В–третьих, для определения необходимых и возможных действий по разрешению этих проблем.

Что касается первого – оценок состояния современной культуры, нередко и не случайно делается акцент на кризисности этого состояния. Кризис культуры связывается при этом с исчезновением более или менее органичного единства людей и природы, царем которой с некоторых пор возомнил себя человек. Помимо этого – с исчезновением живой веры, с ее рационализацией, формализацией. Это касается и веры в богов, и веры в светские идеалы человеческой разумности, человеческого единения и братства, которые не реализуются, оставаясь прекрасными утопиями.

Трансформации в эстетической и художественной культуре видятся как извращение эстетического чувства, снижение уровня художественной «продукции», эстетических и художественных вкусов.

Все это и многое другое (падение нравов, к примеру) часто описывается как следствия стандартизации жизни, «омассовления» культуры, ее «витализации», при которой главной жизненной ценностью становится все большее и все более успешное потребление.

Правда, все это уже бывало в истории культуры и раньше. Но в ХХ – начале XXI в. это очевидно обретает не региональные, а планетарные масштабы.

Вместе с тем самосознание культуры возвысилось тоже до планетарности и даже до космичности. Достаточно напомнить концепцию ноосферы В. Вернадского и Тейяра–де–Шардена. В наше время, как и прежде, создаются шедевры художественной культуры мирового значения. Возникли и действуют международные организации, направленные (хотя бы по замыслу) на достижение единства человечества в преодолении вооруженных конфликтов, неравноправия разных стран (ООН), на сохранение ценностей культуры (ЮНЕСКО). Порой осуществляются акты милосердия, гуманитарной помощи там, где это необходимо. Религиозные конфессии заговорили о терпимости, притом, что активизировался и религиозный экстремизм. Возникают новые религии, часть которых претендует на духовное объединение людей всех рас, национальностей и вероисповеданий. В условиях современных войн на фоне изощренной жестокости и подлости ярко проявляются жертвенность и милосердие.

Из этого, конечно, не следует, что культура сейчас развивается нормально. Не следует и то, что мы сегодня культурнее, чем люди прежних эпох. Из этого следует только то, что многие серьезные проблемы собственного культурного состояния в принципе осознаются человечеством. Осознается и возникновение новых антикультурных явлений и тенденций. Осознано то, что культура не стала пока что основой быстро, хотя и неравномерно, прогрессирующей цивилизации.

Препятствует этому многое. Инерционность цивилизационного движения мощна и неуправляема. В этих условиях ни теоретически, ни практически не разрешаются общие проблемы культуры человечества, которой к тому же еще нет, а есть только потребность в ее рождении и некоторые подвижки в эту сторону.

Потому действия людей, озабоченных сохранением и развитием культуры, двойственны. Это, с одной стороны, поиски путей разрешения самых болезненных проблем современной жизни, культуры, поиски, которые ведут философы, культурологи, в общем, мыслители–теоретики;с другой – попытки конкретных действий в сфере культуры с помощью ее социальных институтов.

Наряду и вместе с этим существует огромное поле культуротворческой деятельности, в процессах которой слабо соединяется «знание различных теорий и подходов с навыками их использования при работе с конкретными культурными объектами».[479]

Во всяком случае, у нас, в России, надо осваивать переходы от понимания общих проблем бытия культуры, особенностей ее развития к задачам, решение которых могло бы содействовать этому развитию. И отсюда – к действиям в направлении пробуждения желаний и становления умений реализовывать ценности культуры в отношении вот к этим живым людям и их группам. Необходима теоретическая проработка оснований практической работы в направлении повышения так называемого «среднего» уровня культуры большинства населения. Теория, оставаясь теорией, должна в большей мере разворачиваться в эту сторону.

СЛОВАРЬ ТЕРМИНОВ

1. Понятия «культура», «цивилизация» и понятия, непосредственно связанные с ними

Культура (от лат. cultura – обработка, возделывание, облагораживание и cultus – почитание) и цивилизация (от лат. civis – гражданин).

Существует множество определений культуры и различные толкования этого понятия.

Обобщенно, в одном из современных пониманий, культура – особый духовный опыт человеческих сообществ, накапливаемый и передаваемый от поколения к поколению, содержанием которого выступают ценностные смыслы явлений, вещей, форм, норм и идеалов, отношений и действий, чувств, намерений, мыслей, выражаемые в специфических знаках и знаковых системах (языках культуры).

Более упрощенно культура – это обработка, оформление, одухотворение, облагораживание людьми окружающей среды и самих себя: человеческих отношений, деятельности, ее процессов, способов и результатов.

Термин «культура» используется и для обозначения общей характеристики состояния жизни общества того или иного региона (культура Востока), исторического периода (культура эпохи Возрождения), этноса (культура басков), социальной группы (культура дворянства), страны (культура Франции). В таком употреблении термин «культура» чаще всего совпадает или почти совпадает по смыслу с термином «цивилизация».

Понятие «культура» иногда применяется и для обозначения культурности человека или социальной группы.

Культурность: 1) качество человека (социальной группы), характеризующее способность человека к обработке, оформлению, облагораживанию, одухотворению окружающей среды и самого себя;2) качество человека (социальной группы), характеризующее реальное наличие и меру воплощения в его (их) жизни ценностных смыслов; 3) мера овладения человеком или социальной группой духовным опытом, накопленным обществом (человечеством).

Культурный человек – человек, в значительной степени освоивший духовное богатство своей и общечеловеческой культуры и реализующий в жизни ценности, нормы, идеалы, формы отношений и поведения, которые характерны для данной культуры, настроенный на уважение к ценностям других культур, владеющий знаковыми системами выражения духовных смыслов, способностью к творчеству в сфере культуры.

Цивилизация – единства в употреблении и понимании термина нет. Слово «цивилизация» используется: 1) как синоним слова «культура»; 2) как обозначение межэтнической, культурно–исторической общности людей, основания и критерии для выделения которой, как правило, различаются в зависимости от контекста и целей применения этого термина (см.: Культура ХХ века. Словарь. СПб., 1997. С. 525), например, западноевропейская цивилизация, древние цивилизации.

В Европе XVIII и XIX вв. под цивилизацией понималась высшая стадия социокультурного развития (дикость – варварство – цивилизация).

В ХХв.(О. Шпенглер, А. Тойнби и др.) употребляли термин «цивилизация» для обозначения локальных моно–или полиэтничных обществ с выраженной социокультурной спецификой (древнегреческая, римская, мусульманская и т. д. цивилизации).

В то же время термин «цивилизация» стал содержать в себе смысл технико–механического в культуре (О. Шпенглер), вырождения культуры, ее деградации в цивилизацию.

В настоящее время часть исследователей понимает под цивилизацией: 1) особое состояние общества, характеризующееся высокой степенью упорядоченности социальной жизни на основе морали и права, значительного развития образования, науки и техники, технологий деятельности и общения; 2) то, что обеспечивает «комфорт», удобства, предоставляемые в наше распоряжение наукой и техникой, политической и социальной организацией обществ (см.: Краткая философская энциклопедия. М., 1994. С. 507–508).

Цивилизованность человека или социальной общности обозначает их соответствие характеру и уровню общего цивилизационного развития в тот или иной исторический период.

Цивилизованный человек – просвещенный и реализующий в своей жизни образцы отношений и поведения, соответствующие характеру и уровню развития данной цивилизации, умеющий использовать ее достижения.

Бескультурье – реализация культурности человека или социальной группы на предельно низком уровне. Фактически – отсутствие проявлений культуры в ее сущностных моментах при возможном наличии некоторых несущественных (внешних) признаков культурности.

Антикультура – совокупность явлений, в той или иной мере направленных против культуры, на ее уничтожение, разрушение, сведение к низшему уровню, духовному опустошению.

Контр–культура – понятие, которое: 1) обычно используется для обозначения социокультурных установок, противостоящих фундаментальным принципам, господствующим в конкретной культуре; 2) отождествляется с молодежной субкультурой 60–х гг. XX в., отражавшей критическое отношение к современной культуре и отвержение ее как «культуры отцов» (см.: Культурология. XX век. Словарь, с. 190).

Дикость – 1) устаревшее определение самой ранней стадии развития культуры в истории человечества; 2) отсутствие культуры, состояние и проявления бескультурья, реализуемые в намерениях, чувствах, мыслях, отношениях, действиях людей.

Варварство – 1) промежуточная стадия исторического развития культуры (между дикостью и цивилизацией); 2) характеристика малокультурного состояния общества и (или) проявлений антикультурных тенденций, выражаемых в преднамеренном (или по невежеству) разрушении культуры, ее ценностей, артефактов, памятников, представителей.

2. Понятия и термины теории культуры

Адаптация (от лат. adaptare – приспособление) культурная.

1. Приспособление человека и человеческих сообществ к жизни в окружающем их мире путем создания и использования культуры как искусственного (не природного) образования через изменение окружающей среды и себя в отношении к ней в соответствии с жизненными потребностями.

В этом случае то, что называют культурой и цивилизацией, обычно не различаются. Такое понимание культурной адаптации особенно применимо при рассмотрении ранних периодов бытия человека и социумов, культурогенеза, архаических, или близких к ним, человеческих сообществ.

Развитие же собственно культуры, в ее отличиях от того, что именуют цивилизацией, далеко не всегда и не во всем содействует приспособлению человека к выживанию в определенной среде.

2. Культурная адаптация может пониматься и как приспособление человека (социальной группы) к определенной культурной среде, встраивание в нее традиций, ценностей, норм, образцов отношений и поведения, языков культуры и т. д. путем их освоения. Тогда понятие «культурная адаптация» по смыслу связано с понятиями «инкультурация» и «аккультурация».

Аккультурация – в современном значении процесс взаимодействия культур, в ходе которого происходит их изменение, усвоение ими новых элементов, образование в результате смешения разных культурных традиций – принципиально нового культурного синтеза (см.: Культурология. ХХ век. Словарь, с. 21).

Артефакт (от лат. arte – искусственно + factus – сделанный) культурный – любой объект (вещь, орудие, поведенческий акт, обряд, ритуал, элемент социальной структуры и т. д.), в котором воплощены ценности культуры, ценностные смыслы.

Архетип (от греч. ccp%ri – начало + xunoq – образ) культурный – прообраз, первоначало – образец; базисные элементы культуры, формирующие константные модели духовной жизни (типическое в культуре). Наиболее фундаментальными в составе культуры являются универсальные (общечеловеческие) и этнокультурные (этнические) архетипы.

Универсальные: например, архетипы укрощенного огня, хаоса, творения, мужского и женского начал, смены поколений, «золотого века». Этнокультурные представляют собой некие константы этнонациональной духовности, выражают опыт прошлого и чаяния будущего: апример, отзывчивость, открытость в русской культуре, связываемые с женским началом (см.: Культурология ХХ век. Словарь, с. 51–52).

Ассимиляция культурная – процесс, в результате которого члены одной социальной группы утрачивают своеобразие своей первоначально существовавшей культуры и усваивают культуру другой социальной группы, с которой они находятся в непосредственном контакте (см.: Культурология. ХХ век. Словарь, с. 55).

Гендер – пол в социокультурном плане; понятие, которым обозначается своеобразие мужского и женского в культуре, реализуемое в разных формах проявлений мужественности и женственности, мужского и женского поведения (см.: Лоусон Т., Гэррод Дж. Социология А–Я. Словарь–справочник. М., 2000. С. 99).

Глобализация культурная – процесс нарастания взаимосвязи и взаимодействий культур, протекающий во всемирном масштабе; интернационализация культуры (см.: Лоусон Т., Гэррод Дж. Социология А–Я. Словарь–справочник. М., 2000. С. 66–67).

Динамика культуры (социокультурная динамика) – изменения, происходящие внутри культуры и во взаимодействии разных культур, для которых характерна целостность, наличие упорядоченных тенденций, а также направленный характер (см.: Культурология XX век. Словарь,

с. 99).

Говоря о динамике культуры, или социокультурной динамике, акцент делают не на изменениях культуры самой по себе, а на движущих ее социальных факторах, социальных «механизмах» культуры.

Диффузионизм – в познании культуры – концепция развития культуры и культур, основывающаяся на представлении о пространственных перемещениях, распространении культуры или ее отдельных элементов из какого–либо центра или центров.

Диффузия культурная – пространственное распространение, проникновение (диффузия) культурных достижений одних обществ в другие, заимствование достижений одних обществ другими (см.: Культурология. XX век. Словарь, с. 102–105).

Знаки и знаковые системы в культуре (культурах) – носители культурных значений, ценностных смыслов, ценностного содержания.

Знак вообще – чувственно воспринимаемый объект, который символически, условно представляет обозначаемый им предмет, явление, действие, событие, свойство, связь или отношение предметов, явлений, действий, событий и отсылает к этому предмету, явлению, действию и т. д., сигнализирует о предмете, явлении, свойстве и т. д., которые им обозначаются (см.: Культурология. XX век. Словарь, с. 99).

Знаки складываются в системы: языковые (естественные и искусственные языки) и неязыковые (например, правила этикета, системы сигналов, символов).

Знаки и знаковые системы являются носителями информации, значений, смыслов.

Идеал – совершенный образ явления, наделенный ценностным измерением универсальности, абсолютности; образец объекта, который максимально полным и совершенным образом отвечает потребностям (желаниям) человека; эталонная ценность.

Идентичность культурная – единство культурного мира человека (социальной группы) с определенной культурой, культурной традицией, культурной системой, характеризующееся усвоением и приятием ценностей, норм, содержательного ядра данной культуры и форм ее выражения.

Инкультурация – процесс приобщения индивида (социальной группы) к культуре, усвоение существующих ценностей, привычек, норм и паттернов поведения, свойственных данной культуре (см.: Культурология. ХХ век. Словарь, с. 147).

Историческая типология культур – выявление типов культур в человеческой истории, классификация культур по типам и определение места конкретной культуры в культурно–историческом процессе (см.: Культурология. ХХ век. Словарь, с. 168).

Коммуникация культурная – процесс взаимодействия между людьми, социальными группами, организациями, конкретными культурами, при котором осуществляется передача и (или) обмен культурной информацией посредством специальных знаковых систем (языков), приемов и средств их использования (см.: Культурология. ХХ век. Словарь, с. 185).

Культурных кругов теория – направление в рамках исторической школы в этнографии и культурологии, центральной идеей которого было представление о том, что на протяжении ранней истории человечества устанавливались связи между отдельными элементами культуры. В результате этого оформились культурные круги, возникшие на определенном географическом пространстве и распространившиеся затем на другие области (см.: Культурология. ХХ век. Словарь, с. 237).

Культурогенез – процесс возникновения и становления человеческой культуры, один из видов социальной и исторической динамики культуры, заключающийся в порождении новых культурных форм и их интеграции в существующие культурные системы, а также в формировании новых культурных систем и их качеств (см.: Культурология. ХХ век. Словарь, с. 239).

Линейность и циклизм – в представлениях о развитии культуры: 1) линейность – представление о развитии человеческой культуры и (или) культур по единой линии и (или) с единой направленностью – от возникновения к высшим или низшим стадиям развития;2) циклизм – представление о циклическом (от греч. кгжЯос; – круг) развитии культуры (культур, цивилизаций) от их возникновения к высшим стадиям и исчезновению.

Маргинальность (от лат. margo – край) культурная – понятие, характеризующее положение и особенности жизнедеятельности социальных групп и отдельных личностей, чьи ценностные установки, ориентации, модели поведения одновременно соотнесены (реально или в интенции) с различными культурными системами и проистекающими из них требованиями, но ни в одну из них они не интегрированы полностью (см.: Культурология. XX век. Словарь, с. 258).

Массовая культура – 1) культура масс (народа), большинства членов общества, культура, которая в принципе не может в целом находиться на самом высоком уровне при непрерывности культурного развития (творчества); 2) коммерциализованная, потребительская, стандартизуемая культура, малокультурность массы (толпы);3) пошловатая культура средних слоев общества.

Материальная культура – все еще используемый, но явно условный термин, обозначающий характер предметности, вещности (а не материальности) носителей духовных ценностных смыслов, особо выразительную опредмеченность (а не материальность) духовных явлений.

Народная культура – понятие, не имеющее четкого определения, смысл которого зависит от меняющегося значения понятия «народ». Часто отождествляется с представлением об этнической и национальной традиционной культуре. Иногда трактовалась как культура масс, низов общества в противопоставленности культуре избранных (верхов, аристократов).

Норма культурная – стандарт культурной деятельности, регулирующий отношения и поведение людей, свидетельствующий об их принадлежности к конкретным культурным группам и выражающий их представления о должном и желательном (см.: Культурология. XX век. Словарь, с. 321).

Обряды – церемонии или ритуалы, которые сопровождают какие–либо ключевые моменты в жизни людей.

Обычай – исходный, наиболее простой тип культурной регуляции отношений и деятельности людей на основе привычных образцов поведения, совершаемого по установленному поводу в определенное время и в определенном месте (см.: Культурология. XX век. Словарь, с. 328).

Повседневность – то, что в жизни человека и окружающем его мире природы и культуры происходит ежедневно и определенным образом переживается и оценивается.

Отсюда культура повседневности – воплощение культуры и ее ценностей в каждодневном бытии человека или сообщества людей.

Постмодернизм – широкое культурное течение, которое несет на себе печать разочарования в идеалах и ценностях Возрождения и Просвещения с их верой в прогресс, торжество разума, безграничность человеческих возможностей. Общим для различных национальных вариантов постмодернизма можно считать его отождествление с именем эпохи «усталой», «энтропийной» культуры, отмеченной эсхатологическими настроениями, эстетическими мутациями, диффузией больших стилей, эклектическим смешением художественных языков. Авангардистской установке на новизну противостоит здесь стремление включить в современное искусство весь опыт мировой художественной культуры путем ее ироничного цитирования. Рефлексия по поводу модернистской концепции мира как хаоса выливается в опыт игрового освоения этого хаоса, превращения его в среду обитания человека культуры (см.: Культурология. ХХ век. Словарь, с. 348–349).

Смысл постмодернизма некоторые исследователи видят в создании предпосылок для новых постановок проблем свободы и ответственности, в демонстрации полимодального рассмотрения культуры, утверждении самодостаточности творчества и творческой личности, научного и художественного плюрализма.

Ритуал – исторически сложившаяся форма не инстинктивного, предсказуемого, социально–санкционированного упорядоченного символического поведения, в которой способ и порядок исполнения действий строго канонизированы и зачастую не поддаются рациональному объяснению в терминах средств и целей (см.: Культурология. ХХ век. Словарь, с. 381).

Символ (от греч. symbolon – знак, примета) – особый знак, предполагающий общезначимую реакцию не на сам символизируемый объект, а на отвлеченные значения, связанные с этим объектом (см.: Культурология. ХХ век. Словарь, с. 407).

Симулякр (стереотип, псевдовещь, чистая форма) – образ отсутствующей действительности, псевдоподобное подобие, лишенное подлинника. Поверхностный гиперреалистический объект, за которым не стоит какая–либо реальность. Это пустая форма, когда грань между реальным и воображаемым стерта (см.: Культурология. ХХ век. Словарь, с. 423).

Смыслы культурные – информационное, эмоциональное, экспрессивно–ценностное содержание (значение) культурных объектов и их элементов как знаков.

Стиль – образ жизни и действия, основанный на определенных закономерностях, закрепленных и выраженных в самих действиях и их результатах. Стили обладают относительной устойчивостью и зачастую творческой ценностью (романский стиль, барокко, стиль модерн и т. д.). Стиль той или иной культуры (согласно Ф. Ницше) – единство творческих стилей во всех проявлениях народной жизни.

Субкультура – особая сфера культуры, суверенное целостное образование внутри господствующей культуры, отличающееся собственным ценностным строем, обычаями, нормами, стилями поведения (см.: Культурология. XX век. Словарь, с. 450).

Традиции культурные – культурное наследие, передающееся от поколения к поколению и воспроизводящееся в определенных обществах и социальных группах в течение длительного времени.

Традиции включают в себя объекты наследования (духовные ценности, процессы и способы наследования). В качестве традиционных выступают культурные образцы, ценности, нормы, обычаи, обряды, стили и т. д. (см.: Культурология. XX век. Словарь, с. 480).

Уровень культуры (культурности) – степень, высота культурной развитости человека или социальной группы (конкретного общества).

Функции культуры – то, чему содействует культура, для чего она предназначена; совокупность ролей, которые выполняет культура по отношению к сообществу людей, порождающих и использующих (практикующих) ее в своих интересах (см.: Культурология. XX век. Словарь, с. 508).

В то же время существует представление о принципиальной нефункциональности культуры, о том, что она может рассматриваться не как средство для чего–то, а только как цель (С. Л. Франк) и что сама по себе культура ничего не делает, хотя ее наличие, уровень или отсутствие могут быть весьма действенными.

Хронотоп культурный – единство пространственных и временных параметров, обнаруживающее, выражающее и во многом определяющее своеобразие культурных систем.

Ценность – отношение между человеком (социальной группой) и явлением, ставшим носителем особой позитивной (в рамках данной социальной общности) значимости чего–либо, кого–либо.

Иначе говоря, особая объективная положительная значимость чего–либо (кого–либо) в жизни конкретного человека, социальной группы, общества.

В сопоставлении с ценностью оценка – субъективное эмоциональное или рациональное представление об особой значимости чего–либо (кого–либо) в жизни конкретного человека, социальной группы, общества, нередко являющееся моментом ценностного отношения.

Ценность культуры – особая объективная положительная значимость чего–либо (кого–либо) в духовной жизни конкретного человека, социальной группы, общества, воплощаемая в разнообразных носителях значимостей и выражаемая в знаках и знаковых системах данной культуры.

Ценностная ориентация – комплекс духовных детерминант, отношений и деятельности людей (или отдельного человека), определяющий направленность реализации культуры в чувствах, мыслях, намерениях и действиях.

Эволюционизм – в теории культуры – представление о едином для человечества пути постепенного исторического развития культуры от низших уровней к высшим состояниям. Пути, на котором отдельные культуры не прогрессируют (некоторые вовсе исчезают), а другие достигают все большей культурной продвинутости.

Элитарная (от фр. elite – отборное, выбранное, лучшее) культура – 1) культура «духовной аристократии», высококультурных представителей групп общества; 2) обозначение некоторых субкультур, привилегированных групп общества, которые характеризуются, помимо духовного аристократизма, принципиальной закрытостью, ценностно–смысловой самодостаточностью, противопоставленных массовой в широком смысле культуре (в том числе – потребительской, «народной»).

Языки культуры – знаковые системы, в которых и с помощью которых выражаются разнообразные ценностные смыслы и обеспечиваются культурное и межкультурное общение, сохранение и трансляция ценностей культуры.

РЕКОМЕНДУЕМАЯ ЛИТЕРАТУРА

Учебники и учебные пособия

Иконникова С. Н. История культурологических теорий: Учебное пособие. 2–е изд. СПб., 2005.

Ионин Л. Г. Социология культуры: Учебное пособие. М., 2000.

Кармин А. С. Культурология: Учебник. СПб., 2006.

Культурология: Учебник / Под ред. М. С. Кагана и Ю. Н. Солонина. М., 2005.

Культуральная антропология: Учебное пособие / Под ред. Ю. Н. Емельянова, Н. Г. Скворцова. СПб., 1996.

Антологии, словари, хрестоматии, энциклопедии

Антология исследований культуры. Т. 1. Интерпретации культуры. СПб., 1997.

Культурология. XX век. Антология. М., 1995.

Культурология. XX век. Словарь. СПб., 1997.

Культурология. XX век. Энциклопедия. Т. 1–2. СПб., 1998.

Махлина С. Т. Семиотика культуры и искусства. Опыт энциклопедического словаря. В двух частях. СПб., 2000.

Xрестоматия по культурологии. Т. 1–2. СПб., 1999. 2000.

Первоисточники

Бахтин М. М. Вопросы литературы и эстетики. М., 1975.

Бахтин М. М. Эстетика словесного творчества. М., 1999.

Бердяев Н. А. Письмо о культуре // Русское зарубежье. Л., 1991.

Бодрийяр Ж. Система вещей. М., 1995.

Булгаков С. Н. Философия хозяйства. Соч. в 2–х т. Т. 1. М., 1993.

Вебер М. Избранные произведения. М., 1990.

Гадамер Х. – Г. Актуальность прекрасного. М., 1991.

Гадамер Х. – Г. Истина и метод. Основы философской герменевтики. М., 1988.

Гердер И. Г. Идеи к философии истории человечества. М., 1977.

Гумилев Л. Н. Этносфера. История людей и история природы. М., 1993.

Данилевский Н. Я. Россия и Европа. М., 1991.

Зиммель Г. Избранное. В 2–х т. М., 1996.

Ильин И. А. Собр. соч. В 2–х т. М., 1993.

Кассирер Э. Избранное. Опыт о человеке. М., 1998.

Козловски П. Культура постмодерна. М., 1997.

Леви–Строс К. Структурная антропология. М., 2001.

ЛиотарЖ. – Ф. Состояние постмодерна. СПб., 1998.

Лихачев Д. С. Русская культура. М., 2000.

Лосев А. Ф. Философия. Мифология. Культура. М., 1991.

Лосский Н. О. Ценность и бытие // Лосский Н. О. Бог и мировое зло. М., 1994.

Лотман Ю. М. Семиосфера. СПб., 2004.

Малиновский Б. Научная теория культуры. М., 1999.

МаркузеГ. Массовая культура – иллюзии и действительность. М., 1975.

Мечников И. М. Цивилизация и великие исторические реки. М., 1995.

Мид М. Культура и мир детства. М., 1988.

Моль А. Социодинамика культуры. М., 1973.

Морган Л. Древнее общество. Л., 1934.

Московичи С. Век толп. М., 1998.

Ортега–и–Гассет X. Восстание масс. М., 2001.

Ортега–и–Гассет X. Эстетика. Философия культуры. М., 1991.

Рассел Б. Почему я не христианин? М., 1987.

Рерих Н. К. Избранное. М., 1972.

Риккерт Г. Науки о природе и науки о культуре. М., 1998.

РуссоЖ. – Ж. Избранные сочинения. В 3–х т. М., 1961.

Сорокин П. Социальная и культурная динамика. СПб., 2000.

Тайлор Э. Б. Первобытная культура. М., 1989. Т

ойнби А. Постижение истории. М., 1991.

Тойнби А. Цивилизация перед судом истории. М., 1996.

Тоффлер А. Третья волна. М., 1999.

Тоффлер А. Шок будущего. М., 2001.

Уайт Л. Избранное. Науки о культуре. Эволюция культуры. М., 2004.

Франк С. Л. Духовные основы общества. Л., 1991.

Фрейд З. Психоанализ, религия, культура. М., 1992.

Фуко М. Слова и вещи. Археология гуманитарных наук. М., 1977.

Хейзинга Й. Homo Ludens. М., 1992.

Швейцер А. Благоговение перед жизнью. М., 1992.

Швейцер А. Культура и этика // Швейцер А. Упадок и возрождение культуры. М., 1993.

Шпенглер О. Закат Европы. Т. 1 М., 1993; Т. 2 М., 1998.

Юнг К. Г. Архетип и символ. М., 1991.

Ясперс К. Смысл и назначение истории. М., 1991.

ДОПОЛНИТЕЛЬНАЯ ЛИТЕРАТУРА

Предмет теории культуры, культура и цивилизация, функции культуры

Арсеньев Н. С. О смысле культуры // Русские философы. Антология. М., 1993.

Артановский С. Н. Культура как мудрость. СПб., 2000.

Бабушкин С. А. Теория цивилизаций. Курск, 1997.

Белик А. А. Культурология. Антропологические теории культур. М., 1998.

Библер В. С. Культура. Диалог культур (опыт определения) // Вопросы философии. 1989. № 6.

Каган М. С. Философия культуры. СПб., 1996.

Конев В. А. Онтология культуры. Самара, 1998.

Конев В. А. Человек в мире культуры. Самара, 1996.

Кребер А., Клакхон К. Культура. Критический анализ концепций и дефиниций. М., 1992.

Круглова Л. К. Основы культурологии. М.; СПб., 1995.

Культура и цивилизация. Материалы Всерос. научн. конф. Екатеринбург, 2001.

Мамардашвили М. К. Как я понимаю философию. М., 1992.

Мамонтов С. П. Основы культурологии. М., 1996.

Маркарян Э. С. Теория культуры и современная наука. М., 1983.

Орлова Э. А. Введение в социальную и культурную антропологию. М., 1994.

Ортега–и–Гассет Х. Что такое философия? М., 1991. Розин В. М. Введение в культурологию. М., 1996.

Соколов Е. Г. Лекции по культурологии. Ч. 1. Культура. Формы культуры. СПб., 1997.

Соколов Э. В. Понятие, сущность и основные функции культуры. Л., 1989.

Соколов Э. В. Культурология. Очерки теории культуры. М., 1994.

ФеврЛ. Цивилизация: эволюция слова и группы идей // Февр Л. Бои за историю. М., 1991.

Флиер Я. Я. Культура как смысл истории // Общественные науки и современность. 1990. № 6.

Флиер А. Я. Современная культурология: объект, предмет, структура // Общественные науки и современность. 1997. № 2.

Фрейд З. Неудовлетворенность культурой. М., 1990.

Подходы к исследованию культуры и методы ее изучения

Барт Р. Империя знаков. М., 2004.

Бахтин М. М. и проблемы методологии гуманитарного знания. Сб. статей. Петрозаводск, 2000.

Библер В. С. От наукоучения к логике культуры. М., 1991.

Герменевтика: история и современность. М., 1985.

Гуревич А. Я. Исторический синтез и Школа «Анналов». М., 1993.

Иванов С. А. Методы изучения культуры. Учебное пособие. Великий Новгород, 2002.

Ильин И. П. Постструктурализм. Деконструктивизм. Постмодернизм. М., 1996.

Ковальченко И. Д. Методы исторического исследования. М., 2003.

Коськов М. Системный подход в культурологии // Методология гуманитарного знания в перспективе ХХ1 века. СПб., 2001.

Культурологические исследования: направления, школы, проблемы. СПб., 1998.

Рикер П. Конфликт интерпретаций. Очерки о герменевтике. М., 1995.

Розин В. М. Семиотические исследования. М., 2001.

Эко У. Заметки на полях «Имя розы». М., 1989.

Ценности жизни и культуры; многообразие и единство ценностей культуры

Большаков В. П. Ценности культуры и время. Великий Новгород, 2002.

Выжлецов Г. П. Аксиология культуры. СПб., 1996.

Каган М. С. Философская теория ценностей. СПб., 1997.

Вера как ценность культуры. Религия и культура

Вера как ценность. Материалы Всерос. научн. конф. Великий Новгород, 2002.

Ильин И. Собр. соч. Т. 1. М., 1993.

Лобковиц Н. Xристианство и культура // Вопросы философии. 1993. № 3.

Планк М. Религия и естествознание // Вопросы философии. 1990. № 8.

Рассел Б. Почему я не христианин? М., 1987.

Франк С. Л. Культура и религия // Философские науки. 1991. № 7.

Xристос и культура. Избранные труды Р. Нибура и Р. Нибура. М., 1996.

Нравственная культура и ее ценности

БиблерВ. С. Нравственность. Культура. Современность (философские размышления о жизненных проблемах). М., 1990.

Вебер М. Протестантская этика и дух капитализма // Вебер М. Избранные произведения. М., 1990.

Величие здравого смысла. Человек эпохи просвещения. М., 1992.

Гартман Н. Этика. СПб., 2002.

Кант И. Основы метафизики нравственности // Величие здравого смысла. М., 1992.

Кармин А. С. Культура социальных отношений. СПб., 2000.

Культура. Нравственность. Религия. Материалы круглого стола //Вопросы философии. 1989. № 11.

Лосский Н. О. Условия абсолютного добра. М., 1991.

Оссовская М. Рыцарь и буржуа. Исследования истории морали. М., 1987.

Протанская Е. С. Профессиональная этика. СПб., 2003.

Соловьев В. С. Оправдание добра. Соч. в 2–х т. М., 1988.

Ухтомский А. А. Интуиция совести. СПб., 1996.

Фромм Э. Психоанализ и этика. М., 1993.

Швейцер А. Культура и этика. М., 1973.

Шестов Л. Добро в учении гр. Толстого и Ф. Ницше //Вопросы философии. 1990. № 7.

Этическая мысль. Научно–публицистические чтения. М., 1990.

Культурные смыслы любви

Ильин И. Собр. соч. Т. 1. М., 1993.

Кон И. С. Сексуальность и культура. СПб., 2004.

Льюис К. С. Любовь. Страдание. Надежда. М., 1992.

Ортега–и–Гассет X. Этюды о любви // Звезда. 1991. № 12.

Райх В. Сексуальная революция. СПб., 1997.

Соловьев В. С. Смысл любви. Соч. в 2–х т. М., 1988, Т. 2.

Философия любви. Ч. 1, 2. М., 1990.

Красота. Эстетическая и художественная культура. Искусство как феномен культуры

Бердяев Н. А. Философия свободы. Смысл творчества. М., 1989.

Большаков В. П. Ценности культуры и время. Великий Новгород, 2002.

Гейзенберг В. Значение красоты в точной науке // Гейзенберг В. Шаги за горизонт. М., 1975.

Каган М. С. Эстетика как философская наука. СПб., 1997.

Кривцун О. А. Эстетика. М., 2001.

Лоу Б. Красота спорта М., 1984.

Моррис У. Искусство и жизнь. М., 1975.

Платон Пир. Соч. в 3–х т. Т. 2. М., 1970.

Соловьев В. С. Красота в природе. Общий смысл искусства. Соч. в 2–х т. М., 1988. Т. 2.

Столович Л. Н. Жизнь. Творчество. Человек. Функции художественной деятельности. М., 1985.

Истина как ценность культуры. Наука и культура. Культура и техника

Андрианова Т. В. Культура и технология. М., 1998.

Анисимов К. Л. Человек и техника: современные проблемы. М., 1995.

Библер В. С. От наукоучения к логике культуры. М., 1991.

Большаков В. П. Культура и истина // Вестник НовГУ, серия «Гуманитарные науки». 2000. № 16.

Игнатьева И. Ф. Антропология техники: человек как субъект техники. Екатеринбург, 1992.

Кутырев В. А. Культура и технология: борьба миров. М., 2001.

Лапицкий В. В. Наука в системе культуры. Псков, 1994.

Мамардашвили М. К. Наука и культура // Методологические проблемы историко–научных исследований. М., 1982.

Сноу Ч. – П. Две культуры и научная революция // Портреты и размышления. М., 1995.

Соколов Э. В. Самопознание науки как вектор культуры XXI века // Векторы развития культуры на грани тысячелетий. СПб., 2001.

Свобода и культура

Бердяев Н. А. Философия свободы. Смысл творчества. М., 1989.

Камю А. Бунтующий человек. М., 1990.

КэмпбеллДж. Свобода и сообщество // Вопросы философии. 1992. № 12.

Фромм Э. Бегство от свободы. М., 1995.

Хайек Ф. А. Дорога к рабству // Вопросы философии. 1992. № 12.

Культура в сферах экономики и хозяйства, политики и права

Завершинский К. Ф. Культура и культурология в жизни общества. Великий Новгород, 2002.

Зарубина Н. Н. Социально–культурные основы хозяйства и предпринимательства. М., 1998.

Кармин А. С. Культура социальных отношений. СПб., 2000.

Ковалева И. В. Ценность правовой культуры в представлениях российского общества конца XIX – начала XX века. Великий Новгород, 2002.

Менеджмент в сфере культуры: российский и зарубежный опыт. СПб., 2006.

Мировая политика и идейные парадигмы эпохи. Сб. статей. СПб., 2006.

Пивоваров Ю. С. Политическая культура: методологический очерк. М., 1996.

Помпеев Ю. А. Основы экономической культуры. СПб., 1999.

Культурогенез, социокультурная динамика и типологии культур

Актуальные проблемы типологии культур. М., 1997.

Большаков В. П., Новицкая Л. Ф. Особенности культуры в ее историческом развитии (от зарождения до эпохи Возрождения). Великий Новгород, 2000.

Ерасов Б. С. Социальная культурология. М., 2000.

Каган М. С. Синергетика и культурология // Синергетика и методы наук. СПб., 1998.

Гуревич А. Я. Теория формаций и реальность истории // Вопросы философии. 1990. № 11.

Маркарян Э. С. О генезисе человеческой деятельности и культуры. Ереван, 1978.

Моисеев Н. Н. Универсум. Информация. Общество. М., 2001.

Морфология культуры: структура и динамика. М., 1994.

Мыльников А. С. Основы исторической типологии культур. Л., 1979.

Сергейчик Е. М. Философия истории. СПб., 2002.

Трельч Э. Историзм и его проблемы. М., 1994.

Флиер А. Я. Культурогенез. М., 1995.

Флиер А. Я. Культурология для культурологов. М., 2000.

Хакен Г. Синергетика. М., 2005.

Региональное и этнонациональное, социально–слоевое (в том числе возрастное, гендерное) и общечеловеческое в культуре

Агости Э. Нация и культура. М., 1963.

Араб–Оглы Э. А. Европейская цивилизация и общечеловеческие ценности // Вопросы философии. 1990. № 8.

Арутюнов С. А. Народы и культуры: развитие и взаимодействие. М., 1989.

Белик А. А., Резник Ю. М. Социокультурная антропология. М., 1998.

Бромлей Ю. Б., Подольный Р. И. Человечество – это народы. М., 1990.

Блохина М. В. Молодежные субкультуры в современном обществе. Тверь, 2004.

Богораз–Тан В. Г. Распространение культуры на земле: основы этногеографии. М.; Л., 1928.

Борзова Е. П. Восток и Запад. Мировоззренческие проблемы межкультурных коммуникаций // Современные проблемы межкультурных коммуникаций. Сб. статей. СПб., 2005.

Вейдле В. Россия и Запад // Вопросы философии. 1991. № 10.

Взаимодействие культур Востока и Запада. Вып. 1–2. М., 1987–1991.

Гачев Г. Д. Национальные образы мира. М., 1998.

Геллнер Э. Нации и национализм. М., 1991.

Гендерное устройство. Социальные теории и практики. Сб. статей. СПб., 2005.

Глядя на Запад: культурная глобализация и российские молодежные культуры. СПб., 2004.

Глобальные проблемы и общечеловеческие ценности. М., 1990.

Гнатенко Л. И. Национальный характер. Днепропетровск, 1992.

Гумилев Л. Н. Этносфера: история людей и история природы. М., 1993.

Женщина. Гендер. Культура. М., 1999.

Запад и Восток: традиции и современность. М., 1993.

Левикова С. И. Молодежная культура. М., 2002.

Левикова С. И. Молодежная субкультура. М., 2004.

Лотман Ю. М. Беседы о русской культуре. СПб., 1994.

Мостовая И. В. Социальное расслоение: символический мир метаигры. М., 1997.

Оссовская М. Рыцарь и буржуа. Исследования истории морали. М., 1987.

Петров Д. В. Молодежные субкультуры. Саратов, 1996.

Радаев В. В., Шкаратан О. И. Социальная стратификация. М., 1996. Расы и народы. Вып. 19. М., 1989.

Резник Ю. М. Введение в изучение социальной антропологии. М., 1997.

Россия и Европа в XIX–XX веках: проблема взаимовосприятия народов, социумов, культур. М., 1996.

Садохин А. П. Этнология. М., 2006.

Стариков С. Маргиналы, или Размышления на старую тему: что с нами происходит? // Знамя. 1989. № 10.

Тишков В. А. Очерки теории и политики этничности в России. М., 1997.

Флиер А. Я. Культура как фактор национальной безопасности // Общественные науки и современность. 1998. № 3.

Этнознаковые функции культуры. М., 1991.

Культурная преемственность, традиции, способы и средства сохранения и трансляции ценностей культуры. Социальные институты культуры

Беньямин В. Произведение искусства в эпоху его технической воспроизводимости. М., 1996.

Гавра Д. П. Социальные институты // Социально–политический журнал. 1998. № 2.

Глотов М. Б. Социальный институт: определение, структура, классификация // Социологические исследования. 2003. № 10.

Зильберман Д. Б. Традиция как коммуникация: трансляция ценностей, письменность // Вопросы философии. 1996. № 4.

Искусство и новые технологии. СПб., 2001.

Истрин В. А. Возникновение и развитие письма. М., 1965.

Каменская О. Л. Текст и коммуникация. М., 1990.

Культурология: Учебное пособие / Под ред. В. М. Доброштана. СПб., 2005.

Маклюэн М. Галактика Гутенберга. М., 2000.

Маклюэн X. М. Робкий гигант. Телевидение вчера, сегодня, завтра. М., 1987.

Соколов Б. Г. Культура и традиция. Метафизические исследования. Вып. 4. Культура. СПб., 1997.

Экранная культура в современном медиапространстве: методология, технологии, практики. Сб. статей. М.; Екатеринбург, 2006.

Взаимодействие культур, культурные коммуникации, диалоги культур

Артановский С. Н. На перекрестке идей и цивилизаций: исторические формы общения народов, мировые культурные контакты, многонациональное государство. СПб., 1994.

Библер В. С. Культура. Диалог культур. (Опыт определения) // Вопросы философии. 1989. № 6.

Взаимодействие культур и литератур Востока и Запада. Вып. 1–2. М., 1992.

Даниленко О. И. Культура общения. Л., 1989. Ильяева И. А. Культура общения. Воронеж, 1989. Иконникова С. Н. Диалог культур. Л., 1987. Каган М. С. Мир общения. М., 1993.

Петров Л. В. Коммуникации в культуре: процессы и явления. СПб., 2005.

Петров Л. В. Массовая коммуникация и культура: Учебное пособие. СПб., 1999.

Современные проблемы межкультурных коммуникаций. Сб. статей.

СПб., 2005, 2007.

Культура повседневности

Ионин Л. Г. Социология культуры. М., 1996.

Кнабе Г. Древний Рим: история и повседневность. М., 1986.

Козырьков В. Г. Освоение обыденного мира. Н. Новгород, 1999.

Лелеко В. Д. Пространство повседневности в европейской культуре. СПб., 2002.

Марков Б. В. Культура повседневности: Учебное пособие. СПб., 2008.

Повседневность как текст культуры. Материалы Междунар. научн. конф. Киров, ВятГУ, 2005.

Культура как совокупность знаковых систем. Языки культуры

Актуальные проблемы семиотики культуры. Тарту, 1987.

Лотман Ю. М. Семиосфера. СПб., 2000.

Махлина С. Т. Язык искусства в контексте культуры. СПб., 1995.

Панов Е. Н. Знаки, символы, языки. М., 1980.

Петров М. К. Язык. Знак. Культура. М., 1991.

Культура в ее связях с пространством и временем

Время

Бахтин М. М. Эстетика словесного творчества. М., 1995.

Большаков В. П. Ценности культуры и время. Новгород, 2002.

Иконникова С. Н. История культурологических теорий. СПб., 2005.

Муравьев В. Н. Овладение временем. М., 1998.

Флоренский П. А. Анализ пространственности и времени в художественно–изобразительном произведении. М., 1993.

Человек, сам себе непонятный. Сб. статей. Новгород, 1997.

Пространство

Башляр Г. Избранное. Поэтика пространства. М., 2004.

Быстрова Н. Проблемы культурного пространства. Новосибирск, 2004.

Иконникова С. Н. История культурологических теорий. СПб., 2005.

Лелеко В. Д. Пространство повседневности в европейской культуре. СПб., 2002.

Ляпкина Т. Ф. Архитектоника культурного пространства Восточной Сибири конца ХУЛ – начала ХХ века. СПб., 2006

Культура и современность. Постмодернизм

Массовая и элитарная культура. Глобализация культурная

Андерсон Б. Воображаемые сообщества. Размышления об истоках и распространенности национализма. М., 2001.

Бек У. Общество риска. На пути к другому модерну. М., 2000.

Белл Д. Америка как массовая культура. М., 1981.

Бердяев Н. А. Философия неравенства // Русское зарубежье. Власть и право. Л., 1991.

Бодрийяр Ж. В тени молчаливого большинства или конец социального. Екатеринбург, 2000.

Дианова В. М. Российский постмодернизм. Культурные ценности и практики культуры: структура духовного мира современной России. СПб., 2003.

Иванов Д. В. Императив виртуализации. Современные теории общественных изменений. СПб., 2002.

Ильин И. Постмодернизм от истоков до конца столетия. Эволюция научного мифа. М., 1998.

Козловски П. Культура постмодерна. М., 1997.

Костина А. В. Массовая культура как феномен постиндустриального общества. М., 2003.

Массовая культура и массовое искусство. «За» и «против». М., 2003.

Массовая культура России конца ХХ века. СПб., 2001.

Многоликая глобализация. Культурное разнообразие в современном мире / Под ред. П. Бергера, С. Хантингтона. М., 2004.

Самосознание европейской культуры ХХ века: мыслители и писатели Запада о месте культуры в современном обществе. М., 1991.

Соколов Е. Г. Аналитика масскульта. СПб., 2001.

Суворов Н. Н. Элитарное и массовое сознание в культуре постмодернизма. СПб., 2004.

ПРИМЕРНЫЕ ВОПРОСЫ ДЛЯ ПРОВЕРКИ ЗНАНИЙ ПО КУРСУ «ТЕОРИЯ КУЛЬТУРЫ»

1. Культурология и ее место в системе гуманитарных наук.

2. Теория культуры: предмет, основные категории, проблемы, подходы к пониманию культуры.

3. История культуры. Особенности и методы изучения исторического развития культуры.

4. Культура как знаково–символическая система.

5. Культура и цивилизация: понятия, различие подходов к пониманию их взаимосвязей.

6. Исторические типы культуры. Принципы историко–культурных типологий.

7. Системный и структурно–функциональный подходы к изучению культуры. Функции культуры.

8. Культура и религия.

9. Культура и мораль.

10. Культура и искусство. Своеобразие художественной культуры.

11. Культура народная, элитарная и массовая.

12. Основные подходы к изучению культуры и специфические методы ее изучения.

13. Культура и этнос. Национальное своеобразие культур.

14. Культура, культуры и субкультуры. Социальная дифференциация и стратификация культуры.

15. Культура и повседневность.

16. Ценности культуры: специфика, проблемы сохранения и трансляции.

17. Культура и личность. Культурная идентичность, инкультурация, культурная компетентность.

18. Культурная коммуникация. Эволюция способов и средств коммуникации в ее значении для культуры.

19. Истина и знание в культуре. Связи культуры с наукой и образованием.

20. Динамика культурных процессов (социокультурная динамика).

21. Xронотоп культуры.

22. Культурогенез как особый тип культурной динамики.

23. Культура и процессы глобализации в современном мире.

24. Социальные институты культуры и их значение. Памятники культуры.

25. Проблемы традиций, преемственности и новаторства в культуре.

26. Культура и пол. Гендерная проблематика в культурологии.

27. Модернизм и постмодернизм в культуре XX века.

28. Культура постиндустриального и информационного общества.

29. Восток—Запад как ориентиры культурного развития России.

30. Мифология как форма самосознания культуры.

Примечания

1

Ионин Л. Г. Социология культуры. М., 2000; Каган М. С. Философия культуры. СПб., 1996.

2

Ионин Л. Г. Социология культуры. С. 15.

3

Тайлор Э. Б. Первобытная культура. М., 1989. С. 18.

4

Там же. С. 36.

5

Риккерт Г. Науки о природе и науки о культуре. М., 1998. С. 55.

6

Там же.

7

Сорокин П. Человек. Цивилизация. Общество. М., 1992. С. 429.

8

Махлина С. Т. Семиотика культуры и искусства. Опыт энциклопедического словаря. Ч. II. СПб., 2000. С. 394.

9

Краткая философская энциклопедия. М., 1994. С. 166.

10

Емельянов Ю. Н., Скворцов Н. Г. Культуральная антропология: Учебное пособие. СПб., 1996. С. 5.

11

См.: Фрейд З. Недовольство культурой. М., 1990.

12

Зиммель Г. Избранное. Т. 1. Философия культуры. М., 1996. С. 481.

13

Аванесова Г. Л. Трактовка духовной культуры в отечественной аналитике // Философия культуры. Тез. докл. и выступл. Первого Российского философского конгресса. Т. VI. СПб., 1997. С. 6.

14

См.: Бердяев Н. А. О культуре // Бердяев Н. А. Философия творчества, культуры и искусства. Т. 1. М., 1994. С. 523–530;Ильин И. А. Собр. соч. Т. 1. М., 1993. С. 291; и др.

15

Лихачев Д. С. Русская культура. М., 2000. С. 124. См. также: с. 9, 119, 120.

16

Каган М. С. Философия культуры. СПб., 1996. С. 45.

17

См: Культурология. Учебник / Под ред. Ю. Н. Солонина, М. С. Кагана. М., 2005; Иконникова С. Н. История культурологических теорий. СПб., 2005.

18

Кондаков И. В. Введение // Современные трансформации российской культуры. М., 2005. С. 13.

19

Глобалистика. Международный междисциплинарный энциклопедический словарь. М.; СПб.; Нью–Йорк, 2006.

20

Грани глобализации. М., 2003. С. 12.

21

Кондаков И. В. Глобалитет России (к постановке проблемы) // Современные трансформации российской культуры. М., 2005. С. 83.

22

Кондаков И. В. Глобалитет России (к постановке проблемы). С. 86.

23

Бахтин М. М. К философии поступка // Бахтин М. М. Работы 20–х годов. Киев, 1994. С. 52.

24

Валлерстайн И. Анализ мировых систем и ситуация в современном мире. СПб., 2001. С. 186.

25

La culture et l avenir. Paris, 1985, p. 21.

26

История человечества. Т. 7. XX век. М., 2005.

27

Каган М. С. Метаморфозы бытия и небытия. Онтология в системно–синергическом осмыслении. СПб., 2006. С. 381.

28

Компаративистика. Альманах сравнительных социогуманитарных исследований. СПб., 2001.

29

Дилигенский Г. Человек перед лицом глобальных процессов // Грани глобализации. М., 2003. С. 329.

30

Бек У. Общество риска. М., 2000. С. 12.

31

Дилигенский Г. Человек перед лицом глобальных процессов. С. 336.

32

ЛевадаЮ. От мнений к пониманию. Социологические очерки. 1993–2000. М., 2000. С. 168.

33

Лихачев Д. С. Декларация прав культуры. СПб., 2005. С. 3.

34

Иконникова С. Н. История культурологических теорий. 2–е изд. М.;СПб., 2005. С. 14.

35

Конев В.А. Онтология культуры. Самара: Самарский университет, 1998. С. 6.

36

Иконникова С. Н. История культурологических теорий. С. 16.

37

Ковальченко И. Д. Методы исторического исследования. М., 2003. С. 53.

38

Каган М. С. Философия культуры. СПб., 1996. С. 12.

39

Там же. С. 21.

40

Там же.

41

Межуев В.М. Идея культуры: Очерки по философии культуры. М., 2006. С. 5.

42

Ковальченко И. Д. Методы исторического исследования. С. 54.

43

Особый интерес к их изучению в отечественной научной литературе связан в основном с теоретико–методологическими исследованиями 1950–1980 гг., когда были опубликованы классические работы В. Ф. Асмуса, Л. Г. Спиркина, П. В. Копнина, Э. В. Ильенкова, В. А. Лекторского, В. М. Штоффа и др. См., например: Асмус В. Ф. Учение логики о доказательстве и опровержении. М., 1954; Спиркин А. Г. Сознание и самосознание. М., 1972; Копнин П. В. Диалектика, логика, наука. М., 1973; Ильенков Э. В. Диалектическая логика. М., 1974; В. А. Лекторский. Субъект, объект, познание. М., 1980; Штоф В. М. Моделирование и философия. М., 1966; и др.

44

См.: Дмитриев Т. А. Уиллард Куайн // Философы XX века. Кн. 2. М., 2004. С. 166.

45

Межуев В. М. Понятие культуры. М., 2004.

46

См.: Лотман Ю. М. Избранные статьи. Культура и программы поведения. Таллинн, 1992.

47

Levy–Strauss A. La pensee sauvage. P., 1962, p. 173;см. также: Леви–Стросс А. Структурная антропология. М., 1973; и др.

48

См. подробнее: Автаномова Т. А. Философские проблемы структурного анализа в гуманитарных науках. М., 1977; и др.

49

См. подробнее: Марков Ю. Г. Функциональный подход в современном научном познании. Новосибирск, 1982.

50

Лотман Ю. М. Несколько мыслей о типологии культур // Избранные статьи. Т. 1. Таллинн, 1992;см. там же: Проблема византийского влияния на русскую культуру в типологическом освещении.

51

См. подробнее: Типология и классификация в современных исследованиях. М., 1982;Розова С. С. Классификационная проблема в современных науках. Новосибирск, 1986.

52

См. подробнее: Садовский З. Н. Основания общей теории систем. М., 1974; Философско–методологические основания системных исследований. М., 1983;Коськов М. Системный подход в культурологии // Методология гуманитарного знания в перспективе XXI века. СПб., 2001; и др.

53

См., например: Библер В. С. От наукоучения к логике культуры: Два философских введения в XXI век. М., 1991;БиблерВ. С. Замыслы. М., 2002; ФлиерА.Я. Культурогенез. М., 1995; и др.

54

Иванов С. А. Методы изучения культуры. Великий Новгород, 2002.

55

См.: ФилипповС. М. Искусствокакпредметфеноменологиииигерменевтики. Автореф. дис. … докт. филос. наук. М., 2003.

56

Соколов Э. В. Введение в психоанализ. СПб., 1999. С. 5–6.

57

Там же.

58

Там же. С. 8.

59

Барт Р. Избранные работы: Семиотика: Поэтика: Пер. с фр. / Сост., общ. ред. и вступ. ст. Г. К. Косикова. М., 1989. С. 253–262.

60

Там же. С. 255.

61

Барт Р. Империя знаков. М., 2004. С. 99.

62

Хайдеггер М. Бытие и время. СПб., 2002. С. 226.

63

Барт Р. Империя знаков. С. 387.

64

Барт Р. Империя знаков. С. 390.

65

Барт Р. Империя знаков. С. 514.

66

Там же. С. 508.

67

Кристева Ю. Избранные труды: Разрушение поэтики. М., 2004. С. 136.

68

Делез Ж. Логика смысла. М., 1995. С. 194.

69

Кармин А. С. Культурология. СПб., 2006. С. 9–10.

70

Швейцер А. Культура и этика. М., 1973. С. 103.

71

Кант И. Идея всеобщей истории во всемирно–гражданском плане // Кант И. Соч. в 6 т. М., 1966. Т. 6. С. 20.

72

Краткая философская энциклопедия. М., 1994. С. 364.

73

Краткая философская энциклопедия. С. 229.

74

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2–е изд. Т. 42. С. 115.

75

Выжлецов Г. П. Аксиология культуры. СПб., 1996. С. 146.

76

ИльинИ. Основы христианской культуры // Собр. соч. Т. 1. М., 1993. С. 291.

77

Зиммель Г. Избранные труды. Т. 2. Созерцание жизни. М., 1996. С. 104.

78

Кассирер Э. Критический идеализм как философия культуры // Культурология. XX век. Антология. М., 1995. С. 140–141.

79

Соколов Е. Г. Лекции по культурологии. Ч. 1. СПб., 1997. С. 47.

80

Межуев В. М. Философская идея культуры // Теоретическая культурология. М.; Екатеринбург, 2005. С. 118.

81

См.: Каган М. С. Философская теория ценности. СПб., 1997;Выжлецов Г. П. Аксиология культуры. СПб., 1996.

82

См.: Райбекас А. Я. Вещь, свойство, отношение как философские категории. Томск, 1977.

83

См.: Краткая философская энциклопедия. М., 1994. С. 441.

84

Кармин А. С. Культурология. Культура социальных отношений. СПб., 2000. С. 15.

85

Каган М. С. Философия культуры. СПб., 1996.

86

Ленин В. И. Критические заметки по национальному вопросу // Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 24. С. 120.

87

Кармин А. С. Культурология. СПб., 2006. С. 33.

88

Уайт Л. Три типа интерпретации культуры // Антология исследований культуры. Т. 1. Интерпретации культуры. СПб., 1997. С. 575.

89

Радклифф–Браун А. Историческая и функциональная интерпретации // Антология исследований культуры. Т. 1. С. 635.

90

См.: Соколов Э. В. Культурология. М., 1996.

91

См.: Каган М. С. Социальные функции искусства. Л., 1978.

92

См.: Каган М. С. Философия культуры. СПб., 1996.

93

Кармин А. С. Культурология. СПб., 2006. С. 25.

94

Франк С. Л. Этика нигилизма // Вехи. Из глубины. М., 1991. С. 177.

95

Кармин А. С. Культурология. СПб., 2006. С. 758.

96

См.: Рассел Б. Почему я не христианин? М., 1987. С. 27.

97

Ильин И. Собр. соч. Т. 1. М., 1993. С. 21.

98

Ильин И. Собр. соч. Т. 1. С. 290.

99

Маритен Ж. Философ в мире. М., 1994. С. 114.

100

Франк С. Культура и религия // Философские науки. 1991. № 7. С. 81.

101

Планк М. Религия и естествознание // Вопросы философии. 1990. № 8. С. 35.

102

Экуменическое движение (от греч. огкицеул – населенная человеком часть Земли) – движение за объединение христианских церквей всего мира.

103

Православие и новая духовность. Рига, 1992. С. 9.

104

Там же. С. 12–13.

105

Франкфорт Г., Франкфорт Г. А., Уилсен Дж., Якобсен Т. В преддверии философии. М., 1984. С. 26–27.

106

Кликс Ф. Пробуждающееся мышление. М., 1983. С. 157.

107

Шубарт В. Европа и душа Востока //АУМ. Синтез мистических учений Востока и Запада. 1990. № 4. С. 66.

108

Ле Гофф Ж. Цивилизация Средневекового Запада. М., 1992. С. 133.

109

Мелиоранский Б. М. Разделение Церквей // Христианство: Энциклопедический словарь: В 3 т. / Ред. кол. С. С. Аверинцев (гл. ред.) и др. М., 1995. Т. 2.С. 426–432.

110

Аверинцев С. С. Крещение Руси и путь русской культуры // Русское Зарубежье в год Тысячелетия Крещения Руси / Сост. М. В. Назаров. М., 2000. С. 53–61.

111

Попова О. С. Византийская духовность и стиль византийской живописи VI и XI вв. (Равенна и Киев) // Византийский временник. 1998. Т. 55 (80). Ч. II. С. 219.

112

Астафьев П. Е. Национальность и общечеловеческие задачи // Астафьев П. Е. Философия нации и единство мировоззрения. М.: Москва, 2000. С. 51.

113

Синергия определяется как соединение человеческой энергии нетварной божественной энергией, как сотрудничество, соработничество человека и Бога.

114

Нарочницкая Н. А. Россия и русские в мировой истории. М., 2006. С. 19–20.

115

Нарочницкая Н. А. Россия и русские в мировой истории. С. 8.

116

Рассел Б. Почему я не христианин? М., 1987. С. 139.

117

Там же. С. 113.

118

Там же. С. 27.

119

Фромм Э. Психоанализ и религия // Сумерки богов. М., 1987. С. 217.

120

Трубецкой Е. Н. Смысл жизни. М., 1994. С. 212.

121

См.: Ф. Ларошфуко Де, Паскаль Б., Лабрюйер Ж. – П. Суждения и афоризмы. М., 1990. С. 213.

122

Фромм Э. Психоанализ и религия. С. 220.

123

Титаренко А. И. Структуры нравственного сознания. М., 1974. С. 168.

124

Булгаков М. Мастер и Маргарита // Булгаков М. Романы. М., 1987. С. 495.

125

Швейцер А. Культура и этика. М., 1973. С. 312.

126

Там же. С. 315.

127

Там же. С. 312.

128

См.: Мир человека. Хрестоматия. М., 1995. С. 209.

129

Ницше Ф. Так говорил Заратустра. М., 1990. С. 445.

130

См.: Ортега–и–Гассет Х. Этюды о любви // Звезда. 1991. № 12.

131

См.: Льюис К. С. Любовь. Страдание. Надежда: Притчи. Трактаты. М., 1992.

132

См.: Чанышев А. Н. Любовь в античной Греции // Философия любви. Т. 1. М., 1990.

133

Соловьев В. С. Собр. соч.: В 2 т. М., 1988. Т. 2. С. 505.

134

Кон И. С. Сексуальность и культура. СПб., 2004. С. 54.

135

Хейзинга Й. Осень Средневековья. М., 1988. С. 122.

136

Там же. С. 132.

137

Там же. С. 118.

138

Кон И. С. Сексуальность и культура. С. 20.

139

Бердяев Н. А. Метафизика пола и любви // Философия любви. М., 1990. Т. 2. C. 415.

140

Кон И. С. Сексуальность и культура. С. 41.

141

Соловьев В. С. Собр. соч. Т. 2. С. 511.

142

Гегель Г. Ф. Энциклопедия философских наук. Т. 3. Философия духа. М., 1977. С. 383.

143

Там же. С. 384.

144

Суздалев П. К. Врубель. Личность. Мировоззрение. Метод. М., 1984. С. 216.

145

Шиллер Ф. Собр. соч.: В 7 т. М., 1955–1957. Т. 6. С. 283.

146

Потебня А. А. Эстетика и поэтика. М., 1976. С. 61.

147

Суздалев П. К. Врубель. Личность. Мировоззрение. Метод. С. 216–217.

148

Толстой Л. Н. Собр. соч.: В 22 т. М., 1985. Т. 21. С. 414.

149

Там же. С. 480.

150

Там же. С. 385.

151

См.: Советский энциклопедический словарь. М., 1985;Культурология. Краткий словарь / Под ред. И. Кефели. СПб., 1995.

152

Сноу Ч. – П. Две культуры и научная революция // Сноу Ч. – П. Портреты и размышления. М., 1985.

153

Паскаль Б. Мысли. СПб., 1995. С. 413.

154

Вехи. Из глубины. М., 1991. С. 64.

155

Там же. С. 312.

156

Мамардашвили М. К. Как я понимаю философию. М., 1992. С. 312.

157

Ортега–и–Гассет Х. Что такое философия. М., 1991. С. 333.

158

Соловьев В. С. Оправдание добра // Собр. соч.: В 2 т. М., 1988. Т. 1. С. 79.

159

Гейзенберг В. Шаги за горизонт. М., 1987. С. 275.

160

Ортега–и–Гассет Х. Что такое философия. С. 163.

161

Мамардашвили М. К. Необходимость себя. М., 1996. С. 71.

162

Соловьев В. С. Смысл любви // Собр. соч.: В 2 т. М., 1988. Т. 2. С. 505.

163

Мамардашвили М. К. Как я понимаю философию. С. 326.

164

Лосский Н. О. Избранное. М., 1991. С. 485.

165

Кэмпбелл Дж. Свобода и сообщество // Вопросы философии. 1992. № 12. С. 120.

166

Краткая философская энциклопедия. М., 1994. С. 406.

167

Фромм Э. Бегство от свободы. М., 1990. С. 13.

168

Кэмпбелл Дж. Свобода и сообщество // Вопросы философии. 1992. № 12. С. 121.

169

Фромм Э. Бегство от свободы. С. 220.

170

Фромм Э. Бегство от свободы. С. 201.

171

Там же. С. 119.

172

Квинтэссенция. Философский альманах. М., 1991. С. 58.

173

Фромм Э. Бегство от свободы. С. 221.

174

Фромм Э. Бегство от свободы. С. 224.

175

Бердяев Н. А. Философия свободы. Смысл творчества. М., 1989. С. 255, 368.

176

Мамардашвили М. Как я понимаю философию. М., 1992. С. 373.

177

Там же. С. 371–372.

178

Помпеев Ю. А. Основы экономической культуры. СПб., 1999. С. 7.

179

Помпеев Ю. А. Основы экономической культуры. С. 11.

180

Булгаков С. Н. Философия хозяйства// Собр. соч.:В2 т. М., 1993. Т. 1. С. 54.

181

Там же.

182

Булгаков С. Н. Философия хозяйства. С. 155.

183

Булгаков С. Н. Философия хозяйства. С. 301.

184

Завершинский К. Ф. Методологические и семантические векторы политической легитимации. Великий Новгород, 2002. С. 49.

185

Завершинский К. Ф. Методологические и семантические векторы политической легитимации. С. 15.

186

Подробнее см.: Выжлецов Г. П. Аксиология культуры. СПб., 1996. С. 106–108.

187

Советский энциклопедический словарь. М., 1985. С. 1047.

188

Краткая философская энциклопедия. М., 1994. С. 357.

189

Кармин А. С. Культурология. Культура социальных отношений. СПб., 2000. С. 54.

190

Завершинский К. Ф. Культура и культурология в жизни общества. Великий Новгород, 2000. С. 48.

191

Завершинский К. Ф. Культура и культурология в жизни общества. С. 49.

192

Ильин И. О правосознании // Собр. соч.: В 10 т. М., 1993. Т. 1. С. 227.

193

Там же. С. 229.

194

См.: Ковалева И. В. Ценности правовой культуры в представлениях российского общества конца XIX – начала ХХ века. Великий Новгород, 2002.

195

Ковалева И. В. Ценности правовой культуры в представлениях российского общества конца XIX – начала ХХ века. С. 23.

196

Социализация – процесс усвоения и активного воспроизводства индивидом социокультурного опыта (социальных норм, ценностей, образцов поведения, ролей, установок, обычаев, культурной традиции, коллективных представлений и верований и т. д.). Это результат и целенаправленного формирования личности посредством воспитания и формального обучения, и стихийного воздействия на личность жизненных обстоятельств.

197

Инкультурация – процесс приобщения индивида к культуре, усвоения им существующих привычек, норм и паттернов поведения, свойственных данной культуре; термин введен Херсковицем в работе «Man and His Works: The Science of Cultural Anthropology» в 1948 г.

198

Феральные люди – существа, выросшие в изоляции от людей и воспитанные в сообществе животных. В научный оборот термин ввел в XVIII в. шведский ученый Карл Линней, также еще используются термины «эффект Маугли» или «дети джунглей». Первые документальные свидетельства связаны с именем доктора Дж. Сингх, попечителя сиротского приюта в Миднапоре в Индии (1920 г.), который написал длинный и подробный отчет о своих наблюдениях за двумя девочками–волками – восьмилетней Камалой и полуторогодовалой Амалой, воспитанными волками и находившимися на его попечении. Записи делались на протяжении длительного времени, так что достоверность его наблюдений не вызывает сомнений, к тому же они подтверждены другими очевидцами. В 1938 г. на ферме в Пенсильвании обнаружили пятилетнюю девочку Анну.

199

Подробнее см.: Теория институтов А. Гелена // Социологическое обозрение. 2001. Т. 1. № 2.

200

Флиер А. Культурология для культурологов. М., 2000. С. 298–304.

201

Подробнее см.: Kando Thomas M. Leasure and popular culture in transition. St. Louis., 1980. P. 70–84.

202

Подробнее см.: Лейбниц Г. В. Опыты теодицеи о благости Божией, свободе человека и начале зла // Собр. соч.: В 4 т. М., 1989. С. 49–401.

203

Поппер К. Р. Нищета историцизма // Вопросы философии. 1992. № 4. C. 49.

204

Подробнее см.: Дюркгейм Э. 1) Социология: Ее предмет, метод, предназначение. М., 1995;2) Элементарные формы религиозной жизни // Классики мирового религиоведения. Антология / Сост. и общ. ред. А. Н. Красникова. М., 1998. С. 230.

205

Конт О. Курс положительной философии. СПб., 1899. Т. 1.

206

См.: Маркс К. Капитал: Критика политической экономии: В 3–х т. М., 1988.

207

Тайлор Э. Б. Первобытная культура / Пер. с англ. М., 1989.

208

Данилевский Н. Я. Россия и Европа. М., 2003.

209

Леонтьев К. Н. Полное собрание сочинений: В 12 т. СПб., 2005. Т. 7. С. 382.

210

Шпенглер О. Закат Европы: Очерки морфологии мировой истории: В 2 т. М., 2003.

211

Тойнби А. Постижение истории. М., 1990. С. 148.

212

См.: Хакен Г. Синергетика. М., 2005.

213

Моисеев Н. Н. Расставание с простотой. М., 1998.

214

Каган М. С. Философия культуры. СПб., 1996;Каган М. С. Синергетика и культурология // Синергетика и методы науки. СПб., 1998. С. 201–219.

215

Подробнее см.: Ерасов Б. С. Социальная культурология. М., 2000.

216

Флиер А. Я. Культурология для культурологов. М., 2000.

217

См.: Иконникова С.Н. История культурологических теорий. 2–е изд. М.;СПб., 2005. С. 33.

218

Данилевский Н. Я. Россия и Европа. СПб., 1995. С. 77.

219

Иконникова С. Н. История культурологических теорий. Гл. 6.

220

Сорокин П. А. Социальная и культурная динамика. СПб., 2000. С. 48.

221

Леви–Стросс К. Печальные тропики. М., 2000.

222

Ясперс К. Смысл и значение истории. М., 1993. С. 121.

223

Конфуцианство в строгом смысле не является религией, однако по способу своего функционирования в обществе эта традиционная идеология схожа с религией.

224

Эрнесто Че Гевара известен в современной России прежде всего как борец за независимость, но в культуру Латинской Америки он вошел как автор трудов по социальной философии и политологии «Латиноамериканская мечта для Африки», «Глобальная юстиция» и др. См.: Че Гевара Э. Статьи, выступления, письма. М., 2006.

225

См.: Бромлей Ю. Б. Очерки теории этноса. М., 1983.

226

См., например: Пименов В. В. Этнология: предметная область, социальные функции, понятийный аппарат // Этнология / Под ред. Г. Е. Маркова, В. В. Пименова. М., 1994. С. 5–14.

227

См.: Крюков М. В. Этничность, безэтничность, этническая непрерывность // Расы и народы. М., 1989. Вып. 19. С. 5–18.

228

Гумилев Л. Н. Этносфера: История людей и история природы. М., 1993. С. 283.

229

Гумилев Л. Н., разъясняя свое представление об этнических стереотипах поведения, приводит в качестве примера типичные реакции на появление нетрезвого хулигана в общественном транспорте: русский «скажет несколько сакраментальных слов», немец потребует вызвать сотрудника правоохранительных органов, татарин постарается изолироваться, грузин «схватит обидчика за грудки и попытается выбросить». См.: Гумилев Л. Н. Этногенез и биосфера Земли. Л., 1990. С. 87.

230

В российской этнологии данной концептуальной позиции придерживается В. А. Тишков. См.: Тишков В. А. Очерки теории и политики этничности в России. М., 1997.

231

Гоббс Т. Левиафан // Избранные произведения. М., 1964. Т. 2. С. 244.

232

Об этнической организации экономических сетей см.: ШрадерХ. Экономическая антропология. СПб., 1998.

233

См.: Matsumoto D. Culture and psychology. Pacific Grove (Cal.) etc.: Brooks / Cole Publishing Company, 1996.

234

Мид М. Культура и мир детства. М., 1988. С. 22–25.

235

См.: Мид М. Культура и мир детства. С. 342.

236

Там же. С. 360.

237

См.: Herskovits M.J. Les bases de l'antropologie culturelle. Paris: Payot, 1967. P. 30.

238

См.: Derry J. W.Immigration: acculturation and adaptation // Applied psychology: An international review. 1997. Vol. 46(1). P. 7.

239

См., например: Бутинов Н. А. Детство в условиях общинно–родового строя // Этнография детства / Под ред. Н. А. Бутинова, И. С. Кона. М., 1992. С. 5–16.

240

См.: Кле М. Психология подростка: психосексуальное развитие. М., 1991. С. 36.

241

См.: Иорданский В. Б. Хаос и гармония. М., 1982. С. 251.

242

См.: Кон И. С. Ребенок и общество: Историко–этнографическая перспектива. М., 1988. С. 206.

243

См.: Мондимор Ф. М. Гомосексуальность: Естественная история. Екатеринбург, 2002. С. 215–227.

244

Российская гомосексуальная культура повседневности раскрывается в кн.: Ротиков К. К. Другой Петербург. СПб., 2001.

245

См.: Клейн Л. С. Другая сторона светила: Необычная любовь выдающихся людей. СПб., 2002.

246

См., например, раздел «Другая любовь в системе ценностей и антиценностей» в кн.: Клейн Л. С. Другая любовь: Природа человека и гомосексуальность. СПб., 2000. С. 19–136.

247

Булгаков С. Н. Соч. в 2–х т. М., 1993. Т. 1. С. 155.

248

См.: Культурология. ХХ век. Словарь. СПб., 1997. С. 480.

249

Культурология. ХХ век. Словарь. С. 328.

250

Там же. С. 381.

251

Тойнби А. Цивилизация перед судом истории. М., 1996. С. 84.

252

Тоффлер А. Футурошок. СПб., 1997. С. 14.

253

Кон И. С. Социология личности. М., 1967. С. 110.

254

Лихачев Д. С. Поэтика древнерусской литературы. М., 1979. С. 353.

255

Мид М. Культура и мир детства. М., 1988. С. 20.

256

Malinovski B. Culture // Enciklopedia of social sciences. 1931. Vol. 4.

257

См.: Попов В. В. Социология культуры. М., 1993. Разд. «Институциональная культура»;Культурология / Под ред. Ю. Н. Солонина, М. С. Кагана. М., 2007.

258

«Институт культурный» // Энциклопедический словарь по культурологии. М., 1997. С. 156;Флиер А. Я. Культурология для культурологов. М., 2000.

259

Пахтер М., Лэндри Ч. Культура на перепутье. М., 2003.

260

Там же. С. 50.

261

Пахтер М., Лэндри Ч. Культура на перепутье. С. 40.

262

Россия в период реформ Петра I. М., 1973. С. 11.

263

Schramm W. Men, Messages and Media. A Look at Human Communication. N. Y., 1973. P. 55.

264

Аристотель. Политика. М., 1911. С. 100.

265

Винер Н. Я – математик. М., 1964. С. 313.

266

Doob L. Communication in Africa. New Haven, 1961. P. 100.

267

Кацпржак Е. И. История письменности и книги. М., 1955. С. 43.

268

См.: Исследования по русскому языку. СПб., 1889–1895. Т. 1. С. 297.

269

Куконков П. Социальная напряженность как этап в процессе развития конфликта // Социальные конфликты. 1995. Вып. 9.

270

Delhes K. Soziale Kommunikation. Opladen, 1994.

271

Лукьянчикова М. С. О месте когнитивного компонента в структуре межкультурной коммуникации // Россия и Запад: диалог культур. М., 2000. Вып. 8. Т. 1. С. 289.

272

Терещенко А. Быт русского народа. М., 1997–1999. Ч. 1–5; Костомаров Н. И. Очерк домашней жизни и нравов великорусского народа в XVI и XVII столетиях. М., 1992; Забелин И. Е. Домашний быт русского народа в XVI и XVII столетиях. М., 2000–2001. Т. 1–2; Виолле–ле–Дюк Э. Э. Жизнь и развлечения в средние века. СПб., 1997 (издание представляет собой фрагмент многотомного «Толкового словаря французской утвари от эпохи Каролингов до Возрождения», созданного известным архитектором и историком культуры Э. Э. Виолле–ле–Дюком и изданного во Франции в 1858–1875 гг.);Гиро П. Частная и общественная жизнь греков. СПб., 1913; Гиро П. Частная и общественная жизнь римлян. СПб., 1914;Фукс Э. Иллюстрированная история нравов: Эпоха Ренессанса. М., 1993;Фукс Э. Иллюстрированная история нравов: Галантный век. М., 1994;Фукс Э. Иллюстрированная история нравов: Буржуазный век. М., 1994.

273

Хейзинга Й. Осень Средневековья: Исследование форм жизненного уклада и форм мышления в XIV и XV веках во Франции и Нидерландах. М., 1988.

274

Гуревич А. Я. Исторический синтез и Школа «Анналов». М., 1993. С. 194.

275

Живов В. Об исторической науке у Карло Гинзбурга // Новое литературное обозрение. 2004. № 65. Цит. по электронной версии журнала: http://magazines.russ.ru/nlo/2004/65/.

276

См.: Гинзбург К. 1) Сыр и черви: картина мира одного мельника, жившего в XVI в. М., 2000; 2) Мифы – эмблемы – приметы: морфология и история. М., 2003.

277

Пушкарева Н. История повседневности [Электронный ресурс]: [статья в электрон. энцикл. «Кругосвет»]. Режим доступа: http://www.krugosvet.ru/ artic–les/105/1010512/1010512al.htm. Загл. с экрана. К. Гинзбургу и нарративной методологии его «микроисторических» исследований посвящено несколько статей журнала «Новое литературное обозрение» (2004. № 65).

278

Гуревич А.Я. 1) Проблемы средневековой народной культуры. М., 1981; 2) Категории средневековой культуры. 2–е изд., испр. и доп. М., 1984;3) Культура и общество средневековой Европы глазами современников (Exempla XIII века). М., 1989;4) Средневековый мир: культура безмолвствующего большинства. М., 1990; ПоляковскаяМ. А., Чекалова А. А. Византия: быт и нравы. Свердловск, 1989; Ястребицкая А. Л. 1) Повседневность и материальная культура Средневековья в отечественной медиевистике // Одиссей: Человек в истории. 1991. М., 1991. С. 84—102; 2) Средневековая культура и город в новой исторической науке. М., 1995; Dulmen R. van. 1) Kultur und Alltag in der Friihen Neuzeit. Bd. 1. Das Haus und seine Menschen: 16. – 18. Jahrhundert. Miinchen, 1999;2) Kultur und Alltag in der Fraheren Neuzeit. Bd. 2. Dorf und Stadt: 16. – 18. Jahrhundert. 2. Aufl. Miinchen, 1999;3). Kultur und Alltag in der Friiheren Neuzeit. Bd.3. Religion, Magie,Aufklarung: 16. – 18. Jahrhundert. Miinchen, 1994.

279

Кнабе Г. С. 1) Древний Рим – история и повседневность. М., 1986;2) Материалы к лекциям по общей теории культуры и культуре античного мира. М., 1993; Лотман Ю.М.1) Роман А. С. Пушкина «Евгений Онегин»: комментарий. М., 1983;2) Беседы о русской культуре: Быт и традиции русского дворянства: XVIII – начало XIX века. 2–е изд., доп. СПб., 1994;Лотман Ю. М., Погосян Е. А. Великосветские обеды: панорама столичной жизни. СПб., 1996.

280

SchutzA. Collected Papers: The Problem of Social Reality. Hague, 1971; Schutz A., Luckmann Th. The Structures of the Life–World. L., 1973; Шюц А. Смысловая структура повседневного мира: очерки по феноменологической социологии. М., 2003; Бергер П., Лукман Т. Социальное конструирование реальности: трактат по социологии знания. М., 1995; GarfinkelH. Studies in Ethnomethodology. New Jersey, 1967; Goffman E. The presentation of self in everyday life. N. Y., 1959 (Гофман И. Представление себя другим в повседневной жизни. М., 2000);Ci–courelA. V. Method and measurement in sociology. L.; N. Y., 1964.

281

Гусев С. С., Тульчинский Г. Л. Проблема понимания в философии. М., 1985;Гусев С. С., Пукшанский Б. Я. Обыденное мировоззрение: структура и способы организации. СПб., 1994;КозырьковВ. Г. Освоение обыденного мира. Н. Новгород, 1999; Парыгин Б. Д. Социальная психология: проблемы методологии, истории и теории. СПб., 1999; Шкуратов В. А. Историческая психология. 2–е изд., перераб. М., 1997. Московичи С. Век толп: исторический трактат по психологии масс. М., 1996.

282

Зомбарт В. Буржуа: этюды по истории духовного развития современного экономического человека. М., 1994.;Козырьков В. П. Освоение обыденного мира. Н. Новгород, 1999. Новиков А. И. Мещанство и мещане: против мелкобуржуазной философии жизни. Л., 1983.

283

Козырьков В. П. Освоение обыденного мира. С. 326.

284

См.: Лелеко В. Д. Открытие повседневности: живопись малых голландцев // Повседневность как текст культуры: Материалы междунар. науч. конф. 27–29 апр. 2005 г. Киров, 2005. С. 327–344.

285

Власов В. Г. Бидермайер // Власов В. Н. Стили в искусстве: Словарь. Т. 1. СПб., 1995. С. 106.

286

Кес Д. Стили мебели. 2–е изд. на рус. яз. Будапешт, 1981. С. 179–180.

287

Пушкарева Н. История повседневности.

288

Барт Р. Мифологии. М., 1996;КнабеГ.С. 1) Древний Рим…;2) Материалы к лекциям…;Лотман Ю. М. Беседы о русской культуре…;Лотман Ю.М., Погосян Е. А. Великосветские обеды…; Степанов Ю. С. Константы: словарь русской культуры. 2–е изд., испр. и доп. М., 2001; Топоров В. Н. 1) К символике окна в мифопоэтической традиции //Балто–славянские исследования. 1983. М., 1984. С. 164186; 2) Пространство и текст // Текст: семантика и структура. М., 1983. С. 227–284;Эко У. Отсутствующая структура: введение в семиологию. СПб., 1998.

289

Леви–Стросс К. Структурная антропология. М., 1985; Байбурин А. К. Жилище в обрядах и представлениях восточных славян. 2–е изд., испр. М., 2005;Толстой Н. И. Язык и народная культура: очерки по славянской мифологии и этнолингвистике. М., 1995;Топорков А. Л. Домашняя утварь в поверьях и обрядах Полесья // Этнокультурные традиции русского сельского населения XIX – начала ХХ века. Вып. 2. М., 1990. С. 67—135.

290

Международный коллоквиум «Asthetik im Alltag: Form und Lebensform. Offenbach a. M., 1978»;Восьмой международный конгресс по эстетике «Die Ast–hetik, das tagliche Leben und die Kunste»: Ausgew. Vortr. / 8. Kongr. fur Asthetik. Bonn, 1984.

291

Нельсон Д. Проблемы дизайна. М., 1971; Гропиус В. Границы архитектуры. М., 1971.

292

Лотман Ю. М. Беседы о русской культуре…; Лотман Ю. М., Погосян Е. А.Великосветские обеды…; Чернова А. «…Все краски мира, кроме желтой»: опыт пластической характеристики персонажа у Шекспира. М., 1987; LetschH. Der Alltag und Dinge um uns. Berlin, 1983.

293

См. относительно полную библиографию проблематики повседневности по состоянию на начало 2002 года в работе В. Д. Лелеко «Пространство повседневности в европейской культуре» (СПб., 2002).

294

Библиографический список конференций в хронологическом порядке: Мифология и повседневность: материалы науч. конф. 18–20 февр. 1998 г. / Сост. К. А. Богданов, А. А. Панченко. СПб., 1998;История российского быта: материалы XIV Всерос. заоч. науч. конф. / науч. ред. С. Н. Полторак. СПб., 1999; Мифология и повседневность: материалы науч. конф. 24–26 февр. 1999 г. Вып. 2. СПб., 1999;Научная рациональность и структуры повседневности: Тез. науч. конф. Санкт–Петербург. 22–23 нояб. 1999. СПб., 1999;Мифология и повседневность: гендерный подход в антропологических дисциплинах: материалы науч. конф. 19–21 февр. 2001 г. /Сост. К. А. Богданов, А. А. Панченко. СПб., 2001;Проблемы повседневности в истории: образ жизни, сознание и методология изучения: междунар. науч. конф. Армавир, 2002. Армавир, 2002; Женская повседневность в Россиив XVIII–XX вв.: материалы междунар. науч. конф. (25 сент. 2003 г.). Тамбов, 2003; Повседневность российской провинции: история, язык и пространство: материалы 3–й Всерос. летней шк. «Провинциальная Россия: подходы и методы изучения истории повседневности. Казань. Июнь–июль 2002 г. Казань, 2002; Наука и повседневность: коммуникация, междисциплинарность, металингвистика: материалы Пятой межрегион. науч. конф., (2–4 дек. 2002 г., Н. Новгород). Н. Новгород, 2003;Nobles oblige: праздничная и повседневная жизнь господствующих слоев Европы XVI–XX столетий: материалы науч. конф., 15–17 мая 2002 г., Орел. Орел, 2003;Пушкинские чтения – 2003. Петербургский текст повседневной культуры: материалы Всерос. науч. конф. (СПб., 6июня 2003 г.). СПб., 2003;Проблемыистории сервиса: здравоохранение, культура, досуг: Всерос. науч. конф.: сб. науч. ст. / Науч. совет РАН «Человек в повседневности: прошлое и настоящее»; Феномен повседневности: гуманитарные исследования. Философия. Культурология. История. Филология. Искусствоведение: материалы междунар. науч. конф. «Пушкинские чтения – 2005», 6–7 июня 2005 г. / Лен. гос. ун–т им. А. С. Пушкина; ред. – сост. И. А. Манкевич. СПб., 2005;Повседневностькак текст культуры: материалы междунар. науч. конф. 27–29 апр. 2005. ВятГГУ. Киров, 2005.

295

Неполный список только тех работ, в названии которых есть слова «повседневность», «быт» (в хронологическом порядке): КругловД. Н. Повседневность как предмет философской рефлексии: автореф. дис. … канд. филос. наук. СПб., 1996;Козьякова М. И. Эстетика повседневности: Западноевропейская городская культура XV–XIX вв.: автореф дис. … д–ра филос. наук. М., 1997; Магомедова А. А. Феномен повседневности (социально–философский анализ): автореф. дис…. канд. филос. наук. СПб., 2000; ЛедовскихН. П. Эволюция обыденного сознания в русской культуре XVIII века (проблемы отношения к власти, церкви и человеку): автореф. дис…. д–ра филос. наук. СПб., 2002; Беловинский Л. В. Культурно–исторические аспекты повседневности: содержание, структура и динамика: автореф. дис. …д–ра ист. наук. М., 2003; Антипина В. А. Повседневная жизнь советских писателей в 1930–х – начале 1950–х гг.: автореф. дис…. канд. ист. наук. М., 2005; Чередникова А. Ю. Повседневная жизнь национальных меньшинств Веймарской республики: автореф. дис. … канд. ист. наук. Иваново, 2005; Белик А. А. Культура повседневности провинциального купечества конца XVIII – первой половины XIX в. (на материалах Вятского края): автореф. дис. … канд. культурологии. Киров, 2005; Корнев В. В. Антропологическое измерение вещи в онтологии повседневности: автореф. дис. … д–ра филос. наук. Барнаул, 2006.

296

Ожегов С. И. Словарь русского языка. 3–е изд. М., 1953. С. 111.

297

Маковский М. М. Сравнительный словарь мифологической символики в индоевропейских языках: Образ мира и миры образов. М., 1996. С. 117.

298

Маковский М. М. Сравнительный словарь… С. 122.

299

Логос // Философский энциклопедический словарь. М., 1983. С. 323–324.

300

Часть вместо целого.

301

Сыромятникова И. С. История прически. 2–е изд., доп. М., 1989. С. 76, 92,101.

302

Там же. С. 211.

303

Буракова М. В. Интерпретация маскулинности–фемининности внешнего облика женщины (на примере прически): автореф. дис. … канд. психол. наук. Ростов н/Д, 2000.

304

Байбурин А. К., Топорков А. Л. У истоков этикета. Л., 1990. С. 28–32.

305

Лосев А. Ф. Дионис // Мифологический словарь. М., 1991. С. 190.

306

Эвола Ю. Метафизика пола. М., 1996. С. 228.

307

Кон И. С. Введение в сексологию. 2–е изд., доп. М., 1990. С. 96; Вейс Г. История цивилизации: архитектура, вооружение, одежда, утварь. Т. 1. М., 1998. С. 467.

308

См.: Kriss–Rettenbeck L. Feige: Wort – Gebarde – Amulett. B., 1955; SchnitzlerN. «Vnformliche zeichen» und «freche Vngeborden». Zur Ikonographie der Schande in spatmittelalterlichen Passionsdarstellungen // Korper–Geschichten: Studien zur historischen Kulturforschung V. Frankfurt am Main, 1996. S. 13–17.

309

Байбурин А. К., Топорков А. Л. У истоков этикета. С. 103–105.

310

Там же. С. 106.

311

Хейзинга Й. Осень Средневековья. М., 1988. С. 347.

312

Либин А., Парилис С. Думаем, говорим, делаем: феномены повседневного сознания. М., 1988. С. 21.

313

Кон И. С. Введение в сексологию. С. 95; Фрейденберг О. М. Миф и литература древности. М., 1978. С. 497.

314

Согласно подсчетам П. Гиро, во французском языке таких слов около 600 (Кон И. С. С. 95).

315

Подробно см.: Вардиман Е. Женщина в древнем мире. М., 1990;Кабакова Г. И. Антропология женского тела в славянской традиции. М., 2001. C. 194–200; Секс и эротика в русской традиционной культуре. М., 1996.

316

Фрэзер Д. Д. Указ. соч. С. 202–203.

317

Рыбаков Б. А. Язычество древних славян. М., 1980. С. 655.

318

Тура А. В., Лаврентьева Л. С. Беременность, беременная женщина // Славянские древности: Этнолингвистический словарь. М., 1995. Т. 1. С. 160–161.

319

Зеленин Д. К. Восточнославянская этнография. М., 1991. С. 325.

320

Байбурин А. К., Топорков А. Л. У истоков этикета. С. 82–86.

321

Более подробно см. об этом: Лелеко В. Д. Пространство повседневности в европейской культуре. СПб., 2002. Электронная версия книги доступна на сайте: www. tik. spbguki.ru.

322

Лавонен Н. А. Стол в верованиях карелов. Петрозаводск, 2000. С. 14, 15.

323

Пастуро М. Повседневная жизнь Франции и Англии во времена рыцарей Круглого стола. М., 2001. С. 89.

324

ЗютморП. Повседневная жизнь Голландии во времена Рембрандта. М., 2001. С. 94.

325

Лавонен Н. А. Стол в верованиях карелов. С. 120.

326

Тиро П. Быт и нравы древних римлян. Смоленск, 2000. С. 167. Там же приводятся и другие варианты рассадки. См. также: Велишский Ф. История цивилизации: Быт и нравы древних греков и римлян. М., 2000. С. 191–193.

327

Сен–Симон. Мемуары: В 2 т. М., 1936. Т. 2. С. 195.

328

Gleichmann P. R. Einige soziale Wandlungen des Schlaffens // Ztschr. f. soziologie. Bielefeld. 1980. Jg. 9. H. 3. S. 40.

329

Всеобщая история архитектуры. М., 1973. Т. 2. С. 145.

330

Сергеенко М. Е. Жизнь в Древнем Риме. С. 12; ФридлендерЛ. Картины из бытовой истории Рима… С. 6.

331

Фридлендер Л. Картины из бытовой истории Рима… С. 311.

332

Велишский Ф. Быт и нравы древних греков и римлян. М., 2000. С. 99—100. Первая римская мостовая была проложена в 237 г. до н. э., сплошное мощение улиц было завершено, по–видимому, к концу II в. (Фридлендер Л. Картины из бытовой истории Рима… С. 1).

333

Велишский Ф. Быт и нравы древних греков и римлян. С. 98—102. Наиболее полная, не утратившая свое значение до настоящего времени информация о римских дорогах, сухопутных и водных, их роли и месте в хозяйственной и культурной жизни Рима содержится в VI разделе («Устройство путей сообщения») фундаментального исследования Л. Фридлендера.

334

Ястребицкая А. Л. Средневековая культура и город… С. 300.

335

Перов О. В. Гигиена и санитарная техника в России IX–XVII веков: автореф. дис. … докт. мед. наук. М., 1955. С. 18.

336

Brinckmann E. A. Platz und Monument: Unterzuchungen zur Geschichte und Aesthetik der Stadtbaukunst in neuerer Zeit. Berlin, 2000 S. 150. (Рус. пер.: Бринкман А. Э. Площадь и монумент как проблема художественной формы. М., 1936. С. 235).

337

Бунин А. В. История градостроительного искусства. М., 1953. Т. 1. С. 394.

338

Средневековая Европа глазами современников и историков. Ч. 2. М., 1995. С. 109–110.

339

Тюльманн К. Д. Общественная и частная жизнь в европейских городах средних веков. СПб., 1839. С. 32–33.

340

Очерки русской культуры XIII–XV вв. Ч. 1. М., 1969. С. 249;Очерки русской культуры XVI в. Ч. 1. М., 1976.С. 179;Очерки русской культуры XVII века. Ч. 1. М., 1979. С. 182;Очерки русской культуры XVIII в. Ч. 4. М., 1990. С. 273; Фальковский Н. И. Москва в истории техники. М., 1950. С. 80.

341

Фальковский Н. И. Москва в истории техники. С. 134.

342

Иконников А. В. Смысловые значения пространственных форм средневекового города // Культура и искусство западноевропейского Средневековья. М.,1981. С. 114–115.

343

Всеобщая история архитектуры. Т. 5. М., 1967. С. 327, 340;Т. 7.М., 1969. С. 59; Brinckmann A. E. Op. cit. S. 66 ff.

344

История русской архитектуры. 2–еизд, перераб. и доп. СПб., 1994. С. 356–357.

345

Бунин А. В. История градостроительного искусства. С. 98.

346

См. об этом: BrinckmannA. E. Op. cit.; Бунин А. В. История градостроительного искусства; Всеобщая история архитектуры: в 12 т. М., 1969. Т. 7.

347

Фридлендер Л. Картины из бытовой истории Рима. С. 10, 11.

348

См., в частности, рассуждения о роли площадей в пространстве Санкт–Петербурга и особой их полукруглой форме, соединяющей жесткость и искусственность прямоугольной формы с мягкостью и естественностью округлой у М. С. Кагана (Каган М. С. История культуры Петербурга. СПб., 2000. С. 80 и следующее).

349

Площади искусств появляются в связи со строительством общественньгх театральных зданий в Западной Европе XVII–XVIII вв., ростом социальной роли и престижа искусства, идеями Просвещения.

350

Как указывает А. В. Бунин, в некоторых эллинистических малоазиатских городах храмы находились непосредственно на рыночных площадях (Бунин А. В.История градостроительного искусства. С. 64).

351

Белов Т. Городской строй… С. 43, 51–52;Богодарова Н. А. Собор в средневековом городе // Город в средневековой цивилизации Западной Европы. Т. 3. М., 2000. С. 193 и следующее;Всеобщая история архитектуры. Т. 4. С. 403–404; Ястребицкая А. Л. Средневековая культура и город… С. 304–308;Alltag im 16. Jahrhundert: Studien zu Lebensformen in Mitteleuropeische Stfldten. Miinchen, 1987. S. 60 ff; Brinckmann A. E. Op. cit. S. 5;Claval P. Reflections on the cultural geography of the European city // The city in cultural context. L.;Sydney, 1984. P. 35–36.

352

См.: Крейдлин Т. Е. Невербальная семиотика. Язык тела и естественный язык. М., 2002.

353

Крейдлин Т. Е. Невербальная семиотика. Язык тела и естественный язык. С. 58.

354

Михайлович Я. Завтрак у «Цитаруса» // Иностранная литература. 2002. № 2. С. 133.

355

Млиади О. М. Праця, краса, талант. Киев, 1975. С. 55–57.

356

См.: Басин Е. Я. О семиотической теории искусства // Критика основных направлений современной буржуазной эстетики. М., 1968.

357

Пунин Н. Н. Первый цикл лекций, читанных на краткосрочных курсах для учителей рисования. Современное искусство. Петербург, 1920. С. 23.

358

Бахтин М. М. Эстетика словесного творчества. М., 1979. С. 283–285.

359

Такие образы часто называют наглядными. Однако последнее определение не универсально. Оно не приложимо к звуковым образам, которые воспринимаются не зрением, а слухом. Поэтому правильнее говорить о чувственных образах. Мы будем, однако, по традиции пользоваться иногда термином «наглядный образ», понимая под ним всякий чувственный образ.

360

Современной наукой установлено, что в нормальных условиях человек способен воспринимать до 150 цветовых тонов (Шемякин Ф. Н. К вопросу об отношении слова и наглядного образа: Цвет и его название // Мышление и речь / Труды Института психологии. Вып. 113. М., 1960. С. 5). Еще более эмоциональная выразительность цвета присуща Матиссу. Живопись, по мнению Матисса, должна «выражать чувства» (Матисс. Сборник статей о творчестве. М., 1958. С. 90).

361

Якобсон П. Я. Психология чувств. М., 1958. С. 50.

362

Лотман Ю. М. Избранные статьи: В 3 т. Таллинн, 1992. Т. 2. С. 21.

363

Каган М. С. Град Петров в истории русской культуры. СПб., 1996. С. 258.

364

Тоффлер А. Футурошок. СПб., 1997. С. 10.

365

Эко У. Спите спокойно, книги никуда не денутся// «Известия». 20 мая. 1998 г. С. 5.

366

Там же.

367

Бахтин М. М. Литературно–критические статьи. М., 1986. С. 124.

368

Бахтин М. М. Эстетика словесного творчества. М., 1995. С. 78.

369

Козырев Н. А. Время как физическое явление // Моделирование и прогнозирование в биоэкологии. Рига, 1982.

370

Вернадский В. И. Философские мысли натуралиста. М., 1988. С. 332.

371

Муравьев В. Овладение временем как основная задача организации труда // Аксенов Г. П. Времявластие. О Валериане Муравьеве и его философии / Вопросы философии. 1992. № 1. С. 93.

372

Пригожин И. Р. 1) Порядок из хаоса. М., 1986;2) От существующего к возможному. М., 1995.

373

Лихачев Д. С. Рождение нового через хаос // Полярность в культуре. СПб., 1996. С. 10.

374

Печчеи А. Человеческие качества. М., 1980. С. 14.

375

Шпенглер О. Закат Европы. М., 1998. Т. 2. С. 39. См. также: Т. 1. С. 164.

376

Швейцер А. Упадок и возрождение культуры. Избранное. М., 1998. С. 291.

377

Ясперс К. Смысл и назначение истории. М., 1994. С. 365.

378

Ортега–и–Гассет Х. Восстание масс / Вопросы философии. 1989.№ 3. С. 126.

379

Там же. С. 144–145.

380

Генис А. Культурология – РАЗ. М., 2002. С. 198.

381

Булгаков С. Н. Философия хозяйства. Соч. в 2–х т. М., 1993.

382

См.: «Здравый смысл». М., 1999. № 1 (13). С. 8.

383

См.: Сорос Дж. Новый взгляд на открытое общество. М., 1999.

384

«Здравый смысл». М., 1999. № 1 (13). С. 8.

385

Генис А. Культурология – РАЗ. С. 221.

386

Там же. С. 185.

387

См.: Ясперс К. Смысл и назначение истории. С. 368.

388

Там же. С. 366.

389

Генис А. Культурология – РАЗ. С. 227.

390

См.: Зэлдин Т. Все о французах. М., 1989.

391

Зэлдин Т. Все о французах. С. 296.

392

См.: Лоу Бенджамен. Красота спорта. М., 1984. С. 9.

393

Микляев В. А. Феномены силы и насилия в жизненном опыте, социокультурном знании и философской рефлексии // Мировая политика и идейные парадигмы эпохи. Сб. статей. СПб., 2006. С. 177.

394

См.: Нравственные ограничения войны: проблемы и примеры / Под общ. ред. Бруно Коппитерса, Ника Фоушина, Рубена Апресяна. М., 2002. С. 5.

395

Там же.

396

Эко У. Заметки на полях «Имя розы» // Эко У. Имя розы. М., 1989. С. 461.

397

Делез Ж. Ницше и философия. М., 2003. С. 71.

398

Хренов Н. А. Искусство в контексте ХХ века на фоне повторяющихся флук–туаций в больших длительностях исторического времени // Циклические ритмы в истории, культуре и искусстве. М., 2004. С. 57.

399

Грицанов А. А., Мезяная К. Н. Синергетика // Новейший философский словарь. Мн., 1999. С. 618.

400

Пригожин И., Стенгерс И. Порядок из хаоса. Новый диалог человека с природой. М., 2001. С. 93.

401

Тоффлер Э. Третья волна. М., 2002. С. 497.

402

Иванова О. В. Синергетический подход к исследованию культуры постмодернизма. СПб., 2003. С. 59–60.

403

Ильин И. Постмодернизм: Словарь терминов. М., 2001. С. 94.

404

См. об этом: Апинян Т. А. Игра в пространстве серьезного. Игра, миф, ритуал, сон, искусство и другие. СПб., 2003.

405

Палимпсест – текст, написанный поверх другого текста. При этом смыслы различных текстов переплетаются, вследствие чего возникает особый контекст.

406

Хассан И. Культура постмодернизма // Современная западноевропейская и американская эстетика. М., 2002. С. 121.

407

Делез Ж. Переговоры 1972–1990. СПб., 2004. С. 46.

408

Ильин И. Постструктурализм. Деконструктивизм. Постмодернизм. М., 1996. С. 201.

409

Там же. С. 201.

410

Land G. The Chellenge of Postmodernism // Dialogue. 1996. Vol. 8. P. 6.

411

Хассан И. Культура постмодернизма. С. 121.

412

Там же. С. 122.

413

Барт Р. Избранные работы… С. 254.

414

Пелипенко А. А. Постмодернизм в контексте переходных процессов // Искусство в ситуации смены циклов. М., 2002. С. 387.

415

Postmodernism as a Birth of New Type оf Culture // Internetional Yearbook of Aesthetics. 1996. Vol. 1. P. 55.

416

КаганМ. С. Введение в историю мировой культуры. Кн. 2. СПб., 2001. С. 252.

417

Во французском языке le pli имеет несколько значений: 1) складка, сборка, сгиб, загиб, морщина, 2) конверт, 3) взятка (в картах).

418

Цит. по: Можейко М. А. Делез, Гваттари // Постмодернизм: Энциклопедия. Мн., 2001. С. 657.

419

См., например: Леви–Стросс К. Структурная антропология. М., 2001;Модель мира // Мифы народов мира: Энциклопедия. Т. 2. М., 1982;Юпоров В. Н. О космологических источниках раннеисторичесих описаний // Труды по знаковым системам. Т. VI. Тарту, 1973. С. 106–156.

420

Бурдье П. Практический смысл. М.; СПб., 2001. С. 228.

421

Делез Ж. Складка. Лейбниц и барокко. М., 1997. С. 31.

422

Делез Ж. Переговоры 1972–1990. С. 117.

423

Делез Ж., Гваттари Ф. Что такое философия? М.; СПб., 1998. C. 258.

424

Там же. С. 32.

425

Черных Е. Н. Символы древних культур // Культурология. М.;Екатеринбург, 2003. С. 557.

426

Терещенко Н. А., Шатунова Т. М. Постмодернизм как ситуация философствования. С. 70.

427

Бадью А. Делез. «Шум бытия». С. 118.

428

Суворов Н. Н. К вопросу о понятии «порог культуры» // Образ современности: этические и эстетические аспекты: Материалы всероссийской конференции 21 октября 2002 г. СПб., 2002. С. 179–181.

429

Социоанализ Пьера Бурдье. М., 2001. С. 6.

430

Делез Ж. Складка. Лейбниц и барокко. С. 44.

431

Социоанализ Пьера Бурдье. С. 62.

432

Пригожин И., Стенгерс И. Порядок из хаоса… С. 265.

433

Делез Ж. Переговоры 1972–1990. С. 160–161.

434

Делез Ж., Гваттари А. Что такое философия? С. 262.

435

Делез Ж. Складка. Лейбниц и барокко. С. 63.

436

Jaimison F. Postmodernism or The Cultural Logic of Late Capitalism. London; N. Y, 1991. P. 17.

437

Jaimison F. Reading Without Interpretation: Post–modernism and the Video–Text // The Lingvistics of Writings. Manchester, 1987. P. 208.

438

Делез Ж. Складка. Лейбниц и барокко. C. 64.

439

Хайдеггер М. Бытие и время. СПб., 2002. С. 225.

440

Гайденко П. П. Искусство и бытие. М. Хайдеггер о сущности художественного произведения // Философия. Религия. Культура. М., 1982. С. 198.

441

Делез Ж. Переговоры 1972–1990. С. 50.

442

Делез Ж., Гваттари Ф. Ризома // Философия эпохи постмодерна. Мн., 1996. С. 28.

443

Эко У. Баудолино. Роман. СПб., 2003.

444

Об этом: Лисевич И. С. Литературная мысль Китая. На рубеже древности и средних веков. М., 1979.

445

Деррида Ж. Письмо и различие. СПб., 2000. С. 228.

446

Там же. С. 378.

447

Там же. С. 83.

448

Маньковская Н. Эстетика постмодернизма. СПб., 2000. С. 24.

449

Барт Р. Избранные работы… С. 384–391.

450

Эко У. Заметки на полях «Имя розы» // Эко У. Имя розы. С. 462.

451

Эко У. Открытое произведение. Форма и неопределенность в современной поэтике. СПб., 2004. С. 51.

452

Бычков В. В. Эстетика. М., 2002. С. 452.

453

Бычков В. В. Эстетика. М., 2002. С. 453.

454

Аронсон О. Богема. Опыт сообщества. Наброски к философии асоциальности. М., 2002. С. 74–79.

455

Маньковская Н. Б. Эстетика постмодернизма. СПб., 2000. С. 159.

456

Эко У. Маятник Фуко. СПб., 1999., Эко У. Баудолино. СПб., 2003.

457

Дуков Е. В. и др. Введение в социологию искусства. СПб., 2001. С. 119.

458

Ингарден Р. Исследования по эстетике. М., 1962. С. 397.

459

Ингарден Р. Исследования по эстетике. С. 401.

460

Адорно Е. В. Эстетическая теория. М., 2001. С. 482.

461

Там же. С. 484.

462

Там же. С. 450–451.

463

Адорно Е. В. Эстетическая теория. С. 347.

464

Там же. С. 446.

465

Эко У. Открытое произведение. Форма и неопределенность в современной поэтике. СПб., 2004. С. 204.

466

Там же. С. 49.

467

Эко У. Остров накануне. СПб., 2003. С. 89.

468

Эко У. Маятник Фуко. СПб., 2004. С. 384.

469

Эко У. Маятник Фуко. С. 170.

470

Впервые понятие «глобализация» вводится в статье Роланда Робертсона, основоположника самого дискурса о феномене глобализации культуры (см.: Robertson R. Globalisation theory and civilization analysis // Comparative Civilizations Review. 1987. Vol. 17).

471

О проблемах размывания культурных границ и реакции мировых религий на идеологический вызов глобальной культуры см.: Beyer P. Religion and Globalization. London, 1994.

472

Понятие «воображаемые сообщества» было введено в международную научную дискуссию по проблемам глобализации Бенедиктом Андерсоном (см.: Андерсон Б. Воображаемые сообщества. Размышления об истоках и распространении национализма. М., 2001).

473

Подробное рассмотрение и анализ социологических теорий глобализации см.: ИвановД. В. Императив виртуализации. Современные теории общественных изменений. СПб., 2002.

474

Концепция Робертсона излагается на основе его монографии «Глобализация. Социальная теория и глобальная культура»: Robertson R. Globalization. Social Theory and Global Culture. London: Sage Publications, 1992.

475

Термин «глокализация» был введен Робертсоном в статье «Глокализация: пространство–время и гомогенность–гетерогенность» (см.: Robertson R. Glo–calization: time–space and homogeneity–heterogenety // Global modernities/ Ed. By M.Featherstone, S.Lash, R.Robertson. London, 1995).

476

Подробное изложение этой концепции содержится в разделе «Культурная динамика глобализации», представляющем собой введение, написанное П. Бергером к коллективной монографии «Многоликая глобализация» (см.: Многоликая глобализация. Культурное разнообразие в современном мире / Под ред. П. Бергера, С. Хантингтона. М., 2004).

477

В своем законченном виде данная концепция изложена в статье Э. Д. Смита «В направлении глобальной культуры», написанной им для сборника «Глобальная культура. Национализм, глобализация и современность», главный редактор которого М. Фезерстоун пригласил ученых, отстаивающих радикально различные точки зрения на проблему трактовки процессов культурной глобализации, изложить свое видение в рамках одного издания. (См.: Smith A. D. Towards a Global Culture? / Global Culture. Nationalism, globalization and modernity / Ed. by M. Featherstone. London, 1990.)

478

Разработанный А. Аппадураем подход к анализу феномена глобальной культуры и разработанная в его рамках концепция «культурных скейпов глобализации» подробно изложены им в монографии «Современность в ее целостности. Культурные измерения глобализации» (см.: Appadurai A. Modernity at Large. Cultural Dimensions of Globalization. Minneapolis. London, 1998).

479

Зверева Г. И. Российская культурология как академическая проблема // Первый Российский культурологический конгресс. Программы. Тезисы. Доклады. СПб., 2006. С. 88.

Content

Коллектив Авторов
Теория культуры

ПРЕДИСЛОВИЕ

1. ИСТОРИЧЕСКОЕ РАЗВИТИЕ ТЕОРЕТИЧЕСКИХ ПРЕДСТАВЛЕНИЙ О КУЛЬТУРЕ

1.1. Становление теоретической культурологии

1.2. Векторы и ориентиры современной культурологии

1.3. Связи теоретической культурологии с другими гуманитарными науками

2. МЕТОДОЛОГИИ И МЕТОДЫ ИССЛЕДОВАНИЯ КУЛЬТУРЫ

2.1. Культура как специфический объект и предмет исследования

2.2. Философская, общенаучная и конкретнонаучная методологии в культурологических исследованиях

2.3. Эмпирические и теоретические методы в изучении культуры

2.4. Структурные, функциональные и типологические методы исследования культуры

2.5. Системный метод в исследовании культуры

2.6. Генетический, реконструктивный методы и метод моделирования в исследовании культуры

2.7. Специфические методологии исследования культуры

2.7.1. Феноменология и герменевтика

2.7.2. Психоанализ

2.8. Постмодернистские методологии осмысления и постижения культуры

3. ПРОБЛЕМЫ ПОНИМАНИЯ КУЛЬТУРЫ

3.1. Современные смыслы понятия «культура»

3.2. Культура и цивилизация. Культурность и цивилизованность

3.3. Уровни культуры и культурности

3.4. Ценности культуры

3.5. Нормы и идеалы в культуре

3.6. Структурирование культуры

3.7. Функционирование культуры

4. МНОГООБРАЗИЕ ЦЕННОСТЕЙ КУЛЬТУРЫ

4.1. Вера, религия, культура

4.1.1. Вера как ценность культуры. Культура и религия

4.1.2. Религиозные верования в процессах становления цивилизации и культуры

4.1.3. Религия в культуре современности

4.2. Нравственная культура

4.2.1. Специфика нравственной культуры и ее ценностей

4.2.2. Нравственная культура в разных жизненных условиях

4.3. Культурные смыслы любви

4.4. Эстетическая и художественная культура

4.4.1. Своеобразие эстетической культуры и ее ценностей

4.4.2. Культура и художественная деятельность. Культура и искусство

4.5. Культура и познание. Истина как ценность культуры

4.5.1. Познание в его культурном значении

4.5.2. Образованность, интеллигентность, культурность

4.5.3. Истина как культурная ценность

4.6. Культура и свобода

5. КУЛЬТУРА И ЕЕ ЦЕННОСТИ В РАЗНЫХ СФЕРАХ ЧЕЛОВЕЧЕСКОЙ ЖИЗНЕДЕЯТЕЛЬНОСТИ

5.1. Культура в сфере хозяйства

5.2. Культура в политической деятельности

5.3. Правовая культура

6. КУЛЬТУРОГЕНЕЗ. ИСТОРИЧЕСКАЯ ДИНАМИКА И ТИПОДОГИИ КУЛЬТУР

6.1. Проблемы культурогенеза

6.2. Социокультурная динамика

6.3. Исторические типологии культур

7. КУЛЬТУРА И КУЛЬТУРЫ

7.1. Общечеловеческое, этнонаииональное и региональное в культуре

7.2. Пространственные ориентиры культуры: Запад–Восток, Север–Юг

7.3. Этническое своеобразие культур

7.4. Национальные культуры

7.5. Социальная специфика культуры

7.6. Возрастная специфика и тендерные аспекты культуры

8. ТРАДИЦИИ, НОВАТОРСТВО И ПРЕЕМСТВЕННОСТЬ В КУЛЬТУРЕ

8.1. Традиции и новаторство в культуре

8.2. Преемственность поколений

8.2.1. Поколения: наследуемое и новое в культуре

8.2.2. «Отцы и дети»: спектр отношений между поколениями

8.3. Социальные институты культуры

9. ПРОБЛЕМЫ КУЛЬТУРНОГО ВЗАИМОДЕЙСТВИЯ. КУЛЬТУРНЫЕ КОММУНИКАЦИИ

9.1. Понятие «межкультурная коммуникация»

9.2. Структура и средства межкультурных коммуникаций

9.3. Виды межкультурной коммуникации

9.4. Аккультурация в межкультурных взаимодействиях

9.5. Проблема понимания в межкультурной коммуникации

9.6. Толерантность как результат межкультурной коммуникации

10. КУЛЬТУРА ПОВСЕДНЕВНОСТИ

10.1. Исследовательские традиции и современное состояние изучения культуры повседневности

10.2. Что такое повседневность?

10.3. Культурная семантика повседневного пространства

10.3.1. Тело человека. Опыт социокультурной топографии

10.3.2. Дом как локус пространства повседневности

10.3.3. Поселение как ареал–максимум повседневного пространства

11. КУЛЬТУРА КАК СОВОКУПНОСТЬ ЗНАКОВЫХ СИСТЕМ И ЦЕННОСТНЫХ СМЫСЛОВ

11.1. Семиотический подход к осмыслению культуры

11.2. Семиотика повседневности

11.3. Искусство как язык культуры

12. ПРОСТРАНСТВО И ВРЕМЯ В КУЛЬТУРЕ

12.1. Культура и пространство

12.1.1. Культура в пространстве и культурные пространства

12.1.2. Архитектоника культурного пространства

12.1.3. Динамизм пространства и культурные контакты

12.1.4. Киберпространство – новый тип реальности

12.2. Культура и время

12.2.1. Хронотоп культуры

12.2.2. Модели времени в науке

12.2.3. Образы времени в истории культуры

13. КУЛЬТУРА И СОВРЕМЕННОСТЬ

13.1. Существенные особенности современной культуры

13.1.1. Ц. ивилизационные сдвиги и современная культура

13.1.2. Своеобразие бытия культуры в XX–XXI вв

13.2. Культура и антикультура

14. ПОСТМОДЕРНИЗМ И СОВРЕМЕННАЯ КУЛЬТУРА

14.1. Истоки и сущность постмодернизма

14.2. Складки и ризоморфный характер культурного поля

14.3. Элитарное и массовое сознание в пространстве современной культуры

15. ГЛОБАЛИЗАЦИЯ КУЛЬТУРЫ

15.1. Понятие «глобализация»

15.2. Социокультурная динамика глобализации

15.3. Культурные параметры глобализации

15.4. Глобальная культура и культурная «экспансия»

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

СЛОВАРЬ ТЕРМИНОВ

1. Понятия «культура», «цивилизация» и понятия, непосредственно связанные с ними

2. Понятия и термины теории культуры

РЕКОМЕНДУЕМАЯ ЛИТЕРАТУРА

Учебники и учебные пособия

Антологии, словари, хрестоматии, энциклопедии

Первоисточники

ДОПОЛНИТЕЛЬНАЯ ЛИТЕРАТУРА

Предмет теории культуры, культура и цивилизация, функции культуры

Подходы к исследованию культуры и методы ее изучения

Ценности жизни и культуры; многообразие и единство ценностей культуры

Вера как ценность культуры. Религия и культура

Нравственная культура и ее ценности

Культурные смыслы любви

Красота. Эстетическая и художественная культура. Искусство как феномен культуры

Истина как ценность культуры. Наука и культура. Культура и техника

Свобода и культура

Культура в сферах экономики и хозяйства, политики и права

Культурогенез, социокультурная динамика и типологии культур

Региональное и этнонациональное, социально–слоевое (в том числе возрастное, гендерное) и общечеловеческое в культуре

Культурная преемственность, традиции, способы и средства сохранения и трансляции ценностей культуры. Социальные институты культуры

Взаимодействие культур, культурные коммуникации, диалоги культур

Культура повседневности

Культура как совокупность знаковых систем. Языки культуры

Культура в ее связях с пространством и временем

Культура и современность. Постмодернизм

ПРИМЕРНЫЕ ВОПРОСЫ ДЛЯ ПРОВЕРКИ ЗНАНИЙ ПО КУРСУ «ТЕОРИЯ КУЛЬТУРЫ»

Примечания