Щёголев Александр

Львиная охота

Борис Стругацкий о романе Щёголева

Читать новый роман Александра Щёголева нелегко. События наслаиваются друг на друга, их много, они сбивают с толку, отвлекают внимание, оказываются вдруг ложными ходами… и это прекрасно. Особенно если учесть, что роман написан в высшей степени профессионально и вдобавок психологически абсолютно достоверен. Искусно построенная, сильная и глубокая вещь, которая несомненно найдет своего читателя, и это будет — высоко квалифицированный читатель.

…Появился наркотик, который превращает мысль в реальность. Древняя легенда, идущая из глубин веков, овеществлена. Если обычный наркотик позволял строить почти реальные миры в человеческом воображении, то средство, о котором идет речь в романе, помогает строить реальность не в воображении, а в собственном окружении. Человек становится Богом в буквальном смысле этого слова. И вот — на протяжении многих и многих страниц, набитых приключениями, словно тугой кошелек, — ты ставишь себя на место героя, в руки которого попал этот чудовищный артефакт. Как сделать выбор? Какой мир создать? И стоит ли пытаться? Как взять на себя такую ответственность? А если не на себя, то — кому эту ответственность перепоручить?… Найденное автором решение, придуманный им финал кажутся мне блистательными — глубоко символичными, неожиданными и совершенно естественными в одно и то же время.

Хорошо поработал, Александр Щёголев, молодец, спасибо.

От имени множества читателей

Б. Н. Стругацкий, май, 2001 г.

Из авторского предисловия к книге

…Братья Стругацкие — мои любимые писатели. С детства я ими зачитывался, упивался ими, учился у них. Наивно завидовал. Боготворил. Веселые, азартные, умные книги братьев Стругацких сделали писателем меня самого. Несколько лет я избавлял свое перо от этого магического влияния (о, красиво сказал), выбрав в качестве главного принципа литературной деятельности — непохожесть ни на кого. В результате, смею надеяться, я заговорил собственным языком. И вот — повзрослевши, почти постаревши, — суровый писатель Щёголев вдруг ощутил потребность хоть на денек оказаться в том веселом, азартном и очень светлом мире, из которого он, собственно, родом.

Что это, ностальгия по ушедшему детству? Желание измениться? Вероятно, и то, и то. Одна беда — любимые книги прочитаны по десятку раз каждая, мир их знаком до камешка, до словечка. Перечитывать заново? Бессмысленно. Нужна новая книга — но ее нет. Что делать? Ответ сформулировался с оглушающей наглостью: написать самому.

НАПИСАТЬ НОВУЮ КНИГУ СТРУГАЦКИХ, НА ОБЛОЖКЕ КОТОРОЙ ЗНАЧИЛАСЬ БЫ ФАМИЛИЯ ЩЁГОЛЕВ…

Не сиквел, не приквел, не подражание. К черту эпигонов! Именно новую книгу — с собственными идеями и героями. Превратить гордыню в рабочий инструмент, а простую стилизацию вывести на уровень расщепления сознания… Безумная, конечно, затея. И вместе с тем — высшее проявление любви.

Так мне кажется.

Александр Щёголев

Александр Щёголев

ЛЬВИНАЯ ОХОТА

Фантастический роман

Покаянные слова посвящения:

Учителю, для которого все уже написано.

Друзьям — на память о нашем детстве.

Владимиру Гончару, который меня изменил.

Александру, что принял дар в наследство.

Прощальные стихи

на веере хотел я написать, —

в руке сломался он.

Басё, сын самурая.

ЧАСТЬ I

ЛУЧ СВЕТА

ГЛАВА ПЕРВАЯ

— Консервы, — с сожалением констатировал пограничник. — Зачем они вам?

— Странный вопрос, — улыбнулся я. — Угадайте с трех раз.

— Вы употребляете в пищу мясные консервы?

— Надо же, угадали.

Он укоризненно взглянул мне в глаза, вздохнул и ничего не ответил. Мой чемодан лежал перед ним на откидной полке. Крышка чемодана была открыта, незамысловатый багаж одинокого путешественника выставлен напоказ. Я ощутил легкое раздражение.

— Надеюсь, мясопродукты не подлежат у вас изъятию?

— Нет, конечно, — снова вздохнул пограничник, взял тонкими длинными пальцами одну из пластиковых банок и принялся ее брезгливо разглядывать. — Вам, наверное, опытные люди посоветовали взять это с собой?

Я развернулся на сто восемьдесят градусов и выглянул в раскрытое окно купе. Другие пассажиры, прибывшие тем же рейсом, свободно проходили на выход, не задерживаясь в своих вагонах дольше обычного. Похоже, предъявить вещи к досмотру попросили меня одного.

— Вы тот самый Максим Жилов? — спросил он тогда меня в спину.

— В каком смысле «тот самый»?

— Вы указали в анкете, что по профессии писатель. Прибыли к нам из Соединенной России…

— Ах, вот из-за чего по отношению ко мне проявлена такая строгость.

— Я почему-то подумал, — смутился пограничник на секунду, — что вы — тот самый Жилов. Простите, если ошибся.

Понять, шутит он или нет, было непросто, поскольку взгляд его сосредоточенно шарил по моему чемодану, не участвуя в разговоре. Нормальный с виду парень, лет двадцати пяти. Форма очень шла его честному лицу, как и вся эта ситуация. Некоторые люди рождаются, чтобы быть стражниками, и ничего тут не поделаешь. Закончил училище, конечно, с отличием, и конечно же, не пьет и не курит, и с девушками, надо полагать, у него тоже все в порядке. Вот только мясные консервы почему-то невзлюбил. Или вдруг заподозрил, что в банках на самом деле что-то спрятано, и теперь заговаривает мне зубы, незаметно орудуя зашитым в манжетах томографом?

— Что же вы памятку невнимательно прочитали? — укоризненно спросил он, не поднимая глаз. — Алкоголь ввозить запрещено. Мне очень жаль.

— Здесь что, сухой закон? — вновь повернулся я к нему, пытаясь показать, что эта новость ничуть меня не потрясла.

— Нет, спиртные напитки разрешено продавать и даже производить. И, тем более, их можно употреблять.

— Еще бы! Что же тогда нельзя?

— Только ввозить.

— Какая чушь, — сказал я.

Его губы тронула улыбка, но он промолчал.

— Всего две бутылки, — подмигнул я ему. — Лучшему другу. Друг на меня обидится, если я заявлюсь просто так, можно сказать, без повода, особенно когда у него день рождения. Ну, так как?

Парень придвинул ко мне чемодан и произнес, испытывая явную неловкость:

— Можете сдать водку на хранение, а на обратном пути получите ее в целости. Прошу вас, товарищ Жилов. Вы только не волнуйтесь…

Волноваться не было причин, ведь порядок — он порядок и есть. Я собственноручно вытащил несчастные бутылки «Скифской» и поставил их перед суровым пограничником. Стас, конечно, не обидится, озабоченно думал я, даже полвопроса не задаст, тут я перегнул палку, Стасу достаточно меня самого, что с подарком, что без. И ребята будут рады, и даже сам товарищ ректор, но… Черт вас всех забери! «Скифская» — любимый сорт Стаса, я специально искал в магазинах. У него ведь и правда завтра день рождения, удачно я подгадал с поездкой. Если не ошибаюсь, завтра ему ударит полста. Это, знаете ли, дата. Ей-богу, обидно: я ведь этой водкой просто хотел сделать ребятам приятное, показать, что до сих пор помню их вкусы. Семь лет мы не виделись, а семь лет назад, когда заварушка закончилась нашей общей победой, мы пили именно «Скифскую», именно Курского розлива, и даже Татьяна с Анджеем, хоть и были принципиально непьющие, нагрузились до полного непотребства…

— Дарю, — сказал я стражу местных границ. — На обратном пути мне это уже не понадобится.

— Сейчас, — засуетился он, — я выпишу вам квитанцию.

— Лучше выпей за мое здоровье, дружок. Со своей подружкой, если она у тебя есть. Как я догадываюсь, ничего кроме здоровья ты в этой жизни не ценишь.

— И еще я обязан предупредить вас о том, что в анкете следует указать истинную цель визита, а также истинный род занятий. — Пограничник оправил форму, хотя, оправлять там было решительно нечего, он стряхнул с себя неловкость, как стряхивают прилипшую к пальцам паутину, и объявил: — У нас не лгут. Ложь в анкете — это основание для высылки, — и вдруг улыбнулся. — Если вы, к примеру, шпион, так и напишите — шпион. Если вы приехали сюда с целью совершить кражу, не стесняйтесь сознаться, что вы вор…

Мы оба посмеялись.

— Не беспокойтесь, — стал он серьезным, — дальше поста бумаги не уходят. Пока, разумеется, вы не нарушите закон.

— Я не нарушу закон, — сказал я. — И я действительно приехал навестить друзей. А вы, значит, никогда не врете? Вы лично?

— Даже по долгу службы.

— Как интересно. Сами не врете, а другим не доверяете.

Я взял чемодан под мышку и пошел на перрон, а он с улыбкой произнес мне вслед:

— И все-таки вы похожи на скульптуру, товарищ Максим Жилов.

— Что? — я приостановился.

— Я уверен, что вы захотите жить иначе. Желаю вам здоровья.

— Что ты сказал насчет скульптуры, дружок?

— На площади есть скульптурное сооружение. Вы его обязательно увидите.

Не люблю пограничников, думал я, преодолевая кондиционированное пространство вокзала. С их внешней правильностью, которая, как правило, только внешняя. Хотя, здоровья он мне пожелал, по-моему, искренне. Какая сказочная наивность, думал я, проходя сквозь аркаду на привокзальную площадь. Нормальный человек не может всерьез воспринять обещание, будто бы за правду ничего не будет, какая бы она ни была, так на кого же они тут рассчитывают? Или сюда теперь ездят только ненормальные? А может, этот суровый вегетарианец валял дурака, не в силах побороть свою странную нелюбовь к писателям? Поистине здешний рай сильно изменился, думал я, вдруг ощутив себя старым и даже устаревшим…

Пахло морем. Невероятно пахло морем — как только и может пахнуть на привокзальной площади курортного города, продуваемого всеми ветрами, и запах этот есть первое, что обнаруживает путник, вернувшийся сюда после многих лет разлуки. В запахе этом — долгожданная свобода. Уже к вечеру я перестану его замечать, но сейчас, вытряхнутый из комфортабельной клетки скоростного поезда, я был именно таким путником. И еще пахло пылью… Некоторое время я тупо принюхивался. Кому и зачем понадобилось портить воздух столь неудачной присадкой? Или это уличные смесители вдруг разладились? Я удивлялся, пока не сообразил, что пыль-то настоящая, и тогда я удивился еще больше. Просто каменная мозаика пешеходной зоны, равно как и асфальт в центральной части площади, почему-то не были покрыты статиком. Южное солнце свирепело с каждой минутой, нагревая Землю, и пыль устремлялась с потоками воздуха вверх, в сторону Космоса… Прошла поливальная машина, освежая асфальт водичкой. Пробежал сосредоточенный молодой человек, мерно работая конечностями и шумно дыша носом, за ним — девушка. Красивые загорелые тела, широкие шорты и майки. Пробежала спортивного вида дамочка — еще одна любительница здорового образа жизни. Роскошный старик, обнаженный по пояс, делал на газоне гимнастику. Кроме этих чудаков народу было мало. Город еще просыпался, пестрые группы людей наблюдались только возле стоянки кибер-такси и вертолетной площадки. Мои попутчики успели разбрестись кто куда. Жизнь вокруг была вялой, блеклой, совсем не такой, как потоки бриллиантовых брызг из кранов поливальной машины.

Я осматривался, тщетно пытаясь разжечь в себе хоть искру сентиментальности. На крышах домов в противоположных концах площади имели место две гигантские надписи, которые, надо полагать, по вечерам горели огнем, и которых, разумеется, раньше не было и не могло быть. Одна гласила: «ЦЕНА ЗДОРОВЬЯ — ЖИЗНЬ. ВСЯ ПРЕЖНЯЯ ЖИЗНЬ», другая: «МЫ — ДЕТИ ПРИРОДЫ». Над домами торчала игла нового телецентра, который семь лет назад лишь начинали строить. В изобилии стояли пальмы, цветастые тенты и павильоны. Скучали без дела носильщики с пневмотележками. И не было никакой скульптуры. Где же скульптура, призвал я к ответу всех пограничников разом, но не было мне ответа…

Здание Службы Границ оказалось на прежнем месте, и вот это как раз было самым удивительным, если вспомнить, какая участь его постигла. Я мстительно повспоминал. Стас ударил ракетой точно в сейсмический шов, в первый этаж, с расстояния не больше ста метров, и железобетонная коробка начала складываться внутрь себя, дома-то в городе ставят без нормального фундамента, кому охота забивать сваи в скальную породу, но Стас не пожалел вторую ракету, добив ненавистный символ прежнего порядка. Сотрудников в офисе давно уже не было, люди из этого района разбежались сразу, едва Канцлер огласил список объектов с особым порядком управления, куда конечно же попал и вокзал… Ректор сгоряча предлагал отдать сорвавшегося бойца под трибунал, но дело ограничилось временным выводом его из состава Совета. В тот день зверски зарезали сестру Стаса. Сделал это один из жмуриков, перепутавших свой грязный сон с реальностью, и когда безумца скрутили, им неожиданно оказался шеф пограничной стражи. Случилось это уже после бунта жмуриков. Психоз, незримо тлевший в голове чиновника, вспыхнул адским пламенем, вырвался на волю, и человек пошел развлекаться на улицу, одолжив у своего садовника секатор для подрезания ветвей…

Вот она, передо мной, уничтоженная Служба Границ. Восстала из бетонного крошева, напомнив умным людям, что свобода — это только иллюзия. Три этажа бетона, металла и стекла; широкий козырек под крышей, предохранявший окна начальников от прямого солнечного света. Словно дубликат здания привезли со склада. Или нет, не так — рухлядь торжественно достали из захламленного чулана и, наспех сдув пыль, объявили ее чистой, а пыль повисла над городом, медленно отравляя воздух… Ага, у писателя заработала фантазия, мысленно усмехнулся я. Включился генератор пафоса. Это не страшно, это мы выключим. Просто ребята из местного Совета всерьез были уверены, что настало время жить без границ. Планировали, что разместят здесь электронную библиотеку, в которой под патронажем Академии откроется международная школа юных программистов, чтобы родители везли сюда детишек со всего света. Где они, эти мечты?

Я развернулся, потому что за моей спиной кто-то стоял.

Не люблю, когда ко мне молча подходят со спины — у меня начинает чесаться между лопатками и хочется сделать что-нибудь резкое. Привычка, выработанная годами бурной жизни.

— Здравствуйте, Макс, — сказал человек тихим голосом, и сказал он это на чистейшем русском языке. Некоторое время мы молча смотрели друг на друга. Очевидно, он ждал, что я его узнаю. Это был высокий астеничный мужчина примерно моего возраста. Я его не узнавал, и тогда он с явным облегчением улыбнулся:

— Вы не меняетесь, Макс. Такой же громадный, такой же жуткий, как и были. Где ваша знаменитая атласная рубаха?

— Привет, — откликнулся я. — Рубаху я не надел, потому что прибыл инкогнито. Мы что, знакомы?

— Это я вас вызвал.

— Вот как? — я вежливо удивился. — А я, наоборот, никого не вызывал. Вы, надо полагать, гид? Обслуживаете туристов?

— Я всех обслуживаю, даже тех, кто об этом не просит.

— Нетрадиционный подход. Но мне, большое спасибо, провожатые не нужны. Только не обижайтесь. Еще раз спасибо.

Я поднял с земли чемодан, решая, куда двинуться. Собеседник меня не заинтересовал, как бы обидно ему ни было. Что-то знакомое и вправду чудилось в его простоватом лице, что-то крепко забытое, какие-то запахи, голоса, и теснота, и жара, и холод, но прошлая жизнь давно уже не вызывала во мне никаких чувств, кроме досады. Никаких чувств. Пробудить мое любопытство способно было одно лишь будущее и, в некоторой степени, настоящее.

Сразу отправиться к Дим Димычу, к Подножью Горы, размышлял я. Исполнить то, ради чего, собственно, весь сыр-бор… Или начать следовало с другого? Можно было пойти в отель и попытаться разыскать кого-нибудь из наших. Можно было с ходу, не сходя с этого места, позвонить местным, тому же Анджею Пшеховски с его великолепной Татьяной. Или усесться вот здесь, под тентом крохотного уличного ресторанчика, и позавтракать, жуя вместе с вегетарианским шницелем столь же нелепые воспоминания? Больше всего мне хотелось вернуться в здание вокзала и уехать обратно.

— Может, отойдем? — предложил незнакомец, обогнув меня сбоку. Незнакомый знакомец. Почему-то он был еще здесь, никуда он не делся, настырный малый.

— Зачем?

— На нас смотрят.

На нас действительно смотрели, я и сам это уже заметил. Вернее, заметил не я, а тот мнительный и крайне неприятный во всех отношениях человечек, который поселился в моей голове со времен славного боевого прошлого. Уличный ресторан, рядом с которым я остановился, не был пуст. Под широким полотняным навесом возле входа, почти касаясь затылком зеркальной витрины, сидел единственный клиент. Судя по всему, он сидел здесь прочно и долго. У мужчины было широкое скуластое лицо, широкий приплюснутый нос и характерный цвет кожи. Очевидно, выходец из Латинской Америки — метис, а то и чистокровный индеец. Мексиканец, каких обычно рисуют на карикатурах. Впрочем, почему бы ему не быть мексиканцем? Ау, мистер Джек Лондон, не ваш ли это герой? Он потягивал что-то безалкогольное и делал вид, будто вовсе на нас не смотрит, будто не нужны мы ему вовсе. Кого он хотел обмануть? Человечка, прогрызшего дырки в моей голове?

Чистейшая паранойя. Профессиональная болезнь всех бывших агентов, ушедших на пенсию писать мемуары. Я пошел по аллее, а знакомый незнакомец зашагал рядом.

— Вы про того индейца? — спросил я шепотом.

— Это накóм, — так же шепотом откликнулся гид. — Нет, я не его имел в виду.

— Наком?

— Не настоящий, конечно, — поморщился он. — Дело совсем не в нем… и не в них…

Я осторожно осматривался. Паранойя, уговаривал я себя. Что ж ты не угомонишься никак, старый вояка, стыдил я себя… В густой тени пограничного офиса пряталась сувенирная лавка. Покупательницей была пожилая дама, которая, присев прямо на прилавок, рассеянно перебирала подушки со значками. Симпатичная такая старушка, крохотная, но довольно пышных форм, в вязаной панаме кораллового цвета, прикрывающей жидкие седые кудри, в льняных брючках и парусиновых туфлях. Не о ней ли говорил мой спутник, намекая на слежку? Она-то как раз и смотрела на меня — в открытую разглядывала, вполне бесцеремонно. Или я заинтересовал пожилую даму просто как мужчина?

— Так в чем же дело, дружок?

— Я не гид, — застенчиво признался странный человек. — Вы, Макс, наверное, не поняли. Это ведь я во всем виноват.

— В чем?

— Хотя бы в том, что вы приехали в эту страну. Это я вас сюда вызвал.

Сумасшедший? Или они здесь так развлекаются? Я посмотрел на него внимательно. Я плохо на него посмотрел, не лучше того профессионального наблюдателя, который позаимствовал у Джека Лондона авторские права на свою национальность. Даже переложил на всякий случай чемодан из правой руки в левую: правая у меня ударная.

— Разумеется, — приветливо кивнул я ему. — Все в порядке, дружок, я же не против.

Он избегал моего взгляда.

— Смеетесь, Макс. Правильно, я бы тоже на вашем месте смеялся. Жаль, что почти не осталось времени поговорить… — Собеседник внезапно прервался и остро взглянул вверх. — Те, которые на нас смотрят, спустятся на вертолете, — он показал пальцем. — Оттуда.

— Вертолет тоже вы вызвали?

— Нет, вертолет вызвали те, кто нас сейчас подслушивает.

Ого, подумал я. Мания преследования. Забавно началось утро, нельзя не признать. Впрочем, этому человеку, вероятно, нужна помощь, а я тут шутки шучу вместо того, чтобы отстегнуть от плеча телефон и срочно позвать более компетентных собеседников…

— Да вы не волнуйтесь, — сказал он, — все кончится хорошо. Запомните, пожалуйста, главное. То, что предназначено для вас, находится в камере хранения. Пароль ячейки совпадает с названием клуба, в котором вы мне тогда по морде дали, а номер ячейки — это номер в гостинице, куда я вас тем же вечером спровадил. Ну как, припоминаете что-нибудь? Только не произносите, пожалуйста, ничего вслух.

Ничего я не припоминал, хотя, его лицо и было мне знакомо. Если человек с тобой здоровается, а ты не можешь понять, кто он такой, значит, он в твоей жизни не значил ровным счетом ничего. В твоей прошлой жизни…

— Я дал вам по морде? — спросил я.

— Вот сюда, — он показал, — в скулу. Заслуженно, кстати, влепили.

— И за что?

— Не помните меня? — умилился сумасшедший. — Надо же, как сильно я изменился. Это хорошо. Когда вы меня вспомните, Макс, прошу вас, не бегите сразу в камеру хранения, дождитесь момента истины. Вы ведь космолаз, вы все поймете правильно. То, что предназначено для вас — ваше и только ваше, но я хочу, чтобы вы не торопились. Не торопитесь, Макс.

Он странно улыбнулся. И наши взгляды наконец встретились. В глазах его была смертельная тоска.

— Вы все поймете правильно… — успел повторить он, прежде чем разговор кончился.

Звук возник резко, внезапно, заполнив собой мир, и пришел этот звук с неба. И еще — ураганный ветер. Рев двигателя. Я поднял голову — на аллею, едва не срезая лопастями пальмы, опускался могучий штурмовой «Альбатрос». На пятнистом корпусе не было ни опознавательных знаков, ни номера, была только невразумительная буква «L». Очевидно, геликоптер подкрался, используя новейшую акустическую и оптическую защиту. А потом что-то произошло, словно искра соскочила со лба винтокрылой машины, оставив в воздухе невесомую паучью ниточку, и земля под ногами дрогнула, и стало невероятно свежо, именно так, как всем хотелось в это насыщенное солнцем утро, порыв ветра сделал изображение расфокусированным, плоским, свет разъедал глаза, как кислота, но не нашлось сил, чтобы просто прикрыть веки, зато звуки приобрели очерченность, контрастность, и еще было странное ощущение в горле и в груди, потому что вдруг оказалось, что я перестал дышать, и тогда я вспомнил, что все это со мной уже случалось, когда в Шарм-эль-Шейхе наша группа поймала импульс диверсионного парализатора. Мысли текли медленно, как клей из опрокинутой банки. Эти тоже сбросили парализатор, медленно подумал я. Кто «эти»? С борта геликоптера один за другим спрыгивали безликие пятнистые фигуры, их прыжки были такими же тягучими, как мои мысли, как все вокруг. А потом я упал.

Мир повернулся набок, и стал виден гарпун антенны, воткнувшийся в газон — между киоском мороженщика и цветочными часами. Ага, вот откуда в пространство ушли вибрации, заморозившие любое живое движение в радиусе десяти метров! Мороженщик лежал, вывалившись из двери своего киоска. Лежал старик, занимавшийся на газоне физкультурой. И только мой знакомый параноик, которого я не успел сдать дежурным психиатрам, удирал прочь. Он бежал нестерпимо медленно, высоко задирая локти. Неужели есть люди, неторопливо размышлял я, на которых парализатор не действует? Чудеса. Такому бы в антитеррористических отрядах служить, а не развлекать туристов в этом провинциальном рае… Одна из безликих фигур отработано присела на колено, прицеливаясь из вакуум-арбалета. Сверкающая черта бесшумно пронзила воздух. Бегущий по площади человек взмахнул руками и опрокинулся на спину.

Движение еще замедлилось, хотя, казалось бы, куда уж больше. Кто-то уносил подстреленное тело с асфальта и затем грузил его за руки за ноги в геликоптер. Кто-то выдергивал из земли антенну, кто-то обыскивал, переговариваясь по радиоселектору, лежащего на земле свидетеля и его багаж (свидетелем был я), наконец — прощально взревели моторы, и все звуки разом стихли, как будто штепсель из розетки выдернули. И все вокруг остановилось. Не осталось ничего, кроме моих слабо шевелящихся мыслей, а потом остановились и они.

ГЛАВА ВТОРАЯ

— Я читал роман одного русского, по фамилии Жилов, — сказал лейтенант. — Он над нами немножко посмеялся. Вы имеете к этому писателю какое-то отношение?

— Вы подозреваете всех русских, — уточнил я, заставив деревянные губы двигаться, — или только тех, кто с фамилией Жилов?

— Ну что вы! — расцвел он улыбкой. — Русских я обожаю, сумасшедшая нация. Когда ООН сняла блокаду, к нам приехало много добровольцев из России, и большинство здесь осело. И, между прочим, не одна молодежь. Вы читали Дмитрия Фудзияму?

— Да как вам сказать…

— А я, знаете, люблю его книги, жаль только, ничего нового он давно не издавал. Так вот, старик теперь живет у нас. Не помню его настоящую фамилию, очень сложные у вас фамилии… в общем, Дмитрий здесь поселился основательно, купил дом, и, по-моему, этот факт знаменует собой некую закономерность… Нет, нет, сумасшедшая нация! И Жилов ваш был сумасшедший, я о романисте, иначе не принял бы участие в нашей революции. Вы помните, как он описал наш город?

— Я не читаю путеводителей.

— Путеводитель! — хохотнул полицейский. — Это вы хорошо выразились, надо будет рассказать ребятам на активе…

В боксе я лежал один, да и во всем госпитале, насколько я понял, больных было мало. В этом городе не любили болеть. Я тоже терпеть не мог болеть, но мне сказали: «Лежите», и я выполнял. Спазмов больше не было, разговаривать и даже мыслить я мог уже вполне свободно. Слух, нюх и прочие чувства вернулись, и вместе с ними вернулось чувство полной ненужности происходящего. Время текло мимо распластавшегося на простыне тела… Не знаю, кто допрашивал остальных свидетелей. Меня развлекал вот этот вот начитанный толстяк. Или, наоборот, я его развлекал?

— Хорошо, что вы не читали ту книжку, — продолжал лейтенант. — Я говорю о «Кругах рая». Иначе у вас сложилось бы неправильное мнение о работе местной полиции, вернее, сложилось бы мнение, что никакой полиции здесь нет вообще. И не помогли бы никакие ссылки на то, что дело было до революции. Просто у полиции рук на все безобразия не хватало.

— Вредная книжка, — согласился я. — Мне стыдно, что я тоже Жилов.

Он опять хохотнул.

— Шутите? Это признак здоровья. Русские умеют по-настоящему шутить над собой.

В дверь просунулось маленькое веснушчатое лицо, утонувшее в красно-зеленой форменной панаме, и сообщило неожиданным басом:

— Товарищ лейтенант, сюда едет Вивьен. Только что был звонок.

— Спасибо, Лесо.

— Вивьен передает привет Максу. Макс — это он?

— Это он, — откликнулся я.

Мой офицер привстал и поправил форму.

— Вот и начальство проснулось. Вы что, знакомы с Виви?

— С кем только я не знаком на нашей планете.

— Тогда не сочтите за бестактность… — несмело проговорил он. — Думаю, что вы имеете прямое отношение к упомянутому мной человеку, который столько сделал для нашей страны.

— А сам вы, кстати, не имеете отношения к одному знаменитому ученому? — поинтересовался я у него, меняя тему. — Который, помимо прочего, изобрел телеграф. Тоже был русский, правда, давно умер. Вашего прапрапрадедушку случайно не Павлом звали?

Лейтенант носил звучную фамилию Шиллинг и был, вероятно, неплохим мужиком, хоть и не знал ничего про своего именитого тезку Павла Львовича, великого русского изобретателя. Был он лет сорока, и еще был он упитанным, улыбчивым и разговорчивым. Но главной его достопримечательностью был огромный, своеобразной формы нос, висящий меж круглых красных щек, ну точно как… тьфу! Что за пакостные сравнения лезут в стариковскую голову?

— Мои прапрапрадедушки выращивали маслины, — с сожалением ответил он. — И сам я выращивал маслины, пока друзья не уговорили меня стать полицейским…

Наша беседа началась уже давно, и довольно любопытным образом. Я с такой тактикой ведения допроса до сих пор не встречался. Вместо того, чтобы пугать свидетеля нечеловеческой проницательностью или агрессивной тупостью, лейтенант Шиллинг принялся делиться воспоминаниями о своих болячках. Возможно, решил, что психологическая поддержка прежде всего, а может, просто человек был такой. Оказывается, лейтенант всю жизнь чем-нибудь болел и к тридцати годам приобрел полный джентльменский набор — остеохондроз, гипертония, гастроэнтероколит, холецистит и что-то еще, во что мне вникать решительно не захотелось. Куда смотрят врачи, ужаснулся я, не понимая, к чему он клонит. Как вас вообще в инспектора-то взяли с таким послужным списком? В том-то и штука, торжествующе объявил полицейский, что теперь я здоров! Я научился жить иначе, сказал он, и в этом мое счастье. Мы все научились жить иначе. Вы все дружно стали вегетарианцами, поддержал я по мере сил эту неловкую беседу. Он отмахнулся. Вегетарианство — только шаг, только декорация. Кто-то считает, что вегетарианство по сути грех, гордыня в чистом виде, и тем оправдывает свои маленькие слабости, кто-то, наоборот, находит свой покой в самоограничении. Лично я, признался лейтенант Шиллинг, в этом смысле совершенно безыдейный, я просто придерживаюсь рационального питания. Секрет в другом, сказал он мне, и вот это уже не декорация. Здоровыми становятся не постепенно, а в один миг, в один счастливый миг. Секунду назад ты был болен, а через секунду уже здоров. Понимаете? Нет, ничего я не понимал, и тогда мой гость посоветовал: отправляйтесь на холм, спросите у любого дорогу, вам покажут, а то давайте патрульную машину вызовем, пусть довезет вас до места. Зачем? Он удивился: ну так вы же хотели понять? Все в ваших руках, и нечего, нечего раскисать. Сам ты раскис, подумал я. Что ты можешь знать о том, как люди раскисают, что нового ты можешь рассказать об этом бывшему космолазу и бывшему шпиону, но вслух произнес только одно: к чему вся эта преамбула? А к тому, объяснил он мне, что если кто-то начал жить иначе, невозможно представить, чтобы он пожертвовал тем счастьем, которое имеет. Захотев дурного, человек нарушает гармонию своего же мира. Жители этого города увидели зависимость того, что они получили, от собственных ощущений и, тем более, от поступков. Вот почему в этом городе почти не совершается преступлений. В самом деле, получив однажды здоровье и ощущение счастья, узнав разницу между здоровьем и нездоровьем, кто захочет променять их, к примеру, на какие-то там деньги? Нет, невозможно представить… «Я к тому вам это рассказываю, — терпеливо вдалбливал мне страж порядка, — что у нас здесь давно не случалось ничего похожего, и мы думали, что ничего похожего у нас теперь быть не может. Так что погодите с преждевременными выводами, ведь нападение было совершено явно не местными жителями…» «…а такими же туристами, как и ты, бывший шпион Жилов», — мысленно закончил я невысказанный упрек. Меня разбирал смех. Неужели они боялись, что без этакого душераздирающего вступления я не стану помогать расследованию? Невроз, принявший эзотерические формы. И они еще называют себя здоровыми? «Дело было так, — ответил я офицеру, — записывайте мои показания», — и он послушно включил диктофон на запись…

— Значит, все ваши предки были крестьянами? — спросил я. — А вы, получается, сломали вековую традицию. Не является ли это вопиющим нарушением гармонии вашего мира?

Полицейский встрепенулся.

— Типичное заблуждение новичка. Гармония вовсе не во внешних обстоятельствах жизни, а в том, как эти обстоятельства воспринимаются человеком. Гармония — она в состоянии души. Мой вам совет, Максим — разрешите мне вас так называть? — побывайте хоть раз на холме.

— А как мне вас называть, лейтенант Шиллинг?

— Рудольф. Руди.

— Я обязательно побываю на холме, Руди, — пообещал я. — Я даже готов под землю спуститься. Однако признаюсь вам, что не вижу связи между здоровым образом жизни и отсутствием в городе преступлений. У вас тут, кстати, в самом деле такая идиллия или вы мне изложили официальную точку зрения?

— Вы подозреваете, что я солгал? — искренне удивился полицейский. — Может быть, вы назовете цель, которую я при этом преследовал?

Некоторое время мы оба молчали.

— Конечно, работа в полиции невозможна без определенного рода компромиссов, — он поморщился. — Поэтому я вам отвечу так, Максим: хочешь жить иначе, начни с малого.

— Разве не лгать — это малое? Некоторые всю жизнь пытаются научиться жить не по лжи, а подыхают по уши в дерьме.

— И все-таки надо с чего-то начинать. Есть задачи, для решения которых главное — начать.

Я попробовал поднять руку и посмотреть на часы. Получилось. Жизнь возвратилась в обездвиженное тело.

— Впрочем, я не ответил на ваш предыдущий вопрос, — спохватился лейтенант. — Вы путаете здоровый образ жизни и здоровый образ мыслей. А связь между здоровым образом мыслей и здоровой криминогенной обстановкой, согласитесь, очевидна. Порядка в нашей стране действительно прибавилось, если сравнивать, скажем, с тем, что описано в ваших мемуарах. Единственный вид нарушений, который остался — это, пожалуй…

— Нарушение правил полетов? — предположил я. — Штурмовыми геликоптерами?

Лейтенант засмеялся навзрыд, трясясь вместе со стулом. Странный он был полицейский, этот носатый толстяк Шиллинг, похожий на кого угодно, только не на полицейского. Он безнадежно махнул на меня рукой:

— Максим, с вами тяжело разговаривать на серьезные темы. Надеюсь, в своих показаниях вы были серьезны хотя бы процентов на пятьдесят. Я пытался всего лишь сказать, что большая часть нарушений, которыми грешит местная публика, не выходит за рамки Естественного Кодекса. Вы читали памятку?

— Не сморкаться, не плеваться, не чихать в общественных местах, — покивал я. — Мусорить и гадить только в специально отведенных местах. Не ручаюсь за точность цитаты.

— Да нет, все правильно. Настоящие эксцессы, к сожалению, тоже иногда случаются, но если кто-то и накуролесит в нашем маленьком герцогстве, то потом обязательно выясняется, что несчастный пребывал в состоянии аффекта. Например, на почве ревности. Ревность, это такой бес, которого так просто не изгнать из человеческой души, и особенно страшно, когда ревность имеет основания. Супружеская неверность разрушает все, потому что разрушает прежде всего гармонию. Рвется ниточка, соединяющая нас с природой, с Богом.

Неужели все это было сказано сотрудником полиции? Сыщиком?

На секунду я потерял чувство реальности. Таких сыщиков не бывает. Человек философствующий возле моей кровати, был ненастоящим, неправильным, он и не мог быть иным, потому что в мире, который он вокруг себя творил, отсутствовала гармония. Я должен добиться соответствия, понял я, иначе… Что — иначе? Иначе мне опять станет плохо…

— Продолжайте, — прошептал я, закрывая глаза. — Слушаю вас очень внимательно.

Ты должен быть другим, думал я, и ты будешь другим. Я исправлю тебя, я сделаю из тебя героя, достойного твоей звучной фамилии… Привычно включился мозг и возникла картинка. Герой был поджарым и сухим — никакой вам полноты! — выбритый череп, маленькие злые глаза. Гениальный, исполненный совершенства нос — чтобы вынюхивать и бежать по следу. Ни капли обаяния, лишь фанатичная нацеленность на результат. И чтобы никогда не улыбался. И чтобы мало говорил. Хищник, профессионал, волк… Лабиринт мертвых подземелий, думал я, черные стены и душная тьма. Вот тебе гармония, сыщик Руди, наслаждайся. Теснятся анфилады бесформенных залов, мелькают зыбкие контуры предметов, вздыхает дощатый пол под ногами. Ты — в этих готических декорациях, неслышными прыжками мчишься вперед, отыскивая путь во мраке. Нескладный, согнутый и вместе с тем стремительный, неудержимый, страшно горят глаза, ноздри стелятся по комнатам — что еще? — ага, семизарядный «дюк» в руке, чудовищное оружие профессионалов, начиненное смертью пятьдесят второго калибра… Реликвия спрятана во чреве древнего замка, но враг знает об этом, нелюдь поганая, и нужно опередить Зло, пока когтистая лапа не коснулась крышки саркофага… Боже, какая пошлость, думал я. Почему мне опять плохо? Неужели я захочу когда-нибудь изобразить такого героя на бумаге? Где же врач?

— …В конце концов человек теряет то, что заслужил всей предыдущей жизнью, — втолковывал мне неправильный полицейский. — Он теряет свои ночи, перестает видеть сны. Попробуйте представить себе этот позор — человек разучился видеть сны…

— Сны? — вяло переспросил я его. — Причем тут сны?

Говорить было трудно, во рту скопилась слюна. Много-много слюны, имевшей подозрительно гадкий вкус.

И в этот момент вошел врач. Лейтенант Руди Шиллинг вскочил со стула. А следом вошел Вивьен Дрда, начальник полицейского управления, обмахиваясь форменной панамой.

Врач был совсем еще молоденькой девушкой — она и заговорила первой:

— Ну вот и все. Что-нибудь почувствовали?

Я приподнялся на локте.

— Вы меня спрашиваете, целительница?

— А разве здесь есть еще кто-то, кто нуждается в моей помощи? — Она почему-то посмотрела на лейтенанта Шиллинга. Тот стоял с каменным лицом, уже не улыбаясь. Вивьен Дрда тоже посмотрел на лейтенанта и неожиданно подмигнул ему. Затем Вивьен подмигнул мне:

— Znama tvař![1] Привет, системотехник.

— Мичман, — обрадовано сказал я. — Хорошо, что ты пришел. Они меня подозревают в нездоровом образе мыслей.

Девушка подошла к кровати, на которой я лежал, и отключила оба генератора — в изголовье и в ногах.

— Так вы что-нибудь чувствовали? — повторила она вопрос. — Несколько минут назад.

Я чувствовал себя, как никогда хорошо — стих гул в ушах, и странной дурноты, вдруг навалившейся на меня, в помине не было. Наваждение прошло.

— Несколько минут назад? — наконец-то догадался я. — Значит, это было ваших рук дело? Товарищ Дрда, я выражаю официальный протест. Тайные эксперименты на людях запретили еще в прошлом тысячелетии.

— Я проверяла вашу эндокринную систему, — строго возразила девушка. Серьезный она была человек, полная противоположность здешним полицейским.

— А я решил, что меня отравили, — сообщил я ей. — Очень было похоже. Даже испугался чуть-чуть.

— У вас проблемы с поджелудочной железой. Приходите завтра, когда рефлексограмма будет расшифрована, и мы займемся вами вплотную.

Тут она наконец улыбнулась. Улыбка у девушки-врача была плотоядной, совсем не вегетарианской. Я бы спрятался от такой улыбки под кроватью, будь помоложе годов на сорок пять.

— Наш гость попал в опытные руки, — произнес со странной интонацией лейтенант Шиллинг. — Думаю, я ему больше не нужен. Я подожду тебя в коридоре, Виви, хорошо?

— Да, Руди, нам нужно кое-что обсудить, — откликнулся начальник полиции.

— Присядьте, — скомандовала девушка, придирчиво рассматривая меня. — Не бойтесь, нарушенный ритм дыхания и сердечный ритм полностью восстановились. Хорошо, а теперь погримасничайте.

— Что? — не понял я.

— Попробуйте меня напугать или рассмешить. Разиньте рот, выпучите глаза, высуньте язык. Не стесняйтесь, я и не такое в жизни видела.

Я постарался не стесняться.

— Вы уверены, что реабилитация прошла, как надо? — озабоченно спросил Вивьен, понаблюдав секунду-другую за моим лицом. — Меня тревожит состояние его психики, доктор. Психика тоже должна восстановиться?

— Я сейчас удалю отсюда всех весельчаков, — предупредила девушка. — А вы, Жилов, не отвлекайтесь, работайте. Сделайте, пожалуйста, несколько круговых движений головой, медленно.

— А меня тревожит жара, — сказал я, осторожно ворочая шейными позвонками. — Молоко скиснет. Или что вы там едите вместо мяса.

— Вместо мяса употребляют сою, — откликнулся лейтенант Шиллинг уже от двери. — Молочные продукты мы не едим. Желаю вам здоровья, Максим, еще встретимся.

— Ты не волнуйся, Макс, — бодро сказал Вивьен, — Твои консервы положили в холодильник, употреблять сою от тебя не потребуют.

— Нет, я теперь буду есть только сою, — капризно возразил я. — Товарищ лейтенант убедил меня, что больным быть вредно для здоровья.

— У вас отличное здоровье, — вдруг сказала врач. — Для вашего возраста, конечно.

Она присела на стул, на котором раньше сидел лейтенант Шиллинг, и смахнула со лба прядь волос. С исчезновением одного из мужчин девушка необъяснимым образом изменилась — словно стальной стержень из нее выдернули, словно ослабло поле, защищавшее ее от неблагоприятных условий среды. И стало заметно, что красавица гораздо взрослей, чем была мгновение назад. Что никакая она не девушка, а взрослая, много повидавшая женщина. Ведьма, потерявшая свою гипнотическую силу…

— Ваше лицо кажется мне знакомым, — смущенно призналась хозяйка кабинета, по-прежнему обращаясь ко мне. — Даже не столько лицо, сколько… Не поймите неправильно, это чисто профессиональный интерес. У вас замечательное тренированное тело… Вы у нас случайно не лечились?

Вивьен предположил, отвернувшись к окну:

— Возможно, ты видела его на площади? Он там частенько сидит.

Она помолчала, рассеянно глядя на мой шрам.

— На площади? На какой площади, Виви? Честное слово, эту из твоих шуток я не поняла.

— К сожалению, я не шутил.

Женщина измученно вздохнула:

— Я сегодня очень мало спала и плохо соображаю. Сейчас наш уважаемый больной попробует пройтись от кровати до стены, а мы посмотрим, что получится.

Я взял с тумбочки свои шорты.

— Опять она плохо спала… — задумчиво продекламировал Виви. — Опять ее предали сны…

Ведьма-целительница внезапно встала, закусив губу, сделала два легких шага и закатила начальнику полиции хлесткую пощечину.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Терраса закончилась спуском к бульвару, и вот тут-то, перед самыми ступеньками, расположились эти чудаки. Мужчина и женщина, оба седоватые, оба дрябловатые, они стояли, подставив солнцу свои лица, и размашисто поворачивались — влево, вправо, влево, вправо. Туловище поворачивалось вместе с головой. Один глаз был прикрыт ладонью, а второй — бесстрашно открыт. Эти двое смотрели на солнце, ловили единственным открытым глазом прямые солнечные лучи (глаз часто-часто моргал), но как бы украдкой, лишь на мгновение погружаясь в море слепящего пламени. Мы молча проследовали мимо, только потом я полюбопытствовал:

— Их что, тоже из какой-нибудь больницы отпустили? Не поторопились ли?

— Это вампиры, — пояснил мой собеседник.

— Настоящие? — обрадовался я.

— Боюсь, что нет. Приклеилось к этой группе такое название, я уж и не помню, из-за чего.

— А зачем они смотрят на солнце?

— Расслабляются. Ритуал называется «соляризация».

Вивьен говорил по-русски, выказывая тем самым гостю бесконечное уважение. Было одиннадцать с чем-то утра, но пекло так, будто пробило уже все двенадцать. Мы спустились по ступенькам и вновь оказались в тени. Идти налегке, без вечного чемодана, было как-то непривычно. Я оглянулся. Мужчина-вампир остановил свое движение, чтобы сменить руку и закрыть другой глаз. Локоть его воинственно оттопыривался. Нас он, по-моему, просто не заметил.

— Черт знает что, — сказал я. — Не думал, что здесь все так переменится. Надеюсь, хотя бы море осталось прежним.

Прежним, конечно, осталось не только море, зря я ворчал. Вокруг было много цвета, много пространства и мало шума, бесчисленные пальмы и живые изгороди, и почти никаких автомобилей. Пестрые беззаботные люди ходили по праздничным улицам — в точности, как раньше. Но люди эти неуловимым образом изменились. Были они теперь спортивными, бодрыми, они именно ходили, а не бродили, смотрели на солнце живыми блестящими глазами, почти никто не носил очков, и трудно было понять, кто турист и кто местный. Они беспрерывно улыбались друг другу, потому что у них все было хорошо. Возникали и исчезали безликие фигуры бегунов, прочие физкультурники безо всякого стеснения упражнялись на газонах. На глаза постоянно попадались лозунги, установленные на домах, на щитах, висящие поперек улиц:

«РАЗРУШИЛ? ВОССТАНОВИ»,

«СЧАСТЬЕ ВСЕГДА С ТОБОЙ»,

«ЛЕКАРСТВО ОТ НОЧИ — СОН».

Столь оригинальные образцы социальной рекламы, витавшие над этим красивым миром, заставляли размышлять не только об их содержании, но и о созидательной силе печатного слова в целом. Я приехал сюда вволю потосковать, а мне предлагали начать жить иначе. Почему бы нет?

— Мне у вас нравится, — твердо сообщил я Вивьену. — Вот только пыль… Я понимаю, что вы привыкли к этой тяжести в воздухе, но я предпочитаю чистоту. Почему бы не покрыть асфальт статиком? Или у Совета денег хватает на одни плакаты?

— Состав воздуха контролируется, и довольно жестко, — возразил он. — Ты отвык от природных запахов, Максим. Правда, если системотехники под чистотой понимают абсолютный вакуум…

— Бывшие системотехники ненавидят вакуум ничуть не меньше, чем бывшие мичманы Космического Реестра, зато очень любят здравый смысл. Где смысл, мичман? Ау?

— Смысл в том, — равнодушно объяснил Вивьен Дрда, — что Естественный Кодекс — это закон. Никаких статиков, антивлагов, летучих абсорбентов или растворителей, а также ароматизаторов и красителей.

— Может у вас и смесители запрещены? — сострил я.

— Нет, кое-какие модели пока разрешены. В зависимости от состава воздушных присадок.

— Ну, не знаю… — сказал я. — Это еще вопрос, что вреднее — пыль в воздухе или статик на асфальте…

Круги рая, пройденные мною семь лет назад, явно оказались не последними, и оттого мне становилось все веселее. Вот только слегка покачивало, и пока еще слезились глаза, мешая принять старт в Круге Новом. Интересно, разрешены ли Естественным Кодексом отрицательные эмоции?

А ведь товарищ Дрда тратит на меня свое рабочее время, неожиданно подумал я. У него дел других нет? Начальник полицейского ведомства, даже в таком маленьком государстве — это хлопотная, суетливая должность. Тем более, когда случаются подобные ЧП. Или я как раз и был его делом, только он умело это скрывал? Поганый человечек, живущий в моей голове, с готовностью высунулся наружу, анализируя обстановку. Нет, никто за мной не подглядывал, ни мексиканцы, ни старушки, и вертолеты в небе были сплошь мирные. Не сходи с ума, бодро сказал я себе. Здесь люди живут иначе, что ты в этом понимаешь? Начальник, возможно, заподозрил, что отставной агент все-таки наврал в их анкете, и теперь намерен проверить «легенду» гостя на прочность…

Мы ведь, к сожалению, не были с Вивьеном настоящими друзьями. Бывшие коллеги, бывшие соратники. Товарищи. Давным-давно, в одной из прошлых жизней мы с ним некоторое время ходили на субсветовой барже «Никита Хрущев» — после того, как я, повинуясь неожиданному приказу Матки, перестал служить Великому Аудитору и перевелся в дальний флот. «Маткой» мы называли Службу Контроля Исполнительного комитета ООН (те, кто был в штате, конечно, и только между собой). Космос маленький, там все друг друга знают, но признаваться в причастности к секретным службам как-то не принято. Иначе говоря, Вивьен не знал тогда, кто я на самом деле, считал меня нормальным системотехником. По-настоящему мы познакомились, лишь удрав из Космоса. Это случилось, как раз когда наша баржа, получив полномочия от Реестра, начала обслуживать и объект РР-5/2, расположенный на Протее-2. Объект РР-5/2 — это каторжная тюрьма. Самое первое, между прочим, исправительно-трудовое учреждение в космическом пространстве. На этом астероиде добывали алмазные капли — открытым способом, из гигантских россыпей. Так что светоход «Никита Хрущев», помимо обычных грузов, возил туда и осужденных. Осужденные были помилованными смертниками, которым высшую меру наказания заменили пожизненным сроком, и мёрли они в этом аду со стопроцентной статистикой, заплатив за грехи несколькими месяцами мучений. Вивьен Дрда, рафинированный социал-демократ, был потрясен размахом зла, творимого втайне от всего человечества, о чем он и поспешил донести по всем инстанциям. Когда же на Протее-2 организовали еще несколько подобных объектов (астероид был одной сплошной россыпью алмазов), понадобилась отдельная конвойная служба со специальным транспортом. Миссия «Никиты Хрущева» была упразднена. Возить осужденных стали другие, а товарища Дрду повысили в звании и предложили новую интересную должность, причем, уже на Земле. Однако он предпочел уйти из Реестра, решив продолжить борьбу за полное закрытие месторождения. Он полагал Протей-2 самой страшной язвой на теле Солнечной системы (и совершенно справедливо), писал разнообразные рапорта и открытые письма, в которых доказывал как дважды два, что нужно, как минимум, заменить заключенных наемными рабочими. Ему неизменно отвечали, что рабочий день заключенных ограничен не беззубым законом о труде, а внутренним распорядком зоны, да и условия их содержания обеспечивает не какая-то частная лавочка, а все мировое сообщество, так что волноваться нет причин. Дрда не сдавался, упрямая душа, этим и привлек внимание наших кадровиков. Таким он пришел к нам в отдел — бьющий копытами землю, непримиримый в своей ненависти к Объединенному Космическому Реестру. Матка стоит на фундаменте политкорректности — никакого деления, например, на коммунистов и некоммунистов, поэтому товарищу Дрде его партийность нисколько не помешала в работе. Как и мне в свое время. Однако здесь ему в конце концов объяснили, почему объекты на Протее-2 не могут быть закрыты ни при каких условиях, и только тогда, узнав всю правду, пропустив эту горечь сквозь свое сердце, социал-демократ Дрда стал истинным оперативником — холодным, циничным, веселым. Последний раз мы с ним виделись, кажется, в Ленинграде, уже после того, как меня вышибли из Службы Контроля. Меня вышибали с треском, со снопами красивых искр, и даже заступничество Инны не помогло. Дрда, наоборот, ушел из отдела сам, посчитав, как и я, что настало время в очередной раз заменить одну жизнь другой. Он собирался ехать в эту страну добровольцем, готов был служить рядовым инспектором, и вот оказалось, что мой бывший коллега сделал здесь сказочную карьеру.

— Как тебя угораздило попасть в начальники? — спросил я его.

Он пожал плечами.

— Никто из местных семь лет назад не хотел занимать такие должности. То ли боялись, то ли из-за лени. Налоговую службу, например, тоже возглавил приезжий. Ты не представляешь, какая здесь поначалу была апатия.

— Как раз это — очень хорошо представляю, — сказал я. — Все-таки не зря я тот самый Жилов. В каком ты теперь звании?

— Штатский. Подчинен непосредственно Совету.

— Через голову правительства, — покивал я. — Мечта любого отставника. Быть главным полицейским в раю и при этом никому не подчиняться, кроме Святого Духа. Знай себе следи, чтобы яблоки кто попало не срывал.

— Что ж ты сам здесь не остался? — вспыхнул Дрда. Он приостановился и коротко взглянул на меня. — Был бы сейчас главой Совета. Тебе предлагали, я знаю, тебя даже просили.

— У меня были другие планы, — ответил я.

Не было у меня тогда никаких особенных планов. Было одно желание, одна маниакальная цель — поскорее разнести служебную тайну по всему свету, сорвать фиговый листок секретности с той беды, которая касалась всех и каждого. Жаль, что этого не поняли мои же товарищи.

— Если ты действительно тот самый Жилов, — сказал Вивьен, сжав кулаки, — то должен помнить, что здесь творилось в первые месяцы после переворота! Райские яблочки, говоришь? А самосуды над менялами помнишь? А кровавые гулянья, которые устраивали мутировавшие монархисты?

— Мы что, ссоримся? — на всякий случай уточнил я. — Прекрасно. Хоть что-то человеческое в этом цветочном царстве.

Вивьен искренне и с удовольствием рассмеялся.

— Человеческое, оно же животное… Вот ты, Макс, удивляешься, почему в нашей стране так остро реагируют на простую русскую фамилию Жилов. Но может, это и есть слава? Разве не этого ты хотел, когда писал свою книгу?

— Слава не такая, мне кто-то рассказывал.

Он возразил:

— Когда стены сортиров оклеивают голограммами с твоей рожей — это тоже слава. Я хотел вот что сказать. Ты, Макс, стал писателем…

— Именно писателем! — обрадовался я. — Спасибо, начальник. Теперь, когда мой литературный дар подтверждается изданиями и переизданиями, никто не сомневается, что я всего лишь шпион. Обидно, ей-богу.

— Не перебивай. Конечно, ты писатель, и еще какой, ведь ты создал культовую книгу. Не спорь, не спорь, спрячь скромность в кобуру. Но, видишь ли, в чем неувязка. Ты думал, что пишешь обо всем человечестве, а написал на самом деле вот о них, — Вивьен обвел широким жестом ослепительное пространство, заполненное движущимися тенями. — О них, о конкретных живых людях. Мало того, ты написал об их родине, а это понятие, как неожиданно выяснилось, для них не пустой звук. Ты был первый, кто написал об их родине с такой пронзительной достоверностью, но теперь, когда здешняя жизнь совершенно переменилась, твоим героям стало казаться, будто раньше все было не так. И сами они якобы были совсем не такими. Отсюда — реакция отторжения. А я думаю вот о чем — может, правы они, а не ты? Что, если писатель Жилов ошибся, отказав этим людям в наличии души, и мир его целиком придуманный?

— Ну, ты загнул, — восхитился я. — Литературовед в штатском. Речь обо мне, да?

— Конечно, трудно согласиться, — спокойно сказал Вивьен. — Но ведь это они, парикмахеры, разносчики пиццы и лоточники кормили осажденную Академию, прятали во время погромов семьи любимых тобой уродцев, а потом, когда ситуация начала стабилизироваться, поддержали Революционный Совет в борьбе против бандитов, нанятых Канцелярией.

Я поднял вверх руки, показывая, что сдаюсь.

— Вы, ребята, в самом деле молодцы, чего уж там. Мне до сих пор непонятно, как эту чертову ситуацию вообще удалось стабилизировать, да еще так радикально.

Начальник полиции ответил не сразу. Молча шел рядом, подлаживаясь под мой шаг. Но все-таки ответил:

— Если честно, сам я тоже мало что понимаю. С определенностью могу сказать одно — ни я, ни мои подчиненные, ни даже министр не имеют к этому чуду никакого отношения. Спокойствие и порядок настали как бы сами собой, без видимого участия правоохранительных структур. Вскоре после того, как был организован Национальный Банк и проведена денежная реформа.

— Подожди, не вижу связи.

— Были выпущены банкноты нового образца, — неохотно сказал Вивьен. — Был принят закон о денежном обращении… Знаешь, Макс, это долгий разговор. Надо пожить у нас, чтобы привыкнуть, и твои вопросы исчезнут. Вот, кстати, здание Госсовета.

Крытая часть бульвара закончилась широким перекрестком, и вновь мы оказались на солнце.

— Нам направо, — щурясь, сказал Дрда. — Сюда, по проспекту Ленина.

— Разве Совет находится не в бывшей Канцелярии? — спросил я, притормозив.

— В кабинетах Канцелярии осталось слишком много темных воспоминаний, мешающих людям работать.

Здание походило скорее на санаторий, чем на государственное учреждение, и было ниже остальных окружавших его строений. Впрочем, может так и надо? В карликовом государстве и цель, которую ставили перед собой руководящие органы, была соответствующего масштаба… Пять этажей. Стены, отделанные каменными плитами нежного розоватого цвета, со вставками из ослепительно белого ракушечника. Сложная многоскатная крыша, и не какая-нибудь, а черепичная. Светозащитные окна-хамелеоны, отбрасывающие розовые блики — в тон стенам. Красиво, было просто красиво…

— Красиво, — признал я вслух. — Люблю розовое, о маме почему-то вспоминаю.

— Ереванский туф, — сразу же откликнулся мой спутник. — Так называется материал, из которого сделаны плиты. Особенно устойчив к нашему влажному климату. Над проектом работала группа архитекторов из Ленинграда, а там, насколько мне известно, дома этим камнем облицованы. Ты ведь родом из Ленинграда?

— Кажется, да. Впрочем, можно посмотреть анкету.

Здание Госсовета гармонично включало в себя ротонду с источником. Люди входили в нее, наполняли чашки и медленно пили. Людей было много. Таким образом, сходство с санаторием принимало поистине карикатурные формы. Дальнейший путь этой воды был бережно, с любовью выложен необработанными камнями: ручеек утекал в сторону моря, наискосок пересекая проспект, а для транспорта были предусмотрены специальные мостики с пылеуловителями. Идиллия…

И еще здание Совета, как и все в этом городе, украшало мудрое изречение. Неброская гранитная табличка крепилась непосредственно возле главного входа, по левую руку, и выбито на ней было: «Я — не Я, пока Я без покаяния…» Слово «покаяния» было написано так: «пока-Я-ни-Я». То ли призыв ко всем горожанам, то ли вечное напоминание сотрудникам, работающим в этом учреждении. И почему-то на русском языке.

— Цитата? — спросил я. — Этот стишок к вам русские эмигранты завезли? Признаться, я плохо разбираюсь в литературе, в отличие от вас, полицейских.

— Я — не я, пока я без покаяния, — сказал Вивьен со странной интонацией. Голос его дрогнул. — Этот «стишок», как ты выражаешься, людей с четверенек на ноги ставит… Пойдем? — толкнул он меня.

— Подожди, — сказал я, — хочу местную прессу взять. Газетку какую-нибудь… — я двинулся к торговому мини-комплексу.

За одним из столиков уличного кафе расположилась итальянская семья. Роскошная женщина кормила двух своих детей, и еще мужа, очевидно, тоже своего. Еда была явно не вегетарианская и вынималась она из большой сумки, стоящей тут же на стуле. Ага, тоже туристы, братья по несчастью. Хорошо, что я не люблю роскошных женщин, подумал я, а то мне стало бы за нее обидно. Я люблю тоненьких и стройных, чтобы доставали мне только до плеча. Как, например, вот эта… туристочка? Или местная?

Возле киоска с вывеской «Твой шаркодер» стояла в одиночестве красивая девушка. Очень красивая. Безжалостно красивая, как говорил один мой опытный приятель (рано состарившийся). Струилась медленная музыка, на крыше киоска рождались объемные движущиеся картины, зазывая меломанов. Девушка делала вид, будто изучает обложки оптических шаров, на самом же деле она поглядывала на меня. Безжалостно красивая… Спокойно, Жилов, остановился я, береги себя. Психика твоя изменена нейроволновым взрывом, так что не верь глазам своим. Какая же это девушка? Такая же ведьма без возраста, как и врач в больнице. Наверное, ей показалось, что она тоже меня откуда-то знает, как и все прочие в этом городе. Терпи, Жилов, это ведь и есть слава… Красавица неожиданно подмигнула мне — едва поймала мой взгляд. Я подмигнул ей в ответ. Мальчишество, конечно…

Дитя роскошной итальянки, между тем, пыталось надеть наручные часы на свою ножку — на тонкую расцарапанную щиколотку. На каждой руке у мальчика уже было по детскому будильничку, и на левой, и на правой. Мать, внезапно обратив на это внимание, вскочила и с размаху шлепнула его по щеке. Голова ребенка мотнулась, как тряпочная.

— Никогда так не делай, никогда! — срывающимся контральто крикнула она.

Я дернулся было к ним, однако Вивьен уже догнал меня, уже взялся рукой за мое плечо.

— Не вмешивайся, — попросил он.

Мальчик беспомощно заплакал. Вопрос «п-п-почему» прыгал на его трясущихся губах.

— Потому что состаришься раньше времени! — орала женщина.

— А почему Глупый Кот так делал?

Мать уперла руки в бока и растерянно посмотрела на меня. Потом она посмотрела на мужа, который спокойно доедал свой хлеб с моцареллой.

— Мамма миа! — произнесла она в сердцах. — Этот дьявольский мультфильм…

— Не обращай внимания, — тихо посоветовал Вивьен. — Рудименты прошлого. Вон тебе пресса, расслабься.

Я сбросил с плеча его руку и направил стопы к лотку с печатной продукцией. Расслабиться после увиденного было непросто. Прилавок ломился от книг, журналов, газет, плакатов, этикеток, открыток, наклеек и тому подобное. Я выбрал солидную ежедневную газету с характерным названием: «ХРОНИКА ДОБРА» и пошел обратно.

— А вы, это… — оторопело позвал меня парень, стоящий по ту сторону прилавка. — А деньги?

— Деньги? — Я посмотрел на друга Вивьена. — Разве это не бесплатно?

Тот промолчал, тщетно пряча гадкую улыбочку.

— Вот тебе и каждому по потребностям, — сказал я, возвращаясь. — Вот тебе, бабушка, и новый круг рая. Всего лишь рудименты прошлого, товарищи… Сколько с меня?

— Два дуата или двадцать сантимов, — виновато ответил продавец. — Простите, я не хотел вас обидеть.

Я пошарил по карманам.

— Знаешь, дружок, тут такое дело… Сколько это будет в копейках? Я, признаться, не разбираюсь ни в ваших дуатах, ни, тем более, в сантимах.

— У вас нет при себе денег?

— Копейки — это не деньги? — озадачился я. — Тогда как насчет центов? Или счет идет на рубли и доллары?

Он брезгливо покрутил в руках предложенные ему монеты. Было ясно, что нормальных денег среди них так и не обнаружилось.

— Ну, ладно, — легко решил продавец, — берите так. Ерунда все это. Желаю вам здоровья.

— Космолазы помнят свои долги, — успокоил я его. — Даже став культовыми писателями.

Прежде чем покинуть это место, мне вздумалось попрощаться еще и с девушкой-меломаном, на которую моя внешность произвела столь сильное впечатление — а может, наоборот, я хотел с ней поздороваться? — но той возле музыкального киоска уже не было. Жаль.

Свернув с бульвара, мы продолжили путь. Проспект Ленина, бывший когда-то тесной, заполненной транспортом улицей, и называвшийся, если не ошибаюсь, Веселым проездом, оказался решительно преображенным. Теперь он был на удивление широк, тих и зелен. Проспект был достоин своего имени.

— Как устроишься, зайди в отделение Национального Банка, — сказал мне Дрда. — Не откладывай в долгий ящик. Никто здесь не возьмет у тебя денег, если они не местные, имей это в виду.

— Ох, куда только мне не надо зайти! — простонал я.

— Что, большие планы?

— Прежде всего — к Подножью. Ради этого, собственно, я и приехал. Как там Дим Димыч, что слышно?

— Говорят, плох. Я, к сожалению, с ним лично не знаком.

— Что плох — и без того известно. — Я вздохнул.

— Много вас, писателей, понаехало, — пихнул меня Виви в бок. — И все — к Русскому Фудзияме. Вы что, сговорились?

— Разумеется. Операция под кодовым названием «Свистать всех наверх!». Послушай, я не хочу это обсуждать. Тебе случайно не знаком человек по фамилии Скребутан?

— Кто?

— Стас по прозвищу Бляха. Бывший расстегай. Неужели ты не слышал, как он тут в свое время куролесил, ставил на рога всю полицию? В заварушку был в группе ректора. Я пытался с ним связаться из Ленинграда, но… Даже не знаю, жив ли он. Семь лет не виделись.

— Станислав Скребутан? — мой провожатый чуть не поперхнулся удивлением. — Ого!

— Что-то не так?

— Это нынешний председатель совета директоров Национального Банка. Один из тех, кто оказался не против, чтобы революция вынесла его на самый гребень волны. Вот пусть он и объясняет тебе про денежную реформу. Я пришлю ведомственный справочник с телефонами, сможешь связываться со своим Бляхой, сколько душе угодно.

— Спасибо, мичман, — сказал я, не испытывая почему-то благодарности. Наверное, потому, что в разговоре не было больше искренности. Я чувствую такие вещи, как замужняя баба — ценное качество для профессионального шпиона. Вивьен Дрда давно и прочно думал о чем-то, о чем не решался или не желал заговорить вслух, он смотрел на меня и видел вместо бывшего соратника всего лишь источник информации. Теперь я в этом не сомневался.

— Долго нам идти? — непринужденно поинтересовался я.

— Вон, отель уже виден.

— Так ты ведешь меня в гостиницу?

— А куда же еще?

Я смерил взглядом оставшееся расстояние и засомневался:

— А ты успеешь?

— Что?

— Рассказать, о чем вы с лейтенантом Шиллингом шептались в коридоре, пока девчонка проверяла мои рефлексы?

Он не сбился с ноги, не изменился лицом, не задышал прерывисто. Прекрасная выдержка у человека. А может, просто реакция замедленная. Он улыбнулся краешками губ:

— Нашел девчонку! По моим сведениям, Рафе тридцать семь. Хотя, кое-кто уверен, что ей только тридцать пять, я имею в виду, конечно, ее мужа.

— Рудольфа Шиллинга?

— Ага, догадался! Да, это несчастный Руди. У них с Рафой довольно сложные отношения, я стараюсь в эти дела не вмешиваться… — Вивьен потер щеку. Ту самую, которая, возможно, до сих пор побаливала. — Ты прав, тебя мои проблемы тоже касаются. В конце концов, человека похитили на твоих глазах.

— Похитили? — удивился я. — В парня стреляли из вакуум-арбалета. И попали, между прочим.

А еще он получил точно такую же порцию нейроизлучения, как и его ни в чем не повинный собеседник, подумал я. Как и шестеро других свидетелей. Все свидетели дружно упали, но ему хоть бы что. Черепная коробка, надо полагать, у него свинцовая. Или под черепной коробкой нет ничего, что можно было бы возбуждать и тормозить.

— Есть основания надеяться, что похищенный жив, — веско произнес Дрда. — Это было похищение, Макс, а не убийство. Поэтому постарайся понять мой вопрос правильно: все ли ты рассказал лейтенанту Шиллингу?

Я прикрыл глаза. Я мысленно застонал. Спокойно, сказал я себе, есть люди, которые не лгут, и есть люди, которые следят, чтобы другие не лгали. Я открыл глаза и постарался быть очень терпеливым.

— Мой контакт с этим парнем, конечно, мог кому-то показаться продолжительнее, чем он был на самом деле. Какому-нибудь мороженщику, у которого от скуки жизненные процессы замедлены сверх меры и без парализатора. Или у тебя есть основания подозревать, что меня действительно забросило сюда волей психически нездорового человека?

— Боже упаси, — ответил Вивьен. Кажется, искренне. — Ну, так как? Тебе удалось вспомнить, где и когда ты его ударил?

Я напрягся. Поганый червяк в моей голове опять заворочался, выдавливая наружу всякую мерзость. Сейчас меня спросят про номер в гостинице, где, по мнению сумасшедшего незнакомца, я провел однажды вечер, а потом меня снова и снова будут спрашивать про название клуба, где мы с ним якобы подрались, и таким незамысловатым способом определится номер и пароль ячейки в некой камере хранения…

— Когда же вы все поверите, — рассердился я, — что Жилов только литератор, дорогие вы мои современники?

— Похищенный подошел именно к тебе. Это не может быть случайностью.

— В нашем мире все может быть случайностью, — возразил я. — Общались мы с ним, помнится, без переводчика. Один русский обнаружил на привокзальной площади чужой страны другого русского — вот тебе и причина для начала разговора. Кстати, каким образом вообще была установлена личность похищенного?

— Ты дал очень хорошее описание, — сказал Дрда задумчиво. — А другие очевидцы добавили штрихов к портрету, так что сомнений у нас вроде бы нет. Хотя я попрошу тебя зайти в наш офис для составления голопортрета. Что касается личности этого человека… Личность его, Макс, за прошедшие годы так и не установлена. Тайна, покрытая мраком.

Я осведомился:

— Это шутка?

— Если бы. Никто не знает ни имени его, ни фамилии, только кличку, которую дали ему еще уродцы… Omlovaut se,[2] я имею в виду, конечно, преподавателей Академии. Мы рассчитывали, что ты поможешь с этим делом разобраться, но…

— И какая кличка?

— Покойник.

— Ага, — сказал я, — понимаю. Теперь понимаю…

Проспект закончился, плавно трансформировавшись в площадь, и вместе с проспектом подошла к концу наша прогулка. Наконец я хоть что-то понимал. Воспоминания вспухали в моей голове и лопались, как мыльные пузыри, покрывая Будущее скользкой пленкой, потому что все меньше оставалось надежд, что чужие сюжеты меня не коснутся.

Площадь перед отелем была такая же просторная, как и прежде, но теперь она вовсе не напоминала аэродром. Та ее половина, которая примыкала к отелю, превратилась в «партЕрный парк», то есть в систему газонов, изрезанных пешеходными дорожками. В центре пешеходной зоны размещался бассейн, в котором купались. На бортиках бассейна сидели в обнимку влюбленные парочки и болтали в воде ногами, а над всем этим возвышалась двадцатиэтажная громада «Виты» — красное с голубым. Ленточная галерея спиралью закручивалась вокруг здания, позволяя всем желающим подняться с земли до самой крыши, не заходя внутрь. Над входом сверкала надпись: «С ДОБРЫМ УТРОМ!»

«Вита» — бывшая «Плаза». Так когда-то именовался этот отель. Хорошо известно, что самый простой способ построить новое — взять старое и переименовать…

Что-то на площади было не так. Нет, вовсе не то, что на привычном месте, возле Приморского спуска, отсутствовало мозаичное панно в память Василия Кузмина, Великого Аудитора. Мраморное изображение монархисты взорвали еще при мне, пользуясь неразберихой и безвластием. Так и не смогли простить Василию Николаевичу, что именно он (еще до того, как стал Великим Аудитором и прочно обосновался на Луне), возглавлял международную ревизионную комиссию, которая позволила этой последней в Европе колонии превратиться в полноценную карликовую республику. «НАШ ДОБРЫЙ ГЕНИЙ» — было начертано когда-то под гигантским профилем. Чуть позже монархистами занялись студенты исторического факультета, вычислили и выловили их идеологов, а боевиков перестреляли… Я оглядел площадь, пытаясь понять, что же зацепило мой взгляд. И вдруг увидел.

На одной из парковых скамеек, на краешке, этак скромно сидел мускулистый здоровяк, положив ногу на ногу. Совершенно голый. Обнаженный, как принято выражаться.

— Вот это мне и хотелось показать, — сказал сбоку Вивьен. — А ты думал, чего ради я провожал тебя, как любимую девушку?

Я пошел, стараясь не сорваться на бег, прямо через площадь и возле скамейки остановился. Меня больше не качало, потому что настоящее искусство с людьми чудеса делает. Разумеется, голый атлет был всего лишь изваянием — цветным, телесного цвета. Не сразу сообразишь, что перед тобой мертвый пластик, а не живой придурок-эксгибиционист. Подобные озорные сюрпризы обычны для скандинавских городов, но чтобы здесь, на задворках европейской культуры… Да и скамейка оказалась не простой. Роскошная, с массивной спинкой, была она изготовлена из черного камня с необычными радужными переливами, напоминающими павлинье перо — вот такой постамент для скульптуры. Неотъемлемой частью композиции являлась красная рубаха (пластиковая, как и фигура человека), небрежно висящая на отставленном в сторону локте героя. Скульптура была прикована стальной цепью к подлокотнику — чтобы туристы в порыве чувств не стащили… Короче говоря, на каменной скамейке восседал, демонстрируя миру величие собственного торса, не кто-нибудь, а я, Максим Жилов.

Причем, персонаж имел поразительное со мною сходство, не только портретное, но и анатомическое, вплоть до некоторых интимных мелочей. Вплоть до особых примет вроде шрамов и родинок. Привинченная табличка сообщала название работы: «ИДЕАЛ. Отец и мать — С. Бриг». Бывают в жизни моменты, когда смеяться над шутками не хочется, и это был именно такой момент, именно такая шутка.

— Что за С. Бриг? — спросил я подошедшего Дрду. — Он что, в бане со мной мылся? Хоть бы портупею мне оставил, подлец, хоть бы листик березовый.

— Подожди, тебе что, не нравится? Гляди, какой красавец!

— Нет, название хорошо смотрится. Просто хотелось бы понять, каким макаром все это здесь воздвиглось.

Товарищ Дрда на секунду потерял уверенность.

— Врать не буду… — многообещающе начал он, но дальше дело не пошло. — Точно знаю, что автор — дама. О, еще какая дама! Стихия! Подробности, я уверен, ты и без меня выведаешь.

И тогда я повернулся, твердо намереваясь поставить точку в разговоре. Даже шаг успел сделать, однако сюрпризы, оказывается, еще не закончились.

Товарищ Дрда ровным голосом произнес мне в спину:

— Сегодня утром на взморье был сбит вертолет. Штурмовик класса «Альбатрос» без опознавательных знаков, если не считать литеры «L» на брюхе. Тебе это интересно?

Он обошел меня кругом и посмотрел снизу вверх. Человечек.

— Продолжай, — сказал я. — Долго же ты рожал эту новость, мичман.

— Вертолет был атакован из плазменного сгущателя «Шаровая молния», какие уже лет двадцать не производятся. Оружие, запрещенное Цугской конвенцией. Кем атакован — неизвестно. Летательный аппарат упал в море. Все, кто находились на борту, вероятно, погибли.

— Почему «вероятно»? Есть сомнения?

— Когда ныряльщики обследовали вертолет, то выяснилось, что корпус уже кем-то вскрыт. При помощи молекулярного резака. Кто-то успел поработать до нас. Внутри, само собой, было месиво трупов, но нашего… хм, Покойника среди них не обнаружилось. Присядем, поговорим?

— Не уверен, что все это меня касается, — осторожно возразил я.

— Почему он подошел на вокзале именно к тебе? — спросил Вивьен Дрда. — Думай. Вот главный вопрос, который касается тебя и прежде всего тебя (он усмехнулся), как литератора.

Мы вошли в тень, отбрасываемую зданием, и на душе сразу посвежело. Пожелание доброго утра над входом в гостиницу неуловимым образом сменилось новой красочной надписью «УДАЧНОГО ДНЯ!», что соответствовало, по-видимому, двенадцати часам.

Полдень.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Чемодан стоял в прихожей, возле двери, опередив мое появление на пару часов — его доставили из больницы прямо в номер отеля. К ручке чемодана была привязана какая-то бирка, на которую я не обратил поначалу внимания, и только перенеся его в гостиную, я обнаружил, что это, оказывается, не простая бирка. Глянцевый картонный ромб, изображавший герб города (золотая ветвь омелы на красно-голубом фоне), имел на обороте текст: «В четыре часа на взморье. Поможем друг другу проснуться».

Записка.

— Кретины, — сказал я в сердцах. — Развлекаются.

Текст был написан не от руки, а оттиснут клишеграфом — стеснительный попался автор, побоялся оставить образец своего почерка. Я сорвал картонку с нити и бросил ее на ковер. Потом отключил оконные фильтры, впуская в полутемный зал настоящий свет, и прошелся по другим помещениям номера, активизируя автоматику. Слева была спальня с библиотекой и ванной, справа — спортивная комната с тренажерами и сауной. Туалеты были в обеих половинах. Прекрасное жилище для холостого космолаза, ненавидящего тесноту и искусственный свет, уставшего от людей, но при том имеющего здоровую половую ориентацию. Я немного поразмышлял о том о сем, глядя на город под моим ногами, и открыл стеклянную стену вовсе, впуская настоящий воздух. Теперь-то я знал, что воздух здесь пахнет не пылью, а полон природных запахов, тщательно проверенных властями.

С запиской что-то происходило. Мой мозг, натасканный замечать любые изменения в пространстве и времени, выдал сигнал, тело присело и подняло картонный ромбик с ковра. Прежние слова исчезли, зато на их месте появились новые: «И пусть Эмми не ревнует». Я перечитывал фразу до тех пор, пока не исчезла и она, и мне было ужасно обидно, потому что теперь сомнений не было — записка оказалась в моем номере не случайно и, вероятно, не шутки ради. Хорошо они тут развлекаются, любители всего естественного — с использованием гелиочувствительных чернил, а также новейших достижений в области фотохромного программирования… Распаковывать багаж или продолжать осмотр номера не было желания. Думай, просил меня Вивьен Дрда, но думать тем более не хотелось. О чем тут, черт побери, было думать? О том, знакомо ли мне имя Эмми? Знакомо, черт побери, глупо отказываться. А может, о том, какому времени суток соответствуют «четыре часа»? Или о том, что взморье тянется на добрых два десятка километров?

Хотелось взять телефон, набрать определенный номер и выдать в эфир все, что я думаю. Но делать это, судя по всему, было преждевременно. А также неосмотрительно. Человек возле вокзала опасался, что за ним прилетит вертолет, и вертолет таки прилетел; он же был уверен, что наш разговор прослушивается. Каков печальный вывод?.. Больше всего хотелось немедленно выписаться из гостиницы, забыв про уплаченные вперед деньги, и уносить отсюда ноги.

Семь лет назад было гораздо проще. Во лбу горел приказ, в спину дышала команда соратников с Инной на капитанском мостике. До Службы Контроля при Исполкоме ООН дошли слухи о новой биотронной мине, разработанной и примененной в одном из карликовых государств Средиземноморья, в результате чего Европа встала в одном шаге от страшной эпидемии. Собственно, это не слухи были, а вполне достоверные сведения. Люди мрут пачками прямо в собственных креслах, раскричались наблюдатели. Террористы запустили адскую машинку, начали в один голос нашептывать аналитики, и попробуйте, ребята, теперь ее остановить. Биомина якобы вызывала быстрое, необратимое изнашивание организма, попросту говоря, старение, а применили ее местные монархисты против своих идейных противников — таков был предварительный расклад. И десантировали в карликовую страну, помимо врачей с биохимиками, группу шпионов — искать подонков и разоблачать мерзавцев… Шпионы торжественно обделались, зато врачи с биохимиками нашли жмурь. Не вышедшее из-под контроля оружие, к счастью — нет. Фанатики-террористы оказались ни при чем, а монархисты, которые и в самом деле никак не могли смириться с давней победой республиканцев, страдали наравне со всеми. Впрочем, верно ли говорить «страдали»? Ведь это была жмурь! Не какой-то там пошлый галлюциноген, пусть даже и несопоставимый по эффекту с ЛСД или мескалином…

Сначала надеваешь часы «Ракета» с тактильным будильником, отстукивающим ритм прямо в кожу. Таких часов надо много: на обе руки, затем еще две пары — на щиколотки, а пятые нужно надеть на шею или повесить на грудь вместо крестика. Это раз. Ставишь все пять «Ракет» на ноль часов ноль минут и зацикливаешь тактильную мелодию на бесконечный повтор — это два. Наконец удобно садишься в кресло (или ложишься на кровать) и делаешь на картине последний мазок: надеваешь мягкие солнцезащитные очки, предварительно вывернутые наизнанку, то есть зеркальной поверхностью внутрь. Глаза — вплотную к зеркалу. Ничего при этом не увидишь, но так надо. И все, жмурь собрана, психоблокирующий контур замкнут. Можно просто положить зеркало на лицо, если креслу ты предпочитаешь кровать, однако эта конструкция неустойчива. Можно взять прозрачную маску для подводного плавания и наклеить зеркальную пленку на внутреннюю поверхность стекла. Можно, в конце концов, то же самое сделать с обычными очками. Главное — работающие в резонанс будильнички на руках и на ногах (и на шее! про шею не забывать!). Один неуловимый миг — и ты в иной реальности…

Наркотик, уникальный по своей простоте и разрушительной мощи. Галлюцинации, управляемые волей и разумом. Не подсознанием, вот в чем прорыв! Такого еще не было. Жмурь — это не сон по заказу, это жизнь по заказу, ведь галлюцинации тоже даны нам в ощущениях — ого-го в каких ощущениях! Жизнь, в которой ты и творец, и главный герой. Есть где развернуться, не так ли? Попав в это благословенное местечко, созданное тобой же, захочешь ли ты вернуться? Человек и искушение — один на один. Кто победит? Ясное дело, кто. Счастливый жмурик сутками фантазирует в своем кресле, пока батарейки у часов не сядут, и нет силы, которая бы прервала его творчество. Да, неожиданный побочный эффект такого сидения — преждевременная старость, катастрофа физического тела, так ведь за все надо платить. Дороже всего приходится платить именно за секунды счастья… А что же наш агент Жилов, какова его роль в этой драме? Занявшись менялами, скупавшими на корню часы «Ракета», он обнаружил бурно растущую гангстерскую организацию, вспухающую над городом, как пузырь над гнойником. Впрочем, вскрывали волдырь другие, ну а Жилов, ведомый звездой приказа, принялся искать изобретателя жмури. Не мог же первый в мире психоблокатор возникнуть из ничего, кто-то ведь должен был кинуть в толпу эту выверенную, изумительно точную схему. Или — обронить в толпе. Кто-то умный и высокообразованный. Вполне вероятно, работающий в некой лаборатории на некое правительство. Как ни крути, изначально эта штука была именно «психоблокатором», а «жмурью» ее сделала уже толпа. Роковые случайности, особенно в сфере высоких технологий, обычно выбирают себе в соавторы специалистов своего дела, иначе оставались бы они, случайности, никем не замеченными и не осмысленными. И Жилов вычислил-таки этого скромного гения! Правда, найти и арестовать его в тот раз не удалось — обделался агент Жилов, как и все его товарищи…

Зато удалось ему задать себе вопрос. Что может сделать шпион в ситуации, когда человеческая природа превращает техническую новинку в чудовище? Сбросить плащ и взяться за меч? Красивый ответ, вот только… Героин, как известно, сначала продавался в аптеках — это было очень хорошее, очень мягкое обезболивающее средство. Пока кто-то не крикнул: «Чудовище!» Так что Жилов, подумавши, не за меч взялся, а за орало…

Однако все это в прошлом, сказал я себе Тогда у меня было ДЕЛО и была ЦЕЛЬ, особенно после того, как я нарушил режим секретности и остался в этой стране. А сейчас? Зачем я приехал?

Я взял телефон с тумбочки, приладил его к правому уху и упал спиной на кровать. Волоконные держатели нежно обхватили ушную раковину. Пультик с цифровым десятиугольником я оставил у себя на ладони.

Итак, звонить по тому номеру, по которому больше всего хотелось позвонить, было ни в коем случае нельзя. Тогда — Русскому Фудзияме (как называет нашего старца публика)? Он же — просто РФ (как называем его мы)… Нет, к Дим Димычу следовало являться без звонка, чтобы тот не смог увильнуть от встречи. Поэтому для начала я выставил номер справочного и узнал нынешние координаты Анджея Пшеховски. Позвонил ему домой и застал Татьяну. Сам Анджей был на работе. Покачавшись минуту-другую на волнах искренней женской радости, я испросил разрешения нанести дружеский визит сегодня же вечером и попрощался. Люблю все искреннее. У ребят, похоже, дела шли прекрасно. Затем я переключился на гостиничную линию и вызвал Вячеславина: «Привет, это я». «Приехал?» — спросил он меня. «Да». «Тогда заходи, мы оставим специально для тебя на донышке…» Вячеславин был на удивление трезв и про донышко, по-моему, здорово прихвастнул. Надо вставать и идти, сказал я себе, закрывая глаза. Вставать не хотелось еще больше, чем думать, и я вдруг поймал себя на том, что пытаюсь вспомнить, откуда мне знаком чудак с привокзальной площади. Чудак, которого то ли убили, то ли варварски похитили другие чудаки. Которых, в свою очередь, сожгли из «шаровой молнии» третьи… И я вдруг понял, что ни на мгновение не прекращал этих тщетных попыток, едва местные целители вернули мне возможность мыслить, что я только тем и занимал свой мозг последние несколько часов — вспоминал, вспоминал, вспоминал…

Человек, безусловно, был прав, удивляясь моим реакциям. Я должен был в первую же секунду нашей встречи воскликнуть: «Ба, кого я вижу! Ба, так это же!..» Что-то мешало. Дерево, упавшее поперек дороги. Театральный занавес, застрявший на раздвижных тросах. Профессиональная память странным образом отказала бравому агенту, оставив мучительное чувство старческой несостоятельности. Но если предположить (ха-ха), что я прибыл сюда по чьей-то высшей воле, так, может, и печать на мою память была наложена не случайно? Неприлично тужась, я вытягивал из дыры прошлого ответ на вопрос, и получал в награду размытые кадры из фильма, в которых, к сожалению, не было смысла. Возникал почему-то наглец, старающийся выглядеть своим парнем. Очень правильный наглец — с обостренным классовым чутьем, не признающий полутонов. Черно-белый персонаж. Кто он? Нить воспоминаний раз за разом натягивалась и рвалась. «Название клуба, в котором вы мне тогда по морде дали…» Тогда — это когда? Форменное издевательство. Чтоб я еще помнил, кому и когда я по морде давал!

Мало того, Вивьен Дрда назвал его Покойником. Это уж точно ни в какие ворота не лезло… Я рывком встал.

Картонная бирка с гербом города упала с кровати — я поймал ее на лету. На оборотной стороне вместо бредовой записки была теперь рекламная надпись: «Бог — это счастье. Транспортное агентство “Наш Путь”». Отлично! Воистину, святое дело рекламой не испортишь. Я покинул свои покои, оставив телефон у себя на ухе, а цифровой пультик сунув в нагрудный карман…

Коридор упирался в просторный зал с лифтами. Здесь же был выход на внутреннюю лестницу, а также на ленточную галерею, под открытое небо. За стеклянной стеной был спортзал: в углу на матах кто-то отрабатывал задние кувырки, кто-то стоял на борцовском мосту, и даже на игровой площадке один-единственный чудак кидал мячики в баскетбольную корзину. А на скамеечке, увлеченно наблюдая за юными атлетами, сидела утренняя старушка с вокзала — та самая, которую я чуть было не записал в службу наружного наблюдения. Блуза с попугаями, брючки, седые кудри — не спутаешь. Любительница сувениров и высоких мужчин. Вот только на ногах у нее теперь были кружевные тапочки, созвучные вязаной панаме. Ага, сказал я себе, повеселев. Случайная встреча. Люблю случайности, именно они не позволяют умным людям почувствовать себя умнее Господа Бога.

Коридорный сидел на стуле, положив ногу на ногу, и читал книгу. Он был одет в форменные красно-голубые одежды и был молод, потрясающе молод. Розовощекий, с юношескими усиками, коротко стриженый. Когда я подошел к нему, он с достоинством встал и первым сказал мне: «Здравствуйте!», и тут выяснилось, что коридорный к тому же высоченного роста, почти с меня, да еще прекрасно развит физически. Любопытно, что может читать этакий боец? Приключения? Космические ужасы?

— Здравствуй, дружок, — сказал я ему. — Тут такое дело… Кто доставил багаж в мой номер? В двенадцатый-эф?

— Я, — скромно ответил он.

— Прямо из больницы?

— Из какой больницы? Нет, я только поднял чемодан снизу. В отель его доставило агентство «Наш Путь».

— К чемодану было что-нибудь привязано? Что-нибудь необычное?

— По-моему, нет. Только путевка.

— Что такое путевка?

— Ну, бирка с номером. Ее внизу выписывают. А что случилось, товарищ Жилов?

Он захлопнул свою книгу и положил ее на стул, готовясь немедленно принимать меры. На обложке значилось: «Шпенглер. Закат Европы. Том 2».

— Ничего серьезного, дружок, кто-то глупо пошутил. Откуда ты знаешь, как меня зовут? Мой портрет был на бирке?

Парень улыбнулся.

— Вы меня не узнаете?

Второй раз за день мне задали этот вопрос, и снова я ничего не мог ответить. Взглянув на розовощекого красавца повнимательнее, я понял, что его лицо и в самом деле кажется мне знакомым. Второй раз!.. Плохой признак, подумал я. А может, уже симптом?

— Сколько тебе лет? — спросил я.

— Восемнадцать.

— Ого, что ты читаешь! Шпенглер, Фукуяма, Ницше. Я в детстве, помню, читал что угодно, только не философские монографии. Первый том, очевидно, ты уже одолел?

— Я в детстве тоже читал что попроще, — возразил он. — Агриппу, Анкосса, Месмера, фон Райхенбаха. Пока не понял, что книги по оккультизму очень вредны. Не только тексты, но и сами книги, из бумаги и картона. Их создатели вовсе не делились своими знаниями с людьми, а преследовали иные цели.

— И тогда ты начал употреблять в пищу здоровые книги? Похвально. Закат Европы, говоришь…

Коридорный потянулся, легонько хрустнув суставами.

— Шпенглер, конечно, ошибался, утверждая, что роль европейской цивилизации в истории человечества полностью исчерпана, — сообщил мне этот милый мальчик. — Он забыл, к примеру, что Россия — тоже почти Европа, он не учел такую глобализацию всех процессов, при которой роль любого отдельно взятого континента становится ничтожной, он не мог предвидеть появление на карте Европы такого государства, как наше.

— Да, забавно, — покивал я ему. — Можно полюбопытствовать, что ты еще читаешь, кроме Шпенглера?

Он пожал плечами.

— Джойса, Фудзияму, Жилова…

— Достаточно, — сказал я. — Мне нравится твой список. Поразительный литературный вкус, даже оторопь берет. И какие произведения последнего из названных авторов ты успел освоить?

— Да все, наверное. «Круги рая», конечно. Потом — «Ревизия пространства», «Главное — человек»… Вы ведь приехали Фудзияму навестить, правда?

— Тебе и это про романиста Жилова известно? Еще немного, и я начну бояться здешних коридорных.

— Я просто с вашими друзьями случайно разговорился. С учениками Дмитрия Дмитриевича, вы понимаете? Они уже побывали у Подножья, как вы, русские, любите шутить, так что я не рискнул их попросить кое о чем…

— У меня много друзей, — согласился я. — И все, как на подбор, ученики Фудзиямы. Итак, ты о чем-то хотел попросить меня?

Мальчик помялся секунду-другую, зачем-то оглянувшись на свою книгу, смирно лежащую на стуле, и сказал:

— Простите, но я, пожалуй… В общем, ерунда все это.

— Ну, тогда расскажи мне, кто вон та пухлая пенсионерка в кружевных тапочках, которая перепутала спортзал с клубом для одиноких дам?

Он посмотрел.

— Честно говоря, не знаю, как ее зовут.

— Боюсь, конфуз может получиться, потому что мы с ней где-то уже встречались, — объяснил я ситуацию. — Пожилые дамы так обидчивы. Она кто, местная?

— Она из Австрии, это точно, — сказал коридорный. — С дочерью здесь отдыхает.

— С дочерью! — обрадовался я. — Надеюсь, мы соседи? Они тоже с двенадцатого?

Мальчик остро взглянул на меня и сразу отвел взгляд. Наверное, заподозрил вдруг, что мои расспросы имеют другую, неназванную цель. И, наверное, с ужасом подумал, как и все они тут, правдивые и правильные, что писатель Жилов — отнюдь не только писатель. Ну и пусть его. Взаимная симпатия, по счастью, не исчезла из нашего разговора.

— Я не знаю, с какого они этажа, — вежливо ответил он.

Двери лифта, всхлипнув, раскрылись. Выкатилась кругленькая женщина, затянутая в красно-голубую гостиничную униформу. В руках ее был роскошный букет желтых лилий. Окинув меня взглядом, полным кокетливого интереса, она неожиданно остановилась.

— Это вы? — восторженно спросила она.

— А как бы вам хотелось? — не сплоховал я.

— Вас показывали в новостях.

Я повернулся к коридорному.

— Спасибо за все, дружок, но мне пора. Ты уж извини, что я так и не вспомнил, где мы с тобой раньше встречались.

Он промолчал, ничего не ответил, он подождал, пока я войду в кабину лифта, и только потом уселся на свой стул, положив на колени Шпенглера, том номер два.

— Меня зовут Кони, — успела сообщить женщина, прежде чем двери сомкнулись.

Я вознесся на два этажа выше, в номер Вячеславина…

Братья-писатели, похоже, не скучали. На журнальном столике, и под столиком, и на подоконнике, и на ковре под ногами теснились бутылки разных форм, размеров и расцветок. Кремлевская стена. Великая китайская стена. И все были откупорены, опробованы, но ни одна не допита даже до половины. Пахло кислым — в гостиной явно что-то проливали. Еще пахло консервированной ветчиной. Вскрытая банка стояла здесь же на столике, выставив напоказ аппетитные розовые внутренности, с воткнутой в самое сердце пластиковой ложечкой. Одна из разинутых дверей вела в спальню — к несобранной постели, к мятым простыням и раскиданной одежде… Неряшливость как известно, это признак постоянной концентрации на чем-то гораздо более существенном, чем ничтожные подробности окружающего мира. Иван Вячеславин в этом смысле приближался к просветленным йогам. В смысле концентрации, естественно. И я с сожалением подумал, стараясь не озираться, что никогда мне не быть похожим на настоящего писателя. По крайней мере в быту. Потому что привычки бывшего космолаза — они как животные рефлексы, не дающие особи погибнуть, с ними не поспоришь. Никакой алкоголь не поможет, сколько ни пей.

— О, еще один классик, — сказал Вячеславин, подняв на меня тусклый взгляд. Похоже, хозяин номера был и в самом деле трезв, несмотря на бутылки. Чудеса.

— Здравствуйте, — встал Лазар Стайков, приветливо улыбаясь. Болгарин был высок, черен и носат — настоящий южный красавец.

— Общий привет, — сказал я. — Где бы мне разместиться, чтобы ничего не пролить?

Это я опрометчиво спросил, и Вячеславин не упустил случая ответить.

— Сильное все-таки у тебя воображение, — позавидовал я. — Чтобы я, с моими габаритами… Как ты себе представляешь этот процесс?

Он перегнулся через подлокотник, едва не выпав из кресла, и принялся сосредоточенно рассматривать этикетки, что-то выискивая.

— Не обращайте внимания, — посоветовал мне Стайков, усаживаясь обратно. — На вопросы «где» и «куда» он всегда реагирует одинаково, особенно если трезвый.

— Я тоже, когда вижу Вячеславина, всегда реагирую одинаково, — по секрету сообщил я ему. — Мне хочется немедленно написать правдивую книгу о писателях. Волна вдохновения накатывает.

Мы с гостем поулыбались друг другу. Очевидно, к атмосфере, царящей в номере, назовем это так, опрятный и гладкий Лазар был непричастен, поскольку до него здесь побывало некоторое количество других гостей. Вячеславин отвлекся, ткнув в его сторону пальцем:

— Если ищешь источник вдохновения, классик, хватай лучше этого чистюлю, не упусти шанс. Эпицентр.

— Он же не пьет. Какой из него источник вдохновения?

— Зато жадный, как габровец. Тебе нужна правдивая книга? Слушай. Товарищ Стайков сумел протащить через границу бутылку ракии — настоящей, не то что местное дерьмо! — и теперь прячет ее где-то в своих чемоданах, среди манжет и галстуков.

Иван с ненавистью толкнул ногой столик. Оглушительно зазвенело, стеклянный строй распался, нечто пахучее выплеснулось из горлышка на ковер.

— Что ж ты делаешь, свинья? — спросил я его.

— Не слушайте его, Максим, — сказал Стайков спокойно. — Нет у меня в чемоданах ни ракии, ни манжет.

— А почему он, кстати, не пьет? — продолжал Вячеславин. — Да только потому, что печень у него начала пошаливать, вот тебе и вся мораль.

— Я приехал сюда в том числе с надеждой подлечиться, — грустно сознался гость. — Чего уж скрывать. Ходят слухи, будто здесь все выздоравливают.

— Немые начинают ходить, — процитировал Вячеславин себе в нос. — И даже писать правдивые романы… В самом деле, классик, почему бы тебе не обессмертить кого-нибудь из нас? Мне понравилась эта идея. Самого себя сделал литературным персонажем — позаботься о товарище.

— Беру вас обоих, — принял я решение. — Одного поместим в светлое будущее — пусть они там знают, что алкоголики неистребимы, а другого в мрачное прошлое, чтобы было из кого выбивать проклятую интеллигентность.

— Где же ситро? — с отчаянием в голосе сказал Иван. — Куда же я его сунул?..

В номере ненавязчиво работал видеоприемник — на пониженных тонах. Горел стереоэкран, по комнате метались сюрреалистические краски. А также запахи нагретого асфальта (надеюсь, смеситель был с разрешенным типом наполнителей). Шел экстренный выпуск новостей, прямо с улицы, с места событий. Кто-то солидный, потеющий от ответственности, торжественно обещал, что нанесенный ущерб будет возмещен всем пострадавшим; кто-то рангом пониже едва не бился в истерике, доказывая, что такого безобразия в здешнем раю просто быть не может, ибо даже в досоветские времена, во времена животной анархии, подобных издевательств над здравым смыслом не случалось! Сначала — откровенно бандитская вылазка на площади перед железнодорожным вокзалом, от которой общественность до сих пор не успела оправиться, и вот теперь нападению подвергается уже сам вокзал! Заколдованное место. Как хрупок, оказывается, сложившийся порядок вещей — нам всем ни на секунду нельзя об этом забывать…

— Тебя на границе тоже потрошили? — вдруг спохватился Вячеславин, вывернув на меня бледное лицо. — Водку отняли?

— Подожди, дай послушать, — попросил я его.

Послушать было что. В самом деле, редкостный выдался денек. Снова вертолет упал с небес — огромный, десантный, жуткий. Ровно в полдень. Высадилась свора неопознанных подонков, одетых в форму местной полиции, оцепила вокзал, ворвалась в камеры хранения, — пришельцев-оборотней, похоже, интересовали именно вокзальные камеры хранения и ничто другое, вот такой странный объект для атаки, — багажные ячейки были вскрыты все до единой, а хранившиеся в них вещи изъяты и погружены в вертолет, попросту говоря, украдены. Грубо и нагло.

— Они тут все утро твоей мордой телевизор украшали, — позлорадствовал Вячеславин, обнаружив наконец свое ситро (бутылка закатилась под кресло). — Свинья грязь найдет. Кстати, хочу тебя обрадовать, Жилов, из твоей затеи может выйти толк.

— Из которой?

— Чтобы написать правдивую книгу о писателях, надо стать, во-первых, старым, во-вторых, занудой. Как ты.

Очевидно, он уже понял, что вожделенной водки от меня тоже не дождется, и оттого был желчен. Человек потерял всякую надежду. Жалкое зрелище.

— Бога ради, Лазар, объясните, — обратился я к Стайкову, — почему этот урод трезвый? При таком-то изобилии?

— «Бога ради»… — скривился Вячеславин. — Лексикон. Коммунисты хреновы… Космолазы…

Лазар Стайков ответил:

— Все алкогольные напитки местного производства в обязательном порядке содержат аналептические нейтрализаторы. Обратите внимание на рекламу на этикетках… — Он взял первую попавшуюся бутылку и отчеркнул что-то пальцем. — Угнетающее действие на центральную нервную систему значительно ослаблено. Кроме того, присутствует целый букет ферментоидных присадок, специальным образом корректирующих обменные процессы.

— Специальным образом? — спросил я.

— Метаболизируется до девяносто восьми процентов этанола, а не девяносто, как обычно. Неокисленные метаболиты выводятся практически полностью, в мозг не попадают. Вы, конечно, знаете, что эта пакость откладывается именно в мозг и держится там до двух-трех недель, загромождая сознание…

Я опять спросил:

— А зачем в таком случае надо было загромождать помещение?

— Он не успокоился, пока все не перепробовал, — улыбнулся мне Стайков.

— Профессора, — с отвращением сказал Иван. — Всё знают. Ненавижу.

Видеоприемник, между тем, продолжал вещать. Юная фея европейского эфира, благоухая жасмином, взволнованно рассказывала о том, что потрясшая умы и души сенсация таки состоялась! Несколько внеземных обсерваторий нашли и сфотографировали небесное тело, орбита которого лежит далеко за пределами Плутона. Таким образом, открытие, сделанное астрономами Новопулковской обсерватории полностью подтвердилось — обнаружена новая, десятая планета Солнечной системы. У нас теперь на целую планету больше! — радовалась дикторша, как дитя… Я уже знал эту новость: наслушался в «Экспресс-люксе», пока ехал сюда. И впрямь сенсация. Новопулковская обсерватория расположена на Церере и укомплектована в основном молодыми ленинградскими астрономами — вот такая дополнительная радость. Как не возгордиться от этого приятного сюрприза?.. Ощущая заслуженную гордость, я подошел к окну и выглянул. Вид отсюда был ничуть не хуже, чем из моих апартаментов. Фантастическое нагромождение цветных пятен — точно, как на картинах экспрессионистов.

— К Дим Димычу торопишься? — подал голос Вячеславин. — К нему сегодня Слесарек пошел, имей в виду.

— Нет, в банк, — сообщил я в стекло.

— Ага, денежки менять, — обрадовался он. — Могу дать один адресок. Там, в отличие от ихнего банка, тебе обменяют на рубли столько местных денег, сколько унести сможешь.

— Правда, по полуторному курсу, — с сожалением добавил Стайков. — За все надо платить.

Я повернулся к ним.

— Зачем? — удивился я.

Они переглянулись.

— Он еще ничего не знает, — сказал Стайков Вячеславину.

— Теленок.

— Невинный младенец.

— Ты думаешь, не стоит лишать его невинности? — Иван откинулся на спинку кресла (нога на ногу, руки за голову) и оценивающе оглядел меня сверху донизу. Долгий это был процесс, я даже заскучал. — Я все-таки скажу, — решил он. — Когда вам, классикам, захочется насовать себе под подушку мятых банкнот местного образца и вкусить свою порцию кайфа, бегите в район площади Красной Звезды. В одном из тамошних переулков прячется штаб-квартира партии Единого Сна. Адрес я не помню, но ищущий да найдет. Обратитесь непосредственно к председателю по фамилии Оленин, и вам помогут обрести долгожданное счастье…

Приятно было наблюдать, как в человеке прорастает интерес к жизни. А то ведь совсем было человек зачах. Я вопросительно посмотрел на Стайкова, но тот лишь подмигнул мне в ответ.

— Владислав Оленин? — спросил я их обоих.

— Какая разница? — фыркнул Вячеславин, потягиваясь. — Кажется, да. Мы ходили к нему не по имени-отчеству величать, а незаконную финансовую сделку совершать.

— Он из России?

— Конечно, — сказал Стайков со странной интонацией. — Помогает землякам, чем может. Партию, вот, основал. «Единого Сна» называется.

Непонятно было, шутят они или нет, а если шутят, то почему мне не смешно. С Вячеславина что взять — он самого себя в перьях вываляет на потеху благодарной публики… Владик Оленин, подумал я. Владислав Карлович. Еще один знакомый в этой сказочной стране, еще один призрак, явившийся из Космоса, чтобы в который раз напомнить о неразрывной связи мертвого и живого. «Хрущев», помнится, возил на Деймос этому самому Оленину продукты и оборудование, пока тот не проворовался…

— Боюсь, счастье мне не поможет обрести даже Единый Сон, — я вздохнул. — Даже вечный.

Очень не хотелось покидать эту академическую компанию, но пора было и честь знать. Прежде чем пуститься в обратный путь по ковру (как бы чего не обрушить!), я снова выглянул в окно. Взгляд мой случайно упал вниз, на площадь перед отелем. И я вдруг с удивлением обнаружил, что дорожки и газончики, если посмотреть на них сверху, складываются во фразы.

НЕ МОЖЕШЬ КУПИТЬ — ПОПРОСИ. НЕ МОЖЕШЬ ПРОДАТЬ — ПОДАРИ.

Вот что там было написано.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Филиал Национального банка занимал отдельное помещение на первом этаже, сразу рядом с лифтами. Войти можно было как с улицы, так и прямо из гостиничного холла. К сожалению, офис оказался закрыт на проветривание, о чем извещала вежливая табличка на стеклянных дверях, и я решил подождать.

Здесь было где ждать. Холл впечатлял. Живая изгородь высотой в половину моего роста разделяла пространство на многочисленные зоны отдыха, а также указывала путникам кратчайшие проходы — к лифтам, к стойкам администрации, к бару, — превращая таким образом первый этаж в странное подобие лабиринта. Центральную часть украшал компактный водоем — с фонтаном и кувшинками (очевидно, выполнял функцию увлажнителя). Плетеная мебель причудливых форм подчеркивала растительный характер дизайна. Пол был уложен метлахской плиткой, какую еще в Древней Греции использовали при возведении дворцов и храмов, причем, мозаичный узор был настолько тонок, что вставший на пороге гость замирал на мгновение, полагая, что под ногами расстилаются гигантские роскошные ковры…

Насчет метлахской плитки мне все разъяснил менеджер, которому Вивьен Дрда сдал меня с рук на руки. Этот улыбчивый клерк, по-детски гордившийся местом своей службы, ввел невежественного дикаря в курс дела, прежде чем расстаться с ключами от номера. Упросил, чтобы я самолично потрогал плитки, даже присел на корточки рядом, завершая краткую лекцию: «…Очень прочный материал, но главное, очень гигиеничный, это ведь главное, согласитесь…»

Менеджер и сейчас находился на посту, излучая готовность решать любые проблемы. Я посмотрел на него, размышляя о том, кто выписывает бирки к чемоданам постояльцев. А также о том, кто отправляет чемоданы по номерам. Спросить? Из грузового лифта как раз вышли два носильщика с бэджами «Наш Путь» на груди — загорелые, молодые, в ослепительно белых одеждах. Через плечо переброшены ремни, на которых закреплен многочисленный багаж, и еще в руках по сумке. Рождественские елки, а не люди.

— Ты сегодня опять к хрусташам в гости? — интересовался один.

— Энергетика должна быть энергичной, — отвечал второй, посмеиваясь.

— Почему на своем горбу, парни? — послал я носильщикам в спину. — А как же средства малой механизации? Где пневмотележки, где треножники?

Они остановились на минутку.

— Зачем тележки? — оглянулся один. — Вяло. Без пользы.

Второй был более многословен:

— Вы не беспокойтесь, мы дозируем нагрузку. Желаем вам здоровья.

Они пошли дальше, сосредоточенно дыша через нос, с каждым шагом, очевидно, набираясь все большего и большего здоровья, и мне вдруг стало завидно, ведь это так удобно: ты укрепляешь свой дух и тело, а тебе еще и деньги за это платят (или они корячились бесплатно?), и вдруг тоже захотелось навесить на себя целебный груз, чтобы иметь право шагать с ними рядом, но тут меня отвлек бар…

Ниша бара располагалась в центральной части холла, чуть дальше фонтана, напротив видеотумбы. Что за фильм транслировали, не имело большого значения, потому что внимание мое сконцентрировалось на одном из зрителей. Человек был слишком увлечен своим бокалом, чтобы проявлять хоть какой-то интерес к происходящему в холле, да и передача, как видно, мало его занимала, потому что едва я взглянул в его сторону, он крутанулся на табурете и принялся что-то обсуждать с барменом. Однако успел все-таки показать мне свое лицо.

Это был метис-мексиканец, персонаж Джека Лондона, который торчал ранним утром на привокзальной площади, выбрав в качестве наблюдательного пункта уличное кафе. Опять, надо полагать, случайная встреча. За кем этот человек наблюдал сейчас?

Менеджер вдруг заметил меня и помахал мне рукой, выбираясь из-за стойки.

— Как кстати, — подбежал он в полном восторге. — Вам только что прислали. Вот… — Он протянул заклеенный пакет и неожиданно козырнул.

Кто же козыряет с непокрытой головой, мысленно ответил я ему. Хотя бы казенную панаму надел, дружок, хотя бы чепчик у мамы попросил… Он собрался исчезнуть, не дожидаясь благодарности, но я остановил его:

— Милейший, не сочтите за труд. Видите — вон там, в баре? Роскошный индеец, который не дает бармену заснуть на рабочем месте…

— Господин Паниагуа? — заулыбался менеджер.

— Хочу с ним познакомиться, — сказал я по секрету. — Он ужасно похож на моего друга из Аризоны, недавно погибшего.

— Дон Феликс прибыл к нам из Гватемалы, — мягко возразил менеджер. — Ученый-этнограф.

— Этнограф — это великолепно, — согласился я. — Решил изучить закат европейской цивилизации, пока есть что изучать?

— По моим сведениям господин Паниагуа специализируется на индейских культурах, — сказал он значительно. — Вы удивитесь, но у нас здесь существует научно-просветительский клуб под названием «Новый Теотиуакан», который организовали выходцы из Центральной Америки. Я бывал на их лекциях, любопытства ради.

— И что?

— Любопытство удовлетворил. Говорят, у них самая богатая шаротека в городе, уникальная коллекция. Рекомендую записаться. Вы, простите, знаете, что такое Теотиуакан?

— Древний город, гнездо Пернатого Змея, — ответил я и протянул ему десятку. Увы, других чаевых, кроме как в рублях, давать я пока не мог.

— Ну что вы! — смутился клерк, зыркнув по сторонам глазами. — Бога ради, оставьте. Мне приятно беседовать с образованным человеком, просто беседовать, — восторг его превратился в ликование. — Так пойдемте, я вас познакомлю.

— Обязательно, — с энтузиазмом сказал я. — Только, знаете, сначала я навещу отделение вашего банка, а то, как видите, кроме рублей у меня ничего нет. Какое нынче знакомство без денег? — Я подмигнул ему, он подмигнул мне, и мы стали друзьями. — Я к вам еще подойду, — пообещал я. — Дон Феликс ведь в нашем отеле проживает?

— Господин Паниагуа живет не в отеле, — сказал мой новый друг с сожалением. — Наша кастелянша — его племянница, поэтому он здесь часто бывает, пользуется бесплатными услугами. Или вот, как сейчас, употребляет наш фирменный кислородный коктейль. Кстати, имейте в виду, что в этом скромном с виду баре готовят лучший в городе кислородный коктейль…

На том мы и расстались.

Я неспешно двинулся по холлу, разглядывая переданную менеджером почту. На пакете ничего не было написано, ни сзади, ни спереди, ни сбоку. Ни даже снизу. Я вскрыл пергамент, но обнаружил внутри только брошюру без названия, с тисненым на обложке государственным гербом. Это был ведомственный телефонный справочник, обещанный мне Дрдой.

— Мичманы не лгут, — сказал я, листая голубого колера страницы. Телефон Стаса нашелся легко, именно в той графе, где следовало искать. Председатель Совета директоров Национального банка. Расстегай по имени Бляха. Надо же. Стас, который пил чистый спирт, не разбавляя, не закусывая и не пьянея, который в аптеке спрашивал предохранители с усиками, а в радиомагазине — презервативы на 5 миллиампер, который, прежде чем сделать из наглеца отбивную, всегда успевал снять очки и сказать: «Я без очков плохо слышу…»

Я вытащил из нагрудного кармана пульт телефона, подключился к городской линии и набрал номер.

— Пожалуйста, господина Скребутана.

— Кто его спрашивает? — поинтересовались на том конце. Приятным женским голосом.

— Максим из Ленинграда. Так и передайте, он поймет.

— Председатель сегодня болен, — виновато ответила она. — У вас срочное дело?

— Мое дело до завтра подождет, — сказал я беззаботно. — Если не ошибаюсь, день рождения у председателя завтра, а не сегодня.

— Вы попробуйте еще позвонить, может, придет попозже…

Разговор иссяк. Болен, подумал я. Хоть кто-то плохо себя чувствует в этом царстве эталонов, хоть кто-то с отклонениями отыскался, а впрочем, жаль, что этим несчастливцем оказался именно мой Стас.

Носильщики возвращались от лифтов за новой порцией багажа. Я отошел в сторону, чтобы не стоять на пути «Нашего Пути», и сел на один из плетеных диванов. Сиденье, как ни странно, было упругим, удобным.

— Вы знаете, что сегодняшней ночью опять намечается шествие бодрецов, — отчетливо произнесли за моей спиной. Я оглянулся. Сзади как раз была живая изгородь, разрезавшая холл на правильные геометрические фигуры.

— Когда же примут закон о тишине? — горестно вопросил второй голос.

И я перестал прислушиваться. Наверное, там был точно такой же диванчик, что и здесь. Наверное, люди отдыхали, скрашивая минуты светской беседой.

Помимо рабочих телефонов в справочнике были и домашние. Старательно разогревая в себе сочувствие (человек болен как-никак), я выставил на пульте новые цифры, но весь мой огонь ушел в дым. Дома у Стаса не ответили. Космическая пустота. Я — бывший космолаз, пустоты не боюсь, тем более, космической, я не поленился повторить вызов, но — в дым, в дым мои горячие порывы!

Невидимые отдыхающие по ту сторону кустов продолжали вполголоса общаться:

— …Слышали, что сюда Жилов приехал?

— Который всю эту кашу заварил?

— Он, он. В новостях показывали.

— Воистину, нет предела человеческой наглости…

Мне отчего-то захотелось привстать. Или, к примеру, раздвинуть кустики и посмотреть в щелочку. Простое любопытство, ничего личного. К счастью, меня отвлекли, а то бы не выдержал, ей-богу.

Кругленькая пухленькая симпатяшка в комбинезоне красно-голубых тонов подкатила к дивану.

— Я — Кони, — заговорщически сообщила она и присела рядом. — Помните меня?

Я помнил, но скорее не ее, а букет желтых лилий. Это была та самая сотрудница отеля, с которой я столкнулся полчаса назад у лифта, только сейчас женщина несла не лилии — что-то иное, что-то совершенно удивительное. Тоненькие изломанные стебли были усыпаны нежными белыми цветочками в столь большом количестве, что растение в ее руках походило на облако, на кружевную дымку, на воздушное платье невесты.

— Вы, пожалуйста, не сердитесь, — попросила она. — Я, наверно, помешала? Понимаете, около часа назад я услышала… Случайно, когда в оранжерее была. Оранжерея — это на крыше. Жаль, я сразу не сообразила с вами поговорить, а тут увидела, что вы отдыхаете, и подумала: если не сейчас, то когда?

Слова сыпались из нее, как фасоль из дырявого пакета — неудержимо и звонко.

— Лучше поздно, чем еще позднее, — согласился я.

Женщина вдруг огорчилась:

— Вы все-таки рассердились? Но ведь я должна вам все это рассказать… — Она замолчала.

Не сердился я, боже упаси, просто моя нежданная собеседница оказалась слишком напряжена, чтобы увидеть безобидную иронию. И тогда я решил помочь ей расслабиться.

— Что вы делали в оранжерее? Загорали, конечно?

— Загорать вредно, — машинально возразила она.

— Тогда гадали на ромашке?

Женщина улыбнулась. Хорошая у нее была улыбка, искренняя.

— Я работаю аранжировщицей цветов, — объяснила она. — Должность такая.

— Вот оно что, — произнес я, наклонился и понюхал чудо природы в ее руках. Пахло свежескошенной травой, а вернее сказать, ничем особенным букет не пах. — Красивая у вас работа, Кони. Как вы сами.

Она покраснела и затеребила рукой кулончик на своей шее. Это была Молящаяся Дева, вырезанная из черного дерева и подвешенная на тонких кожаных тесемках.

— Спасибо. Так вот, насчет тех двоих сеньоров. Понимаете, я была не в самой оранжерее, а в кондиционерной…

— Вы аранжируете цветы в кондиционерной? — догадался я.

— Нет, там я… — Она потупила взор, отчего-то засмущавшись. — Вы никому не скажете?

— Смотря что. Если, например, речь о тайном изготовлении самогона из лепестков черных орхидей, то ничего не могу обещать. Грех скрывать такие хорошие новости от друзей.

На этот раз улыбнулся я один.

— Никак не получается бросить курить, — шепотом призналась толстушка. — Глупо, правда? Прячусь в своей норе, чтоб никто не видел. Хорошо хоть, эта дурная привычка не мешает мне… ну, вы понимаете, о чем я…

Разумеется, я понимал с трудом. Я просто ждал. Упоминание о «двоих сеньорах» мгновенно разбудило омерзительного человечка в моей голове, задремавшего было от райской скуки, но я пока не давал ему слова. На что я надеялся, затягивая разговор?

— А как насчет других вредных привычек? — с ответной доверительностью сказал я. — Видите ли, я новичок. Боюсь, в повседневной жизни я позволяю себе некоторые излишества…

Она печально покивала.

— Да, излишества — это проблема. Удержать здоровье позволяет только норма, спасительная норма. Но то, о чем мы с вами сейчас заговорили, не имеет прямого отношения к образу жизни. Гораздо важнее готовность человека. — Она постучала пальчиком по своему лбу. — Вот здесь. Если человек готов, у него получится.

— И у вас… — я задохнулся от восхищения. — Получилось?

— Посмотрите на меня, — сказала она, заложила руки за голову и выгнула спину на манер профессиональных фотомоделей. — Вы не поверите, но за последние годы я невероятно похудела. Страшно рассказывать, какая была раньше. А теперь обмен веществ полностью восстановился, лишние углеводы в организме не задерживаются и в жиры не превращаются, никакие диеты давно уже не требуются. Что меня спасло? — Женщина перекрестилась ладонью — слева направо, как истинная католичка. — Благодарение Богу, у меня получилось.

В голосе моей собеседницы на миг вспыхнуло и погасло ликование. Что именно у нее получилось? Я поостерегся уточнять. Не люблю, когда мне дают пощечины, даже если это от чистого сердца. «Опять она плохо спала, опять ее предали сны…» Профессиональный нейрофизиолог, коим является супруга лейтенанта Шиллинга, всего лишь услышала глупый стишок… и чем закончилось?

— Стало быть, в кондиционерной курить не возбраняется, — вернул я разговор в исходную точку.

И женщина вспомнила, что подошла ко мне неспроста. Лицо ее, освещенное внутренним светом, сразу погасло. Она тихо сказала:

— Я, когда курю, отключаю аппаратуру, а дым выпускаю прямо в фильтровочную камеру. Если бы я вентиляторы не обесточила, то ничего бы не услышала… А эта парочка, наверное, выбрала оранжерею, потому что днем у нас никого не бывает. Встали за стойкой с клематисами, чтобы их не видно было. Там как раз одно из окон воздуховода спрятано, они этого не знали…

— Вот что, милая, давайте-ка мы с вами тоже встанем, — прервал я ее.

Цветочница послушно поднялась следом за мной. Встав, я посмотрел назад — все-таки не отказал себе в удовольствии, — как бы ненароком заглянул за растительную изгородь и обнаружил по ту сторону кустов двух старичков в форме национальной гвардии, смирно лежащих на топчанах. Форма была устаревшего образца. Поймав мой взгляд, ветераны дружно улыбнулись мне в ответ. Выдержка старых вояк не подвела. Очень доброжелательные такие старички, как и все в этом сказочном мире — доброжелательные в квадрате, чуткие в кубе. Но были ли они искренни? И что является бóльшим насилием над человеком, показная воспитанность или искренняя неприязнь?

А потом я заметил Инну.

Мой бывший начальник спускался по главной лестнице, напряженно глядя себе под ноги сквозь толстые стекла очков. Инна Ведовато собственной персоной, служебный позывной «Дуче». Вечная трость, вечная глянцевая лысина. Живот, едва не выпадающий из брюк. Двигался он так, будто боялся упасть, и вообще, был он какой-то придавленный, сгорбленный, нездоровый, никак не вписывался он в общую идиллическую картину. Эк его согнуло, моего несгибаемого шефа, с жалостью подумал я. Да, сильно он постарел. Вот самое точное слово — постарел… Итак, Инна тоже оказался здесь. Это было потрясающе. Человек, стоящий на краю отставки, приезжает в рай за утешением. Или у него командировка? Опять Планета проявляет интерес к этому оазису, перепаханному под новые посевы? И где в таком случае Эдгар Шугарбуш, где их вездесущая тень, накрывшая с некоторого времени весь оперсостав Матки? Нет, потрясающим было не это, это как раз было банальным — сплетение интересов, подлый расчет, благородное недомыслие, — не то, не то. Но что тогда?

Было ощущение, будто кто-то выдернул всех моих прошлых знакомых за шкирку и нарочно закинул сюда, чтобы меня потешить. Вот и Дим Димыч сюда переселился. Зачем? Бред, как известно, заразен, переносчиками являются простые человеческие слова. Тот сумасшедший возле вокзала, который тоже был моим знакомым, сказал: «Я во всем виноват», — тем самым втянув меня в этот спектакль, ибо чужую вину я принимаю только в доказанном виде; он же сказал мне: «Вы космолаз, вы все поймете правильно», но пока я понимал лишь то, что всякая потеха имеет свои границы, и что теперь я не смогу успокоиться, пока не выйду за эти границы…

А потом Инна увидел меня.

И ничего не произошло. Он направлялся в ресторан, поэтому наши пути никак не могли пересечься. Мы не подошли друг к другу, не пожали друг другу руки, не пожелали здоровья. Обменялись короткими взглядами — и все. Он был из тех, кто пытался оставить меня в Службе, вернее сказать, он был единственным, рискнувшим вступиться за предателя. Не знаю, чего это ему стоило. Да вот хотя бы того, что начальником над ним сделался мистер Шугарбуш, а не кто-то другой. Инна, как передали мне позже, считал меня лучшим своим сотрудником, хотя, никогда не говорил мне этого в глаза. И вот теперь мы даже кивка друг друга не удостоили. Очевидно, старик так и не смог мне простить, что я оказался не таким, каким он меня придумал. А я? Чего я не мог им всем простить?

— Посидим в рекреации? — спросила Кони, тревожно заглянув мне в глаза.

— Где-где? — испугался я.

Она показала на ближайшую зону отдыха, которая была свободна.

— Так в Академии говорят, — пояснила она. — Много словечек оттуда гуляет.

— Гуляет — это прекрасно, — сказал я и взял женщину под локоток. — Но мы пойдем своим путем…

Я повел спутницу в направлении видеотумбы, двигаясь так медленно, как это возможно, и ловко превратил беседу в скрытый опрос. Впрочем, я давно это сделал — незаметно для самого себя. Кого обманываю? Давно уже разговаривал не я, а мой изголодавшийся напарник, прогрызший лабиринты у меня в голове. Голова была подземельем, из которого тянуло сыростью и смрадом, там жил уродливый карлик, имя которому — навыки оперативно-розыскной деятельности. Это маленькое коварное существо функционировало по своим правилам, независимо от воли и желаний большого Жилова, поэтому еще вопрос, кто из нас был большим, а кто маленьким. Пока он работал за меня языком, сам я осматривался, придирчиво изучая обстановку. Других моих знакомых, к счастью, поблизости не наблюдалось, никто и ничто не мешало опросу в форме беседы…

— Они что-то против вас замышляют, — совсем неслышно сказала Кони, чуть не подпрыгивая от важности момента. — Что-то очень плохое.

— Почему вы так решили? — спросил я.

Цветочница на секунду потерялась.

— А зачем было прятаться? — прошептала она с возмущением. — Сначала всю оранжерею осмотрели, даже в подсобку заглянули! Что им в подсобке было нужно? Ящики, горшки, садовый инвентарь?

— Может, это любители особых запахов? — предположил я. — Бывают и такие.

Она тихонько хмыкнула.

— Это точно, там еще коробки с удобрением хранятся… В кондиционерную, кстати, тоже подергались. Я, когда курю, всегда запираюсь, а они подумали — никого нет. Ругались шепотом, торговались о чем-то. Очень плохо было слышно… — Женщина вдруг зажмурилась от ужаса. — По-моему, они хотят вас похитить.

— Кто — они? — спокойно сказал я.

— Сеньор Ангуло.

— А второй?

— Не знаю, — огорчилась она.

— Сеньор Ангуло — это кто?

— Какой-то военный.

— Если можно, — попросил я, — расскажите подробнее о том, что вас так встревожило…

Видеотумба переключилась на первый европейский канал с их нескончаемыми новостями, в которых, разумеется, речь по-прежнему шла о Десятой планете. Объемная фигура некоего умника в свитере и джинсах парила (с указкой в руке) на фоне звездного неба. Очевидно, это был один из героев-астрономов. Он изъяснялся по-английски с ужасным ленинградским акцентом. Оказывается, новое небесное тело было открыто совершенно случайно. Знаменитый новопулковский мульти-рефлектор (многозеркальный телескоп последнего поколения) нацелился было понаблюдать за квазаром PKS 2000-330… и не нашел его. Один объект был закрыт другим. Маленькое галактическое затмение. Этот второй объект почти не отражал видимое излучение, поэтому первые его изображения были получены только в инфракрасном свете. По той же самой причине провалились и все предыдущие попытки поиска небесных тел за пределами орбиты Плутона, начиная от масштабной программы американца Томбо в 60-х годах прошлого века, и кончая последними, предпринятыми из внеземных обсерваторий. Впрочем, эта сказочная история уже устарела, дорогие земляне! Теперь можно громко, на всю Солнечную систему объявить: русским парням удалось снять полный спектр Планеты Номер Десять! Отдельное спасибо цейсовским умножителям, позволившим поднять чувствительность оптики на запредельную высоту! И пусть видимая часть спектра ничтожна — все равно ценность этой информации фундаментальна!..

Мы неумолимо приближались к бару с отдыхающим там господином Паниагуа. Не знаю, нервировало ли гватемальца наше перемещение по холлу, но затылок его ничего не выражал. «Итак?» — крепче прижал я свою спутницу к себе. Что ее встревожило? Например, такое редкое слово, как «Жилов»! Как ни переводи, на любом языке все равно получишь «Жилов», не правда ли? Сеньоры вставляли эту русскую фамилию едва ли не в каждую фразу. А как расценить яростный стон «¡Solo de vivo!», который господин Ангуло вколотил в своего приятеля? Это по-испански, означает — «только живым». Поймав кусочек испанской речи, Кони чуть сигаретный дым не проглотила, настолько странным ей показалось услышанное. Или еще: «Cambiamo el carro», то есть «автомобиль мы заменим»… Разве могла она, ответственная во всех отношениях женщина, не подойти и не поделиться с Жиловым своими сомнениями? Особенно после репортажей о происшествии на вокзальной площади, которые произвели на нее сильное впечатление…

— Мой отец увлекается вашими книгами, — добавила Кони так, будто это оправдывало ее поступок. — Сама-то я, к сожалению, не люблю читать.

— Сколько лет вашему отцу? — поинтересовался я.

— Семьдесят три.

Ничего себе, подумал я. А тебе тогда сколько, пышечка? Я посмотрел на собеседницу гораздо более внимательно, чем того требовали приличия. Выглядела она на двадцать пять, никак не старше. Очередная ведьма без возраста? Я бросил наугад:

– ¿Comprende Usted el español?[3]

— Olvidar la lengua materna es un pecado,[4] — несколько обиженно ответила она. — Мои родители из Картахены, а фамилия наша Вардас.

Паниагуа на пару со своим соседом по стойке, между тем, одновременно снялись с насиженного места и пошли к выходу из отеля. Траектория их пути на мгновение пересеклась с нашим. Моя спутница примолкла, умница, зато дон Феликс, наоборот, и не подумал уменьшить мощь своего баритона. Он вещал хорошо поставленным учительским голосом:

— …Из испанцев только Кристобаль де Олид серьезно воспринял россказни насчет чудодейственной реликвии, потому и сбежал от Кортеса. А вовсе не потому, что он был свидетелем резни в Темпло-Майор. Реликвию Кристобаль не нашел, был пойман и казнен Кортесом за измену, а свиток его отправился кочевать по рукам…

Когда они удалились, я сказал:

— Вторым был случайно не этот господин?

— Какой? — не поняла Кони.

— Тот, который мимо нас прошел. У которого здесь племянница работает кастеляншей.

Она фыркнула.

— Феликс? Нашли племянницу! Феликс — видный мужчина, так зачем же, прости Господи, скрывать то, что всем в гостинице известно? Племянница!

— Короче, не он, — подытожил я. — А жуткий сеньор Ангуло? Тоже здесь племянницу имеет?

Опять она сильно разволновалась.

— Как вы думаете, мне заявить в полицию?

— Я заявлю сам, не волнуйтесь, — сказал я ей. — Все будет хорошо, chiquita.[5] Когда вы заканчиваете работу?

— Оранжерея закрывается в восемь.

— Того, второго, сможете узнать в лицо? Или по фото?

Она молча кивнула. Несколько мгновений мы смотрели друг на друга. Наши головы находились на разных этажах: женщина еле-еле доставала мне до груди. Ей было очень жалко уходить.

— Последний вопрос, — сказал тогда я. — Что это у вас в руках?

— Гипсофилы, — сказала она кокетливо. — Никогда не видели таких цветочков? Идеальный компоновочный материал. Это у меня однолетние, а бывают еще многолетние, цветочки у них помельче и ворсинками покрыты, как будто махровые… Вы точно обратитесь в полицию?

Я тяжело вздохнул.

— А куда денешься? Иначе, я подозреваю, вы поднимите на ноги и Верховный Совет, и ООН.

По-моему, она была удовлетворена, если позволено так выразиться. Она ушла, не оглядываясь, бережно неся свои гипсофилы. Я проводил взглядом аппетитную фигурку, затянутую в красно-голубую униформу. Посмотреть женщине вслед — хороший способ проконтролировать окружающую обстановку, однако ничто не изменилось в холле, не сместилось как бы случайно с мест. Не дрогнули ничьи головы, не задвигались ничьи губы. Если за мной и следили, то делали это на высоком техническом уровне, в чем лично я не видел никакого смысла.

*****

Банковское отделение давно уже открылось, внутри был народ. Проветривание помещений благополучно закончилось, как и вентиляция моих мозгов. Я повернулся и прошел сквозь вертушку внутрь…

Офис ничем не отличался от тысяч похожих заведений, разбросанных по всему свету. В одном из окошечек я получил документ, озаглавленный: «Закон о денежном обращении», — вместе с просьбой ознакомиться и подписать, — а также совет изучить материалы на стендах. Я начал со стендов, в результате чего выяснил, что денежная единица, имеющая хождение в данной стране, называется динаром (это я знал и раньше), что один динар равен десяти дуатам или ста сантимам (об этом я догадывался). Но вот о чем я не знал и не догадывался, так это о том, что суммы, подлежащие обмену, строго ограничены. Причем, все зависит от статуса клиента. Судя по специальной таблице, я подходил под определение «турист первого дня». Подобная практика была по меньшей мере странной, ибо каким образом, черт возьми, они тут добиваются устойчивости собственной валюты, если ограничивают ввоз чужой? Впрочем, сумма, на которую я мог претендовать, полностью меня устраивала, тем более, что через пару дней я переходил в следующую категорию клиентов. Любопытно, что наивысшим приоритетом при обмене наличных денег пользовались инвалиды, а также лица, страдающие тем или иным хроническим заболеванием, чей недуг был подтвержден соответствующим документом.

— Справочку и купить можно, — пробормотал я. — На что они рассчитывают?

— Не всякая справочка годится, — тут же последовал отклик. Я посмотрел через плечо. Сзади пристроился некто, сосредоточенно дыша мне в рубашку. Плюгавый мужичок в гавайке и шортах — он выписывал что-то из таблиц себе в блокнот.

— Да? — вежливо спросил я.

— Вы новенький, — сказал он, не глядя на меня. — Еще полны надежд. Это очень трогательно, поэтому я объясню. Законную силу имеет только справка, подтвержденная в одном из местных лечебных учреждений. Никакую другую банк не примет.

— И что это меняет? Купим у местных.

— Когда врачи избегают врать даже по долгу службы, даже из чувства сострадания к пациенту, неужели вы думаете, есть шанс, что они сделают это за мзду?

— Спасибо, — сказал я ему. — Надеюсь, у вас с надеждами тоже все в порядке.

Он промолчал. Взгляд на меня он так и не поднял. Я отошел, уселся за столик и положил перед собой «Закон о денежном обращении».

Возле окошка с надписью «Кассир» разгорался маленький скандал. Клиент требовал, чтобы ему выдали положенную сумму (отнюдь не скромную по моим меркам) непременно мелкими купюрами. «Имею право», — тупо повторял он. Очевидно, это был турист НЕ первого дня. Нужного количества мелких денег в кассе не оказалось, так что клерк с позором удалился в сокровищницу за пополнением, а все прочие вынуждены были ждать.

Борцовского вида крепыш, расположившийся за столиком напротив меня, оторвался от созерцания своей чековой книжки.

— Глупец, — меланхолично произнес он. — Думает, чем больше бумажек под подушку положит, тем красивее сны увидит.

— А на самом деле… — подбодрил я его.

— На самом деле, сэр, количество не переходит в качество, и не надейтесь. Все наоборот. Хочешь хапнуть больше — значит, алчный, значит, ничего у тебя не получится… — Глаза собеседника гневно сверкнули, выдав истинные его чувства.

Ага, подумал я, в их рай, оказывается, не только лжецам путь заказан.

— Почему? — наивно спросил я.

— Алчность, сэр, ничем не исправишь. Хотите знать первое имя дьявола? Алчность.

Но где он находится, их нынешний рай, продолжал я размышлять, кто бы показал туда дорогу? И при чем здесь красивые сны? И, в особенности, при чем здесь деньги под подушкой?

Я прилежно прочитал выданную мне бумажку. Закон о денежном обращении, как выяснилось, сводился к одному-единственному требованию: местные деньги в наличной форме нельзя было вывозить из страны. Причем, за нарушение наступала не административная ответственность, а уголовная, высылкой дело не ограничивалось. Это ограничение показалось мне еще более нелепым, чем трудности с обменом валюты. К чему такая искусственная замкнутость? Как они торгуют с соседями по планете, как, наконец, строят отношения с космическими коммунами? Или здесь благополучно сосуществуют два динара: явный и тайный?

Я, конечно, расписался в графе «ознакомлен», не стал капризничать. После чего вернулся к окошку. Там уже стоял посетитель, брезгливо обмахиваясь точно такой же подписанной грамотой. Он проворчал, легко распознав во мне товарища по несчастью:

— Они тут сумасшедшие.

— Я обратил внимание, — нейтрально сказал я.

— Ввели свои деньги, — воодушевился он. — Какого черта? Вот раньше, до заварушки — плати, чем хочешь. Вы бывали здесь раньше? Хоть драхмами плати, хоть крузадо. Райское было местечко. Но теперь мне выбирать не приходится, полиартрит совсем замучил, засыпаю, вы не поверите, только с излучателем в люстре. А здесь, говорят, просто чудеса творятся. Ни одного чуда, правда, я пока не видел, если не считать того, что доллары наши им почему-то не нравятся…

— Рубли тоже, — вставил я.

Он изменился в лице.

— Вы русский?

— Если в роддоме не наврали.

Он отвернулся.

— Кругом русские, куда ни плюнь, — сказал он как бы сам себе, но так, чтобы все услышали. — Что ж они всюду лезут? Уже превратили свой Верховный Совет во Вселенский, и опять мало. Мир спасают, просто мания какая-то, от них бы кто спас. Такое место изгадили… — Он сунулся головой в окошко и спросил у операторши: — Вы не обидитесь, мэм? Я пережду где-нибудь в уголке, пока помещение не очистится от свиней.

Некоторое время этот несчастный, переполненный злостью человек пребывал в сладком ожидании ответных чувств с моей стороны. Когда он удалился, со скрипом волоча свои плохо гнущиеся мощи, я обратился к барышне по ту сторону стекла:

— Просветите новичка, добрая фея. Почему на улицах нельзя расплачиваться долларами или рублями, если в ваших магических правилах нет на это запрета?

— Пожалуйста, расплачивайтесь, — ослепили меня улыбкой. — Если кто-то согласится, никаких проблем. Ваш паспорт и гостевую карту, пожалуйста…

Если кто-то согласится, мысленно повторил я. Поистине, их Национальный Банк сотворил чудо, и не видно ни одного разумного объяснения, каким образом это сделано. Правильно подметил мой разговорчивый русофоб: здешние финансы нынче — совсем не то убожество, которое было раньше. И во главе всего — Стас-Бляха, служивший когда-то простым бухгалтером при Академии. Встретиться бы нам, озабоченно подумал я. Не упустить бы случай, а то когда еще занесет меня на эту благословенную землю, изгаженную вездесущими русскими волонтерами…

Формальности не отняли много времени. У кассира народ уже рассосался, и я сменил одно окошко на другое. Девчушка, только что отошедшая от кассы, бегом торопилась к выходу, открыто целуя зажатую в пальцах купюру.

— У детей тихий час, — отчетливо произнес кто-то.

Очевидно, это было весьма остроумно, потому что компания из трех молодых людей (два парня и девушка), вошедшая в банк со стороны площади, хором засмеялась, дав бегунье дорогу.

— Смотри под ноги, хрустяшка! — послали ей вслед.

— Совсем стыда не осталось, — сердито сказал пожилой охранник, прогуливающийся вдоль стоек. — Хрусташи, отбросы помойные. Скоро начнут прямо под дверями укладываться.

Я быстро получил свою порцию денежных знаков и сунул пачку в карман, не пересчитывая. В этот момент телефон запищал у меня в ухе.

Звонил Вивьен Дрда.

— Подожди, мичман, — сказал я ему. — Сейчас на улицу выйду…

Возле охранника я ненадолго притормозил.

— У вас что, не получается? — спросил я со значением.

Тот вдруг застыл. Не найдя, что ответить, он нервно сморгнул; тогда я предположил сочувственно:

— Может, не так питаетесь?.. Да не с тобой я говорю, мичман, спокойно.

Не люблю, когда детей обижают, есть у меня такое уязвимое место. Собственными детьми за полвека не обзавелся, оттого, наверно, и переживаю за чужих. Я пошел себе дальше — к солнцу, к пальмам, к открытому настежь городу, — а задетый мною старый дурак послал мне в спину с неожиданной тоской:

— Не говорите ерунду! Ну причем здесь питание-то?

Двери вывели меня, по счастью, с противоположной от площади стороны, подальше от скамейки с голым Жиловым. Здесь было море — наконец-то я его увидел. Город спускался к морю широкими террасами, лежал под ногами, как макет, и казалось, достаточно шагнуть, чтобы раздавить гигантской сандалией этот игрушечный мир. Отель стоял в изумительно красивом месте, как раз на границе равнинной и прибрежной частей… Оказавшись снаружи, вне зоны действия любопытных ушей, я сказал Вивьену напрямик:

— У меня алиби, имей в виду. В момент нападения на камеры хранения я гулял с тобой по проспекту Ленина.

— Остришь, — неодобрительно сказал полицейский начальник. — Рад за тебя. Bleskovy hovor, Maks.[6]

— Samó pozornost.[7]

— Забыл ты язык, ай-ай-ай. Тебе знакомо имя Рэй?

— Кто это?

— Значит, опять я напрасно на тебя понадеялся… Странная история, системотехник. Мне передали анкету. Ту, которую при въезде в страну заполняют, помнишь? Она пришла не совсем обычным путем, ее подбросили. Украли где-то бланк строгой отчетности… но это не важно. Там было написано имя: Рэй. В графе «профессия» значилось: шпион Службы Контроля, а цель приезда указана следующая: перестать лгать. И приписка: «Надо с чего-то начинать, не так ли, агент Жилов?» Про агента Жилова — это не мои слова, это было в анкете.

— В вашей уютной стране есть сумасшедшие, — сдержанно отозвался я. — Ты не замечал? Почему-то их особенно много среди поклонников литератора Жилова. Не знаю, что тебе ответить, Виви. У тебя в городе такие дела творятся, а ты, по-моему, из-за явной шалости переполох поднял.

Я не знал, что ответить, поскольку имя Рэй и вправду было мне знакомо. Если, конечно, речь шла о том человеке, о котором я подумал. Начальник полиции помолчал.

— Никаких «дел» у меня больше нет, — устало сообщил он. — Раскрою тебе служебную тайну, Макс. Из упавшего в бухту вертолета мы вытащили кое-какие документы, но даже не успели их восстановить. Матка подсуетилась, дело опечатано и увезено представителями Управления внутренних расследований. Зеленые галстуки все изъяли, подчистую. Так что шалость с анкетой не кажется мне смешной и, тем более, случайной. И вот еще что…

Дрда был очень зол. Не мог просто взять и утереться.

— Знаешь, что означает буква «L» на борту? — сменил он тему.

— «Light Forces», — сказал я. — Их татуировочка.

— Я думал, это легенды.

— Может, провокация? — спросил я с сомнением. — Кто-то привидением наряжается, чтоб вы все «мама» закричали.

— «Мама» закричали… — сказал он. — Сразу видно, что ты писатель.

— Ваши камеры хранения тоже буква «L» ограбила? — поинтересовался я у него.

— Да, — ответил он. — Знаешь, Макс, от такой наглости остается только зубами скрежетать. Теперь они были одеты в форму нашей полиции. Успели подготовиться, не то, что утром. Правда, они ведь не знали, в каком номере и в какой гостинице агент Жилов имел несчастье скоротать вечерок с неким существом по кличке Покойник, поэтому ячейки были вскрыты все до единой…

Он сказал все это со скрытым смыслом, который вовсе не собирался скрывать, и у меня пропала охота изображать из себя постаревшего весельчака, готового язвить по любому поводу. И я начал всерьез подумывать, не закатить ли мне в качестве ответа показательную истерику, но решил повременить, пока не исчерпаю собственные вопросы, например, такой: проходит ли Феликс Паниагуа свидетелем по делу об утреннем похищении?

— Феликс Паниагуа? — удивился Вивьен. — С чего вдруг? Этот господин в столь ранний час, вероятно, еще сны свои просматривал.

— А как насчет некоего сеньора по фамилии Ангуло? — задал я второй вопрос. — Известен этот человек полиции?

Секунду-другую телефон молчал.

— Мигель Ангуло? Почему ты спрашиваешь?

— Он курит в оранжереях и путает многолетние гипсофилы с однолетними.

— Мне не до шуток, Жилов, — раздраженно сказал Вивьен. — Полковник Ангуло — это крупный чин в Бюро антиволнового контроля. Есть в стране такая спецслужба, оставшаяся со времен борьбы со жмурью.

— Можно еще вопрос? — сказал я. — Чем занимается клуб «Новый Теотиуакан» НА САМОМ ДЕЛЕ?

— Не знаю, что ты имеешь в виду, — заявил он. — Не понимаю смысла твоих расспросов. Новый Теотика… Теуака… тьфу! Таких общин у нас десяток, ничего противозаконного. Эти чудики озабочены только поисками своего небесного черепа, и ничем другим… Короче, если у тебя есть информация, советую поделиться.

— Погоди, чем они озабочены? — встрепенулся я.

— В наших водах якобы затонула реликвия древних ацтеков, ты не слышал эту легенду? С одним из английских транспортов. А может, их священный череп затонул с одной из каравелл Педро де Альварадо, я точно не помню. В общем, уже лет пять, как латиносы морское дно у нас утюжат. Ну, так ведь каждый сходит с ума по-своему…

Насчет того, что у каждого свои тараканы в мозгах — это он верно подметил. Чем я мог с ним поделиться, какой информацией?

— Реликвия! — значительно произнес я. — Нет ли тут связи со вскрытыми камерами хранения?

Он сердито хрюкнул, не имея больше желания отвечать на мои насмешки, и я понял, что сейчас контакт прервется.

— Минуту, мичман, — попросил я. — Открой последний секрет. Что в ваших краях делает Инна? Тоже турист?

— Ты про бывшего шефа? — не сразу догадался он. — Никаких секретов. Инна разыскивает своего ребенка, так честно и указал в анкете. Мол, чадо удрало от папаши и скрылось где-то здесь.

— И вы ему поверили, — констатировал я.

— Как и тебе. А что? Кстати, раз уж ты заговорил, — добавил Вивьен странным голосом. — Твой Инна написал в анкете, что его ребенка зовут Рэй. Рэй Ведовато. Тебе в самом деле нечего мне сообщить?

Печальная история, подумал я. «Ведовато» в переводе — что-то вроде «вдовца». Вдовец Инна, оказывается, имел отпрыска, которого Господь не наделил родовой дисциплинированностью и ответственностью. Несчастная фамилия. Отцы и дети. Шум и ярость, жизнь и судьба…

— Пошел к черту, — сказал я начальнику полиции.

И потерял к разговору интерес.

Я с изумлением смотрел вниз. На одной из террас, раскинувшихся под моими ногами, давно уже наблюдалось малопонятное движение. Суетились игрушечные автомобили, суетились кукольные фигурки людей. И вдруг я услышал выстрелы — далекие, ненастоящие. А потом я заметил и вовсе нечто невероятное: над кварталами вставало веселое северное сияние, какое я видел только на Таймыре. И еще я видел подобное в Париже, над Лувром, когда жандармерия ради спасения коллекции применила уникальную техническую новинку. Вот и сейчас солнце над одной из крыш преломлялось совершенно особенным образом, прозрачные капли света устраивали ведьмовские пляски, и я понял, что один из трехэтажных каменных домов накрыт мобильным блокирующим колпаком. «Чалмой джинна» на нашем языке. И вдруг ударила пневматическая базука: этот оглушительный вздох ни с чем не спутаешь. Очевидно, какой-то чудак попытался таким образом пробиться к дому. А потом здание, накрытое силовым шатром, взорвалось изнутри — бесшумно и потому особенно жутко, провалилось внутрь себя, как в жерло маленького вулкана. Пламя свирепо толкнулось в невидимые стены, не в силах вырваться на волю, и закрутились, закатались под куполом огромные огненные колеса…

А потом из подземного гостиничного гаража выскочила семисотая «Волга» с открытым верхом, цвета морской волны, ведомая белым от напряжения сеньором Паниагуа. Автомобиль с ходу зарулил на Приморский спуск и стремительно помчался вниз, отчаянно петляя на поворотах.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Кто-то совершил нападение на культурно-просветительский центр «Новый Теотиуакан». Атаку организовали настолько профессионально, словно внутри не мирные книжники штаны протирали, а точила ножи стая натасканных головорезов. Впрочем, судя по всему, так оно и было, и неведомый «кто-то» был об этом хорошо осведомлен. Сначала в противомоскитную систему здания (три этажа, лекционный зал, кафе) запустили психомагнитную пыльцу широкого спектра, в результате чего каждое окно превратилось в мощный гипнорезонатор. Каким образом это удалось проделать, история умалчивает, но хозяева и гости центра, все поголовно, превратились в послушный безмозглый скот. И тогда во дворик, увитый хмелем, въехал невзрачный автобус. Что происходило внутри, свидетели из соседних домов не видели, а непосредственные участники (из тех, которые остались живы), ясное дело, не запомнили. Иначе говоря, какова была цель этой акции, осталось неизвестным. Известно одно: налетчики быстро и безошибочно разделили всех находившихся в здании людей — на случайных и неслучайных. Первых они милосердно вывели за пределы периметра, вторых оставили внутри. Затем выкатили из дворика свой автобус и включили (ими же и установленный на крыше) генератор блок-поля, накрыв общину «чалмой джинна» — чтоб никто и не думал выйти вон. Мало того, эти странные ребята даже в полицию позвонили, отчитались о проделанной работе. Они настоятельно посоветовали обыскать «Новый Теотиуакан», а также принадлежащую общине виллу на побережье, и заодно подарили полицейским «волосок из бороды», то есть сообщили волновой код, нейтрализующий «чалму джинна». После чего автобус покатил в неизвестном направлении. Так бы все и закончилось мирно да тихо, если бы в помощь ученым этнографам не подоспели их товарищи, которые, мгновенно разобравшись в ситуации, попытались организовать погоню. Однако нападавшие были готовы и к такому варианту. Оставленное на улице прикрытие в виде двух легковых бронеавтомобилей встретило противника огнем, и тот отступил, поскольку у него-то машины были обычными, серийными. А потом внутри блокирующего колпака кто-то очухался. Свидетели видели, как вновь прибывшие знаками переговаривались с этим человеком. Почему он пришел в чувство раньше времени? Возможно, употреблял лучевые стимуляторы, поэтому действие гипнорезонатора оказалось ослабленным, возможно, по какой-то иной причине. Теперь это не выяснишь, да и не так это важно в свете того, что произошло дальше. Единственный очнувшийся член общины, приняв решение за всех пленников, выволок из подвала сдвоенный термит и запалил заряды прямо на глазах у молящихся на свободе соратников. Очевидно, им было что скрывать от мира, поклонникам «Нового Теотиуакана». Акт самосожжения привел к уничтожению всех, кто мог бы проявить слабость в неизбежном общении с властями, а также уничтожил большую часть возможных улик. Фанатик полагал, что совершает подвиг. Наверное, так оно и было.

К приезду полиции и пожарных все непосредственные участники, конечно, испарились с места происшествия. Случайные люди разбежались еще до взрыва. Стражей порядка встретили только светящиеся от жара руины и обезумевшие от ужаса соседи. В пыли ползали невменяемые, ничего не понимающие «очевидцы». Раненых и убитых, если они и были с чьей-либо стороны, боевики увезли с собой. Благодаря любезности нападавших, полицейские легко установили связь с генератором блок-поля (выдернули волосок из бороды) — и злой джинн послушно вернулся в бутылку.

К счастью, несмотря на катастрофу, кое-какие улики сохранились. Ибо ничто не сгорает бесследно, если оно сделано из металла и сингонита. Например, накопительная камера от «шаровой молнии». Или останки трейлера с раздвижной крышей и специальной станиной внутри, приспособленной как раз для транспортировки и наведения плазменных сгущателей. Все перечисленное было обнаружено тут же, не отходя от руин. А под руинами спасатели нашли огромный подвал, разделенный надвое. В одной половине были остатки знаменитой шаротеки (коллекция, разумеется, не подлежала восстановлению), другая половина представляла собой настоящий бункер: мощный экранирующий слой под панелями обшивки, непростые двери… впрочем, двери как раз были беспощадно вскрыты. И железная цепь, словно из средневековья пришедшая, с разодранным в клочья ошейником на одном конце, насажанная другим концом на скобу в стене…

Прочие занятные вещицы нашлись уже на вилле, которую новые ацтеки, или кто они там на самом деле, арендовали у городского Департамента собственности. Вилла стояла далеко на взморье и была в спешке покинута арендаторами, однако им не хватило времени, чтобы вывезти все. Зато хватило разума не осквернять гостеприимную землю вторым взрывом. Так что Z-локатор, установленный на крыше и культурно замаскированный под башенку обсерватории, уцелел. Осталась и карта слежения, привязанная по времени точно к утреннему рейду штурмового «Альбатроса». И даже программа асимметричного наведения не была стерта. Участок вокруг виллы был оборудован системой рассеивателей, защищавших локатор от обнаружения (в качестве ложного ориентира выдавались координаты диспетчерского пункта аэропорта). А в ангаре, среди всевозможного подводного снаряжения, обнаружился молекулярный резак с полностью разряженной батареей. Этакий консервный нож в кармане любого уважающего себя диверсанта, которым очень удобно, скажем, вскрывать рухнувшие на морское дно вертолеты…

Впрочем, все эти подробности я узнал позже.

Пожелав Вивьену творческих успехов, я быстренько поднялся к себе в номер. Я вернулся в отель специально и только для того, чтобы положить телефон обратно на тумбочку, лишая себя связи с миром. Мне вдруг перестали нравиться блага цивилизации, дающие кому-то возможность в любую минуту призвать меня к ответу. Я почему-то подозревал, что вопросы к моим ответам будут возникать снова и снова. И я отправился, черт побери, гулять, ибо, черт побери, я был свободным, одиноким, при деньгах.

В городе чувствовалась суета. Мелькали пожарные машины, роились в небе служебные вертолеты, на улицах было как никогда много полицейских. Похоже, город наконец-то проняло… Откровенно говоря, мне тоже было не по себе: давненько я не видел такого. Десантные операции среди шезлонгов и минеральных источников, думал я. Похищения людей, расстрелы вертолетов, нападения на вокзалы, взрывы сдвоенных термитов. «Шаровые молнии», генераторы блок-полей и прочие изыски. Ясно, что власти были растеряны от такого нагромождения событий, посыпавшихся в один день — в день моего приезда. К хорошему привыкаешь быстро, а местные правоохранительные органы, как я понял, вот уже несколько лет сидели без дела. Угораздило же меня, думал я, испытывая острое чувство досады. Я был просто туристом, и вмешиваться в происходящее никак не входило в мои планы. В городе и стране насчитывалось не так уж много полицейских, но это было их делом — разгадывать криминальные кроссворды. «Ну и что с того, что в день моего приезда… — спорил я непонятно с кем. — Положительно не вижу связи…»

Связь между мной и начавшимися катаклизмами, разумеется, была очевидна, и не замечать ее могла только такая кокетка, как я. Господин Покойник. Или товарищ Покойник, как кому удобнее. За что же все-таки я тебя ударил, милый незнакомый друг, думал я, насилуя свою память. Не просто ведь ударил — по морде ударил! Из-за женщины? Из-за чего еще один нормальный мужик деформирует другому вывеску? Впрочем, был ли сегодня из нас двоих хоть кто-то нормальный?.. Тогда, возможно, мордобитие состоялось из-за того, что ты, милый друг, без должного почтения высказался о чьем-нибудь литературном творчестве? Не прозаика Жилова, нет! Ну, скажем, о творчестве нашего Дим Димыча… Не помню. Нет, не помню.

Хоть в пальму лбом бейся…

Стасу я позвонил из уличного телефона. Дома у него опять не ответили, зато на работе голос секретарши уже не был таким безмятежно учтивым. На мой бесхитростный вопрос: «Где же его все-таки найти?» меня попросили оставить свои координаты, что я и сделал. Похоже, они там сами не знали, где босс. «Он, случаем, не ранен? — наконец забеспокоился я. — Уполз куда-нибудь умирать?» «Да что вы такое говорите!» — перепугались на том конце. Вот будет смешно, если мы разминемся, подумал я. В прошлый приезд я не знал, что Стас здесь обосновался, только после переворота мы с ним встретились, и то случайно. Не хотелось бы опять полагаться на милость случайностей… Или он вправду тяжело заболел? Но ведь оторванные, оттянутые расстегаи не болеют! Они же расстегнутые, отвязанные отóрвы. Ультрас. А также инфрас… Бляха, которого я знал, обожал, чтобы было много огня, шума и красивых, звучных речей, ради этого он готов был и в ящик сыграть (как выражаемся мы), ради этого он согласился бы и на редиску снизу посмотреть (как выражаются немцы), но если такие люди предпочитают встречу с лечащим врачом встрече с другом детства — ох, какая скука ждет нас в будущем…

Некоторое время я размышлял о будущем. О ближайшем будущем.

В том смысле, конечно, куда мне теперь направиться. Я люблю размышлять о будущем, обманывая себя тем, что в этом и состоит работа писателя. И я понял, что должен немедленно идти к РФ, поскольку если не сейчас, то когда? Вячеславин, правда, предупреждал, что кто-то из наших сегодня к Дим Димычу уже намылился, но, в конце концов, никакой очереди мы не устанавливали. Зачем, спрашивается, я сюда приехал? Я приехал проститься с Учителем, который умирает, который умирает вовсе не от старости или болезней, и никто не вправе откладывать нашу встречу, водя указующим пальцем по клеточкам невидимого плана-графика.

Принявши решение, я пошел к РФ.

Если ты Учитель, у тебя обязательно должен быть Ученик, думал я, спускаясь по бесконечной лестнице к набережной. Иначе какой же ты Учитель? Именно наличие Ученика делает из незаурядного человека нечто большее. Если продолжить эту мысль, то неизбежно получишь следующую: эстафетная палочка передается из рук в руки только кому-то одному. Иначе говоря, свой Дух ты вряд ли сможешь поделить между всеми желающими. (И это слова космолаза, скривился бы Вячеславин. Позор коммунисту, атеисту Жилову!) К чему сводятся мои патетические размахивания руками? К тому, к тому! Хоть и не мной придумана операция под полусерьезным названием «Свистать всех наверх!», призванная спасти нашего Русского Фудзияму (а кто ее, кстати, придумал?), я с готовностью принял эту безумную идею. Хоть и прибыл я в этот город, откликнувшись на зов своих друзей по писательскому цеху, в окончательный успех дела мне все равно не верилось. Хоть и не верил я в возможность вернуть РФ к жизни, но, похоже, на что-то еще надеялся…

Вот и набережная, а лестница все текла и текла вниз по склону, увлекая меня к морю. Это была центральная пляжная лестница — мраморная, с башенками. Невозможно было представить, чтобы взять и сойти с нее в сторону.

Мы спасали Учителя, забыв, что спасти сначала нужно себя. Мы все поголовно назвались его учениками, не понимая, что ему нужен только один — Ученик. Нет, каждый из нас в глубине души это понимал, но опять же каждый втайне надеялся, мол, я — тот самый и есть. А кто-то был в этом уверен. Тогда как настоящий Ученик, вполне возможно, пропадал где-нибудь в Пырловке и был с РФ не знаком, потому что ложный стыд мешал ему высунуть голову, и нам бы взять да разыскать этого парня, да привести его к Дим Димычу за ручку, вместо того, чтобы дружно слетаться сюда со всех концов Ойкумены. А может, настоящий Ученик еще только учился читать по слогам? А может, РФ вообще не хотел быть ничьим Учителем? И, кстати, насчет стыда, который на самом деле не бывает ложным. Интересно, кто-нибудь из нас испытает ли потом это чувство? Например, беллетрист Жилов?

Бриз, вдруг задувший с моря, очень вовремя проветрил мою голову. Сандалии увязли в песке, и я их снял. Я с изумлением обнаружил, что мраморная лестница давно закончилась, а передо мной — пространство без конца и без края. Дом РФ остался где-то наверху и гораздо правее. «Подножье Горы». «Дом На Набережной»… Вокруг кипела жизнь. Веселые голые люди азартно играли в пляжный волейбол, другие голые люди зарывались в песок, ласточкой бросались в набегавшую волну, перекрикивались, общались, не обращая внимания на различия полов, и я понял, что попал на пляж натуристов. Это в исторической-то части города? Остроумно. Никто ни с кем не целовался, здесь были настоящие натуристы. Что ж, я люблю все настоящее, поэтому я закатал штаны, разделся до пояса, поддал ногой откатившийся ко мне мяч, а затем побрел кромкой прибоя, останавливаясь и с наслаждением наблюдая, как волны слизывают оставленные мною следы.

Неужели мне не хочется к РФ, спросил я себя. Неужели я боюсь? Тогда какого рожна я сюда притащился? Повидаться с алкоголиком Вячеславиным я мог и в Ленинграде, заглянув как-нибудь вечерком в ресторан Дома Писателя, а мрачного, болезненно серьезного Слесарька я мог легко отловить в его роскошном рабочем кабинете.

Раскинув руки, я подставил грудь морскому бризу.

— Моя любовь? Она седа, — нежно пропел кто-то, — глуха, слепа и безобразна…

Я на всякий случай оглянулся. Одна из валявшихся на песочке девушек, сняв с головы солнцезащитный шлем, помахала мне рукой и вспорхнула с места.

— Ты сегодня точен, — сказала она нормальным голосом.

Это была та самая безжалостная красавица, которую я видел утром возле киоска для меломанов, это была та самая любительница шаромузыки, которая с первого взгляда запала в мое подержанное сердце. Увы, она была в купальнике. Зато улыбалась — персонально мне.

— Я просто вежлив, — возразил я. — Как король.

— Я тебя знаю, — сказала она, — ты король из моего сна. Я позвала, и ты пришел.

Я посмотрел почему-то на часы. Меня позвали, и я пришел, мысленно согласился я, вспомнив записку на рукоятке чемодана. Шутки шутками, но было как раз четыре пополудни. Вернее, без пяти, но это дела не меняло. Мне назначили свидание на взморье, и вот я здесь. Я был сегодня точен. Случайно ли ноги принесли меня на центральную лестницу и заставили спуститься до самого дна? Кто руководил движением моих ног?

— Поможем друг другу проснуться, — пробормотал я. — Бог — это счастье. Носильщики хреновы…

— Ты веришь в Бога? — тут же спросила девушка.

— Скорее нет, чем да. Впрочем, в какого?

— Он — один. Не понимаю, как писатели могут не верить в Бога, просто болезнь какая-то, особенно среди фантастов. Надеюсь, ты не фантаст?

— Как можно, — укоризненно сказал я.

Она долго смеялась, кокетливо грозя мне пальцем, и тогда я повернулся и побрел дальше, поддевая пену ногами. Я решил проверить ситуацию на прочность, и красавица не обманула моих надежд, легко и естественно присоединившись ко мне, а может, она подтвердила тем самым худшие мои подозрения, — просчитывать варианты мне пока не хотелось. Похоже, она в самом деле знала, кто я такой, оттого и веселилась. Ну, Жилов, держись, сказал я себе, молоденькие поклонницы тебя все-таки зацапали. Дождался на старости лет. Впрочем, молоденькие ли?

— Хорошая у тебя легенда, — заговорила она, отсмеявшись. — Нет, я серьезно! К ребятам из Соединенной России здесь по-разному относятся, но писатель Жилов — это имя. Жаль, конечно, что ты не веришь в Бога, есть тут какое-то несоответствие, это сразу настораживает.

— Имя, а также фамилия, — ответил я. — Но я никогда не говорил, что не верю в Бога.

— Значит, веришь?

— Этого я тоже не говорил.

Девушка закатила глаза и глухо молвила:

— В Бога он не верит. Человек у него, понимаешь, лев природы…

Это была цитата. Из меня цитата, из кого же еще. Незнакомка снова засмеялась, оглядев меня сверху донизу:

— «Лев природы», — это звучит.

— Лев вышел на охоту, — строго сказал я ей. — Поосторожнее с этим делом. Вот только насчет «легенды» я не понял. Легенд я не пишу, не тот жанр.

Или не тот возраст, подумал я. Не тот азарт, не те зубы. Самое время было спросить у прелестницы, кто она такая, этак невзначай перевести стрелку разговора с моих анкетных данных на ее, самое время было разобраться в правилах игры, которую со мной затеяли, но…

— Легенду про жмурь создал ты. — Она чувственно провела пальцем по моему животу, дойдя до шрама и остановившись. — А сам-то знаешь, что такое жмурь? Наплел в своих мемуарах про психоблокаду, про то, что волевому человеку особенно трудно оставить пьесу, которую он разыгрывает в своих мозгах… Причем здесь, вообще, мозг? Странно, что ты — ТЫ! — в этом не разобрался.

— Я разобрался, — обиделся я. — Может, мы сначала познакомимся, а уже потом поссоримся? Вы кто будете, прелестное дитя?

Незнакомка вела себя так, будто мы были с ней давно и хорошо знакомы, будто мы были близко знакомы. Нет, не так. Будто нас связывало нечто большее, чем близкое знакомство. Это немного шокировало.

Она пропустила мой вопрос мимо ушей.

— Ты хорошо помнишь свое последнее задание? — неожиданно спросила она.

— Которое? — Я напрягся.

— В этой стране. Под кодовым названием «Круги рая».

Я расслабился.

— А ты много читаешь, девочка. И что я, по-твоему, не понял про жмурь?

— Говоря о бездуховности, ты не признаешь наличие души, и в этом все дело. Жмурь заталкивает душу человека в мир, созданный его больной фантазией, делает этот мир реальным — для него одного, конечно. Бессмертная душа сворачивается до размеров смертного мозга, а настоящая, Богом данная реальность сменяется ложной, в которой Бог — ты сам. Назови это энергетическим коконом, если терминология не нравится. Осознал ли ты тогда, что достаточно всего лишь раз дернуть за веревочку, чтобы дверь в истинную реальность закрылась навсегда? Всего один раз!

— Смотри, какое море, — восхитился я, положил руку девушке на плечо и притянул ее к себе. — Смотри, какое небо. А ты мне тут о жмури. Сколько тебе лет?

В ответ она обняла меня за талию.

— Я половозрелая и совершеннолетняя.

— Спасибо за предупреждение. А что за песенка у тебя была? «Моя любовь седа…»

Она послушно спела:

Моя любовь? Она седа,

Глуха, слепа и безобразна.

Она как счастье — несуразна.

Не оттого ль, что навсегда…[8]

Спев один куплет, она объяснила:

— Это Володя Гончар сочинил, лучший в городе инструктор.

— Инструктор чего?

— Ты еще не был на холме, — поняла она. — Обязательно сходи…

Некоторое время мы молчали. Было просто хорошо, и ни о чем не хотелось говорить, не хотелось также думать и что-то там анализировать. Да, я вел себя безобразно. Потому что девчонка мне безобразно нравилась, и если она предпочитала напустить таинственности, так и пусть ее, всему свое время, к тому же на нас поглядывали, я ловил заинтересованные взгляды других пляжных мальчиков и девочек, что, в общем-то, было мне привычно, ведь за свои полвека я отлично сохранился, никакой «Идеал» работы скульптора С. Бриг не мог тягаться со мною, сделанным из плоти и крови, а божественное создание, прижимавшееся сбоку, было полно искренности, так какого черта, спрашивал я себя, какого черта я должен быть не тем, кто я есть? А потом моя безымянная подруга решительным образом заявила:

— Так вот, о жмури. Помнишь ли ты, как семь лет назад спрятался в пострадавшем от взрыва доме, обвесил себя часами «Ракета», лег прямо на пол и закрыл лицо осколком зеркального стекла, вынутым из рамы? Возникает естественный вопрос. Уверен ли ты, что проснулся тогда? Не плод ли твоей фантазии все то, что ты с тех пор видел и испытал?

Я даже споткнулся. Как выяснилось, рано я расслаблялся.

— Ложная реальность тоже дана нам в ощущениях, — заключила она. — Это, между прочим, фраза из твоей книги. Ты хотел поприжать тупиц и карьеристов из Службы Контроля, ты очень хотел предупредить человечество о жмури, чтобы спасти мир в целом и эту страну в частности. И ты победил, ты ведь очень волевой человек. В мечтах! Ну что, нравится тебе такая версия?.. — Опять она захохотала. — Памятник самому себе придумал! Блеск!

Как реагировать, было непонятно. Как достойно отреагировать. Есть все-таки на свете страшные вещи, которые в первые мгновения могут вывести из равновесия даже самых устойчивых и крепких. Я снял руку с плеча спутницы, она также отпустила меня, отстранилась, и нашей красивой пары не стало.

— Семь лет назад я, КОНЕЧНО, проснулся, — максимально спокойно ответил я. — И уж, КОНЕЧНО, ты — не продукт моего воображения.

Мы остановились. Она смотрела на меня, не мигая.

— Я сказала не «воображения», а «фантазии». Предположим, после первого раза ты проснулся, поскольку предусмотрительно впрыснул себе в нос хорошую дозу сукавстани, прежде чем попробовать запретный плод. Через слизистую оболочку носа этот стимулятор быстро всасывается и попадает в Велизиев круг. Для получения эффекта нужно от пяти до пятнадцати минут — в зависимости от концентрации…

— Куда попадает? — спросил я. — Прости, что перебиваю.

— Это ты прости. Постараемся говорить на более доступном языке. Велизиев круг — это система кровообращения в основании черепа, что, в общем, совершенно неважно. Опытный космолаз Жилов точно знал свою дозировку, не раз и не два он пользовался спецхимией в космическом пространстве, так что все было рассчитано правильно. Побаиваясь первого испытания, он дал жмури не более пяти минут. Как ни странно, он очень осторожный человек, наш общий друг Жилов, за что его и ценили товарищи. Ровно через пять минут сукавстань требовательно постучала в его адренорецепторы, и бесчувственное тело поднялось с пола, сбросив как осколок зеркала с лица, так и губительный сон. Казалось бы, испытание закончилось. Но ведь эти невероятные минуты перевернули этажерку его жизненных ценностей, не так ли?

Всё было так. И про заброшенный дом, и про меры предосторожности. Аэрозольный баллончик со стимулятором я в то время постоянно носил с собой, чтобы в любой момент быть готовым. Во всех смыслах готовым: и как шпион, и просто как мужчина. Сукавстань — гордость российских астрофармакологов, совершенно незаменимая вещь, когда, к примеру, долго работаешь в скафандре (там в шлеме с некоторых пор даже специальный впрыскиватель предусмотрен). И на Земле сукавстани хватает применений. Под каким бы кайфом ты ни был — встанешь и пойдешь, мышцы все сделают сами, сопротивляться невозможно. Что касается названия, то космолазы — публика грубая, если припечатает, то не отмоешься. Пошло гулять словечко — да и стало устойчивым, международно признанным, и даже превратилось в «сукавстан» — на тех языках, где нет мягких окончаний… Девушка выражалась на русский манер. Без какого-либо напряжения.

— Занимательная история, — согласился я, — а главное, конец хороший.

Она изумилась:

— Неужели успел забыть? Вместо того, чтобы предъявить миру изобретателя жмури, которого ты подсек с такой ловкостью, ты выменял у него экспериментальные элементы питания с автоподзарядкой, оставив взамен снятые с него же наручники. Потом ты вставил эти чудо-батарейки в каждый экземпляр часов, снова залег в своей тайной берлоге и трясущимися пальцами синхронизировал будильнички. И сразу все стало, как надо. Ты героически сражался со жмурью, а твой начальник не мог простить тебе, что в известной книге ты раскрыл публике его имя. Но существует ли эта книга где-нибудь еще, кроме как внутри твоего кокона? Уверен ли ты, что и во второй раз проснулся? Не валяешься на полу, одряхлевший и высохший за эти семь суток, как старое трухлявое полено. Семь лет ему подавай!

Это было слишком.

— Хватит, — сказал я. — Уже не смешно.

Очевидно, я рассвирепел отнюдь не понарошку, что случается нечасто.

— Не нашел я изобретателя, — произнес я с расстановкой. — А говоришь — читала книгу. Уродцы так и не выдали мне его… — И вдруг осознал, где мы, кто мы и о чем беседуем.

Наваждение прошло! Нужно было брать чертовку за ноги, переворачивать вниз головой и вытряхивать из нее правду.

— Но если ты сейчас бодр, психически здоров, трезв и все такое, — терпеливо сказала она, — почему тогда ты потерял способность чувствовать боль?

Я замер. О чем она опять?

— Хочешь проверить? Подержи, пожалуйста.

Красавица напялила на меня свой солнцезащитный шлем. Затем, не спрашивая разрешения, захватила мою левую руку, оттянула пальцами кожу в районе предплечья и медленно, с усилием проткнула это место… спицей.

Спицей? Откуда взялась спица, что за фокусы?! Инструмент прошил мне кожу насквозь, как в цирках показывают, затем был рывком выдернут. Боли не было. Крови тоже. Рука двигалась… Все это происходило как будто не со мной.

— Вот видишь, — сказала ведьма голосом, полным материнской заботы. — Реальность дает сбои. От скуки ты придумал себе новое задание и очень хочешь его выполнить, но ведь теперь ты еще кое-что захотел. Ты ждешь, когда я разденусь, правда? Мне раздеться?

Я молчал и рассматривал свою руку. Ранки были, а боли не было. Совсем.

— Пойдем вон туда, для нас двоих там хватит места. — Она показала на одичавший парк, раскинувшийся по прибрежным склонам. — И дружинников там не бывает.

Заросли акации начинались сразу, где кончался пляж. Далее шли магнолии, каштаны, дикие смоковницы и прочая зелень. Парк намеренно и с любовью сохраняли в одичавшем состоянии, но помимо растительности в нем имелось множество романтических гротов, в которых легко и приятно было прятаться от посторонних глаз.

— В мире, где ты Бог, исполняется даже то, о чем ты не просишь, — кивнула мне незнакомка.

Она развернулась и пошла к зарослям, вылезая на ходу из купальника. Она не сомневалась, что я, как голодный зверь, поползу следом. Я сделал за ней шаг, еще шаг, и заставил себя остановиться.

Лев природы, бляха-муха. Вышел на охоту… Кто на кого тут охотится?

— Как насчет Эмми? — позвал я красотку. — Эмми не будет ревновать?

Она не обернулась. Лифчик она взяла в одну руку, в другую — трусики, и принялась крутить эти предметы над своей головой, изображая винты взлетающего геликоптера.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Пространство вокруг Государственного Совета нисколько не изменилось. Тот же перекресток, та же система крытых аллей; ротонда с минеральным источником, киоски, лотки и закусочные. Ноги принесли меня сюда без участия моей воли, дав отставному агенту время прийти в себя.

Дурацкий солнцезащитный шлем, оставшийся мне от сгинувшей ведьмы, я сообразил наконец сунуть в одну из уличных мусорниц, после чего направился к лотку с прессой. Мусорница сзади голодно зачавкала, перерабатывая долгожданную добычу.

— Здравия желаю, дружок, — сказал я давешнему продавцу, отвлекая его от процесса чтения. — За мной долг, если вы не забыли. Сколько вот эта газетка стоила? — Я ткнул пальцем в «Хроники добра» и насыпал на стол горстку мелочи. — Примите мои извинения.

Честь космолаза была восстановлена. Когда с расчетами покончили, я спросил:

— Не подскажете, как отсюда попасть на холм?

Парень оживился.

— Вы правильно решили, — сказал он.

— Что я решил?

— В первый же день — на холм.

— Это за меня решили, — вздохнул я. — Ну, так как?

— Вам надо в Академию. Знаете, где Академия?

Я знал, где Академия. Мне бы не знать этого! Впрочем, насколько я помнил, рельеф там был ровный, как блин, никаких вам холмов, курганов или горных кряжей.

— С какой стороны от замка? — уточнил я.

— Придете и сразу увидите, — успокоил меня продавец. — Это перед главным корпусом.

— Замок Колдуна, кстати, все еще жив, не растащен властями под новые памятники?

— Развалины? Да что с ними станется? — не понял парень моего юмора. — Сейчас там археологи работают… — Он со значением заглянул мне в глаза. — Я очень рад, что вы будете с нами.

Я придвинулся к нему поближе и спросил вполголоса:

— А кто еще с нами? Если не секрет, конечно.

Он задумался, как будто здесь было над чем думать. Очень серьезный человек, трудно с такими разговаривать.

— Все население, — ответил он с плохо скрываемой гордостью.

— Население чего?

— Пока страны. Но, я уверен, проблем не возникнет и за ее пределами. Кому не хочется быть здоровым, жить фантастически долго и всю счастливую жизнь видеть… не сны, нет! Не поворачивается язык назвать это снами.

— Новая реальность, — подсказал я, вспомнив почему-то о жмури.

— Вот именно, очень точно вы сказали! А цена так мала. Чуть-чуть изменись, пойми, что преграда — это твоя алчность и твоя агрессивность…

Я не выдержал, засмеялся.

— Ничего-то у вас не выйдет, друзья, — доверительно сообщил я этому симпатичному пареньку. — Сколько таких было до вас, которые собирались человека менять! Но я — с вами. Я с вами, честное скаутское.

— Хороший человек должен жить долго, — торжественно объявил продавец. — Как, например, Владимир Ульянов-Ленин. Нам бы сегодня такого государственного деятеля.

— Хорошие люди часто становятся долгожителями, — нейтрально ответил я, а сам подумал…

Владимир Ильич дожил почти до ста лет, подумал я. Что да, то да. Но был ли он хорошим человеком? Это совершенно неважно, как неважно и то, был ли он плохим человеком. Подобные малозначащие слова теряют остатки смысла, когда вспоминаешь о результатах его векового труда…

Возможно, я бы еще что-то сказал, прежде чем удалиться, возможно, мне что-то ответили бы, но тут с неба слаженно упали микролеты класса «колибри» — три аппарата, три точки, образовавшие равносторонний треугольник, — и в центре этой фигуры оказался наш лоток. С кожаных сидений поспрыгивали пилоты в костюмах и галстуках. Не теряя темпа, они двинулись упругим шагом к нам, а чуть поодаль сел четырехместный «кузнечик», из которого почему-то никто не вылез. Судя по звукам, где-то кто-то продолжал садиться, но другие летательные аппараты были мне не видны.

— Это за мной, — всхлипнул продавец, посерев лицом. Он схватил со стола электронный блокнот и выдрал дрожащими руками оптический шар из гнезда. Блокнот умер мгновенно, без мучений. Шар был брошен на асфальт и раздавлен каблуком — в крошево: мальчик наивно полагал, будто этаким образом что-то уничтожает. Не подозревал, бедняга, что опытный эксперт прочтет всю его информацию не то что с осколков — с пыли.

Когда к нам подошли, он торопливо собирался, бросая газеты и журналы на пневмотележку. Однако ему сказали: «Да вы не волнуйтесь», а мне сказали: «Ну ты, спокойно!», а потом ему сказали: «Счастливо оставаться», а мне сказали: «Добро пожаловать», и я понял, что впервые за несколько минувших часов у меня есть хоть какой-то план действий.

Подошедшие, увы, не представились.

— Не могу идти, сандалий порвался, — поспешил я заговорить — прежде, чем в воздухе мелькнут наручники.

Один непроизвольно посмотрел вниз, и этого было достаточно, чтобы я его выключил. С двумя другими дело обстояло сложнее, они сразу отскочили — зубы стиснуты, разрядники наизготовку, — но из «кузнечика» высунулся некто и каркнул что было сил: «Не стрелять!» Очевидно, это был старший, ответственный за операцию. Я и сам догадывался, что стрелять они не станут ни при каком раскладе, разве что ампулой со слонобоем, да и то сомнительно, ибо номер ячейки в неведомой камере хранения был только в моей голове. Как моя драгоценная голова отреагирует на слонобой, особенно после утренней нейроволновой атаки? Рисковать они не могли, вряд ли им годился для беседы клинический идиот. И я пошел.

Это была непростая работа, но все же легче, чем в Шарм-эль-Шейхе. После Шарм-эль-Шейха никакая работа не покажется трудной. Было даже любопытно, каким образом эти двое меня остановят, и вскоре ответ был получен — в виде разодранной на мне рубашки. Одному я сломал руку, второй поймал зубами собственный разрядник, а слева набегал еще кто-то, и справа — еще кто-то, и оба неудачно упали, и потом, уже за моей спиной, долго пытались подняться. Меня трудно остановить, если я куда-то иду. Сандалии мешали: их я сбросил; лохмотья, оставшиеся от рубашки, осыпались сами. Сказать, что план действий был прост, значит ничего не сказать — он был единственно возможен. Знал я их методы, сам не раз брал таких мерзавцев, какого сделали нынче из меня. Бежать куда-либо в сторону, прорываться, прятаться было глупо, кольцо вокруг наверняка уже замкнулось. Интересно, думал я, нашли они что-нибудь в вокзальных камерах хранения? Или это вовсе не ОНИ вздумали сейчас меня похитить? Тогда кто?

Сзади и сбоку мчалось подкрепление, которое явно запаздывало. Я двигался прямо на «кузнечик», одолевая плотный, как стена, воздух. Вертолет крутил лопастями с видимой неохотой, однако эта вялость была обманчива: аппарат с импульсным взлетом исчезает с места практически мгновенно. Лишь бы пилот не ударился в панику, молил я, лишь бы не нажал на кнопочку. Навстречу мне вылезал старший, надсаживая голосовые связки: «Стой, дурак, полиция!» Он был такая же полиция, как я — культовый писатель, поэтому я не стал вступать с ним в прения, я дернул его за галстук вниз, себе под ноги, и, удобно оттолкнувшись от его спины, как от трамплина, запрыгнул в салон вертолета. «Ты сам или помочь?» — поинтересовался я у пилота. Тот оказался сообразительным малым, а может, человека просто напугали мои шрамы вкупе с босыми ногами, — он канул из кабины прочь, и больше мне никто не мешал.

Управляться с разными типами летательных аппаратов нас учили еще на первом курсе разведшколы. Мне, бывшему космопроходцу, было это не сложнее, чем отфокусировать плазменную ловушку маршевого двигателя. Я включил пневмоускоритель и взял рычаг на себя. Небо резко придвинулось, уши заложило, город остался глубоко внизу. Мгновенно сориентировавшись, я пошел обратно к земле, превращая параболу в спираль. Вряд ли кто-то успел полюбоваться моим полетом и, тем более, «схватить за хвост» траекторию посадки. Вот тебе и львиная охота, весело думал я, вспоминая отчего-то ведьмочку с пляжа. На вертолетах, красота. Делакруа новой эпохи. А шкура-то старого льва, оказывается, еще в цене, в цене…

Куда летим? В Академию, безмятежно мыслилось мне, куда же еще. Что за холм образовался на ровном месте, что за кочка такая?

Я сел на набережной, возле конечной станции фуникулера. Дом Русского Фудзиямы прятался метрах в тридцати — среди шелковицы и диких абрикосов. Видна была только стеклянная башенка, откуда старец любил смотреть на звезды, и был виден фрагмент высокого крыльца, ступеньки которого спускались прямо к мозаичной мостовой. Подножье Горы. Смелее, это же Учитель, подбадривал я сам себя. Если не сейчас, то когда? Дадут ли мне такую возможность позже?

Я спрыгнул на мостовую и сразу увидел Вячеславина со Стайковым. Братья-писатели стояли у парапета, опираясь локтями о гранит, и смотрели вниз, на купающихся. Меня они не замечали. Я подошел, промокая носовым платком ссадину на плече (один из падающих бойцов проехался по мне своей кобурой). Ссадина слегка кровоточила.

— А я просто хотел его навестить, — цедил сквозь зубы трезвый Вячеславин. — И всё, понимаешь? Всё! Не прощаться, не салютовать у гроба! Или ты тоже думаешь, как и эти ваши классики с современниками, что русский медведь уполз в берлогу умирать?

— Ты прекрасно знаешь, во что я ставлю мнение генералов от литературы, — отвечал Стайков напряженным голосом. — Но ты никогда не задавал себе вопрос, зачем он здесь?

Судя по всему, сложный был у них разговор.

— Избушка, избушка, — позвал я, — повернись к морю задом, ко мне передом.

Они мельком глянули на меня.

— Откуда ты такой? — равнодушно спросил Вячеславин.

— Из морской пены.

— Я же тебя просил, не надо к нему сегодня.

— Не было такого, — возразил я. — Открою страшную тайну. В этом мире вообще ничего не было и нет, кроме моих больных фантазий.

Лазар Стайков молчал. Теперь он смотрел не на море, а на крыльцо, ведущее в дом РФ.

— Ты от местного психиатра, что ли? — посочувствовал мне Иван.

— Нет, одна знакомая богиня рассказала.

— Все мираж, в том числе одежда, — задумчиво произнес Стайков. Очевидно, он имел в виду мой внешний вид. — Послушай, Джованни, мы не договорили. Так почему, по-твоему, Дим-Дим здесь поселился?

— Дим-Дим — в Дим-Доме… — усмехнулся Вячеславин. — Не надо усложнять, Елизарус. Во-первых, он привык жить вне России, во вторых, ответ ясен. Он спрятался от мира. В том числе от нас, между прочим. Написал все, что мог и что хотел, и теперь думает, что сказать людям ему больше нечего. Разве не для того мы здесь, чтобы переубедить его?

— Только кретин может стараться переубедить писателя, который все написал, — с неожиданной резкостью отозвался Стайков. — Писательская жизнь, как известно, редко совпадает с человеческой, потому что гораздо короче. Лет десять, пятнадцать, от силы двадцать, в течение которых пишутся основные книги. Ты что, не понял вопрос?

— Не глупее некоторых, — обиделся Вячеславин. — Я тебе, Стайков, вот что скажу. Дим Димыч полсотни лет выстраивал нового человека, Хомо Футуруса своего, представлял, каким человек будет и каким должен быть. И разочаровался. Посчитал, что все зря, что человек будущего — это фантастика. Он ведь не фантаст, наш Димыч…

Друзья сцепились крепко, забыв о моем существовании.

Хорошие они были ребята, я любил их обоих. И дружили они хорошо, на зависть. Литераторы по призванию, а не по обстоятельствам, в отличие от меня. Как и все остальные птенцы литературного Питомника, организованного и брошенного РФ, они были всерьез озабочены проблемой Будущего. Я вошел в их круг позже всех, когда Питомника, собственно, уже не стало, но я был озабочен тем же.

— Ошибаешься, — сказал Стайков. — Именно как фантаст он и почувствовал, что отсюда, из этой маленькой страны все начнется. Он должен был увидеть это собственными глазами, потому и приехал. Вот что я пытаюсь вам втолковать. Неужели ты сам не чувствуешь того же?

— «Чуйствуешь», — передразнил Вячеславин. — А может, как раз отсюда все кончится? Почему наш затворник никогда не покидает свой дом, если нашел в этой стране смысл жизни? Чувства часто выдают желаемое за действительное, превращают минус в плюс, о чем, по-моему, писатель Дмитрий Фудзияма знает куда лучше бывшего патологоанатома Стайкова…

И мучались они, как видно, тем же, чем я — оттого и спорили, пытаясь убедить не друг друга, а самих себя. Ведь что, собственно, происходило? Благодарные ученики, сговорившись, осадили крепость, в которой их Учитель спрятался от мира. Птенцы по очереди залетали в священное гнездо с единственной целью — зацепить уставшего от жизни старца, дать погибающему заряд злости. Спасительной злости. И тем самым ученики опровергали Учителя по-настоящему, ибо его мечты об изменении мотивационных сил общества, его психологические модели нового человека разбивались в щепки об этот простенький рецепт, имя которому «спасительная злость»… Кто-то убеждал РФ, что воспитать Homo Futьrus, Человека Будущего, можно только с помощью гипнотронного излучения, кто-то доказывал как дважды два, что его знаменитая формула радости: «Процесс-Результат-Признание» является на деле формулой горя и подлости… Был ли в этом хоть какой-то смысл?

— …О будущем известно только одно: оно окажется абсолютно не таким, каким мы его представляем, вот главное его свойство, — вещал Иван. — Ты помнишь, чья это цитата, или напомнить? Нет никаких оснований видеть в здешних диковинах ростки чего-то там зеленого и раскидистого, потому что в конце концов все это может оказаться… ну, скажем, неизвестной формой наркомании.

— Тебе просто нажраться не дали, ты и кривишь морду, — отвечал культурный, изысканный Лазар. — Что ты можешь знать о наркомании, бывший историк?.. Кстати, он бросил пить, — по секрету объяснил мне Стайков. — Когда выяснил, что пустые бутылки обратно не принимают, а за их утилизацию нужно заплатить отдельной строкой в счете, потому что они не влезают в гостиничные мусорницы.

— Врешь, как габровец! — вспыхнул Вячеславин.

Я люблю вас обоих, думал я, наслаждаясь своим молчанием. Дикости и странности прошедшего дня временно отпускали разум. Возможность просто стоять и смотреть на живых, увлеченных друг другом людей, возвращала покой в мою душу, — в душу, существование которой и впрямь вызывало у меня серьезные сомнения, права ты была, девочка. Какие же вы у меня разные, умилялся я, и какие вы при том одинаково прекрасные. Два лебедя, вылетевшие из Питомника. Ты, Вячеславин, очень хороший писатель, без дураков, романтик, оттого и пьяница, оттого и прикидываешься циником, а ты, популярный Стайков, гораздо менее мне понятен, хотя бы потому, что на дух не переносишь спиртное, и это даже интересно, потому что я возьму и поменяю вас местами, герои. Я отберу у тебя национальность, Елизарус, вместе с твоей надменностью и жесткостью, ты станешь у меня веселым хамом, пропойцей с горячим сердцем поэта; тебя же, эстетствующий Джованни, мы выбросим с земли в космос, и окажешься ты в обществе новых людей, где все как один будут Хомо Футурусы, так что развлекаться тебе не дадут, ибо сказано преподобным Жиловым: «Космолазы не любят пьяных, но убивать за пьянство так и не научились», конец цитаты…

Когда я всплыл, моих друзей совсем своротило набок. Оказалось, они уже обсуждали проблемы наркомании, легкомысленно перепрыгнув с темы на тему.

…Пусть наркоманами не становятся, а рождаются, азартно соглашался Вячеславин, пусть каждый десятый — генетически предрасположен к нейрохимической зависимости. Это, конечно, большой процент, но речь-то о другом… (Забавно было слышать подобное от шалопая, который зависел от алкоголя напоказ, не скрываясь по подсобкам.) …Речь о том, что внутренняя тяга, потребность бежать из реальности есть у каждого человека! И заглушается она чаще всего страхом. Если зелье дает желаемый кайф, но при этом наносит непоправимый вред организму, то применение его связано с неизбежным стрессом, поскольку человек, в отличие от подопытных крыс, знает о последствиях. А теперь представим, что наркотик перешел в своем развитии на следующую ступень: стал почти безвреден и не вызывает никакого иного привыкания, кроме психологического. Это, дорогие товарищи, нынешний этап, гвоздил он. Психомагнетизм, гипнорезонанс, дрим-машины и все такое… Не так уж дрим-машины безвредны, как кому-то хотелось бы, квалифицированно возражал Стайков, потому что никакое излучение не бывает безвредным, и не знают об этом разве что спившиеся историки… Ну пусть, пусть, отмахивался Вячеславин. Теперь представим, что найдено средство, которое не просто дарит кайф, но при этом оздоравливает организм. Осознали, представили? Это будет третий и последний этап — наркотик, который продлевает жизнь. В условиях, когда сдерживающий страх превращается в свою противоположность, что может остановить подсознательное стремление к кайфу? Человек с нормальной эндокринной системой тоже хочет прожить долгую здоровую жизнь. А то, что платой будет наша осточертевшая реальность — разве это плата, разве это не дополнительный приз? Разум, увы, проголосует «за» и, тем более, инстинкт самосохранения…

— Ты сгущаешь краски, — спокойно сказал Стайков. — Игра ума, не имеющая отношения к здешним странностям. Ты ведь про этот город говорил, правда? Кстати, Максим, вам хочется снова испытать жмурь? — неожиданно обратился он ко мне. — Простите, конечно, за глупый вопрос.

Они оба посмотрели на меня. Выдохлись, говоруны, вспомнили, что не одни на свете.

— Почему глупый? — сказал я. — Поначалу хотелось нестерпимо.

— Похмелье, — квалифицированно покивал Вячеславин.

— И как вам удалось преодолеть зависимость? — полюбопытствовал Стайков.

— Это тайна, — ответил я ему, подумавши.

— А если бы жмурь продлевала твою бесценную жизнь? — тут же бросил Вячеславин.

Я пожал плечами. В чем-то он был прав, по крайней мере, в отношении сдерживающего страха. К счастью, миф о том, что существуют и безвредные схемы жмури, пока не подтвердился. И к той, без ложной скромности, панике, которую мне удалось вызвать своей книгой среди обычных людей (по Вячеславину — людей со здоровой эндокринной системой), быстро добавилось вполне рациональное отторжение чисто медицинского свойства. А если бы нечем было подкрепить взошедшие в обществе побеги страха?

Думать на эти темы мне давно уже не хотелось.

— Отстаньте, — сказал я. — Вот вам один из способов борьбы, патентуйте. На ваш супернаркотик клиенту должно хватать зарплаты, иначе инстинкт самосохранения обязательно проголосует против. Взвинтите цены на жратву и получите вместо всеобщего кайфа голодные бунты.

— Ты валюту обменял? — спросил меня Вячеславин.

— Да.

Он подмигнул Стайкову этак хитро:

— Тогда пожелаем товарищу хороших снов.

Тот не отреагировал. Елизарус опять смотрел на дом РФ, и во взгляде его было что-то больное, жалкое. Я тоже посмотрел. Некто в белом костюме медленно спускался по ступенькам крыльца; шляпа на тесемках потерянно болталась за спиной. Ноги человека словно веревкой были опутаны, словно тяжеленное бревно тянуло его плечи к земле, и держался он руками за щеки, а щеки-то пылали, украшая мраморное, лишенное загара лицо… Я не сразу его узнал. Это был Слесарек, председатель европейского Союза Писателей. Добрел до мостовой, постоял, раскачиваясь, и двинулся прямо на нас, никого вокруг не замечая.

Мы тактично отвернулись. Вячеславин чуть слышно пробормотал:

— Если тебе делают клизму — расслабься и постарайся получить удовольствие. Советуют психологи…

Веселиться было не над чем, впрочем, Вячеславин и не веселился. Не знаю, о чем в эти неловкие минуты думали мои братья-писатели, я же думал о том, каково оно — спускаться по этой лестнице. Жалко было Слесарька, жалко было Дим Димыча, но больше всего — себя; и я отчетливо понял, что сегодня туда не пойду. Завтра. Сделаем это завтра… Слесарек проследовал мимо, однако дружеская болтовня больше не возобновлялась. Бессмысленная пауза тянулась бы вечно, если б с неба не явился характерный звук, а на набережную не опустился бы полицейский вертолет, распугав дружную компанию чаек. Из кабины выбрался лейтенант Руди Шиллинг.

Целебная улыбка, которой этот добряк скрашивал мое пребывание в больнице, куда-то подевалась. И на потомственного торговца маслинами он больше не походил. Офицер увидел «кузнечик», брошенный под финиковой пальмой, и потемнел лицом. Его роскошный нос, как флюгер по ветру, повернулся в мою сторону. Лейтенант Шиллинг приблизился враскачку и спросил, показывая на «кузнечика»:

— Чей это аппарат?

— Откуда нам знать? — на редкость честно удивился Стайков. — По-моему, эта штука давно тут стоит.

Не поверить Стайкову было невозможно. Полицейский расстегнул ворот форменной рубашки и вытер ладонью взмокшую холку.

— Я был почти уверен, что найду вас, Максим, — сказал он мне. — Мы вас повсюду ищем. А я им говорю: Жилов у Дмитрия Фудзиямы, у кого же еще…

Это был конец. Я мысленно застонал, потому что сомневаться не приходилось: именно здесь, именно сейчас мой незадавшийся отпуск развалился окончательно.

— Что случилось, Руди? — кротко поинтересовался я.

Он осмотрел меня с ног до головы, обратив особое внимание на разбитые костяшки пальцев:

— Я вижу, вы спорили о литературе. О, это небезопасно.

Мы отошли в сторону.

— Итак, — напомнил я.

— Не поймите превратно, — сказал он, — но мы снова вынуждены снять с вас показания. Половина «Виты» видела, как вы разговаривали с Кони Вардас. Это сотрудница отеля, припоминаете?

— Ну и что с того? — возразил я.

— Мы ведь не спрашиваем вас ни о чем другом, Максим, — сказал он с упреком. — В конце концов, это ваше дело, какими приключениями скрашивать свой досуг. Проблема в том, что вы, вероятно, были последним, с кем разговаривала цветочница.

Я молча ждал. В груди у меня вдруг что-то разболелось.

— Сеньорита Вардас убита, — объяснил лейтенант Шиллинг, испытующе глядя мне в глаза. — Зарезана в массажном кабинете. Пройдемте, пожалуйста, в вертолет.

Он жестом указал путь и через силу улыбнулся.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Надпись над входом в гостиницу «Вита» опять сменилась. Теперь там горело: «ПРИЯТНЫЙ ВЕЧЕР!», для того, видимо, чтобы никто не перепутал. Бассейн, подсвечиваемый изнутри, сверкал, как гигантский бриллиант; воздушные светильники, удерживаемые невидимыми нитями, парили над головами; и по углам фасада, во всю высоту здания, переливались жемчугом вертикально размещенные лозунги, «СПОКОЙСТВИЕ» — справа, «УВЕРЕННОСТЬ» — слева.

Я уселся в парке на площади — прямо на каменную скамейку, рядом со своим двойником. На голове моей была широкополая соломенная шляпа, а нос, якобы обгоревший на солнце, был щедро заклеен биопластырем, и всё это — ради спокойствия и уверенности. Не люблю быть источником нездорового любопытства. Учитывая двойника под боком, меры предосторожности были не лишними. Кстати, любой желающий мог бы свободно подсесть к этому бесстыжему красавцу, прикоснувшись таким образом к Идеалу, однако данная городская скульптура, по счастью, не пользовалась у публики повышенным спросом. Так что и мой маневр не вызвал ни у кого вокруг ни малейшего интереса.

Я принялся ждать. Было у меня ощущение, что мне есть чего ждать, и я решил перестать прятаться. Если Жилов все еще кому-то нужен, этот кто-то обязательно появится, потому что лучшее место для нашего свидания трудно подыскать. Если же этот демарш ничем не закончится — тоже неплохо, скоротаем время. С Татьяной Пшеховской я договорился на девять вечера. Принято ли здесь являться в гости раньше срока? Что теперь здесь, вообще, принято и что не принято?

Изменения, произошедшие с этой карликовой страной, потрясали. Не то чтобы она стала еще более цветущей (я знал чертову уйму мест на планете, где комфорт был несравнимо выше). Странным образом изменились люди. Конечно, попадались и привычные, назовем их так, экземпляры, но погоды они не делали. Слова «ложь», «алчность», «агрессивность» в самом деле превратились в худшие из ругательств, причем, подшучивать над этим мне больше не хотелось, потому что я наконец понял — это не поза. Люди желали добра каждому встречному вовсе не по принципу «турист всегда прав, лишь бы платил». Они не притворялись, вот что было самым странным. Они были довольны жизнью самой по себе, и жизнь их проходила в нескончаемом поиске невидимой глазу гармонии. Или я ошибался? Одно не вызывало сомнений: «общественная мораль» за семь минувших лет неведомыми путями трансформировалась в нравственность, спустившись с ханжеских высот до уровня отдельно взятой личности. И не было этому никаких разумных объяснений… Кто же вас подменил, удивлялся я, устраиваясь поудобнее на холодном монументальном сиденье, что за эксперимент по выведению нового человека? Может, и впрямь мудрый РФ что-то увидел в местных метаморфозах? Тогда почему ему так плохо?

Отвечать мне никто не торопился.

Все бы ничего, но при чем здесь, собственно, деньги? Я вытащил из кармана смявшуюся пачку и нашел один динар. Купюры имели несколько необычный цвет: соломенный с зеленоватым отливом. Это был цвет золота — настоящего, без примесей, в котором отсутствует какая-либо рыжеватость. И точно такую же окраску принимает омела, когда высыхает (оттого, кстати, эти шары и зовутся золотыми). Символ города в виде высохшей омелы плюс золотой динар — они удачно дополняли друг друга. На обратной стороне купюры в диаметрально противоположных углах размещались стилизованные рисунки двух молекул, словно взятые из школьного учебника: одну я узнал сразу, аш-два-о, вода. Вторую узнал тоже, напрягши воображение и эрудицию — углекислый газ, це-о-два. А на лицевой стороне, в центре композиции, было голографическое изображение хрустального шара с загадочной дымкой внутри, сквозь которую угадывалась человеческая ладонь. Нестандартный набор символов. Ну и что с того? Нормально. На долларе — усеченная пирамида и масонский глаз, странным образом сочетающиеся с хвастливой надписью насчет Бога, который хранит их всех, и это жлобство сходит американцам с рук уже не первый век. Что ж, у авторов местных денег амбиций было не меньше, чем у поселенцев Нового Света…

*****

Полицейское управление, откуда меня недавно выпустили, больше напоминало обитель добродетели, чем суровое силовое ведомство. Никакой вам жесткости, сплошное пожелание здоровья всем и каждому. Одежду мне доставили прямо туда, взяв ее из моего гостиничного номера (я разрешил полисменам разобрать свой багаж), там же, в кабинете, я переоделся и переобулся, опять став импозантным красавцем средних лет. Как выяснилось, философствующий лейтенант Шиллинг был не уникален, а был он нормой, типичным представителем выведенной здесь породы. Сотрудники, едва поймав мой взгляд, вымученно улыбались мне в ответ. Говорили там, не повышая голоса, слушали там участливо, о правонарушителях там заботились, полагая их больными людьми. Невозможно было представить, чтобы кто-нибудь когда-нибудь совершил резкое движение. И практически все были подавлены, просто-таки контужены взрывом, стершим общину «Нового Теотиуакана» с лица их города. «То ли пять человек, то ли десять, теперь уже не подсчитаешь… — ловили мои уши обрывки разговоров. — Какие костяки! Белковые остатки, и те из бетона никак не выскрести… Все сгорело, все! И шаротека твоя любимая сгорела! Копоть эта страшная… А тень на полу осталась, будто в Хиросиме…» Да, это была трагедия, и не только их трагедия. Представляю, какой ураган бушевал во всех европейских каналах новостей…

Иначе говоря, к инциденту на площади перед Госсоветом полиция была непричастна.

Правда ли, что криминальная обстановка у вас такая, что ее как бы нет, поинтересовался я у следователя, на которого свалилось дело об убийстве в отеле, когда мы с ним закончили о грустном. До сегодняшнего дня — да, ответил он, оценив шутку. «Знаете, — признался офицер юстиции, — даже я избегаю делать некоторые вещи, хоть их и требует специфика службы. Какой безумец станет, простите, нарушать Богом установленный закон, если той же ночью все потеряет?» Вот такая лексика была у здешних полицейских. Попытавшись встретиться с Вивьеном Дрдой, я услышал, что шеф еще не вернулся из костела. А что случилось в костеле, испугался я. Нет, ничего. В костеле — месса, что же еще. Шеф старается не пропускать такие вещи… Отягощенный другими мыслями, я тогда не осознал этот удивительный факт, но теперь, сидя на скамейке возле памятника самому себе, я горестно вопросил у сверкающего огнями Неба: неужели социал-демократ Дрда, неужели космолаз Дрда стал верующим? Какова причина столь масштабных превращений?

Что-то мешало мне сидеть. Я сунул руку и обнаружил торчащую из заднего кармана газету, которую купил еще утром. Обрадовавшись находке, я расправил бумажные «Хроники добра» на своих коленях, демонстрируя всем, кого это могло задеть: вы Жилову безразличны, господа.

Кто-то спускался по ленточной галерее, опоясывающей тело гостиницы. Я заметил этого человека с минуту примерно назад, пока он еще не скрылся на той стороне здания. Другие люди стояли, наслаждаясь городскими видами, или весело бродили по этажам, ведя себя непринужденно и шумно, этот же целенаправленно и быстро шел вниз. Был он в строгом темном костюме, что тоже выглядело нетипично, но рассмотреть какие-либо иные детали не представлялось возможным. Вы мне безразличны, напомнил я себе, утыкая взгляд в газету… Снизу к заголовку прилепился девиз: «Жизнь человеку даётся. Николай Островский». Очевидно, газету издавал кто-то из русских эмигрантов, но это не имело никакого значения, потому что дальше девиза я читать не смог.

Кому-то дается, у кого-то отнимается. Кони Вардас была найдена в массажном кабинете, который она любовно обставляла цветами. Именно туда, как оказалось, женщина несла букет нежных гипсофил. Она работала одна, без помощников, поэтому хватились ее не сразу, и по той же причине защитить ее никто не мог. Непосредственно перед смертью она пыталась позвонить по телефону, — оттуда же, из кабинета, — однако не успела. Остался только набранный ею номер, и был это номер полиции… Разве моя в том вина, уговаривал я себя, что волей обстоятельств, а больше из-за собственного неравнодушия женщина оказалась втянута в грязные игры, правил которых не понимаю я сам? Разве не предупредил я, что звонить в полицию — это мой, а не ее священный долг? Нет, не помогало. «Вы были последним, с кем она разговаривала», — с легкостью бросил мне лейтенант Шиллинг, упустив из виду, насколько тяжело эти слова носить… Возможно, Кони Вардас кричала, но в подобных помещениях очень хорошая звукоизоляция. Кто-то зажал ей рот салфеткой, взятой рядом из стопки, и всадил нож точно под левую грудь, а потом аккуратно уложил умирающую на массажный стол. Преступление выглядело по меньшей мере странно. Если аранжировщица цветов встала поперек дороги кому-то большому и страшному, если в игру вступили профессионалы с отбитой совестью, зачем было убивать так сложно, так необычно — ножом? Орудие убийства осталось в теле. Нож был из тех, которые продаются в любом хозяйственном супермаркете, то есть никакой зацепки. Одежда на жертве была цела, признаков насилия не замечено. Равно как не замечено и выделений физиологического свойства, какие в подобных случаях можно обнаружить либо на жертве, либо где-нибудь поблизости. С шеи исчез кулон, изображающий Молящуюся Деву, зато на безымянном пальце левой руки появилось кольцо — дешевка, эрзац-золото. Впрочем, с кольцом ясности не было: то ли женщина сама его купила, то ли преступник надел в знак уважения. Погибшая была не замужем, жила с родителями, жениха или постоянного друга не имела, даже ухажеров не держала. Сыщики активно рыли землю в поисках сексуальных мотивов (ревность, как источник вселенского зла — ау, носатый Руди, привет супруге!) и, по-моему, зря теряли время. Имитация, ложный след…

Очень жалко было ее родителей. Этим людям я не смог бы посмотреть в глаза.

Что касается содержания нашей с Кони беседы, то я поделился с полицией всей информацией, однако мое заявление не приняли всерьез. Эти бараны тут же связались с полковником Ангуло — при мне. Наверное для того, чтобы я не подумал чего плохого. Тот выразил удивление и встревоженность, затем он выразил озабоченность состоянием дел в стране, а затем выяснилось, что в момент убийства он присутствовал на оперативном совещании в Бюро антиволнового контроля. Это алиби, товарищи. Дон Мигель был черноволосым красавцем с крашеной косичкой; косичка была цвета красного дерева. Я видел по селектору его лицо, оно производило очень благоприятное впечатление. В «Виту» Мигель Ангуло сегодня, да, заходил, но в свой законный перерыв и только для того, чтобы выкушать в баре кислородный коктейль. В оранжерею, разумеется, не поднимался, здесь какая-то ошибка, недоразумение, глупая шутка… Ситуация с Паниагуа была проще, учитывая его прямое участие в делах «Нового Теотиуакана». Правда, этнографа не могли найти, пропал человек, оставив за полицией решение вопроса: террорист он или все-таки ученый? У меня же стояла перед глазами картина, как бледный дон Феликс мчится на своей семисотой «Волге» прочь от гостиницы, демонстрируя чудеса пилотажа. Куда он бежал? Или вернее будет спросить, откуда он бежал, какой огонь жег ему пятки?

Путник на галерее, между тем, спустился до второго этажа, все ниже был, все ближе. Краем глаза я следил за его движением, одновременно просматривая прессу на своих коленях. Я уже понял, кто это, да и кем еще, собственно, он мог быть?.. Фразочка насчет того, что жизнь человеку дается, напоминала читателям о высшей предопределенности в их судьбе, с чем можно и должно было спорить. Но не сейчас, не сейчас. Местными ароматами дышала каждая строка газеты. В патриотическом клубе «Цветы и Порядок» начинали новый цикл лекций по теме: «Макробиотика на современном этапе». Партия Единого Сна в лице ее председателя Оленина решительно требовала пересмотра закона о денежном обращении. Статья под названием: «Как смотреть видеотумбу» разъясняла, что дело это небезопасное: перед включением следовало проветрить помещение, расположиться от экрана на грани четкости, причем, не сидя на ковре и не лежа, чтобы голова не запрокидывалась вверх, рекомендовалось также часто моргать и отводить взгляд в те моменты, когда изображение под стеклом не вызывает интереса. В криминальном уголке с возмущением сообщалось о разгоне очередного сборища Юных Натуралистов, презрительно именуемых в народе «хрусташами», которые, прикрываясь издевательским лозунгом «Энергетика должна быть энергичной», извращают саму идею спасительного счастья.

— Товарищ, товарищ! — услышал я. — Да-да, вы!

Дама бальзаковского возраста в компании с молодым человеком приближались ко мне, загадочно улыбаясь.

— Как бы нам занять ваше место, — чувственно произнесла дама. — На минуту! Ну, пожалуйста!

Молодой человек выразительно постучал пальцем по фотосканеру в своих руках.

— Разумеется, — сказал я, складывая газету. — Смена караула.

Свободного пространства на скамье и впрямь не хватало: аттракцион был рассчитан на двоих, включая пластикового болвана. Только ребенок, наверное, и втиснулся бы между братьями-близнецами Жиловыми. Я надвинул соломенную шляпу на лоб, пряча лицо в неверных вечерних тенях, и оторвал задницу от нагретого сиденья.

— Спа-си-бо, — пропела дама, азартно озираясь. Ни она, ни ее кавалер не заметили портретного сходства между мертвым и живым седоками; собственно, они вообще на меня не смотрели.

— Давай быстрее, пока дружинников нет, — скомандовал парень, обращаясь к своей… маме? теще? невесте?

Я прошел по дорожке до нормальной парковой скамейки и снова сел, попутно окинув взглядом двадцатиэтажную громаду перед собой. Человек, спускавшийся по галерее с гостиничных высот, в последний раз обогнул здание и вскоре должен был появиться на площади.

Сбоку доносился хохот — на два голоса. Озорная бальзаковская дама уже вылезла из пляжного платья, освободив нежно-розовые телеса (душу, вероятно, тоже), и плоть её оказалась лишенной нижнего белья, потому что бывают ситуации, когда лифчик и трусики нарушают гармонию мира. Платье она повесила на руку манекена — рядом с красной рубахой, — и принялась позировать. Розовое — к розовому. Кавалер торопливо снимал. Воздушные светильники давали не так уж много света, но для серии голопортретов достаточно трех лазерных лучей, испускаемых фотосканером. Страстно прижавшись к Идеалу, Она гладит рукой Его мускулистое бедро (щёлк!); взгромоздившись к Нему на колени, Она вдохновенно целует Идеал в губы (щёлк!); сползая на землю, Она обнимает Его ноги (щёлк!). Затем настала очередь фотографа. Аппарат перешел в руки женщины, а молодой человек, стремительно раздевшись догола, залез на спинку скамейки и с победным видом поставил ногу скульптуре на голову… Я смотрел, как приличные люди сходят с ума, и пытался думать о своем.

Мысли сбивались в кучу. У киосков перед Госсоветом меня хотели похитить. Спасибо за предупреждение, милая Кони… Или я преувеличиваю собственную значимость? Дело было, конечно, не во мне, а в том типе возле вокзала, которого чуть раньше умыкнули по-настоящему. На него бросили куда более мощные силы, чем на отставного агента Жилова, было даже как-то обидно. А результат? Похитили его или все-таки нет? Хищная птичка «Альбатрос» — на дне морском, а жертва? И похитителей номер два, выскочивших из ларца с надписью «Новый Теотиуакан», их-то кто к ногтю прижал? Третья сила или все та же, первая? Мой неузнанный друг пользовался популярностью, нельзя не признать… Я разозлился. Мало ли сумасшедших бродит по этому городу, специально существующему, чтобы напоминать всем желающим об иррациональности бытия; разговаривать с каждым серьезно — не хватит ни души, ни простого терпения. С другой стороны, не каждый сумасшедший выживает после атаки из вакуум-арбалета и вдобавок не-горит-не-тонет в подбитом геликоптере. Впрочем, можно ли верить полиции, пусть даже в стране, где лгать — вредно для здоровья? Ясно было одно: я так и не мог вспомнить, кто он такой. Не мог, и все тут. Более того, в полиции меня попросили составить голопортрет этого парня, и я опозорился, как котенок в теплых руках. Ни одного образа, ни единой детали! Меня успокаивали: мол, обычное дело, с этим Покойником всё всегда не по-людски… Я прекрасно понимал Дрду. Герой местного масштаба Жилов, стоявший у истоков революции, обязан был опознать своего соратника, ибо невозможно представить, чтобы два героя не встречались во время заварушки. И попробуй, объясни им, что с уродцем по кличке Покойник попросту невозможно было встретиться, что сию удивительную личность берегли, как святыню, как главную ценность революции. Само его существование было тайной, в которую сотрудники электродинамической лаборатории посвятили только высшее руководство подпольного Совета. И такие меры предосторожности были оправданы, ведь именно этот гениальный ученый догадался глушить жмурь с помощью радиопомех, именно он разработал фильтр «бурого шума» и предложил накрыть этим сигналом территорию города, что впоследствии заговорщики и сделали. Всем известно, каков был эффект. Говорили, что он погиб, когда диверсанты взорвали старый телецентр. Покойник, как и я, не был уродцем в общепринятом смысле этого слова, не числился он в штате Академии. Он пришел в организацию со стороны, как раз когда высоколобые умники творили от отчаяния всяческие глупости (например, одевшись в синтезированные своими же биотехнологами «оболочки», изображавшие омерзительных старцев с безгубыми ртами и провалившимися носами, шлялись вечерами по городу, обвешанные часами, врывались с диким воплем «Это ваш сон!» в окна первых этажей, пугали детей и взрослых — оттого и получили прозвище «уродцы» в довесок ко всеобщему гневу). Ведь здравомыслящие горожане (тупые ослы!) не желали верить в сказки насчет быстрого дряхления — до тех пор, пока кто-нибудь из близких людей не начинал жмуриться с оттягом… Вернемся к Покойнику. Нельзя с уверенностью сказать, кто на самом деле нашел методику нейтрализации жмури, ведь она появилась сразу в готовом виде! Причем, как позже выяснилось, загадочный чужак все делал сам, никого не посвящая в подробности, круглые сутки просиживал в передающем центре Академии, а потом, когда Академию разбомбили, его перебросили в телецентр. И о том, что он погиб, говорили далеко не единожды, он много раз якобы погибал, прямо-таки дурная привычка какая-то… В конце концов, твердо сказал я всем сомневающимся, ваш несчастный культовый писатель не подозревал до сегодняшнего дня даже о том, что Покойник — русский по национальности! Какие могут быть претензии? Конечно, конечно, покорно кивал головой Вивьен. Все правильно, вот только нюансы, Макс, нюансы…

Главный из нюансов состоял в том, что семь лет назад мне удалось выйти на изобретателя жмури. Удалось определить место, где мерзавец скрывался, а также его кличку — увы, только кличку, ни имени, ни других паспортных данных… короче, парня звали Покойником, как же еще! И был он уже никаким не мерзавцем, а единственной надеждой уродцев. Изобретатель жмури оказывается первым героем среди борцов с созданной им же заразой! Каков водевиль, а? В то время уродцы прятали его в катакомбах — это еще до революции было, — а я так и не смог упросить ректора, чтобы мне дали проводника и позволили с этим странным человеком встретиться. Просто встретиться и поговорить… Так и не смог я убедить пуганых заговорщиков, что Жилов — свой от начала и до конца. Доверие — материя тонкая. Вот пришел Покойник, раскаявшийся и рвущийся в бой, и ему почему-то безоговорочно верят, а вот пришел Жилов, переставший быть охотником за людьми, и ему говорят: «Ты, Макс, тоже отличный парень, но…»

Хватит бить себя в грудь, остановился я, газетку лучше почитай. На последней странице — подборка стихов. Чем, как не поэзией, заполняются обычно провалы в памяти? Автор — Гончар. Это что, псевдоним? Гончар, Гефест, Кузнец, Плотник, Птах, Ткач, Хнум. Он же, надо полагать, лучший в городе инструктор.

Во мне добро не борется со злом,

И совесть не воинствует с бесстыдством,

И цельность духа подчеркнул излом,

И сытость не мешает мне поститься…[9]

Ух ты! Непростые были стихи, их стоило почитать отдельно и внимательно. Не сейчас, увы, не сейчас…

…И все же я своей судьбы сильней.

Старея, опускаясь и сивея,

Уж тем не по зубам судьбе своей я,

Что не пытаюсь властвовать над ней…

Я перескочил взглядом на другую колонку. Комментировался приезд известного беллетриста Жилова, а далее шел очередной издевательский памфлет по следам «Кругов рая». (Честность моей книги, впрочем, нередко ставилась под сомнение, но оппоненты были в большинстве пешками, двигаемыми злобой или косноязычием; я не обращал внимания ни на их писания, ни на них самих…)

…В мешок дырявый ночи

Сквозь дыры льется мрак.

Решить в том мраке хочет

Загадку звезд дурак…

Отлично сказано, как будто специально для ребятишек с бойкими перьями. Вернемся к поэзии позже, успел подумать я, прежде чем тень легла на прочитанные страницы.

Возле скамейки стоял сам Эдгар Шугарбуш. Неформальный глава Матки, начальник Управления внутренних расследований. Костюм цвета старой сковородки плюс кислотно-зеленый галстук. Изумрудные запонки и лиловые манжеты. Торчащий из нагрудного кармана блокнот.

— Только побеседовать, — обезоруживающе улыбнулся Эдгар, подняв кверху лапки. — Пожалуйста, не надо меня калечить.

— И сошел Владыка на землю с гор, и протрубил Владыка общий сбор, — сочинил я с ходу экспромт. — Почему пешком, почему не на лифте, босс? Плоскостопие лечите?

Навстречу ему я не встал, не дождется. И на «ты» общаться не собирался, прошли те времена. Он деликатно пристроился на краешке скамейки.

— В холле слишком много людей, моих в том числе. Не хотелось привлекать внимание.

— Внимание — к кому? — саркастически сказал я. — Или это не вы послали своих левреток на площадь Госсовета? Только побеседовать, да?

— Я сожалею, — сдержанно сказал он. — Ребята сорвались, кретины чертовы. Нервы сдали.

— Каюсь, я был невежлив, — подмигнул я ему, — но ведь и они не назвали себя.

Эдгар дернул щекой.

— Капитана я уволю, без пенсии останется, убожество. Конечно, мне надо было просто к вам подойти, именно мне и никому другому. Как в старые добрые времена… Макс, я сейчас дам весь расклад, чтобы больше к этому не возвращаться, и на том покончим. О’кей?

— Меня что, вели? — спросил я.

— Вас вели еще от больницы, с утра и весь день. А на пляже случилось кое-что странное. Судя по всему, к вам кто-то подошел… — Он выждал, наблюдая мою реакцию. Таковой не было. — Или их было несколько человек? — Он требовательно смотрел.

— Я внимательно слушаю, — сказал я.

— И вы тут же оказались накрыты «зонтиком».

— Зонтиком? От дождя?

— Не знали? — удивился он. — Малоформатный квантовый рассеиватель, новейшая разработка, не вышедшая за пределы наших лабораторий. Наблюдателям невозможно получить ни картинку, ни звук. Что скажете?

— У меня было любовное свидание, — пожал я плечами. — Никаких зонтиков над собой не заметил.

— Ладно, не хотите говорить, кто это был, не надо. Я и сам догадываюсь. Просто мы на пляже вас надолго потеряли, а снова обнаружили уже возле здания Совета. Ну и решили сразу брать, пока горячо. Маскировочное устройство было обнаружено в мусорнице неподалеку, вернее сказать, то, что от устройства осталось.

Солнцезащитный шлем, вспомнил я. Вот так девочка, вот так ведьмочка. Всех обвела вокруг пальца. Меня — ладно, я лопух, писатель, голубоглазый атлет со стограммовыми мозгами. Но — Эдгара, всесильного интригана, стоящего над Службой Контроля! Один его галстук кого хочешь напугает, не говоря уже о должности. Бывший мальчик с вечным блокнотом, педантичный, основательный и очень ответственный, не пропускающий мимо себя никакую мелочь. («Но ведь таких не ставят боссами», — пожаловалась мне как-то невестка генерального секретаря ООН. «Значит, он на самом деле не такой», — ответил я тогда.) Спору нет, мистер Шугарбуш сделал фантастическую карьеру, ибо какой бы маской он не прикрывался, у него на лбу было отпечатано: я иду, а вы тут толпитесь. Но сегодня он крупно лопухнулся, и сознавать свою причастность к этому событию было дьявольски приятно.

— Однако я не об этом хотел поговорить, — продолжал Эдгар. — Прекрасно зная о ваших отношениях с Эммой…

— Наши отношения чисто платонические, — вставил я.

— Тем не менее. Вы не можете не видеть сложностей, которые возникли вместе со включением большинства евразийских парламентов в ваш Верховный Совет. Просто Сверхсовет какой-то получился. Социалисты с пеной у рта кричат, что Совет есть орган, не предназначенный управлять, однако ваши друзья именно в решении текущих задач раз за разом подменяют Исполком ООН. А Эмма на своем посту делает все, чтобы усилить эти тенденции.

— Для того Эмму в кресло Генерального секретаря и посадили, — сказал я.

— Это путь к двоевластию, Максим, — сказал Эдгар с неожиданной горячностью. — Забыли, чем заканчиваются такие сюжеты?

Я улыбнулся:

— По-моему, прецедент, на который вы намекаете, как раз в пользу двоевластия. Побеждает не просто сильнейший, но и тот, за кем историческая правда.

— Вы шутите, Жилов, — содрогнулся он. — Вы не можете так думать.

— Мне кажется, Шугарбуш, это вы шутите, — ответил я. — Сначала администрация вашего Исполкома обзавелась собственной, никому не подотчетной бухгалтерией, потом собственной армией, потом тайной полицией в нашем с вами лице. Сверхсовет в этих условиях просто не мог не возникнуть, потому что пустота враждебна человеку. Заявляю вам, как космолаз.

Мы помолчали. Несколько крепких ребят с нарукавными повязками «Патруль Чести» проследовали мимо, уводя заигравшихся любителей фотографироваться. Одеться этой парочке почему-то не позволили. Дама несла фотосканер, как знамя, в гордо поднятой руке.

— Сталкивать человечество лбами — аморально, — упрямо произнес Эдгар. — Я мягко выражаюсь.

— Кто-то здесь заговорил о морали? — осведомился я, даже оглянулся на всякий случай. — О морали это вы сказали?

— А в чем проблема? — встревожился он.

— Да уж не в том, конечно, что меня ни с того ни с сего посадили под колпак. Проблема в букве «L». В безобидной буковке «L» на бортах некоторых летательных аппаратов.

— Мы здесь в том числе из-за этого, — быстро ответил он. — Не надо фантазий, Максим. С буквой «L» мы разберемся.

Может, и фантазии, подумал я. Эдгар Шугарбуш лично докладывал первым лицам в администрации Исполкома ООН, что организации под названием «Light Forces», то есть «Силы Света», в природе не существует, а существуют только легенды о ее подвигах, большая часть которых основана на вылазках тех или иных сект. Легенды же гласили, будто некоторые из отставных и даже штатных сотрудников всевозможных земных спецслужб, включая оперативные подразделения Службы Контроля, основали тайное братство по защите Земли от нашествия космических бесов. Отсюда якобы — теракты на кораблях, которые показались кому-то охваченными тьмой, отсюда — необъяснимые исчезновения грузов, космолетчиков и их детей, и так далее. Проблема была не в том, кто сегодня намалевал устрашающий знак на борту вертолетов, истинные защитники Света или их беспринципные адепты; и не в том, какими словами Эдгар утвердит передо мной свою непричастность к событиям на вокзале; а в том, что мне осточертела ложь — вообще. Под видом борьбы с терроризмом они создают разветвленные агентурные сети, непонятно кем руководимые и какими целями питаемые, а потом они просят не фантазировать и вдобавок вспоминают о морали. Мне понадобилось двадцать лет работы на них, чтобы прозреть, и еще семь лет, чтобы попытаться забыть об этом. Старый слепой дурак.

— С цветочницей уже разобрались, — покивал я.

— Как вам не стыдно, — скривился Эдгар, будто в зубе у него стрельнуло. — Связывать нас с убийством Кони Вардас — просто глупо. Жаль, что ваша личная неприязнь ко мне принимает такие уродливые формы.

— Вы о чем-то собирались поговорить, — напомнил я ему. — Публика ждет.

— Разумеется. Возможно, я совершаю ошибку… — Он собрал в кучу реденькие белесые брови, сосредотачиваясь. — Вот вы, Макс, столько сил потратили на борьбу со жмурью, сломали себе карьеру, приобрели известность в качестве писателя, и неужели все это зря? Как же вы допустили, что жмурь благополучно сменилась метажмурью?

— Что? — спросил я. — Что ты сказал?

Мой голос стал чужим. В груди затрепетала вдруг ржавая струна, натянутая между скрипучими колкáми. Струна вошла в резонанс с прозвучавшим словом.

— Метажмурь, — повторил Эдгар без улыбки. Эдгар никогда не улыбался. Слово прозвучало, жестко поделив разговор на то, что было до, и то, что будет отныне…

Только не надо прикидываться барашком, сказал Жилову Эдгар. Все о чем-то догадываются, но никто не говорит вслух. Иначе зачем бы ты сюда ехал, Жилов. Нам известно, что непосредственно перед отбытием ты встречался с Эммой, значит, ты ищешь то же, что и мы. Разве не показалось тебе, что с этой страной не все в порядке? Разве не знаешь, что Верховный Совет хочет распространить здешний опыт на всю планету? Умница ваша Эмма, гениальный ваш стратег. Вы там у себя первыми поняли уникальность того, что здесь происходит, первыми заметили, что вместо жалкой жмури наконец родилось нечто настоящее. А мы, к сожалению, опоздали. Вечно мы опаздываем, Жилов, с горечью признался Эдгар, и собеседник попытался его утешить: может, вы у себя в Службе просто дураки? Может, дураки, легко согласился он. Столько лет тупо наблюдать, как местная валюта вытесняет в этой стране все прочие, и не насторожиться, не заняться делом. Лишь совсем недавно сообразили вывезти отсюда образцы банкнот и подвергнуть их лабораторным исследованиям. Никаких результатов, увы, кроме одного — при пересечении границы деньги напрочь теряют свои биокорректирующие свойства, так что пытаемся теперь организовать исследования здесь же, на месте… Мы отвлеклись, встряхнулся Эдгар. Нет, Жилов, речь вовсе не о новом наркотике. Полезный наркотик, дающий кроме кайфа еще и долгую жизнь? Занятная идея, но, хочется надеяться, без практического воплощения. Ах, отголоски дружеской болтовни? Нет, речь о другом. Есть сведения, что найдено устройство, созданное внеземной цивилизацией, и это устройство сейчас пытаются привести в действие. Кто пытается? Коллега Жилов знает этого, с позволения сказать, человека. Некто Покойник. Знакомый позывной? Увы, до сих пор не удалось его сфотографировать или получить изображение иным способом, аппаратура как бы не видит эту тварь. Но, кстати, благодаря самой возможности подобных чудес спецы Матки и смогли распространить эффект квантового рассеивания на весь спектр излучения. В результате получился… да, именно «зонтик». Но мы отвлеклись, вспомнил Эдгар. Итак, нельзя допустить, чтобы подарок от, прямо скажем, сверхразума прибрал к рукам какой-нибудь фанатик, будь он хоть трижды гениальным стратегом и умницей. Потому что с более сильным средством влиять на земную историю человечество еще не сталкивалось. Если жмурь позволяла человеку уйти в мир, придуманный им самим, и там же сдохнуть, то метажмурь, подброшенная нам черт знает кем, воздействует уже на реальный мир, делая его придуманным, подвластным фантазии одного человека. Ты понял, Жилов? Поменялся объект воздействия: не твое сознание, а весь окружающий тебя мир. Это не наркотик, Жилов, это прежде всего оружие…

— Покойник выбрал именно тебя, — доверительно сказал Эдгар, почти дословно повторив мысль Вивьена Дрды. — Большая удача. Впервые есть кто-то, на кого всерьез можно рассчитывать. Несмотря на наши прошлые разногласия…

Он уже не сидел на краешке скамейки. Оказалось, он придвинулся ко мне на расстояние пощечины, и тогда я стряхнул с себя очарование чужого бреда. Видеть себя в третьем лице, думать о себе в третьем лице — привилегия вождей и шизофреников.

— Во-первых, не «ты», а «вы», — напомнил я, восстанавливая дистанцию. (Он тут же отодвинулся). — Во-вторых, откуда вам все это известно?

— Данные точны, — ответил Шугарбуш уклончиво. — Тебе что… Вам что, имена и псевдонимы агентов назвать?

— Боже упаси, — сказал я. — Просто супержмурь внеземного происхождения — это как-то непривычно. Я, собственно, спросил не о том, каким образом вы узнали о ее существовании. Если машинка еще не собрана, с чего вы взяли, что обязательно получится супержмурь, а не, положим, стереопроектор?

Эдгар пригладил жидкие волосенки на голове. Веснушчатое лицо его стало абсолютно непроницаемым.

— Значит, вы все-таки знаете, — произнес он с без выражения.

— Что я знаю?

Он погрозил пальцем.

— «Машинка не собрана». Проговорились. Да, надеюсь, эта дьявольская штука и вправду еще не собрана, потому что когда они найдут третье звено, будет поздно.

Ага, подумал я. Раз, два, три, солнышко гори. До трех мы считать умеем. Нечто, состоящее из трех (или более?) деталей, в настоящий момент расчленено и закопано где-то в Эдеме, и злые дяди носятся по саду с саперными лопатами, мечтая сложить эту головоломку, а другие злые дяди пытаются схватить и допросить главного змия-хранителя, прибывшего с далеких звезд, и попутно все крушат друг друга. Увлекательный роман. Третья деталь не найдена, но где в таком случае остальные две? И что в действительности зарыто в камерах хранения? И причем здесь турист Жилов, который ничего толком не знает? И что нужно было от Жилова тому русскоязычному чудотворцу, который умолял: «Пойди и возьми»?

Какая дичь, говорил в таких случаях один охотник.

— Кстати, Эмма — родом из этих мест, — зачем-то сообщил мне Шугарбуш. — Сногсшибательная карьера вашего стратега начиналась с депутатства от этой республики. Вы знали?

— Ну и что с того? — сказал я.

— Фактор прошлого оказался решающим, вот что. Странные совпадения, уходящие корнями в биографии наших противников, иногда меня просто пугают. Мелкие невезения складываются в большую закономерность, Максим. Появляется идиотское чувство, будто вся природа вдруг встала против нас.

Напарник, запертый в моем черепе, исступленно колотил ногами в кость: нельзя верить! Это же Эдгар, вопил он. Нельзя верить им всем, прилизанным и опрятным. И холодным, как межпланетное пространство. Хотя, зачем обижать космос такими сопоставлениями? Я бросил наугад:

— А что у вас с Рэй? Опять у кого-то нервы сдали?

Эдгар неловко взмахнул ресницами. По лицу его скользнула досада — словно юркая змейка проползла.

— В каком смысле?

— Я не знал, что Инна — счастливый отец. Потому и спросил.

Эдгар закаменел.

— Счастливый отец, — повторил он. — Когда лучший сотрудник оказывается предателем, не хочется вспоминать про его отца. Скорее про мать.

Наверное, метил он в том числе и в меня. Измена, как известно, не имеет срока давности. Мне были безразличны кипящие в нем чувства, которым не дозволялось выплескиваться наружу (впрочем, в ипостаси большого начальника Эдгар растерял изрядную часть своей выдержки), но зато мне не было безразлично все, что касалось Рэй. Личность известная в определенных кругах, почти легендарная, хоть и очень, очень молодая. Вундеркинд, можно сказать. Именно усилиями этого агента, на тот момент стажера Службы Контроля, была остановлена крупная контрабанда сингонических метаморфоров из каторжной тюрьмы на Протее-2. Преступная группа состояла из офицеров надзорсостава и их жен. Алмазные капли, которые добывали на астероиде Протей-2, были вовсе не тем, из-за чего месторождения не могли быть закрыты ни при каких условиях. Все дело было в так называемой звездной плесени, в которой словно выпачканы были алмазы. Эта якобы грязь содержала астроуглерод, он же сингонит. Уникальный минерал, легко меняющий свою кристаллическую модификацию в зависимости от плотности окружающей среды — от графита (слоеная форма решетки) или лонсдейлита (гексагональные сингонии), до совершенно немыслимых образцов. Его открытие позволило не только перевернуть лазерные технологии, создав первые образцы промышленных бластеров, но и, что было главным, измельченный сингонит резко замедлял деформацию кристаллической решетки плазменных ловушек. А без плазменных ловушек, сами понимаете, по космосу не полетаешь. Иначе говоря, закрытие месторождений означало для человечества потерю парка светоходов и уход из межпланетного пространства, потому что Протей-2 оставался пока единственным местом в Солнечной системе, где обнаружились подобные метаморфоры. Этот астероид, кстати, весьма необычен. Из числа крупных, однако открыт недавно, в начале века. Оттого стал в свое время маленькой сенсацией. Характер его движения резко отличается от нормы и похож на мудреные странствия какой-нибудь короткопериодической кометы. Пересекая орбиты нескольких планет, в том числе Марса, Земли и Венеры, в перигелии он заходит аж за орбиту Меркурия (жара на приисках в этот период — в буквальном смысле адская). Поначалу думали, что Протей-2 и вправду кометное ядро, исчерпавшее запас газов, но когда долетели до него… впрочем, это совершенно другая сказка, как писал Ганс Христиан Андерсен. Каторжная тюрьма, возможно, не самый гуманный способ поддерживать режим секретности, зато самый радикальный. Так что мириться с контрабандой астроуглерода и прочими шалостями деловых мерзавцев было никак невозможно… После той истории, насколько я знаю, агента-вундеркинда внедрили уже непосредственно в главный офис Реестра, в результате чего было предотвращено покушение на директора, вызревшее, как ни странно, в недрах службы личной охраны, а нашего героя вынесло в число самых приближенных к директору лиц. Я много чего знал про агента по имени Рэй, за исключением того факта, увы, что Рэй — это подлинное имя…

— Отчего ж сразу предатель-то? — вознегодовал я. — Может, человек просто захотел жить иначе. Перестать лгать.

Эдгар сказал ровным голосом:

— Это вы для Инны оставьте, утешьте старика. Совершена кража. Из подземного хранилища, подчиненного лично директору Реестра, исчез экспонат, назначение которого долгое время оставалось загадкой. Лет пятнадцать назад, во времена мятежа на Ганимеде, этот предмет был обнаружен на одном из астероидов. Но теперь мы знаем, что это такое. Это было звено метажмури. Улыбаетесь? Зря. (Я вовсе не улыбался.) Украденный экспонат доставили сюда — специально для вашего друга Покойника, так что два звена от машинки ими уже собраны. И все благодаря Рэй. Не понимаю…

Вновь что-то человеческое, что-то мелкое проступило в лице большого босса Шугарбуша (обида? растерянность? страх?), но лишь на мгновение, на короткое мгновение слабости.

— Что это, если не предательство? — поинтересовался он. — Так и передайте Рэй. Кстати, Максим, я даю вам столько закрытой информации, что хочется самого себя под суд отдать.

Мне не понравились его намеки. Мне вообще не нравится, когда делают вид, что играют в открытую, держа в каждом из карманов по запасной колоде, поэтому я глянул на часы и встал, решительно сказавши: мне пора, мне еще переодеться надо успеть. Эдгар тоже встал. Еще пару минут, попросил он, никуда ваши Пшеховские не денутся. Ему было отлично известно, где и во сколько меня сегодня вечером ждут — это мне уже совсем не понравилось. Он застегнулся на все пуговицы, тщательно уложив зеленый галстук под пиджак, и произнес завершающий спич. Вы боролись с психоблокадой, а получили Суперблокаду, сказал он, вы яростно топтали жмурь и не заметили в ослеплении, как на взрыхленной вашими ботинками почве выросла Метажмурь. Не пора ли успокоиться и осмотреться? Мы не призываем вас занять нашу сторону, воскликнул он, очаровывая меня тусклыми бесцветными глазками, мы вообще не хотим, чтобы вы занимали чью-нибудь сторону. Оставайтесь таким же независимым и самостоятельным, каким вы стали в пору борьбы со жмурью. Эмма рвется к власти: мы это знаем, и вы это знаете. Нам вы не доверяете — ваше право. Поэтому мы просим: если вы всех опередите, что вполне вероятно, то подумайте десять раз, прежде чем мчаться с находкой к Эмме. Отдайте ЭТО — нет, не Службе Контроля! — всему человечеству. В любой приемлемой для вас форме…

— Перестаньте за мной подглядывать, — зло ответил я. — И подслушивать. Я не кинозвезда, на «Оскар» не претендую.

— Наблюдение снято, — тут же и очень убежденно сказал он. — Слово офицера.

Эдгар Шугарбуш всегда был уверен в том, что говорит, даже если через минуту менял свое решение.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Коттедж был оформлен в скандинавском стиле, ничего лишнего. Стены, покрытые тонированной штукатуркой цвета топленого молока. Настоящая деревянная мебель, не какая-то там. Пол и потолок обшиты мореным дубом (красивое дерево, с зеленоватым отливом). По словам хозяев, этот материал специально заказали из-под Твери, с родины Татьяны. Дороговато, конечно, но семья могла себе такое позволить.

Ровно в девять включили видеоприемник, так уж было заведено в этой семье. Святое время, время открывать окно в большой мир. Одна из привычек, складывающихся годами. Чета Пшеховских была из истинных интеллигентов, за что я и любил их. Видеоприемник у них был объемного изображения: в прозрачной цилиндрической склянке, заполненной инертным газом, жили аккуратные, гладенькие фигурки людей, похожие на великолепно анимированные куклы. Хозяева включили новости, наивно полагая, что сдобренный картинками бубнеж не слишком обременит наше общение. O, sancta simplicitas![10] Уродцы мои милые…

— Ну и дела, — оторопело сказал Анджей после минуты общего молчания.

Новости были сплошь местными. Одновременно в двух точках, в аэропорту и на морском вокзале, неизвестные злоумышленники совершили на редкость дерзкую акцию. Устройства управления камерами хранения были переключены в режим «Аварийный сброс». Мало кто знает, что такой режим существует, и уж, тем более, им никогда здесь не приходилось пользоваться. Эта возможность в обязательном порядке закладывалась в программы еще со времен борьбы с терроризмом, из соображений безопасности, когда экстремисты представляли серьезную угрозу, но с тех пор минуло слишком много лет. Обслуживающий персонал размяк, раздобрел и потерял память. Грустно было слышать детский лепет этих оболтусов, смотреть на их слюни и сопли. Программная имитация чрезвычайных обстоятельств привела к тому, что все до единого боксы в камерах хранения раскрылись, наплевав на всякие там права личной собственности, после чего шустрые ребята, очень кстати оказавшиеся поблизости, без лишнего шума собрали урожай, погрузились и разъехались в разные стороны. Эта схема действий сработала безотказно — и в аэропорту, и на морском вокзале. Одновременно. Полиция, судя по ее заверениям, была готова к нападению, но внешнему — с воздуха, с моря, из-под земли. Увы, вместо наглой атаки был предложен мягкий, культурный вариант. Свидетелей не тронули, пострадала только негласная охрана в залах с боксами, в количестве шести агентов. Их безошибочно вычислили и усыпили… Жалко было Дрду, не везет ему сегодня.

В комнату вплыла Татьяна, заняв своими габаритами половину помещения (первую половину занимали мы с Анджеем). Стенка, разделявшая коттедж надвое, имела сквозное отверстие, этакое окошко, в котором и размещалась склянка видеоприемника, так что наблюдать за раскрывающими рты кукольными головами можно было и отсюда, и оттуда. Хозяйка поставила на стол кувшин с чем-то прозрачным, искрящимся, и подсела к нам.

— Чер-те что на свете творится, — тихо произнесла она. — Еще и Стас пропал.

У нее был низкий голос, под стать ей самой. Когда она говорила громко, дребезжали стаканы на столе.

— Как это — пропал? — не понял я.

— Мы пытались позвать его в гости, — сказал Анджей, — сюрприз тебе хотели сделать. Целый день разыскивали…

— Всем спокойно, — объявил я. — С большими людьми это бывает.

Мне вовсе не было спокойно, и напоминание о Стасе только всколыхнуло муть, осевшую на дне сознания. Мой друг занимал такое положение, которое просто не могло не вовлечь его в события. А события, судя по новостям, не стояли на месте. Единственное, что если не радовало в этой ситуации, то хотя бы вызывало пошлое злорадство, было вот что: утром, в камерах хранения железнодорожного вокзала, явно ничего не нашли, раз уж пошли на новое нападение.

— Что сидишь? — толкнула Татьяна мужа. — Разливай.

Жидкость из графина переместилась в рюмки.

— Что это? — нехорошо возбудился я, распробовав.

— Капо, самогон из фиников, — подмигнул мне Анджей. — Домашний, без аналептических нейтрализаторов.

— Финиковая водка — это арака, — сказал я, блаженствуя. — Не путайте меня.

— Это на Востоке арака, — обиделся Анджей. — А у нас — капо.

Я вспомнил Вячеславина.

— А на вынос можно?

— Дадим, дадим, не ерзай.

— Я вез вам всем «Скифскую», — признался я, — но пограничная стража лютует. Что же вы, ребята? Говорили, весь мир должен быть открыт, говорили, что страна с охраняемыми границами — тюрьма…

— Остров, — подсказал Анджей.

— Ну, остров. Быстро же вам надоела свобода.

— Главным препятствием был не государственный режим, а наши традиции, — возразил он. — Ты же знаешь, чем мы занялись перво-наперво. Причина вырождения была в обособленности. Чтобы страна перестала гнить, понадобилась новая кровь, новые люди, и они сюда приехали. А вы всё набрасываетесь да набрасываетесь на бедного генерала Брига.

— Кто таков?

— Начальник Службы Границ. Товарищ Аза Бриг. Нормальный дядька, честно делает свое дело.

Фамилия показалась мне смутно знакомой.

— По-моему, мы отвлеклись, — строго сказала Татьяна, звякнув ложечкой о рюмку. — Давайте-ка за встречу.

— Некая С. Бриг случаем не его родственница? — спросил я. — Ваятельница.

Анджей затруднился с ответом, и тогда я опрокинул в себя обжигающее рот зелье, а потом схватил что-то с ближайшей тарелки. Это оказался кусок фасолевого торта.

— Почему в вашем городе не разрешают пить капо? Хмельной-то сон лучше, чем никакой, — блеснул я остроумием. — А утром опохмелиться для гармонии.

Супруги Пшеховски переглянулись. Очевидно, я выразился неуклюже. Русский медведь, тоже мне. Алкоголь стремительно всасывался в кровь, наполняя жизнь иллюзией смысла.

— Раз в год все можно, Максик — сказала Татьяна, будто тяжелобольного утешала. — Норму свою только знай. В конце концов, постоянно сдерживаться тоже вредно для здоровья. Попробуй, пожалуйста, вот этот пирог.

Я попробовал. Чтобы понять, из чего это сделано, одного куска оказалось мало. Хозяйка довольно улыбнулась.

— Мука из морской капусты, — открыла она страшную тайну. — Внутри — одуванчики на меду.

— Запить, — простонал я, хватая воздух пальцами. — Отравили.

Странный шум раздался за спиной, и я оглянулся. Из соседней комнаты задом выползал некто в коротких штанишках и фланелевой маечке, сосредоточенно таща за собой на редкость диковинное сооружение.

— Леонид Андреевич Пшеховский, — с гордостью представила Татьяна третьего члена семьи, сделав это почему-то на русский манер.

Мальчик, впрочем, не обратил на нас никакого внимания, поскольку был чрезвычайно занят. Улегшись на бок, он подправлял что-то в своей игрушке, напоминающей то ли кишку, то ли жуткого кибернетического червя. Кишка медленно и беззвучно перемещалась по полу, а другой ее конец (привратник желудка? задний проход?) тянулся в соседнюю комнату, понимался по лестнице на второй этаж и там терялся. Мальчику было лет шесть-семь на вид. Надо полагать, ровесник революции. Что ж, мои поздравления, хоть и сильно запоздавшие.

— Почему Андреевич? — поинтересовался я.

— Не «Анджеевич» же! — фыркнула Татьяна.

— А что муж? Не обижается?

Она по-матерински обняла меня за плечи и поднесла к моему лицу огромный натруженный кулак.

— Мужья у нас вот где, — по секрету сообщила она. — Я, кстати, рожала в Торжке, когда мы с Анджеем к моему отцу ездили. Леню в честь отца и назвали…

Кулак ее мог потягаться размерами с моим, будто и вправду там внутри кто-то находился. Анджей только улыбался, поглядывая на супругу; был он очень спокойным, медитативным человеком.

— Андрюша, зайчик, — сказала она вдруг совершенно другим тоном. — Спустись в погреб, достань Максику бутыль, пока помним.

Тот послушно встал. «Зайчик». Анджей не был компактным мужчиной, скорее наоборот, но рядом с женой не мог казаться иным. Татьяна разжала хватку, выпустив меня из рук, и я смог снова оглянуться на мальчика.

— Пан Леонид, — позвал я — Что мы такое перемещаем?

— Это нуль-фуникулер, — оскорбился он, так и не повернувшись. — Сам себя перемещает, разве не видно?

— Ух ты, — сказал я. — Мгновенно?

— В природе нет ничего мгновенного. Сначала нужно соединить транспортным каналом один телепортал с другим, — откликнулся он после паузы. Очень увлечен был делом, некогда ему было языком молоть. Но я не отставал:

— Как насчет безопасности для природы?

— Это же фитопластик, — объяснил он мне, несмышленышу. — Квазиживая система. Насыщает воздух отрицательно заряженными ионами и поддерживает баланс углекислого газа. Большая польза планете.

Нешуточный попался собеседник.

— Вообще-то я о мироздании беспокоюсь, а не о планете, — возразил я с максимальной осторожностью.

— Все, что хорошо для Земли, хорошо и для мироздания.

— Прекрати валяться на полу! — вдруг прикрикнула Татьяна на сына. — Сколько можно просить! Вечно он валяется, — пожаловалась женщина. — Нет, чтобы вел себя, как человек. Либо носится, либо лежит перечницей в небо.

Вернулся Анджей, прижимая к груди стеклянную емкость внушительных размеров. Очевидно, подарок для гостя. В глазах его светилась гордая уверенность, что по крайней мере до завтра гостю этого хватит. Татьяна посмотрела на часы и решила:

— Пора в кровать. Ты не против, Леонид Андреевич?

Она встала и легко вскинула детеныша себе на плечо (тот укоризненно вякнул: «Ну, мама!»). Кишка нуль-фуникулера, оставшись без хозяина, тут же замерла…

Было хорошо, тепло, спокойно. То ли обстановка тому способствовала, то ли финиковая водка, просочившаяся агенту Жилову в мозги. Что говорят в Академии о сегодняшних событиях, вполголоса спросил я Анджея, пользуясь моментом. В Академии не до разговоров, невесело усмехнулся он, потому что ректор объявил мобилизацию. Мобилизацию? — не понял я. В каком смысле — мобилизацию? В прямом смысле, как в старые добрые времена. Уже сформированы бригады добровольцев, уже составлен график круглосуточных дежурств, уже готовятся разнообразные сюрпризы для незваных гостей — и по периметру, и в воздухе над Академией. Оружие? Тоже есть. Из домов несем, у каждого что-то осталось. А моя смена, тяжело вздохнул Анджей, с шести утра. Ясно было, что ему до смерти не хочется снова превращаться из солдата науки просто в солдата. От кого защищаемся, братцы, спросил я, потрясенный до глубины души. От всей Земли, конечно, пошутил он. Бог вам в помощь, пошутил я в ответ, одолеваемый мрачными подозрениями, что насчет всей Земли — сказано всерьез. Значит, на холм ваш знаменитый путь теперь закрыт, вдруг сообразил я, бесконечно огорчившись. Анджей ужаснулся. Разве можно не пустить кого-то на холм?! Святые места на то и святые, что людям без них никак. Ты пей, пей, напомнил он, подливая мне еще, бери от жизни все, друг, пока здоровым не стал — как в старые добрые времена…

Под спаржу с сухарями молча помянули старые добрые времена. Ручеек воспоминаний юркнул под воротник рубашки (или это капелька пота была?), вызвав секундный озноб. Совет решил ударить ночью, с упреждением на сутки, обведя вокруг пальца шпиков Канцелярии. Стас, помнится, сказал, гордясь удачно найденной формулой: «Вчера было бы рано, а завтра — поздно», а я жестоко разочаровал его: «Где-то мы это уже слышали, дружок». Уродцы не хотели стычек и крови, даже революции, собственно, не хотели, их единственной мишенью была жмурь. Через антенны Академии (мощная всеволновая станция) запустили генератор «бурого шума», опрокинув помеху на спящий город, — и закрутилась машина истории…

При чем здесь радиопомеха? Вот и профессора с доцентами не сразу приняли идею явившегося к ним чужака. Только побродив с пеленгаторами по ночным улицам, а затем проведя несколько успешных опытов — поверили в успех; и только тогда уродцы сняли с себя шутовские оболочки, чтобы заняться настоящим делом. Как выяснилось, помимо ураганного биохимического развала организма, жмурь оказывала на человека еще одно побочное действие. Жертва начинала еле заметно излучать в спектре радиочастот, превращаясь на время транса в маломощный передатчик. Все жмурики вещали в сверхвысокочастотном диапазоне, на гигагерцах, — это диапазон космической связи, — каждый на своей частоте, и никто их них не вклинивался в уже занятые частоты. Как будто Кто-то Большой, имея на руках полный список служебных и частных каналов, специально организовывал дело так, чтобы живые передатчики никому не мешали и никем не были замечены… Полный список частот, используемых в космической связи, имел и Покойник — в дополнение ко всей прочей информации по жмури. Загадочный чужак вообще всё принес в готовом виде: например, фильтр, который формирует сигнал с гребенчатым спектром. В этом и состояла идея Покойника — заглушить всех жмуриков разом, не выводя при этом из строя городскую связь. Непростая задача, учитывая необходимость маскúровать большое количество полезных сигналов. Для этого и понадобилась помеха с гребенчатым спектром — так называемый бурый шум. Фильтр описывается системой уравнений не ниже седьмого порядка. Только Покойник и мог за столь короткий срок разработать эту систему. Кому, как не изобретателю жмури, искать средство для ее нейтрализации? Вот такой, бляха-муха, казус… «Об этом анекдоты слагать будут! — брызгал я слюной в лицо ректору. — Отравителя ставят научным руководителем проекта по спасению его же бесчисленных жертв! Герострата назначают шефом пожарной команды для тушения храма Артемиды!..» Невозмутимый очкарик отвечал, утираясь: «А нам плевать, кто накидал все это дерьмо. Нам главное — кто его разгребет». «Ну так проведите меня к нему, я хочу видеть этого человека!» — ползал я на брюхе, как есенинский Хлопуша, а ректор делал вид, что забыл русский язык и не понимает, о чем вообще речь… Кстати, жутковатую кличку свою, согласно легенде, пришелец тоже принес с собой (а легенды про него начали гулять по домам и по умам уродцев очень скоро — как иначе бы я узнал о его существовании?). Этот парень будто бы так и представился сотрудникам электродинамической лаборатории: мол, не ошибетесь, если назовете меня Покойником. Согласно другой легенде, Покойником его стали поддразнивать оттого, что был он внешне похож на портрет Великого Аудитора, изображенный на мозаичном панно. Якобы одно лицо. Увы, провал в памяти не позволяет мне оценить эту версию, однако в некоторых вопросах уродцы и впрямь были простодушны, как дети. Многие из них полагали, что мемориалы ставят только мертвым героям. Василия Кузмина увековечили в мраморе еще при жизни (чтобы затем взорвать память о нем при помощи заряда гектона), так выпьем же за то, что есть люди, которые живучее мрамора!.. А еще болтали, будто Покойника убивали несколько раз, и всегда неудачно. Точно, как сегодня. Мне бы такую кличку, чтоб хранила от плазменных сгущателей и вакуум-арбалетов…

Да, но зачем было глушить жмуриков «бурым шумом», почему идея сработала? Ну, излучают они свои гигагерцы, так при чем здесь кайф! Потому что они не просто излучали — это была передача. Сигнал модулировался сложным образом, то есть нес на своих волнах какую-то информацию. Что из жмуриков выходило в моменты их вселенского счастья? Время их сгорало, жизнь сгорала… так что же они теряли? Ответа, разумеется, не было и нет. Важен другой вопрос: растворялась ли эта информация в электромагнитном хаосе, созданном цивилизацией, или ее собирал по крохам Кто-то Большой, кто-то невидимый и непознанный? Иначе говоря, существовал ли приемник?

Проблему приемника уродцы и решали своим заслоном из помех. В одну катастрофическую ночь заработали глушилки, и были оборваны ниточки, связавшие жмуриков с гипотетическим супер-вампиром. Впрочем, даже если никакого вампира не было — был результат. Придуманная жизнь вдруг покинула стареющие в креслах тела, и никакие часы марки «Ракета» уже не способны были вернуть несчастным их утраченные фантазии. «Ломка» у жмуриков протекала в форме психозов с бредовыми состояниями, которые сопровождались жутким двигательным возбуждением. Миры, в которых они прятались, вторглись в реальную жизнь, безумцы вышли на улицы, и обнаружилось среди них большое количество родственников местного начальства, да и само начальство было представлено, как говорится, в полный рост, и ситуация мгновенно вышла из-под контроля… Причину всех бед Канцелярия нашла без труда. Осадили Академию, разбомбили передающую антенну. Тогда уродцы захватили телецентр. Воевать, как выяснилось, они умели и ничего больше не боялись. К ним присоединились банды расстегаев, что, конечно, не удивительно, однако самым неожиданным итогом противостояния было то, что уродцев поддержали многие другие, казалось бы, субтильные организации: Новый Храм Афродиты, Патруль Чести, Цветы и Порядок, все без исключения Клубы Трезвых Мыслей — и так далее. И даже, что особенно странно, яростно соперничавшие меж собой спортивные сообщества «Пляжных демонов» и «Морских дьяволов». Национальная гвардия нанесла удар по телецентру и заодно — по всей Академии целиком. Таким образом, гражданский конфликт вступил в новую фазу… Как ни назови эту ситуацию: бунт, переворот, революция, результат был один — страна разделилась. Одни взяли верх над другими. Канцлер бежал в метрополию, панически боясь расправы, и уже оттуда воззвал к Великому Аудитору, вновь пытаясь натравить этого зверя на своих врагов, однако Василий Николаевич тогда был занят переездом с Луны обратно на Землю (из Моря Ленинграда — в московский Кремль) и отвлекаться на пустяки не пожелал…

После этого — что случилось после? Каким образом удалось за столь короткий срок преодолеть глубокий общественный раскол? И какова роль Национального банка, вытеснившего с местного финансового рынка всех мировых конкурентов? Загадки… Да и со жмурью не все обстояло просто. Едва настал хрупкий мир, страну захлестнул наплыв туристов — не иммигрантов, рвущихся строить новую жизнь, а именно туристов, желающих хорошенько отдохнуть, — несмотря на возможные беспорядки, несмотря на вопиющий развал системы обслуживания. В чем дело, сразу не разобрались и, тем более, не воспрепятствовали процессу. «Туристы — это наше всё», как сказал кто-то из местных любителей поэзии, читавший, видимо, Аполлона Григорьева в подлиннике. При чем здесь жмурь? А притом, что совершенно неожиданно открылось очередное по счету свойство этого колдовского зелья. Во всех других городах и странах классическая схема жмури работала как психоделик. Не больше того! Пусть чудовищно сильный, вызывающий почти мгновенную зависимость, но все-таки обычный психоделик. И только в одном месте планеты наркотический сон взлетал до божественных высот. Только находясь в этом городе ты мог погрузить ненужное тебе тело в кресло и создать собственную Реальность, ставшую для тебя единственной. Реальность, в которой ты Бог. Только в этом городе… Вот чем объяснялось нашествие любителей острых ощущений, торопившихся попробовать настоящую жмурь до того, как ее задавят окончательно. Еще одна загадка в ряду прочих. Или Эдгар Шугарбуш с товарищами сумели найти разгадку? Не зря же он упоминал про деньги, которые теряют некие свойства при пересечении границ — в точности, как семь лет назад это было со жмурью… Что касается простых и понятных вещей, то часы «Ракета» сняли с производства. Заодно и все остальные марки тактильных будильников. Строжайший запрет, за нарушение которого — срок на Протее-2. Была организована служба антиволнового контроля — в том числе для того, чтобы пеленговать и вылавливать новых жмуриков, буде таковые появятся…

Соленые капли воспоминаний высохли, оставив на душе едкий след. Я неожиданно для себя расчихался — верный симптом того, что с рюмками на сегодня пора кончать, иначе следующими симптомами вполне могли стать фортеля со зрением, с ногами, с желудком.

— Аполлон — красивое имя, — сказал я, уткнув нос в платок. — Ахиллес, Харон, Артемида…

Анджей оторвал голову от стола и глянул на меня одним глазом. Сидел он сгорбленный, обмякший, положивши голову на локти; вспоминал что-то свое, что-то невозвратимо хорошее.

— Предположим, назовем мы этаким заковыристым именем обычного, ничем не примечательного работягу, каких тысячи вокруг нас, — продолжил я, увлекаясь. — Аполлон Иванов. Аполлон Джонс. Станет ли он после этого античным героем? Или хотя бы героем романа?

Если кто-то с моими физическими данными начинает заговариваться и вести себя неадекватно выпитому — это страшно. Но вдруг оказалось, что Татьяна уже вернулась, уложив ребенка спать, что она плотно сидит сбоку от меня, подперев подбородок кулаком, сочувственно заглядывает мне в лицо, и я пояснил обоим хозяевам свою мысль:

— Я, собственно, о том, что туристы — это ваше всё. Не спорю, раньше так и было. А что есть «ваше всё» теперь, горожане?

Анджея, похоже, тоже повело. Он заявил, поблескивая учеными глазками:

— Исправлять взаимоотношения человека с мирозданием! Потому что это главное, малыши, без этого невозможно не только вернуть здоровье, но и сохранить его. Если ты отвергаешь мировой порядок вещей, то и мироздание неизбежно отвергнет тебя, мало того, чем искреннее ты недоволен своей жизнью, тем нездоровее будет твоя жизнь, это ведь спираль, по которой наше подсознание гоняет нас до самой могилы. И вот тут-то отчаявшемуся, глупому или просто ленивому человеку приходят на помощь психокорректоры. Не какие-то там вульгарные психомагнетики, производимые на уральском гиганте «Дриммаш», а тончайшие, естественные средства, не лекарства, упаси Боже, а система, смысл которой в том, чтобы приоткрыть разум…

— Снизить критику? — удачно поддел я оратора. Он отмахнулся:

— …и тогда в образовавшуюся щелочку войдут специальные тексты, примеры которых повсюду — в виде лозунгов, газет, случайных разговоров, — таким образом, весь город приобретает свойства огромного психокорректора, и качество туризма теперь совершенно иное, это ведь невооруженным глазом видно, малыши…

А потом Татьяна, как главный из присутствующих малышей, вставила Анджею в зубы сочный плод нектарина, временно заткнув брызжущий умом гейзер, и с грустью сказала мне, что счастье не бывает долгим, что все хорошее когда-нибудь кончается, и я ей сказал, что она единственная поняла, о чем был мой вопрос… а потом я спросил, оттолкнувшись от темы: на кой ляд нужно по ночам класть деньги под подушку? Что за безумие постигло вменяемых с виду бюргеров? И друзья мои почему-то замялись, спрятали глаза, и повисла над столом тягостная пауза… и тогда я спросил, забодай их комар, чего они все стыдятся?! Что позорного сокрыто в простом слове «сон»?!

— У кого не получается, пусть тот и стыдится, — сказала Татьяна, поправляя вазочки с десертом. Она делала при этом слишком много лишних движений.

— А те, у кого получается, — сказал Анджей, сосредоточенно вглядываясь в темный сад за окном, — боятся выглядеть счастливее других, потому что…

Он не договорил. Я тоже молчал, быстро трезвея. Посиделки, так складно начавшиеся, достигли точки, когда гости встают, внезапно вспомнив про улетающий через полчаса самолет, а хозяева провожают их до такси, держа на лицах положенное по случаю огорчение… Татьяна переключила каналы объемника, торопясь найти что-нибудь бодрящее, а муж ее спокойно повернулся ко мне:

— Ты не думай, Макс, — сказал он, словно извиняясь, — никаких табу. Ну, просто какой же герой, даже с именем Аполлон, готовый убить любого за свою семью, за женщину или, там, во благо всего человечества, признается, что сны его убоги и серы. Что же тогда ты хочешь от обычного, скучного бюргера?

«Готовый убить… — эхом отозвалось у меня в голове. — Во благо всего человечества…» Как скаут. Готов убить? Всегда готов… Что?! О чем я сейчас подумал?

О ЧЕМ Я СЕЙЧАС ПОДУМАЛ?!

Все было чудесно, все было как прежде. Я находился среди друзей, стол ломился от экзотической, непривычной еды, какой-то умник излагал по объемнику два универсальных правила здоровья (первое: «Не Нервничать Из-за Пустяков»; второе: «Всё — Пустяки»), и я захохотал, как ребенок, и все подумали — над передачей и снова переключили канал, но я не стал их разубеждать; просто голова моя отныне принадлежала мне и только мне. Лопнул громадный радужный пузырь, разлетевшись тысячей шикарных брызг. Я вспомнил! Это было, как сладкий опийный толчок, как горячий укол в вену. Я вспомнил того человека, который остановил меня утром возле вокзала. Я вспомнил…

Но ведь он, кажется, погиб? Я ведь своими глазами читал отчеты по той катастрофе! Что за сказки?

— Смотрите, смотрите! — позвала нас Татьяна. — Максик, что ты об этом думаешь?

Видеосклянка рассказывала о Новопулковской обсерватории, ставшей в один миг такой популярной. Вернее, об их грандиозном мульти-рефлекторе с его уникальной системой нацеливания (этот телескоп полностью покрывал Ютанский кратер на Церере — 40 км в диаметре, между прочим). Речь шла о том, как исторический объект строился, как выкатывались шестиметровые зеркала из печей ЛОМО, как грузились они в специальные контейнеры, похожие на шляпные коробки, как летели эти коробки, привязанные к вертолетам, сначала на Байконур, потом, уже при помощи тяжелых носителей — на Луну; как соединялись там в караваны и затем, толкаемые субсветовыми тягачами, доставлялись к месту вечной стоянки… в общем, эта история была широко известна, она даже в занимательных книжках для детей описана. Репортеры, пользуясь удобным случаем, пытались притянуть к сенсации все, что плохо закреплено. Помнится, мастера ЛОМО дошлифовывали зеркала прямо на Церере, а первая партия зеркал была вдребезги разбита при транспортировке… ну, и прочие подробности.

— Что я думаю о десятой планете? — уточнил я. — Открытие века, разумеется. Не перевелись звездочеты на Руси.

— Ничего, ничего, — откликнулся Анджей, — у нас есть Коперник. Что ваша Новопулковская обсерватория против нашего Коперника?

— У вас был Коперник, — нежно улыбнулся я ему. — А у нас есть молодые задиристые астрономы.

— Наш Николя тоже был когда-то молодым и задиристым, — возразил Анджей. — Например, писал запрещенные книги, в отличие от некоторых.

Крыть мне оказалось нечем и я замолчал. Директор обсерватории как раз выдавал в эфир свежайшую информацию о Десятой. Диаметр — в половину земного. Сверхмалая плотность. Из-за недостаточности наблюдений оскулирующие элементы орбиты вычислены по методу Кеплера-Ютана: максимальное удаление от Солнца почти на треть больше, чем у Плутона (трудно представимое расстояние!), эллипс очень сильно вытянут, период обращения вокруг Солнца — 350 земных лет. Согласно рабочей гипотезе, планета в незапамятные времена столкнулась с крупным астероидом, сместилась к какому-нибудь гиганту вроде Сатурна или Нептуна и уже под действием его убийственного тяготения была выброшена далеко за орбиту Плутона. Астероид, в свою очередь, развалился на части, которые остались во внутреннем круге Солнечной системе и приобрели необычный характер движения. Одним из таких объектов, вероятно, является всем известный Протей-2…

— Да с чего они это взяли? — возмутился Анджей. — Именно Протей-2 и никакой другой? Совершенно бездоказательно. Не понимаю связи.

Он не понимал, зато я понимал. Столь малый блеск новой планеты (на грани полной невидимости) вкупе со сверхмалой плотностью означает, что она может быть покрыта изрядным слоем «звездной плесени». От этой версии невозможно отмахнуться, если знаешь о фантастических свойствах сингонита. А также если знаешь о том, какие именно «драгоценности» зеки добывают на Протее-2. Откуда на этом астероиде, единственном в своем роде, взялась «звездная плесень»? Вот вам и ответ — планетарная катастрофа. Вот вам и связь… Опять я промолчал, давая Анджею возможность почувствовать себя умнее всех.

А потом вечер встречи закончился.

Я шел по залитому искусственным светом переулку, сжимая в руках бутыль с финиковой водкой. Окончание вечера встречи не имело какого-либо значения. Друзья вывели меня за ворота и долго смотрели мне вслед; я часто оглядывался и махал свободной рукой, чтобы сделать им приятное, ведь крутосваренная Татьяна на деле была очень сентиментальна. Я отказался от кибер-такси, и также не стал вызывать вертолет, решив совершить пешую прогулку. Писателю Жилову срочно нужно было охватить мыслью новые обстоятельства, а думал он обычно ногами. Где-то неподалеку рвалась пиротехника, нестройно звучали какие-то музыкальные инструменты, слышалось то ли пение, то ли вопли, иначе говоря, население безудержно веселилось, звуки приходили волнами и отступали, не мешая моим раздумьям… Итак, человек на вокзале и впрямь был мне знаком, хоть и порядком подзабыт за давностью лет, однако какой из него, к черту, Покойник? Не Покойник это, прости Господи, а Племянник! Была у него такая кличка: «Товарищ Племянник», на которую он, помнится, жутко обижался. Правда, лет двадцать назад это было… Что за остряк сделал из заносчивого комсомольского вожака, готового героически убивать, святого мученика, попавшего на зуб силам света и тьмы? Который к тому же и впрямь давным-давно умер, если есть хоть какая-то правда в похоронках. Наконец что за шалун, безнаказанно играющий людскими судьбами, помешал нам встретиться во времена моих «Кругов»? А кто вылепил героя из тупого и одичавшего космолаза, то есть из меня самого, резонно возразил я себе. Кто заставил меня спрыгнуть с небес на землю? Правильный вопрос был не «кто виноват», а «что делать»…

Все-таки подумать писателю Жилову не дали. Переулок вывел меня на улицу, полную людей. Очевидно, здесь что-то праздновали, во всяком случае, происходящее сильно смахивало на карнавальное шествие, только без масок и без живых кукол. Колонна двигалась параллельно моему курсу, и я вынужден был присоединиться. Шум стоял страшный: кто-то самозабвенно лупил в медные тарелки, кто-то трубил в трубы, кто-то бухал в барабаны, и все это несинхронно, вне мелодий и ритмов. Запускались ракеты, с душераздирающим воем улетавшие в небо, швырялись петарды на газоны. Демонстранты откровенно хулиганили. У многих в руках были пустые жестяные ведра и черпаки, которыми они дружно громыхали, перемигиваясь и перекрикиваясь, некоторые шли с детьми, и дети не отставали от взрослых, вовсю пользуясь дудками, свистульками, пищалками, гармошками. Одеты все были обыкновенно, и только на голове у каждого был напялен ночной колпак — вот такой потешный опознавательный знак.

Сонные лица выглядывали из окон домов. Случайные прохожие с одинаково каменными лицами шагали вдоль заборов и стен. Я приостановился, чтобы окликнуть одного из таких полуночников:

— Эй, друг, кто эти весельчаки?

— Бодрецы, — гадливо сказал он, словно червивое яблоко надкусил.

В основании колонны медленно полз электромобиль с открытой площадкой вместо кузова. На площадке стояла женщина, царственно возвышаясь над всеми — спиной к движению, лицом к толпе. Она делала руками движения, будто дирижировала, а к одному из ее запястий был пристегнут гигафон. Женщину я, безусловно, знал: это была утренняя врачиха из больницы, приводившая в порядок мои рефлексы. Она же — супруга носатого лейтенанта Шиллинга.

Повинуясь команде прелестной дирижёрши, электромобиль остановился, и вместе с ним остановилась толпа. Очевидно, место было выбрано неслучайно. Мадам Шиллинг развернулась к трехэтажному особняку, на котором помаргивала изумрудная надпись: «Узел Мировых Линий», и поднесла гигафон к губам. Страшный нечеловеческий голос потряс воздух: «Сон — лучшее лекарство! Покупайте в аптеках города!» Неужели это произнесла моя милая целительница? Кто-то запрыгнул к ней на электромобиль с собственным гигафоном в руках и вдохновенно проревел: «Летаргический!!!» Толпа вдохновенно заревела в ответ. Люди в ночных колпаках рассредоточились, обступили особняк и принялись колотить в неприступный камень своими ведрами. Полицейские и дружинники стояли поодаль, но они ни во что не вмешивались.

— Разбудим гадов! — толкнул кто-то меня локтем, обратив ко мне искаженное восторгом лицо.

— Выкурим! — ликующе сказали с другого боку.

— Осиновый кол им в узел!

Бедный Рудольф, подумал я вдруг о лейтенанте Шиллинге. Хороший ведь парень, и так влип с женой. Понятно теперь, почему он любит философствовать, а учитывая, что его всерьез тревожат проблемы ревности, за человека становится просто страшно…

Выспрашивать, кого здесь намеревались будить при помощи осинового кола, было, на мой взгляд, небезопасно. Если уж угораздило тебя очутиться в подобной компании — притворись своим, а если ты принципиально не такой — не будь дураком, держись подальше от барабанов и гигафонов. Вот главное правило здоровья, номер ноль. И я, не будь дураком, пошел себе дальше, и только отдалившись метров на пятьсот, только вытряхнув из ушей этот оглушительный звуковой мусор, я почувствовал облегчение, и я почувствовал, что сильно напряжен, а также готов — к чему? Да ко всему! — как скаут, как добрый знакомый по кличке Покойник… в общем, заряд этой напряженной готовности и спас меня.

Я находился возле большого школьного комплекса. Район был на удивление темным (здесь люди учились, а не жили), что, вероятно, также не позволило моему подсознанию расслабиться. Натренированный организм все сделал сам, без участия разума. Шерсть на загривке почувствовала постороннее движение за спиной, уши уловили едва слышный металлический звук, и ноги тут же увели тело вбок и вниз, с возможной линии огня. Как выяснилось, не зря: хлопнула боевая пружина, капля отраженного света неуловимо мелькнула мимо. Удар приняло на себя дерево, стоявшее прямо по курсу; что-то звучно воткнулось в ствол. Это был карпульный шприц. Если бы не мои рефлексы, влепили бы мне иглу между лопаток. Я обернулся, успев пожалеть о том, что писателям оружие не полагается.

Сзади, за полосой подстриженного кустарника идеальных прямоугольных форм, прятался стрелок. Вот вам асимметричный ответ, получите! — с холодной яростью подумал я и вытолкнул бутыль самогона — с разворота, как ядро, ни мгновение не колеблясь. Попытка была удачной. Олимпийский рекорд не был побит, но сегодня от меня требовалась не дальность, а точность. Снаряд попал в подставленное лицо, опрокинув врага на землю, тот не ожидал ничего подобного, даже не вскрикнул, но еще две темные фигуры маячили возле въезда на школьный плац, поэтому оставаться на месте было нельзя, равно как и просто бежать, петляя среди уличных скамеек и мусорниц: на это, возможно, и рассчитывали. В два прыжка я одолел расстояние до кустов и продрался на ту сторону. Человек корчился на траве, держась руками за голову. Разлитый алкоголь восхитительно пах. Впрочем, подробности меня пока не интересовали, мне срочно требовалось оружие. Если оставшиеся товарищи решат закончить начатое, чем защититься простому писателю? Я обшарил страдающее тело, однако не нашел ни кобуры, ни того, что в ней могло храниться, и тогда я принялся ползать на корточках по траве, стараясь не порезаться о свои же осколки. Здесь было гораздо темнее, чем на улице, ни черта не было видно, но я все-таки отыскал пукалку, с помощью которой меня пытались выключить. Ствол, ясное дело, оказался пуст, а дополнительными карпулами охотник почему-то не запасся. Обстановка осложнялась. Снаружи слышался грозный топот, и я, наконец, выглянул…

Черные фигуры бежали вовсе не в мою сторону. Они бежали прочь. Они давали деру! Секунда — и не стало их, исчезли за школьной оградой.

— Камо, — промычал раненый. — Шуви камо.

Очевидно, был в шоке, не сознавал, где он и с кем. Не худо бы, дружок, обыскать тебя как следует, подумал я, а потом допросить. Но есть ли на это время? Обыскивать в темноте, прямо скажем, весьма неудобно, тогда я взял тело под мышки и выволок его через кусты на тротуар.

— Ты кто такой? — спросил я.

— Сиу тан, — сказал он и заплакал.

Лицо его было в крови, что, впрочем, не мешало понять: перед нами метис. Еще один мексиканец, рожденный фантазией мистера Джека Лондона. Сводный брат Паниагуа? Или, может, родной? Они в самом деле были чем-то похожи, как будто одни и те же пальцы лепили их скуластые лики. Не теряя взятого темпа, я взялся обыскивать парня, а тот все пытался приподняться, бормоча что-то в прижатые к лицу ладони. И вдруг, поймав мой взгляд, яростно крикнул: «Холом-ахпу!» «Конечно, конечно…» — успокоил я его, не прерываясь ни на секунду. В карманах у стрелка не нашлось документов или иных предметов, по которым можно было бы установить его личность, зато был видеошар, пухленькая пачка денег, и лежало что-то еще, упрятанное в плоский контейнер со скругленными углами.

Изучить трофеи мне не позволили. С въезда на территорию школы — с плаца, где обычно проводятся построения и смотры, — выскочил автомобиль. Кибер-такси леопардовой расцветки. Очевидно, стоп-система его была нейтрализована, потому что мчался этот зверь, стремительно набирая ход, не по проезжей части, а по тротуару — прямо на нас. Раненый наконец встал на колени, жутко улыбаясь: грудью встречал смерть. По-моему, он все понимал. Наезд был неизбежен. Я ушел в сторону, пытаясь утянуть чудака за собой, но лишь снова опрокинул его, и ничего не оставалось, кроме как бросить обреченную куклу на асфальте. Я укрылся за деревом. За миг до неизбежного машина вильнула в кусты и встала. Камень, думал я, обыскивая взглядом газон, кирпич мне в руку! Или выдрать из земли мусорницу — главное оружие современных писателей? К счастью, фигурное вождение затевалось вовсе не ради меня. Еще миг потребовался темнокожему крепышу, выскочившему из такси, чтобы втащить товарища в салон, и машина рванулась прочь — с торчащими из дверцы ногами. Кто сидел за панелью управления, было не видно…

Все кончилось.

Кончилось ли? — спрашивал я себя, возобновляя путь. Ответ был ясен, поэтому двигался я, стараясь держаться поближе к деревьям и, по возможности, не попадать на освещенные участки. Охота на льва принимала поистине традиционные формы. Ночная засада, шприц с транквилизатором, разве что приманки не хватало. Эх вы, горе-охотники, где же приманка?.. По пути рассмотрел изъятые у метиса деньги. Это были местные деньги, а пачка была заклеена бумажной лентой с печатью. Печать была цветной: рисунок в виде подсолнечника, центр которого украшен буквами «ЕС». Иначе говоря, упаковка мало походила на банковскую. Потом я рассмотрел видеошар. Голографические символы Венеры и Марса… так, так, усмехнулся я. Опознавательный знак, которым обычно клеймят произведения легкомысленного содержания. Проще говоря, комиксы из разряда «только для взрослых». Причем, судя по наклейке, прибывшие сюда из Соединенной России: все надписи были на русском языке. (Я испытал короткий укол стыда, поскольку и сам прибыл оттуда же.) Название: «Жертвенный оргазм», издано некой фирмой «Масс-турбо»… в общем, дрянь, откровенная дрянь.

Что касается коробочки-контейнера, то это уже было гораздо интереснее! Разобраться с ней не составило труда, поскольку кто как не я служил в свое время консультантом при лабораториях Дэнди Голдфинча. Я заранее знал, что обнаружу внутри, и не ошибся. Лучевой психоблокатор с управляемым психотическим эффектом. Внешне напоминает игрушку для меломанов: два наушничка, соединенные с крошечным пультиком. На языке наших оперативников — «отвертка» или «бес». Идеальный инструмент для допросов, пробивающий любую гипно- и наркозащиту. Психолучевое средство, не развивающее повышенную толерантность и, по-видимому, совершенно безвредное для подследственного. Помнится, появление у Дэнди опытного образца подозрительно совпало по времени с завершением всех экспертиз по жмури — что, кстати, подвело меня к окончательному решению порвать с так называемым служебным долгом, допускающим подобные тайные исследования… Я внимательно осмотрел контейнер. На внутренней стороне крышки имелся цифро-буквенный код, а в специальном гнезде уютно устроился армейский вакцинатор с наклейкой «Седаформ». Седаформ — это отнюдь не вакцина, а транквилизатор, более известный, как «слонобой». И все эти удовольствия, надо полагать, предназначались для меня. Таким образом, леопардовое такси, таившееся в засаде, готово было принять не чье-то там, а именно мое бесчувственное тело. В очередной раз кто-то пожелал задать мне вопросы — на сей раз с помощью лучевой «отвертки»…

Один из ответов я и в самом деле уже имел. Донести бы теперь его до гостиницы.

В приморском городе трудно заблудиться, главное, не потерять направление ветра. Сейчас ветер дул к морю. Где-то гремели трубы и ревели гигафоны — все громче, все ближе. Вероятно, наши с бодрецами пути снова должны были пересечься. Но в целом город был пуст, закрыт шторами и ставнями, запахнут в черную листву деревьев, не работал ни один магазин, ни одно кафе, ибо город спал. Вокруг неожиданно пошли знакомые места; улицы распрямились, тени оформились, романтические воспоминания заполнили вакуум. Семь лет назад ноги уже носили агента Ж. в этих краях — подтверждения возникали на каждом шагу, будоража старческую сентиментальность. Ноги носили, глаза смотрели. А вот и дом, в котором агент Ж. некоторое время скрывался от своих коллег — он самый, вне всяких сомнений! Два этажа, стены из красного кирпича, каштаны… Возле дома, точнее, возле решетчатых ворот, хозяйски опираясь о почтовый ящик, стоял коридорный из «Виты».

Я даже приостановился. Это был он — юный культурист, увлекавшийся Шпенглером и Жиловым. Такого красавца трудно спутать. Меня он якобы не замечал, взгляд его был устремлен к перекрестку, где уже бурлила шумная толпа с ведрами, петардами и духовыми инструментами. Опять случайная встреча? Бог ты мой, как я устал от этих хорошо организованных случайностей, коими щедро был обставлен весь мой нескончаемый день. Ау, невидимые режиссеры, вам изменяет чувство вкуса! Я окликнул парня:

— Изучаем жизнь приматов, дружок?

Он увидел меня и обрадовался:

— Вам тоже эти кретины спать не дают?

— Отчего же кретины? — сказал я. — Люди выражают свое отношение, не знаю, правда, к чему. Их право.

— Перебудить весь квартал — большого ума не надо, — сказал он запальчиво.

— Отчего же квартал, — возразил я. — Может, их планы на весь мир распространяются. Неспроста же они атаковали «Узел Мировых Линий», я сам это видел.

— А-а, вампиров, — понял коридорный.

— Пардон?

— Ну, гостиницу, которую вампиры содержат, — он коротко глянул на меня. — Вампиры — это просто система оздоровительных клубов, ничего такого. Учат курортников сберегать и умножать энергию. Солнце — первый энергоноситель, Земля — второй, и так далее. Воздух, вода, еда, сон. Смотрят на солнце, ходят по мокрой траве босиком…

— Очень интересно, — вежливо сказал я. — Чем же вам бодрецы мешают? В ваших домах теперь что, нет звукоизоляции? Трехслойной, с памятью на пятьдесят тысяч звуков?

Он пожал плечами:

— Естественный кодекс не рекомендует.

— А когда примут закон о тишине? — светски осведомился я. Он с готовностью засмеялся, и я понял, что мне удалось пошутить.

Мальчик держал себя несколько иначе, чем в отеле, что объяснялось, по-видимому, сменой обстановки. Там он был на боевом посту, в броне и каске, там он играл во взрослого, а здесь ощутимо помолодел. Легкая рубашка на голое тело, завязанная узлом на груди, бермуды, мокасины, подтянутый мускулистый живот, устрашающих размеров плечи, и плюс щекастая голова, набитая всякой умной всячиной. Мальчик был мне, черт возьми, симпатичен. Очень не хотелось думать о нем плохо, поэтому я спросил напрямик:

— Что ты тут делаешь?

— Что, что! Живу я тут, — сказал он кокетливо, показав незаурядное знание русского фольклора. И снова засмеялся. — Вы меня так и не вспомнили?

Я посмотрел на красный кирпич за его спиной. Что-то шевельнулось в моей памяти.

— Моя фамилия Некрос, — помог он мне. — Вы с моей матерью раньше дружили.

— Арно! — воскликнул я. — Сын Смарагды Некрос!

Симпатия превратилась в нежность.

— Арно, — сказал я. — Дружок, как я рад.

— Вы в отель? — басовито спросил он, расправив плечи. — Разрешите вас проводить?

Некоторое время я размышлял, можно ли считать меня безопасным попутчиком. И в особенности — собеседником. Лепестки желтых лилий, настоянные на крови Кони Вардас, стучали мне в сердце.

— Я все равно завтра свободен, — поспешно добавил Арно.

Сомнения проступили на моем лице, но мальчик посмотрел на меня с такой надеждой, что язык не повернулся отказать ему, ведь он, возможно, все последние годы ждал эту нашу встречу, ведь он так и не решился в гостинице попросить меня о чем-то… Мы постояли на Средней Парковой, пережидая шествие, а потом двинулись дальше, через перекресток, вдоль решетки Райских Кущ, к центру города.

Кто они такие, поинтересовался я, махнув рукой в сторону исчезнувших бодрецов, что за зуб у них на Мировые Линии? Они — это никто, был решительный ответ. Те, у кого не получилось, и этим все сказано. Пытаются бросить вызов, то ли всем нам, то ли Господу Богу. Секта Неспящих — официальное название. Именно «секта», они сами так и говорят про себя, чтобы все знали, мол, нам совсем не стыдно, подотритесь своим стыдом. (Я вспомнил глаза врачихи в тот момент, когда она давала Дрде пощечину, и мысленно покачал головой.) Вот и сейчас — переползают из квартала в квартал, от вампиров к копам, от банкиров к хрусташам. К хрусташам? А к кому же еще! Сломают юным натуралистам энергетику, зальют отравой их «растительный секс». У хрусташей сегодня тайная сходка, у коммунаров хреновых, такая «тайная», что весь город в курсе — где, когда и почем… Все это хорошо и весело, согласился я с Арно, а сам-то ты как? Мать как? (Воспоминания накатили волной и отступили, оставив на лице соленые брызги. Ах, Смарагда… жаркая, сумасшедшая Смарагда…) Оказалось, Арно в этом году закончил колледж и решил летом поработать, как он всегда делает в каникулы, а через месяц планирует подать документы на факультет подземных коммуникаций. Когда выучится, будет проектировать метро. Городу позарез нужно метро, город задыхается без метро. Матери дома нет, она в море, на яхте. Яхтсменкой стала, видной активисткой яхт-клуба. В сорок-то лет! (Ну понятно, едко подумал я. Эта женщина, обожавшая мужчин, как вид, теперь сосредоточила свой зоологический интерес на морских волках… Стоп, Жилов, это мы что, ревнуем? Семь лет назад не ревновали, и теперь — не заставите! Да, был у нас эпизод в биографии — подшитый в архив, пронумерованный и забытый. Вот и нечего пыль поднимать, гармонию нарушать…) А еще мать наконец вышла замуж, работает дизайнером, живет у мужа, так что Арно в доме — полный хозяин. (Еще один несчастный муж, посочувствовал я. Любопытно, как у него с проблемой нарушения гармонии…) А потом я спросил собеседника, что это за эмблема такая: подсолнечник с буквами «Е» и «С» вместо семечек?

Арно странно на меня посмотрел, как будто услышал в вопросе что-то большее, чем прозвучало.

— «Е-эс» — это партия Единого Сна, — ответил он и тактично замолчал, ожидая, о чем этаком я еще спрошу.

И я бы обязательно спросил, если бы мы не вышли на Театральную площадь. Брошенное кибер-такси стояло возле пустых мертвых касс — с раскрытыми дверцами, с погашенным тавро на крыше салона. И мне временно стало не до вопросов, потому что это было то самое такси. Я сразу его опознал. Для кого-то все серийные автомобили на одно лицо, но я не из таких. Я мог ошибаться в людях, в женщинах, в словах — во всем, кроме того, что ездит или летает.

Ни внутри кабины, ни снаружи никого не было, и вообще, мир был удручающе пуст и тих. Пока я обыскивал машину, Арно терпеливо стоял рядом. Он не задавал мне вопросов, он молча ждал. Панель водителя была вскрыта, осквернена опытной рукой — как я и ожидал. Заднее сиденье было заляпано чем-то очень похожим на кровь; я потрогал эту гадость пальцем — в самом деле кровь. Пластик отказывался ее впитывать, и кровавые кляксы еще не успели застыть. Багажное отделение было пустым, и только на коврике под ногами водителя я обнаружил использованную спичечную упаковку. Вероятно, здесь курили. Не те ли, кому понадобилось устроить засаду ничего не подозревающему прохожему? Оторвали последнюю спичку и бездумно выпустили мусор из пальцев, а потом, когда пришло время уносить ноги, забыли про такую мелочь… На спичечной упаковке имелась красивая реклама. Солнце освещало золотыми лучами надпись, выложенную из огромных камней: «Семь пещер». Другая надпись, набранная обычным шрифтом, гласила: «Как вернуть Прошлое? Прийти к нам!» Я показал упаковку Арно:

— Знаешь, что это такое?

— Семь пещер, — прочитал он. — Фирма, торгующая антиквариатом. Довольно крупная.

— Где это находится, тоже знаешь?

— Само собой, — ответил он напряженным голосом. — На площади Красной Звезды.

— А не прогуляться ли нам туда? — предложил я. — Или для тебя это далеко?

— Идемте, — сказал Арно и мужественно кивнул стриженой головой.

Опять он ни о чем меня не спросил. Похоже, на парня можно было положиться. Вот так дети и вырастают в героев, подумал я растроганно, а мы все про учебу с ними, а мы все копим советы, как им надо жить, и готовим для них будущее, которое они делают себе сами…

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Единственное, что может развлечь двух героев, шагающих по спящему городу, это умные разговоры о том о сем.

Как писатель может не верить в Бога, риторически вопрошал собеседник, словно сговорившись с давешней ведьмочкой. Когда один творец отказывает другому в существовании — это нечестно и даже глупо. Нонсенс. Зачем тогда вообще писать? Но самое странное, что те же люди, которые на словах НЕ верят в Бога, отчего-то пытаются найти Ему заменителя! Раз за разом они вводят в свои книги что-нибудь сверхчеловеческое, соревнуясь друг с другом в изобретательности. Литературным примерам несть числа. С какой целью это делается? («Может, писатели понимают, что вульгарный атеизм давно не в моде? — предположил я, перебирая в памяти написанные собой страницы. — Конъюнктуру общественных заблуждений, дружок, настоящий творец должен чувствовать спинным мозгом».) Конъюнктура? Ха-ха. Этак мы и законченных дьяволопоклонников причислим к лику конъюнктурщиков! Тех, которые создают Евангелие от Сатаны, кокетливо назвав своего хозяина каким-нибудь мудреным именем вроде Воланда, чтобы нормальную публику не отпугнуть… («Булгакова не тронь, — осадил я дерзкого юнца. — Не нам судить о его вере».) А кому судить, вдруг рассердился Арно. Вы знаете, что, к примеру, та чудесная мазь, с помощью которой нравственно чистая Маргарита научилась летать, изготавливалась из костей некрещеных младенцев? Булгаков не мог этого не знать, он же всерьез изучал демонологию! Самое возмутительное, что все ваши эстетствующие интеллектуалы, расплодившиеся в великой России и гордо называющие себя интеллигенцией, до сих пор изучают жизнь Иисуса не по святым писаниям, а по Булгакову. И это несмотря на столь сильный запах серы, который источает его роман… («Враг рода человеческого хохочет над твоими нелепыми обвинениями, дружок, вместе со мной…») Священных коров вы резать боитесь, засмеялся в ответ юный наглец. Тогда вернемся к теме. Почему писатели, старательно поддерживающие репутацию материалистов, всё лепят и лепят идолов, вознося их над придуманными мирами? Разгадка проста. Вовсе не неверие будоражит их души, а другое чувство — ненависть…

Как же нужно ненавидеть Его, чтобы выдавать свою ненависть за неверие!

Вот один писатель выводит аршинными буквами, мол, нет подлости, которую люди не совершили бы во имя Бога, забыв добавить, что точно так же нет подлости, которую не совершили бы во имя безбожия. Фанатизм — это проблема психологии, а не теологии. Вот другой писатель («Знал ведь его фамилию, но забыл», — сокрушенно сказал Арно) оповещает мир, что Длань Господня бьет только нравственных людей, делая праведников несчастными, а безнравственные, все как один, живут себе припеваючи («Вячеславин, его пунктик», — подсказал я), хотя подбор примеров, показывающих, что у нравственных людей жизнь якобы не складывается, всегда будет тенденциозен, а с другой стороны, найдется ровно столько же примеров того, что злодеи наказаны еще при жизни. И вообще, если праведник чувствует себя несчастным — какой же он праведник?.. Ну да Бог им всем судья. Незаурядные люди, гордость вашей хваленой литературы, дружно выпрыгивают из штанов, чтобы доплюнуть до Неба. Зачем, если НЕ ВЕРЯТ? Если бы не верили, писали бы о Земле. Значит, все-таки верят. В кого? Ответ: в Плохого Бога… Как это по человечески — без устали повторять, что ты не веришь в Его существование, но при этом тратить столько фантазии и труда, чтобы доказывать из книги в книгу, какой Он плохой и как ужасен Его промысел. В увлекательной и доступной форме, чтобы тиражи побольше. Популяризация ненависти. Лучше бы они и вправду не верили, не пачкали души нормальным людям…

— Ну ты, брат, загнул, — восхитился я. — Надо бы тебя с нашими старичками познакомить, а то чего я один за всех отдуваюсь.

— С теми, кто состоит в террористической организации «Свистать всех наверх»? — сразу спросил он.

— Откуда такая осведомленность? Эта информация совершенно секретна.

— Да просто подслушал, — смутился Арно. — Случайно. Я ведь коридорный, меня ведь не замечают, когда выползают под утро из лифта, размахивая бутылками, консервами и пластиковыми стаканами. У меня даже не спрашивают разрешения, когда обнаруживают полутемный спортзал и вваливаются туда всей толпой, сначала попытавшись войти в зеркало.

Эх, мужики, мужики, с досадой подумал я, когда же мы перестанем быть свиньями? Ничто нас не меняет, ни смена эпох, ни старость, ни близость к Учителю…

— Маты они тебе не заблевали?

— А должны были? — удивился он.

— Есть красивая традиция: в первую же ночь заблевать гостиничные маты. Во славу литературы и лично товарища РФ.

Он не улыбнулся.

— О литературе ваши друзья мало говорили, в основном огорчались, что наша водка в сравнении с кефиром здорово проигрывает.

— Ты, кажется, хотел о чем-то меня попросить, — напомнил я. — Еще в гостинице.

Арно покраснел; он уже раскаивался, что распустил передо мною свой хвост.

— Мне тоже очень жалко РФ… и я даже хотел, чтобы вы рассказали ему правду про его учеников. Про их культ Плохого Бога. Я объяснил вам, вы — ему. РФ ведь и сам…

— Что — сам? — спросил я с интересом.

— В психологическом гомеостазисе, который он назвал «Человеком Будущим», не нашлось места такой важной системе, как Бог, — сказал мальчик, с каждым словом возвращая себе уверенность. — Это большая ошибка, ведь Бог не где-то наверху или сбоку, а в голове каждого из нас. Участочек мозга, частичка организма. Никто из вас эту ущербность не замечает, вот и плодите калек, думая, что продолжаете традиции великого писателя.

— Вижу, ты хотел бы поучаствовать в спасении умирающего? — Я усмехнулся. — Выдать Дим Димычу пару добрых слов.

— Сначала хотел, — сознался он.

— С тех пор что-то изменилось?

— Ваши друзья не имеют права, — сказал он со злостью.

— Что?

— Делать человеку больно.

— Это иллюзия, будто РФ можно сделать больно, — сказал я мальчику. — РФ перестал чувствовать боль, в том-то и дело. Вот что, дружище, завтра мы отправимся к Подножью вместе, и ты повторишь старцу все, что мы тут с тобой нагородили.

Мальчик стал совсем пунцовым и вымучил:

— Спасибо, я подумаю.

Так и дошли до места.

Не было никого и ничего, кроме кучки вертолетов с приспущенными крыльями, дремлющими в магическом круге из красного кирпича со вписанной в него звездой, и только где-то неподалеку опять барабанила и горланила Секта Неспящих. Площадь Красной Звезды. Мы вышли со стороны музея Земных культур, известного в Европе своей коллекцией татуировок. Нужный нам дом располагался по другую сторону, прятался в начале одного из лучей-переулков. Вывеска «Семь пещер» не горела, но ее и так было видно. Я рукой остановил Арно, который навострился было двинуть прямо через площадь.

— Зайдем-ка мы с тыла, — решил я. — А то, боюсь, здесь все простреливается.

Какими-то невообразимыми проулками, подворотнями, арками, тесными двориками, крытыми галереями, проходами вдоль темных каменных изгородей — глухими кривыми окольными тропами меня вновь вывели к свету. Вокруг был исторический центр города. Кварталы, укрывшие нас от возможных соглядатаев, были возведены не просто в прошлом или позапрошлом веке — в ушедшем тысячелетии. Их не так уж много осталось, этих фрагментов Прошлого, стимулирующих воображение человека Будущего. Здесь жили призраки, они бесцеремонно хватали меня за полы плаща… благородные рыцари, почтенные лавочники и презренные грамотеи, разбойники и монахи, бунтовщики и палачи… и стаи крыс, серых злобных крыс в человеческом обличье… и в эпицентре всего этого морока — Он, Homo Futurus, скованный своей же мудростью, растерявший божественную силу в борьбе с самим собой, и оттого особенно жалкий… воистину, если Господь хочет наказать за гордыню, он лишает не разума, а спасительной глупости, ибо нет худшей муки, чем все понимать… я справился с секундным помешательством. Призраки, готовые вот-вот материализоваться, обиженно вернулись в свои щели.

«Семь пещер» выходили на площадь углом. Дом был трехэтажным и довольно длинным, с фронтонами, пилонами, угловыми башенками и эркерами с куполами. Высший класс эклектики. Современные раздвижные ворота, вписанные в большой красивый портал, располагались ближе к площади, и они, конечно, были закрыты (ага, значит, внутри имелся дворик). В некоторых окнах горел свет, то есть хозяева не спали. Мы вышли к заднему фасаду. Здесь тоже горел свет — в одном-единственном окошке возле двери. Дверь была дубовой, с филенками, венчал ее изящный сандрик на консолях, а еще выше местные мастера установили флюоресцирующее рельефное завершение в виде подсолнечника. Точно такая же эмблема была на заклеенной пачке денег в моем кармане.

— Штаб-квартира партии Единого Сна, — сказал Арно вполголоса. — Антикварная фирма находится в другом крыле.

Вот так совпадение, подумал я. Мне вдруг остро захотелось нанести кому-нибудь визит. И вообще, очень захотелось кому-нибудь что-нибудь нанести. Впрочем, жить пока тоже хотелось.

— Ну все, малыш, спасибо, — сказал я Арно. — Иди домой, дальше я сам.

Некоторое время мы молча смотрели друг на друга. Потом он заговорил, словно бы не слышал моих слов:

— В этом здании общий технический этаж. В смысле — подвал. Я думаю, только так и можно попасть из партийной половины в «Семь пещер».

— Не понимаю, о чем ты, — удивился я.

— Раньше здесь был Ковчег Взаимности, — продолжал он. — Со стороны площади — для женщин, с этой стороны — для мужчин. Еще тогда внутри все перегородили, чтобы клиентки с женской половины на мужскую не бегали, а сейчас, я слышал, антиквары заперлись тут, как в крепости. У них же не только магазин. Галерея, реставрационные мастерские, багетная, даже запасники есть…

Похоже, молодой человек умел читать мысли. Мои — точно умел. Или он не мыслей, а книг моих начитался?

— Дядя Макс, можно мне с вами? — отчаянным рывком завершил он речь.

Герой…

— Откуда ты столько знаешь? — спросил я.

— Про что? — не понял он. — Про Ковчег? Так ведь здесь мама когда-то работала. Можно я останусь?

Почему бы нет, сказал я себе. Благородные рыцари для того и собираются вместе, чтобы повеселиться — побряцать железом, выжечь огнем десяток-другой крыс. Старый слепой дурак. Он же еще мальчишка… Я притянул его к себе и прошипел, состроив зверскую рожу:

— Не боишься стать плохим? А если сны перестанешь видеть?

— Я весь вечер смотрел новости, — серьезно ответил он. — Мне не нравятся такие новости.

Я его отпустил. Мальчишка был прав: сегодняшние новости касались его больше, чем меня, потому что это был его город и его мир. И был он, безусловно, прав в том, что в антикварные «пещеры» так просто не войдешь. Фирма, конечно, надежно укреплена, пусть она и организована в городе, где преступники всецело заняты своим здоровьем. Ну что ж, попробуем проникнуть с «черного» хода.

— Постой пока тут, — приказал я ему. — Если что, беги и зови полицию.

Дверь оказалась не заперта — в полном соответствии с местными традициями. Похоже, хранители Единого Сна не очень-то опасались незваных гостей, однако я все-таки нажал на кнопку сигнала. Подсолнечник над входом призывно вспыхнул, где-то внутри пропели начальные такты «Марша энтузиастов», а потом из-за двери показалась знакомая бородка.

— Ничего, что поздно? — вежливо начал я. — Вижу, у вас свет горит…

Владислав Карлович Оленин замахал на меня пухлой волосатой ручкой:

— Ну что вы, что вы! Какие церемонии?

Он был в домашнем халате с драконами. Человека будто бы только что вытащили из постели.

— Мы тут, понимаете ли, прогуливаемся, — сказал я, изображая легкомысленность и праздность.

— Понимаю, все понимаю, — улыбнулся бывший косморазведчик, заглянув мне за спину. Он увидел стоящего поодаль Арно и прошептал. — Какой красивый мальчик. Просто чудо. Ваш друг?

Что он там внутри себя понимал, с удовольствием разглядывая моего спутника, меня совершенно не касалось. Я тихонько, в тон ему ответил:

— Мне рекомендовали сюда обратиться, если возникнут проблемы.

— Конечно, конечно, — сказал Оленин, отступая внутрь. — Милости просим.

Приветливая улыбка гуляла на его губах, как мираж на жарком асфальте. От его радушия хотелось куда-нибудь спрятаться. Он мало изменился с тех пор, как был выпнут под зад из Пространства, даже удивительным образом посвежел, окреп, подтянулся. Старость явно пошла человеку на пользу. Служил он когда-то начальником престижной косморазведочной экспедиции на Деймосе, пока въедливый Кузмин не поймал его на банальных махинациях со сверхурочными и надбавками за астрономическую зиму. Схватили невезучего дельца за пухлые, но нечистые ручонки, и с размаху швырнули о Землю…

Мы прошли мимо комнаты с разобранным диваном («Простите», — пробормотал Оленин, отчетливо хихикнув) и оказались в кабинете. Хозяин повернулся, указывая на кресло.

— Присаживайтесь.

Похоже, он был в офисе один, что сильно облегчало дело.

— Вы меня не помните, Владислав Карлович? — спросил я.

— Как же мне вас не помнить, Максим, — сказал Оленин. — Благодаря вашей книге я сюда приехал. Почитал, почитал, да и понял вдруг, что хоть где-то люди живут по-человечески. Правда, вы-то, наверное, хотели доказать своей книгой обратное…

Еще один благодарный читатель, удивился я. Использовать бы теперь это с толком.

— …Вот и ваш Кузмин думал, что ломает мне жизнь, Василий ваш Долгорукий. Перун ваш. Но, как видите… — Он развел руки. — Каков я, а каков Кузмин? Старая развалина, а никакой не Великий Аудитор… — Он улыбнулся так сладко, что впору было принимать инсулин. — Я очень польщен вашим визитом. Слышал о вас в новостях, однако свидеться не надеялся. Итак, чем могу?

— Видите ли, я новичок, — признался я. — Не знаю, как вам объяснить…

Хозяин запахнул потуже халат и сказал:

— Да вы не бойтесь, у нас все законно. Я добился определенных льгот от Национального Банка. Вам напрокат или поменять?

— Что?

Он погрозил мне пальцем.

— Вам и вашему замечательному мальчику нужно много, это же так понятно. Чего тут стесняться? Опытные люди направили вас по верному адресу. Здесь мы, конечно, деньги не храним, но я сейчас же позвоню в нашу круглосуточную кассу… У вас с гостевой картой все в порядке?

— С гостевой картой у меня порядок, — подтвердил я. — Только я, признаться, пока не решил…

— Экие мы нерешительные стали, братья космолазы. — Он хохотнул. — Не знаете, менять вам валюту или брать деньги напрокат, я угадал? Туристы обычно меняют, особенно русские, потому что это выгоднее, но вам, как старому знакомому, я советую не жадничать. Вы же не тратить их хотите, верно? Ради чего, как говорится, сыр-бор. Местные жители эту тонкость прекрасно понимают, поэтому они никогда не связываются с сомнительным обменом. Только напрокат. Вот хрусташи, например, целыми мешками уносят от нас эти чертовы бумажки — и ничего, все у них получается.

— А что, может не получиться?

Владислав Карлович опустил взгляд. Улыбка его стала жалкой, ненастоящей.

— Парадокс в том, Максим… Деньги здесь никто не любит. Это ведь грязь, рассадник алчности. Любишь деньги — значит, любишь все, что с ними связано. При таком образе мыслей никаких снов, разумеется, не увидишь. Вы догадались, наверное, что я говорю о себе.

— Вот как? — медленно сказал я. — Не предполагал.

Улыбка его отвердела, закаменела.

— Я не из стыдливых, — сказал он. — Вы должны помнить это по Деймосу и по Луне. Да, я помогаю людям, хотя сам неспособен воспользоваться чудом. Пока неспособен. Но какой кретин, простите за резкость, придумал сделать биокорректор именно из денег?! Да еще с такими ограничителями… Поистине дьявольская насмешка! Итак, что мы решаем?

Бывший косморазведчик присел на письменный стол и замолчал. Ноги его не доставали до пола. Мышонок, прогрызший себе в этом здании уютную норку. Ссужает деньгами всех желающих, в том числе — соседей. Так что пачка денег, лежавшая в кармане метиса-похитителя, ровным счетом ничего не значила.

— Я вас хорошо помню, Владислав Карлович, — сказал я. — Потому и пришел, если честно. Прочитал о вас в газете и обрадовался. Вот, думаю, хоть один знакомый отыскался в этом заповеднике тайн. А то все кругом сплошь стыдливые, черт их побери, никто ничего объяснять не хочет.

Оленин слушал, благожелательно кивая.

— А тот мальчик на улице? — спросил он.

— Это коридорный из моей гостиницы.

— Да, правда, нехорошо перед коридорным идиотом выглядеть.

По-моему, он хотел мне подмигнуть, но сдержался. Впрочем, интерес бывшего слуги Пространства к красивым мальчикам меня даже не забавлял. Какие только привычки не привозятся из долгих космических командировок, обычное дело.

— Нет, проблема не в нем, — сказал я. — Просто мне как-то… в общем, не верится мне. Как я могу менять деньги, если до сих пор сомневаюсь?

— Когда вы приехали?

— Утром.

— Суток еще не прошло… — удовлетворенно констатировал он. — Хочу сразу успокоить: сомнения вовсе не являются помехой для процесса омоложения, скорее наоборот. Если сомневаетесь в чем-то, например, в успехе дела, значит не уверены прежде всего в себе. А это, как ни странно, помогает настроить сознание должным образом. Вы обратили внимание, сколько здесь людей, которые молодо выглядят?

— Да уж, — согласился я. — Особенно женщин.

— И вас это не убеждает?

— В чем?

— Боже мой, Максим! В том, конечно, что омоложение — это реальность. И совсем не обязательно класть деньги под подушку, все мы понимаем, как это… м-м… неуклюже выглядит. Можно оставить их на подносе, а поднос пусть себе лежит на тумбочке в изголовье. Некоторые любят, чтобы было красиво: делают специальные шапочки, склеивают веночки или ожерелья, развешивают денежные гирлянды, некоторые вносят игровой элемент… Главное, Максим, что эффект сохраняется и после пробуждения, то есть человек не стареет не только во сне, но и долгое время потом. Что мешает вам просто взять и попробовать?

— Вывернутые наизнанку зеркальные очки нужно надевать? — уточнил я.

Короткие спазмы смеха потрясли моего собеседника.

— Смешно, — согласился он. — Нет, если серьезно, то некоторые предварительные действия все-таки желательны. Например, можно почитать перед сном что-нибудь возвышающее, значительное. Кому-то поможет настроиться Библия или Коран, кому-то — Манифест коммунистической партии. Говорят, даже Конституция Соединенных Штатов Америки кое-кем используется. Редукцио ад абсурдум. Ну да вам самому виднее, чем замедлить свои обменные процессы.

— А как узнать, получилось или нет? Чего ожидать?

— Вы сразу поймете, когда проснетесь. Будет очень весело, этакая шальная детская радость безо всякой причины. Если же вы ощутите подавленность, разочарование… что ж, значит, пока не готовы. Да и сон, который вам под утро покажут, расставит все по местам.

— Покажут?

— Я сказал «покажут»? — спохватился Оленин. — Оговорился, конечно. Глупые легенды, увы, действуют даже на таких рассудочных людей, как я… Кстати, утреннее разочарование может быть довольно сильным и болезненным. Раз за разом — пустота, пустота, пустота. (Опять он заговорил о себе.) Надеюсь, вам не придется это испытать… Впрочем, через боль и приходит в конце концов желание измениться.

— Это вы-то не изменились?! — честно изумился я. — Да вас не узнать. Как будто не с вами разговариваю.

Владислав Карлович улыбнулся, легко став прежним. Было совершенно ясно, что этот человек никак не причастен к событиям минувшего дня, и тогда я попросил разрешения позвать моего друга с улицы. Пусть, дескать, и молодежь немножко мудрости на ус намотает. Хозяин оживился. Я кликнул Арно в форточку. Пока тот шел, я задал председателю партии Единого Сна последний вопрос:

— Как от вас попасть в соседний корпус?

Улыбка исчезла.

— У вас будут неприятности, — сипло сказал он.

— У меня давно неприятности, — успокоил я его. — Давайте, показывайте секретные ходы.

— Какие ходы?! — испугался он. — Что за бред?

— А через подвал?

— Что вам нужно, Жилов?

— Мне нужно нанести визит вашим соседям, — терпеливо повторил я. — И я прошу вас о помощи. Как старого знакомого.

Тут и Арно появился. Оленин посмотрел на нового гостя бешеными глазами и сказал, стараясь сохранить достойный вид:

— Проход в подвале перекрыт.

— В том корпусе есть внутренний дворик?

— Да, — ответил Арно. — С бассейном и гаражами.

— Сквозь какую щелочку бы в него заглянуть? А, Владислав Карлович?

— Ни сквозь какую! — тоненько закричал он. — У нас — только эта лестница, все окна — на улицу! Что вы хотите от меня?

Я вздохнул.

— Хочу ключи.

— В верхнем ящике стола, — сказал он, дыша с трудом.

Там были две большущие связки. Металлические ключи! Поистине, старомодность этого человека не знала границ.

— Пойду осмотрюсь, — известил я Арно. — Посторожи здесь, если не трудно. Проследи, чтоб никто никуда не выходил и никто никому не звонил. Главное, не поддавайся на уговоры. Этот человек очень опасен, когда улыбается и говорит приятным голосом.

Арно кивнул, по своему обыкновению не задавая лишних вопросов. Он изучал любопытным взглядом сникшую фигуру Оленина, гадая, в каких ужасных преступлениях тот замешан. Мне стало жалко их обоих. Владислав Карлович терзал пальцами кисточки от халата. Я сделал всем ручкой и отправился в путь.

Упомянутая лестница нашлась легко. Сначала я спустился в подвал (он же технический этаж), воспользовавшись одним из ключей, подпер массивную дверь каким-то баллоном и быстро разобрался со светом. Подвал был облицован кафелем, мутным от времени. Коридор вывел меня в довольно странное помещение: по стенам тянулись неопрятного вида трубы с растрепанным утеплителем, а в нише размещался здоровенный стальной бак. Многочисленные датчики (манометры, термометры, гигрометры), клапаны, вытяжка, вентили красного и синего цветов. Это была котельная, причем, очень древняя. Наверное, такая же древняя, как и сам дом. Я поискал взглядом контейнеры с углем, поискал совковую лопату… нет, топка здесь питалась газом. Значит, оборудование было все-таки не слишком старым, всего лишь из прошлого века, вовсе не из прошлого тысячелетия. Дом был с нижней разводкой, а эта котельная, надо полагать, обслуживала все здание целиком — централизованно. Примем на заметку, подумал я. Коридор упирался в тупик, дальше и вправду дороги не было: проход был замурован кирпичом. Я вернулся на лестницу. Штаб-квартира партии Единого Сна занимала все три этажа: второй состоял из зала для заседаний и мини-типографии, на третьем размещались партийная библиотека и партийный спортзал, но ни по одному из этих путей также нельзя было попасть вглубь здания. Солидные, поставленные на века перегородки возбуждали агрессивное любопытство. Это чувство трудно поддавалось контролю. Хотелось патетически воскликнуть вслед за персонажем-идиотом из какой-нибудь идиотской комедии: «Кто так строит?!» Хотелось взять в руки пневматическую базуку… Лестница вознесла меня на самый верх — к армированной двери, закрытой на три замка, в том числе на висячий. Для человека, вооруженного ключами и дерзкой решимостью, это не препятствие. Расправившись с дверью, я попал на чердак, дополз до угловой башенки и вылез через окошко на черепичную крышу. Скат был пологим. Я снял обувь и двинулся дальше. По коньку крыши добрался до основного корпуса, спустился к краю и заглянул за низкое ограждение, исполненное в виде затейливой чугунной решетки. Там действительно был дворик. Мелкая сетка, натянутая под самой крышей, прямо под водостоком, защищала внутреннее пространство от вертолетов, птиц и босоногих верхолазов вроде меня. Сетка зловеще поблескивала, отражая полную луну. Впрочем, внутри дворика горел дежурный фонарь, давая мне возможность разглядеть декоративный бассейн в центре, распахнутые ворота гаража, автомобиль, брошенный на газоне. Автомобиль… Это была «волга» цвета морской волны, принадлежащая господину Паниагуа, никаких сомнений.

Чутье не подвело старого пса. Или сейчас уместнее было вспомнить кота? Я проделал по крыше обратный путь, не забыв вернуть сандалии на ноги, и спустился по лестнице к своим новым друзьям.

— …Зрелые, пожившие люди, милый вы мой, знают две вещи, — мягко говорил Оленин. — Во-первых, каждый человек — это центр Вселенной, во-вторых, каждый человек — это кусок дерьма. И когда мы вспоминаем о так называемой чести, на самом деле мы имеем в виду, насколько глубоко человек может спрятать внутри себя и первое, и второе…

Арно восседал в председательском кресле, напряженно скрестив на груди руки, и переливался всеми оттенками красного. Очевидно, ему предложили лучшее в кабинете место, и он счел невежливым отказаться. Оленин сидел перед ним на столе, соблазнительно положив ногу на ногу. Увидев меня, Арно вскочил.

— Вижу, наш друг ведет себя благоразумно, — кивнул я ему. — Ты только имей в виду, что эти мысли насчет дерьма и чести нахально позаимствованы у одного писателя прошлого века, который пытался выглядеть циником, хоть и был законченным романтиком.

Оленин не обернулся, изображая спиной высшую степень презрения.

— Что за писатель? — послал мне вслед любознательный мальчик, но я уже исчез.

Запустить котел в доисторической котельной — не сложнее, чем разогнать субсветовик до крейсерской скорости, так что работа мне предстояла вполне штатная. Для начала я нашел входной вентиль и наполнил бак водой. Потом продул клапаны, спустив воздух. Наконец, выбрал из шеренги баллонов, стоявших в начале подвала, тот, в котором сохранилось некоторое количество газа, и запалил пропановую топку. Котел разогревался хорошо, живенько. Чтобы согреть здание в холодную зиму, хватило бы трех атмосфер, но я нагнал давление до семи и открыл красный вентиль, пустив горячую воду в трубы. Натужный, мучительный стон пронизал дом снизу доверху, в каменном брюхе болезненно заурчало; ничем хорошим это кончиться не могло.

Я вновь объявился в главном партийном кабинете и сказал товарищу председателю:

— Сейчас к нам придут. Но, может быть, сначала позвонят по телефону. Если они позвонят, вы, Владислав Карлович, ответите на звонок. Они спросят, какого черта здесь происходит, и вы сообщите, что сюда ворвалась группа сумасшедших бодрецов, которые закрылись в котельной и не желают уходить.

— Послушайте, Жилов, — сказал Оленин, с сожалением прервав свое занятие (он уже стоял за спиной Арно и массировал юноше голову). — Вы очень непорядочный человек, Жилов.

— Послушайте, Оленин, — сказал я ему. — Все присутствующие вас отлично понимают, Оленин. Когда будете говорить по телефону, не нужно держать себя в руках и скрывать переполняющие вас чувства. Думаю, получится убедительно. Вы извинитесь и заверите, что немедленно, сию же секунду вызываете полицию.

— Я в самом деле вызову полицию, — пообещал Оленин сварливо. — Когда и если мне будет позволено… — Он непроизвольно взглянул на макушку Арно.

— Полицию вызову я сам, — объявил я. — А вы, Владислав Карлович, не забудьте упомянуть о ней в телефонном разговоре. Уж постарайтесь. И когда-нибудь в вашу честь назовут планету. Планета Владислава, нравится? Надеюсь, этой чести вы удостоитесь не посмертно.

Круглое лицо председателя превратилось в сильно вытянутый овал. Временами у меня получается придавать словам вескость. В такие моменты люди думают, что я способен на все. Это не так, но репутацию не выбирают.

— Ты часто бывал у мамы на работе? — спросил я Арно.

— На какой?

— В Ковчеге Взаимности.

— Вас проводить? — с явным облегчением встал он со стула. Поразительно догадливый молодой человек, редкое свойство. Ему бы на психолога пойти учиться, а он мечтает в земле ковыряться.

— Нет. Скажи мне лучше, где у них может быть пульт управления охранной системой? Подумай, не торопись.

— Там же, где запасники, — сказал он.

— Это где?

— В подвале.

Неожиданно вокруг запели птички. Это ожил телефон, сигнализируя, что кто-то хочет пообщаться. Как я и предполагал, хозяева «Семи пещер» решили выйти на связь, прежде чем мчаться самолично, и Оленин не подкачал, исполнил свою партию без капризов. Вероятно, бывшего косморазведчика вдохновила моя рука, которую я возложил на его дрябловатую шею. Увы, лучшее, что мне удается в жизни, это пугать людей. Громкая связь по моему повелению была оставлена, так что мы с Арно незримо присутствовали в разговоре. Выяснилось, что в антикварной фирме рванула труба на третьем этаже, а также невесть каким образом сохранившийся радиатор на втором. Я был абсолютно прав, когда прописал ни в чем не повинному дому горячую клизму. Система, не продувавшаяся несколько десятков лет и забитая воздушными пробками, не могла не рвануть. («А у нас? — искренне забеспокоился Оленин. — У нас нигде не протекло?») Прав я оказался и в том, что слово «полиция» наилучшим образом подстегнуло желание соседей вмешаться.

— Зачем нам копы, Влад? — спросил голос со странным акцентом, отчетливо забеспокоившись. — Зачем нам с вами такая реклама? Образумим бодрецов сами, охрана уже бежит к вам…

Мне бежать было необязательно, достаточно было занять позицию и подождать.

Охранники ворвались без звонка, азартно и зло. Они думали, ночные хулиганы — это игрушки для настоящих мужчин. Не завидую людям, которым приходится так разочаровываться. Встретив гостей, я аккуратно положил их на паркетный пол — прямо тут же, в коридорчике. Оленин выглянул и вскрикнул. Арно по обыкновению молчал, лицо его было непроницаемо. Что творилось в юной душе атлета, я не знал, но очень бы не хотелось, чтобы ему понравился мой стиль поведения. Надеюсь, героический образ дяди Макса несколько поблек после увиденного. Откровенно говоря, мне было стыдно перед парнем… Я связал охранников при помощи их же галстуков, потом быстро обыскал бесчувственные тела. Разрядники в кобурах и магнитные ключи. И то, и другое могло пригодиться. Я сказал Арно, пряча чужое добро в своих карманах: придется тебе, дружок, теперь приглядывать еще и за этими молодцами. Телефоны, прилепившиеся к их плечам, я сорвал и стукнул друг о друга — как пасхальные яйца. Лопнули оба. Но прежде чем уйти, я наведался в председательскую спальню. Ночного колпака там не нашлось, зато была наволочка — ее я и надел на голову. За неимением лучшего сойдет. Чем глупее вид, тем меньше глупых вопросов. Прихватил также кофейник с тумбочки, вылив содержимое в большой горшок с неким забавным растением. Плоды у растения были кругленькие, толстенькие, ровненькие — как перламутровые монетки. Лунарий — таково научное название, а в народе — просто «денежка». Чертовски символично. Эта же диковина, помнится, росла в саду у Стаса… однако для воспоминаний не было времени.

Я вышел в ночь. Я побрел, качаясь, по ночной улице — вдоль стены дома; я завопил во все горло:

— Сном забыться! Это ли не цель желанная? Уснуть и видеть сны! И знать, что этим обрываешь цепь…

Охранник, стоявший у приоткрытых ворот, смотрел на меня с нехорошей ухмылкой. Наверно, готовился поучить бодреца, отставшего от стаи, хорошим манерам. Я заколотил в стену кофейником, продолжая надсаживать голос:

— Какие сны в том смертном сне приснятся, когда покров земного чувства снят?

Охранник ждал, предвкушая. Не знаю, понравился ли ему импульс, пущенный из разрядника. Напишет об этом потом в своих мемуарах. Я втащил тело в ворота, забрав себе фонарик, наручники и магнитный ключ. Дворик был пуст, но это ничего не значило: меня наверняка уже увидели в пультовой, и теперь все зависело от того, сколько у них тут людей. Впрочем, людей ли? В древних развалинах прятались обезьяны, хитрые и подлые твари, предпочитающие стрелять жертвам в спину. Что они могли сделать забредшему на их территорию леопарду? Я вдруг ощутил себя огромным неукротимым котом; я обожал котов, как и Дим Димыч. Причем здесь Дим Димыч? Мастер так и не узнал, что преданный ему зверь целый день выписывал круги вокруг его дома…

Первый этаж был темен и пуст, обошлось без сюрпризов. Я попал в магазин через служебный вход (главный был с площади), и сразу — в букинистический зал. Ужасно хотелось здесь задержаться, но я двинулся дальше, помогая себе фонариком, а дальше была живопись, графика, скульптура, а потом — зал с мебелью, люстрами, подсвечниками, было невероятное количество всевозможных часов: напольных, настенных, настольных, каминных, каретных карманных, наручных, они вразнобой тикали и скрипели, и вдруг по очереди забили четверть часа, заглушив этим звуком все, в том числе мои шаги, дав мне отличную возможность совершить последний рывок к свету.

Свет горел на лестнице. Путь вперед упирался в закрытую наглухо дверь ювелирного зала, о чем сообщала строгого вида табличка. Вход этот, судя по всему, находился под спецохраной, независимой от местной службы. Ступеньки шли как вверх, так и вниз; и снизу, с технического этажа, спешили мне навстречу полуголые приматы в пятнистых, наспех надетых бронежилетах. Шерсть на их мускулистых лапах отливала металлом. Из-за боя часов они не слышали, как я подкрался, только успели заметить мои горящие в темноте глаза. Их было трое, они метнулись к стенам и присели, отработанно вскинув стволы, но я был уже рядом. Пятнистые приматы оказались неповоротливы, кто они против беспощадного, матерого хищника! Я стремительно скользнул сквозь застывшие секунды, оставив позади рефлекторно выгибающиеся тела, и бросил на пол полностью опустошенные разрядники. Лишь один из трех бойцов сумел выстрелить, ему больше всех и досталось. Вперед! Вернее, вниз — в подвал. Невзрачная, неприметная дверь в пультовую была, конечно, на запоре. Перебрав трофейные ключи, я нашел нужный: реле сработало, дверь отъехала. Внутри было еще одно существо — некто с перебинтованной головой и нашлепками биопластыря по всему лицу.

– ¡Acuestate! — крикнуло оно по-испански, и само же перевело: — Ложись!

Пистолет системы Мигунова был направлен мне в грудь. Я узнал этого убогого стрелка, ведь кто как не я покалечил его час назад бутылью с капо. Оказывается, метис владел и привычными слуху языками. И был он в местной компании отнюдь не рядовым. Горе-боец, естественно, тоже узнал меня, то есть оружие в его руках вряд ли предназначалось для стрельбы, слишком уж ценной я был дичью. В таком случае предлагать мне лечь было ошибкой. Комната маленькая, а я большой, к тому же рефлексы у раненого не те, что у здорового. Я принялся послушно опускаться на пол, но время вновь замедлило свой ход, и через полсекунды лечь пришлось не мне. «Мигунов» тяжело брякнул о пластиковый плафон. Человек упал нехорошо, стукнувшись спиной об угол пульта.

— Ты все равно не получишь Холом-Ахпу! — прохрипел он, пытаясь перевернуться на живот, и я, приковывая несчастного наручниками к стеллажу, как мог его успокоил:

— Сиу тан, дружок, сиу тан…

Система охраны у них была стандартной. На экранах был виден практически каждый уголок здания. Пострадавшие сотрудники благополучно валялись там, где я их бросил — один во дворике, другие на лестнице, — не скоро они должны были выйти из шока, по себе знаю. На втором этаже, в переходе между аукционным залом и художественной галереей, кто-то мужественно сражался с растекшейся по полу водой (место, где прорвало трубу, все было в пару). Какой же ты, Жилов, варвар, подумал я с отвращением. Третий этаж занимали административные офисы… вот там Феликс Паниагуа и обнаружился.

Ощущение пойманной за хвост удачи наполнило кулаки воздушной легкостью.

В комнате было темно, система давала изображение в инфракрасном свете. Я подключил звук. Этнограф ходил вокруг овального стола, раздраженно задевая стулья, и разговаривал с кем-то по телефону, а товарищ его неподвижно глядел в окно, на площадь Красной Звезды. Эта вторая личность также была мне знакома: чернокожий красавец, принимавший участие в моем похищении.

— Son necesarios tres micraviones, — торопливо говорил Паниагуа. — Enviadlos al tejado. ¡Caramba! ¡Sin pilotos ciertamente![11]

Я уточнил координаты: это помещение именовалось «комнатой Комиссии» — лети и клюй зернышки раскрытых тайн. Слушать, что бандиты еще скажут, было некогда, хоть и в высшей степени любопытно. Я вскрыл распределительный щит. Дон Феликс успел воскликнуть:

– ¡Demonios! Si Miguel porsimismo no sabe como ellos habian encontrado esta tienda…,[12] — после чего были вынуты все предохранители.

Система умерла. Я поднял упавший пистолет и расстрелял гнезда предохранителей, затем, как водится, раздавил телефон, лишая пленника последних надежд связаться со своим боссом. «Мигунов» — страшная штука (как и мой каблук): от щита и телефона мало что осталось.

— Добей меня, — застонал прикованный к стеллажу фанатик, сверкая нездоровыми глазами.

— Поживи, chiquillo,[13] — попросил я его, — может, еще повзрослеешь. И забери свой суррогат, такие источники вдохновения мне не требуются.

Я бросил трофейный порношар на пол, поближе к его лицу.

— Это совсем не то, что вы подумали! — трогательно обиделся он.

Да уж, малыш, и вправду можно было не возвращать тебе этот шедевр, учитывая, что я заметил на стеллаже «Жертвенный оргазм — 2». Что ж, запас карман не тянет…

Мигель, думал я, взлетая вверх по лестнице. Знакомое имя. Мигель — это, знаете ли, факт. Ваша причастность к убийству в гостинице, господа антиквары, приобретает вполне современный дизайн… А вот меня вы с перепугу приняли за кого-то другого: за того, кто способен окружить дом, от кого нужно спасаться на микролетах. Меня приняли за того, чье присутствие в этом мире обозначается жутковатым словом «они». Веселая история. С другой стороны, впервые за мою насыщенную приключениями жизнь враждебные силы не имеют права стрелять в меня на поражение. Работать при таком раскладе как-то непривычно, хоть и очень удобно, чего уж там. Если оглянуться назад и трезво оценить сегодняшний день, то станет ясно, что соперники, каждый из которых был отнюдь не плох, с легкостью повергались писателем Жиловым по одной простой причине — руки их были скованы приказом. Вот и получается, что лучший способ выполнить тайную миссию, которой у меня нет — это идти напролом, ни от кого не прячась… Я обнаружил перед глазами рельефную табличку «комната Комиссии», выключил фонарь и тихонько потянул дверь на себя.

Автоматически зажегся свет.

— Это вы? — невольно вырвалось у дона Феликса. Он был потрясен. Он выдал себя с головой.

— Это я. А это «мигунов». — Я направлял пистолет на второго, на чернокожего. — Объясните вашему приятелю, что нет ни одной причины, которая помешала бы мне спустить курок. (Тот замер на полусогнутых, хищно оскалившись и взявшись рукой за брючный ремень). И еще скажите ему, чтобы сбросил на пол то, что у него на брюхе спрятано.

— Делай, — скомандовал Паниагуа.

Бандаж был расстегнут, проводки от устройства наведения выдраны, и разрядник упал к ногам гангстера. Я поднял брови. Разрядник был не простым, а кварковым.

— Теперь хорошо бы пристегнуться к этой штуке. — Я показал на стойку, на которой размещался комплекс аналитических весов, и перебросил черному брату наручники.

Стойка была жестко прикреплена к полу. Надежное место для долгой стоянки. Гангстер, поглядывая на босса, принялся неохотно исполнять и это пожелание.

— Не к верхней, а к нижней, — подсказал я.

Он присел на корточки.

— А вы, — кивнул я гватемальцу, — опорожняйте содержимое ваших карманов. И поживее.

Господин Паниагуа поморщился, однако принял к исполнению. На краю роскошного овального стола (резного, дубового) возник образцово-показательный набор предметов: расческа, электронный блокнот, сигареты, фирменные спички с надписью «Семь пещер», бумажник… Блокнот и бумажник изучим позже, подумал я, будет еще время… А это что? Два оптических шарика. Я присмотрелся и едва не расхохотался.

— Ах, вот какие материалы хранились в вашей хваленой шаротеке, — сказал я. — Кто-то, я слышал, жалел, что она сгорела вместе с подвалом. И чего было жалеть?

— Я ученый, — ответил дон Феликс с достоинством. — Я изучаю поведение животного, называемого человеком, во всем многообразии естественных проявлений.

— Кто же спорит, — согласился я. — Бросьте-ка мне их на секунду.

Опять это были кинокомиксы, отмеченные знаком Венеры и Марса! Казалось бы, красиво, поэтично — символы, обозначающие женское и мужское начало. А на самом деле — клеймо законченной дряни. Только для взрослых, да еще не для всяких взрослых. Они тут что, в этой их секте, подвинулись на похабщине? И опять наклейки содержали надписи на русском: один шарик назывался «ФемИна Негодяева», второй — «Ночной позор». Изготовитель комиксов — все то же неведомое «Масс-турбо»… Смешно. Одного порношарика, значит, почтенному этнографу было мало, он держал при себе сразу два: в нагрудном кармане, поближе к сердцу, плюс в кармане штанов, поближе к… Я вернул их хозяину, ни на миг не теряя контроля над комнатой.

— Складывайте все обратно, — приказал я. — Обыск закончен.

— Вы на самом деле русский? — спросил гватемалец, рассматривая мое лицо со странным интересом (надо полагать, этнографическим).

— Да знаю, знаю, — сказал я, — что вы русских мужчин не обижаете, только испанских женщин. Прошу вас на выход. — Я отошел подальше от двери, давая ему дорогу.

— О чем вы? — Он не двинулся с места.

Я почувствовал, как оставляет меня напряжение, уступая место ярости.

— О чем? Сеньорита Вардас была испанкой, за что и поплатилась жизнью.

— Мы не знакомы ни с какой сеньоритой Вардас, — холодно ответил Паниагуа.

— А ваш коллега Мигель Ангуло?

Он сделал шаг. Его смуглая физиономия стала сизой.

— Мы хотим понять, — глухо произнес он, — по какому принципу вы были избраны. Точнее, кто вас избрал — тот, кто подарил нам Холом-Ахпу, или тот, кто украл у нас Холом-Ахпу. Вор был русским по национальности. Вы знаете, о ком мы говорим. Потому мы и спросили, русский ли вы.

— Не надо ко мне приближаться, — попросил я его, не теряя из виду прикованного к стойке господина. — Лучше к двери. Вам же указали на дверь.

— Мы рады, что вы пришли, — сказал он, медленно перемещаясь к двери.

— Мне передали приглашение, и я пришел.

— Кто передал?

— Тот из ваших коллег, которому алкоголь в голову ударил. Вместе с бутылкой.

Гватемалец приостановился. Приплюснутое его лицо словно форму изменило, вытянувшись по оси ординат.

— Имя этого юноши Куих, — с торжественной укоризной сказал он. — Куих — это Солнце. Закончив земной путь, владыка Хун-Ахпу стал солнцем, так и Куих когда-нибудь примет имя Хун-Ахпу. Наш праздник еще будет. А вам мы ответим так: оскорблять человека, который добровольно вызвался принять имя бога, недостойно воина.

— Ах, вот почему этому богочеловеку было поручено стрелять мне снотворным в спину, — понял я.

Дон Феликс прикрыл глаза и шумно вдохнул.

— Мы объясним вам, какая участь ожидает храбреца, который принимает имя бога… Сильные руки поднимут его, юного и совершенного, покрытого благородными красками, к вершине пирамиды и уложат на черный алтарь, и будет много песен, много радости, а потом нефритовое лезвие рассечет грудь живого бога, любящие руки накома вынут теплое сердце и поднесут его палящему солнцу, а потом братья бережно спустят бесценное тело вниз по ступеням и снимут с него кожу, а потом бог воскреснет, когда чилан, облачившись в теплую кожу, исполнит священный танец… — Он неспешно дошел до двери и оборотился ко мне. — Говорю вам, праздник вернется.

Я мысленно присвистнул. Надо же, подумал я, вот и еще желающие красиво убивать.

— Наком — это кто?

— Наком стоит перед вами.

Поверить ему хотя бы на секунду — было чистым безумием.

— И когда вы любовно зарежете брата Куиха? — полюбопытствовал я, приблизившись к собеседнику.

— Повелитель обнимет его не раньше, чем Холом-Ахпу займет свое место на ложе. То самое место, где святыня отдыхала пять веков подряд, — сказал этнограф и прыгнул на меня.

Он все сделал, как я ожидал. Он ведь не зря столько слов потратил, заговаривая мне зубы. Я был готов и встретил его, как родного: нырнул под взметнувшуюся руку и обхватил неуклюжую тушу за шею. Паниагуа был очень сильным мужчиной, но я его удержал, пока выстреливал ему в яремную вену содержимое вакцинатора. Настало время для трофеев, захваченных в схватке с «богоподобным Куихом»! Вакцинатор содержал лошадиную дозу седаформа, поэтому удерживать гватемальца долго не пришлось: он сполз на пол, бессмысленно облизывая мясистые губы. В нем было много радости, а вокруг было много пения (это чернокожий пес рычал и рвался хозяину на помощь, но браслеты были крепче звериной преданности). Я усадил дона Феликса спиной к стене и вытащил из коробочки психолучевую «отвертку». Наушники я вставил ему в уши, а цифро-буквенный код, тисненый на внутренней стороне крышки, набрал на пультике.

— Спокойной ночи, приятного сна, желаем вам видеть козла и осла, — пробормотал я, настраивая психоблокатор. — Осла до полночи, козла до утра, спокойной вам ночи, приятного сна…

И вернулся для кого-то праздник. Бес вошел в мозг пациента, распрямляя капризные извилины. Допрашивать пленного здесь было нельзя, поэтому я скомандовал:

— Встань, наком! Беги за мной и не отставай!

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Пустышка.

Промах.

Пустышка.

Ноль…

Это было чистым безумием — принять услышанное всерьез.

Когда боги уже создали из маиса нового человека, утопив предыдущее свое творение в водах всеобщего потопа, а храбрый Гагавиц уже добыл огонь, похитив его из вулкана Гагшануль, когда Одноногий Громовник еще не прогнал Пернатого Змея из благословенного города Теотиуакан, а люди еще жили все вместе и говорили на одном языке, тогда и спустился с неба Тот, С Двумя Зубами, С Перьями Вместо Волос. Кожа у небесного гостя была из каучука, глаза — из твердой воды, сандалии — из жидкого огня, а сам он светился но ночам. Он не носил курток и масок из человеческой кожи, поэтому другие боги не смогли его уважать. Зато люди его полюбили, потому что Тот, С Двумя Зубами, С Перьями Вместо Волос принес на землю новое Солнце. Это было Солнце Точки, которое управляло предыдущими эпохами и Солнцами. Спущенная с неба святыня сверкала, как звезда, и сила ее была безмерна. Но другие боги не испугались: послали птичку кецаль, и та во сне выщипала перья из головы могучего хранителя. Он ослеп и оглох. Боги послали змею канти, та подползла к их сопернику со спины и прокусила каучуковую кожу, после чего он заболел. Койот и ягуар, воспользовавшись его беспомощностью, вырвали оба чудесных зуба, и небесный властелин превратился в чами, простого смертного. И тогда он вернул Солнце Точки обратно в небо, чтобы никому ее сила не досталась. Перед смертью Тот, С Двумя Зубами, С Перьями Вместо Волос (люди уже звали его «аном винак», совершенный человек) приказал: прежде чем совершить обряд погребения, нужно будет извлечь из его тела череп, а затем хранить сию шкатулку в тайне и покое — до тех пор, пока следующая эпоха не сменит нынешнюю. Все было исполнено. Череп приготовили надлежащим образом, инкрустировали драгоценными нефритом и кувалем, голубой бирюзой и перламутром, и оставили храниться в Семи Пещерах, общей прародине всех рас и народов. Реликвия получила имя Холом-Ахпу, Владыка Череп. Он светился в темноте, как и Тот, из которого его извлекли…

Я слушал этот бред и старался не смеяться, потому что смеяться пришлось бы до слез. Самое странное было не в том, что Паниагуа пересказывал мифы и хроники, словно пиктографический свиток читал с кафедры своего Индеанистского института. И не в том, что сюжеты его, по-моему, представляли собой дичайшую смесь имен и событий, собранных из мифов разных народов Центральной Америки. Удивляло другое. Он полагал, что это не мифы были, а строгое изложение исторических фактов, то есть так оно все в далеком прошлом и случилось.

Не выполнили люди приказ безымянного бога, взяли Холом-Ахпу с собой, и возник из ничего город Чичен-Ица, чудо из чудес. И много лет спустя Моктекусома Первый, великий вождь племени ацтеков, в первый же год своего правления приказал выкрасть реликвию, а шпионы его, посланные под видом торговцев, выполнили поставленную задачу. И стало ацтекское государство расти, как на дрожжах, стремительно превратившись в Империю, и был Владыка Череп ее секретнейшим талисманом. Когда наступало время очередного похода, великий вождь брал талисман с собой, и непременно побеждал, очень быстро покорив всех соседей, затем и соседей соседей, и сменившие его другие вожди — Ашаякатль, Ауисотль, — с фантастическим успехом продолжили завоевания… Расплата пришла в виде жестоких и коварных испанцев. Святыня к тому времени почти не светилась, уже потеряла магическую силу, так что Империя с легкостью пала и была разграблена. Правил в то время Моктекусома Второй. Хоть его и убили свои же вожди кланов за подчинение требованиям кровавого Эрнана, он успел отослать Владыку Череп с группой самых доверенных воинов обратно — на землю народа киче. Отряду, спасающему реликвию, удалось выполнить задачу. И не потому ли столица киче, великолепный Гумаркаах, так долго оставалась неприступной для рыжего дьявола Педро де Альварадо, что остатки небесного света охраняли этот город от нашествия? Лишь когда совсем уже потухший Холом-Ахпу решили переправить в более надежное место, крепость пала… Владыка Череп успокоился возле мифической, якобы несуществующей горы Хакавиц-Чипаль, что расположена к северу от земли Рабиналь, где-то возле реки Чишой, главного притока Усумасинты. Только посвященные могут найти в сельве это место. Возле стелы под названием Э стоит брошенная Пирамида Маиса, а позади храма есть жертвенный колодец. Вот туда-то, в колодец, воины и опустили святыню, после чего принесли сами себя в жертву. Пять христианских веков Холом-Ахпу был спрятан от жадных людских рук, но все оказалось напрасно…

Притвориться Паниагуа не мог, даже если б захотел. Безумец? Не многовато ли безумцев для процветающего курорта? Я допрашивал его на ходу. Мы брели по ночному городу и мило беседовали, так это выглядело со стороны: ничем не примечательная, припозднившаяся компания. Я с Паниагуа впереди, а деликатный Арно чуть приотстал. Парень до сих пор сохранял ко мне дружеские чувства, но заслужил ли я эту честь?..

Я не специалист, конечно, но кое-что знал. Быстрота, с которой в середине пятнадцатого века возникла империя ацтеков, в самом деле не имела аналогов в истории, а ее невероятное могущество и вправду не объяснишь одной только государственной смекалкой вождей. Но причем здесь… кхе-кхе… чей-то там череп? Смешно, товарищи. А может, не смешно. Упомянутый Моктекусома Первый был тем самым ацтекским вождем, чье имя писатель Хаггард бессовестно исковеркал в своем романе «Дочь Монтесумы» — опять же не смешно. На что я тратил ночь? Слыхали мы и про рыжего конквистадора Педро де Альварадо, которого за внешний вид прозвали ацтекским словом Тонатиу, то есть Солнцем. Совпадение? Судя по делам его, это был негодяй не меньшего калибра, чем сам Эрнан Кортес, но причем здесь он?

Ни при чем, конечно, объяснил Паниагуа. Легенда, будто святыня была захвачена людьми Альварадо, отправлена в метрополию и затонула по пути — для отвода глаз придумана, для простоты общения с властями. На самом деле подводные работы велись совсем с другой целью: боевые пловцы утюжили дно бухты в поисках парня по имени el Muerto. Кого-кого? El Muerto, то есть Покойника. Этот вор, вполне вероятно, прятался именно на дне, а то даже жилище там себе устроил, ведь, как известно, он мог долгое время обходиться без воздуха — Владыка Череп дал ему такую силу…

Пять веков спал Холом-Ахпу во чреве священного колодца, но все напрасно! В сельву явился вор, и всё рухнуло. Обстоятельства похищения говорят о том, что частица небесной силы у чужака уже была, иначе не пройти бы ему все ловушки, не выбраться живым на поверхность. Долго потом жрецы-хранители искали его, пока не нашли здесь, в этом раю. Так кто он на самом деле? Посланник? Понять бы это, неожиданно возбудился этнограф. Мигель сказал, что на маленьком, абсолютно никому не нужном астероиде нашли Солнце Точки, а значит — новая эпоха наступила. Но если Солнце Точки опять спустилось на Землю, тогда… Тогда пришло время бить в гулкие победные туны и пить пьянящий батидо! Напитать исстрадавшиеся тела хмельным октли! Закончить половое воздержание, длившееся столько лет! И пусть герои, добровольно принявшие имена богов, вознесутся по лестницам храмов и отдадут свои тела ласкам жертвенных топоров…

Чтобы снять приступ неконтролируемого возбуждения, пришлось прекратить стимуляцию. «Бес» в ушах пациента переключился в нейтральный режим, процедура закончилась. «Закончить половое воздержание!..» — звучал и звучал у меня в ушах истеричный всхлип, не позволяя настроиться на серьезный лад. Вот, значит, чем объяснялся интерес этих чудаков к проблематике Венеры и Марса… И все-таки. Стоил ли результат тех приключений, которые я сам себе организовал?

Не было никакой охоты копаться в словесном мусоре, вытащенном из головы безумца. Однако две крупицы смысла, несмотря на общую неудачу, нашлись-таки в нем; загибаем пальцы…

Мигель.

Именно от своего лучшего друга Мигеля Ангуло фанатики узнали о готовящейся на вокзальной площади встрече писателя Жилова, и сами тоже подготовились по полной программе, включающей Z-локатор на побережье и передвижную «шаровую молнию». Иначе говоря, полковник Ангуло был осведомлен о планах тех бесцеремонных ребят, которые прятались под литерой «L», вот почему искатели священного черепа смогли их переиграть. Какая существует связь между крупным офицером из службы антиволнового контроля и мифическими «Light Forces»? Почему-то дон Мигель был уверен, что некто el Muerto, он же Покойник, обязательно появится на площади. («Кто такой, этот ваш Мигель?» — все цеплялся я к пациенту, а тот не уставал повторять с разными оттенками почтения: «Он наш ангел, наш добрый ангел-хранитель». Да уж, Ангуло — это ангел, что верно, то верно, хотя бы лингвистически.)

Далее. «Новый Теотиуакан» подвергся нападению по той простой причине, что отбитую у десантников добычу спрятали именно в этом культурном центре. Из упавшего в бухту «Альбатроса» вытащили живехонького Покойника и доставили прямиком в тамошний спецподвал… («Зачем вы держали его на цепи? — спросил я негодяя. «Чтобы сквозь стену не удрал», — был вполне серьезный ответ. «Вы пытали этого человека?» — спросил я затем. Паниагуа в ответ хрипло хохотнул: «Человека? Психотропные средства на него не действуют, психолучевые приборы тоже. Боли он не чувствует, на вопросы не отвечает. И сдохнуть не может. Человека!» «Все это вы, конечно, выяснили опытным путем», — сказал я, радуясь собственной сообразительности; и чуть не сорвался, дурак, чуть не наделал глупостей…) Чем закончилась интрига с похищением? Известно, чем: подъехал к культурному центру обычный с виду автобус, и «Новый Теотиуакан» перестал существовать. Кто вытащил Покойника из их подвала, кто стоял за этой акцией? Латиносы понятия не имели. После странного самосожжения остатки их боевого отряда были в значительной степени дезорганизованы, однако до этого мне не было никакого дела.

Грязные игры. Параноидальная одержимость сектантов, кем-то хорошо оболваненных… Не интересовало меня все это. За что вы убили Кони Вардас, бесноватые господа? — вот что было сегодня главным. Вот что заставило меня совершить безрассудный набег на антикварную фирму! Дух убиенной цветочницы неотступно следовал за мной, заглядывал мне в лицо — и молчал, молчал, молчал… Нет, не знал Паниагуа о существовании Кони Вардас, пальцем ее не трогал и никаких приказов насчет нее не отдавал. Не имел он также понятия о том, с кем его ангел Мигель шептался в гостиничной оранжерее. А ведь ответ на этот вопрос имел бы решающее значение… Паниагуа даже не подозревал, что кто-то еще, кроме него, за Жиловым подглядывал! Это в рамки здравого смысла вообще никак не укладывалось. Короче говоря, мотив убийства отсутствовал. Да, наш с цветочницей разговор был подслушан, но какой поворот в этом разговоре подвигнул длинноухих на крайности? И какое новое безумство мне теперь совершить, чтобы выяснить правду?

Допрос закончился, пациент заснул. Обычная реакция, когда «отвертку» выключают. Видел ли он при этом цветные сны, показывают ли фанатикам сны? Ау, Оленин! Исчез Оленин… (Владислав Карлович сбежал, попросив Арно отключить в котельной горячую воду. Сильно же родовитый коротышка перепугался…) Прежде чем удалиться, я уложил спящего на одну из скамеек, в обилии расставленных вдоль аллеи. До нужного нам места мы не дошли буквально пары сотен метров. Я, собственно, вел сеньора Паниагуа в полицейский офис — вон он, сверкал подсвеченным фасадом прямо по курсу. Прожектора были разных цветов, и фасад поэтому был разноцветным. Диктофон я сунул террористу в карман, надеясь, что кому-то кроме меня хватит терпения послушать его рассказы. Затем я дал инструкции Арно. Спрячься за кустами, да подальше, подальше! Но так, чтобы держать этого поганца в поле своего зрения. Во избежание неожиданностей. За этим человеком, сказал я Арно, очень скоро прибегут люди в форменных панамах, и как только это случится, ты, ни в коем случае не показываясь им на глаза, беги домой. Домой, сказал я, ты хорошо понял?

Только потом нашел уличный телефон и соединился с полицией.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Приветственная надпись на отеле в очередной раз обновилась. Приятный вечер закончился безвозвратно, теперь горело слово: «НОЧЬ». Просто — ночь, без лишних эпитетов. «И только ночь ему подруга, и только нож ему господь…» Спокойно пересечь холл мне не позволили: лифт спустился с небес, едва я появился в дверях; и чавкнули створки, вываливая наружу Инну Ведовато. Странным зигзагом мой бывший шеф двинул ко мне, целенаправленно смыкая наши траектории. Галстук торчал у него из кармана брюк, белая шелковая рубашка, расстегнутая до пупа, хранила отчетливые следы падения, а по пятнам на его одежде можно было составить примерное представление о том, что высокопоставленные сотрудники Службы Контроля едят на ужин. Все это было так странно, что я остановился.

— Жилов, я тебя любил, — произнес Инна и закашлялся. — Как сына.

Удушливая волна ударила мне в нос. Инна был пьян. Он был пьян до непотребства, я никогда его таким не видел, а я всяким его видел: голым, небритым и даже без очков.

Вот и сейчас он сжимал очки в левой руке, нелепо взмахивая ими, как эквилибрист противовесом.

— Да, я мерзок! — объявил Инна с вызовом. — Зато ты, Жилов, страшен. Это комплимент, детка.

— Что стряслось? — спросил я по возможности терпеливо. И прибавил мысленно: «Папа…»

— Я знаю, ты с ней уже встречался. Ты приехал сюда из-за нее, правда? Не надо лгать, детка, лучше помолчи. Я тебе кое-что расскажу про эту красотку…

Он все пытался посмотреть мне в глаза, но каждый раз промахивался. Взгляд его неудержимо тянуло к земле.

— В четырнадцать лет она победила на школьной олимпиаде по основам звездоплавания, заняла первое место на Апеннинах. Добилась права поехать в Москву, на европейский сбор. Но сначала нужно было пройти медкомиссию, иначе ее не включили бы в команду. И тут выяснилось, что четырнадцатилетняя девочка беременна…

Инна снова закашлялся. Только это был не кашель. Вот этого мне как раз и не хватало, озабоченно подумал я, озираясь. Что делать, если ему срочно приспичит опорожнить желудок? Где тут ближайшая опорожниловка? И как, черт его побери, он умудрился так назюзюкаться, если весь алкоголь в здешних барах — ненастоящий, бутафорский? У него что, тоже нашлись друзья из уродцев? Инна совладал с собой.

— Девочка была беременна, Жилов, — с горечью сказал он. — Олимпиада сорвалась, но я о другом. Мать у нее к тому времени померла, а отец у нее был дурак, настоящий старый дурак, вот в чем суть. Я ненавижу его, Жилов, если б ты знал, как я его ненавижу… Чтобы избежать позора, отец устроил своей малышке тайные роды. Некоторое время мальчик рос у чужих людей, но очень недолго, потому что в итоге этот старый болван отправил внука в детский комплекс, как можно дальше от собственной дочери… Ты хоть что-нибудь понял, Жилов?

— Кто отец ребенка? — спросил я, стараясь дышать в сторону.

— Девчонка не призналась. Не о том ты спрашиваешь, деточка.

— Зачем вы так нагрузились, шеф? — спросил я о том.

— Так нужно, — строго сказал Инна.

— А водочкой где разжились?

Он водрузил очки на багровый нос и погрозил мне пальцем. Я дернулся было, чтобы подхватить пожилого человека, но равновесие он удержал сам — при помощи апельсинового дерева.

— Взял из конфиската. И не один «товарищ» (это слово он выговорил с хищным сарказмом) не посмел возразить.

Они тебя просто пожалели, усмехнулся я.

— А ты, детка, никогда не отличался уважением к начальству, — продолжал Инна. — И правильно делал. Но все-таки окажи мне последнюю в этой жизни услугу. Когда ты с ней снова встретишься, а ты обязательно с ней встретишься, передай ей, что ее сын сбежал из интерната. Неделю назад. И до сих пор не нашелся. Может, хотя бы тогда эта кукушка задумается, что же она такое вытворяет.

— Всё? — осведомился я. — Разрешите выполнять?

Блуждающий взгляд пьяного наконец нашел мое лицо.

— Знаешь, почему маленький человечек сорвался в бега? Кто-то ему сообщил, что отец его работает в Космическом Реестре и что зовут этого человека — Рэй. Как ты понимаешь, Жилов, это ложь! Это даже не смешно, это бред, просто бред… — Инна повернулся и героическим усилием послал свое тучное тело прочь.

Помочь ему дойти, с сомнением подумал я. Опять сверзится ненароком… Хотя, так ли уж Инна пьян, каким хотел казаться? Связная компактная речь на фоне двигательной разбалансировки. Не переигрывал ли? Был продуманно растрепан и неопрятен. Что он на самом деле сказал мне своей эксцентричной вылазкой? Очевидно, то, что и вправду ждал моего возвращения. Показал мне себя сразу, как я вошел в отель. Зачем? Чтобы предупредить: за тобой наблюдают, Жилов, какие бы обещания тебе не давали, какими бы словами об офицерской чести тебя не кормили. Ты что, Жилов, нашего Эдгара не знаешь, вот что пытался сказать мне Инна. Ты клоун, Жилов, на арене цирка под лучами прожекторов, маленький и смешной, развлекаешь молчаливых скучающих зрителей, и если мы не вмешались у школы и у антикваров, то оттого лишь, что рано было раскрывать себя…

Он скрылся в кабине лифта, а я остался в холле. Появление бывшего шефа прекрасным образом подтвердило мои опасения, и тогда я отправился к бару, потому что ничего другого я сделать в этой ситуации не мог. Единственное, что я мог, это сесть и подумать. Сесть и подумать… Инна ведь спас тогда будущего писателя Жилова: только благодаря ему меня не отдали под суд. Ограничились пинком под зад и полным поражением в агентских правах. Из Службы Контроля меня вышвырнули вовсе не за участие в путче против законной власти, как можно было предположить, и что сам я, положа руку на сердце, ставил себе в вину. Дело в другом. Я давал подписку, когда устраивался на оперативную работу: первая форма секретности, допуск — три креста. А чем была моя книга, если взглянуть на нее с формальной точки зрения? Разглашением секретной информации, доступ к которой получен по службе. И сотрудника Жилова непременно б отдали под суд, с них сталось бы, если б вдруг не выяснилось, что его учетная карточка пропала из нулевого отдела — вместе с подпиской. Спасибо тебе, старый буквоед. Жилов знает, кто и как эту диверсию организовал. Может и впрямь не стоило называть твое имя в той злосчастной книге, может не зря ты обиделся на излишне принципиального литератора?

Главный вывод, который следовал из вечернего разговора с Эдгаром Шугарбушем, был таков: меня весь день прослушивали и просвечивали. Насквозь. Да, конечно, возникшее вдруг словечко «метажмурь» тоже меня зацепило, еще как зацепило (Эдгар отлично знал, на какие крючки цепляется отставной агент Жилов), но чем бы ни поражали мое воображение, тема тотального контроля все равно оставалась главной. И вот теперь Инна с его мелодраматической чушью, которую мы тактично пропустим мимо ушей, дал мне ясно понять: после разговора с Эдгаром НИЧЕГО НЕ ИЗМЕНИЛОСЬ. Спасибо, Инна, ты честный человек, хоть и обидчивый.

В окошечке с надписью «Дежурный» кемарил давешний менеджер, чуть было не записавший меня утром в шаротеку «Нового Теотиуакана». Сутками они тут пропадают, что ли? Он приподнял голову, среагировав на мои шаги: я помахал ему рукой, гулко проследовав мимо, и он моргнул мне в ответ…

Зато бар работал круглосуточно, — как дежурная аптека, как «скорая помощь», — на тот случай, если какого-нибудь несчастного постояльца, неспособного увидеть цветные сны, замучит ночная тоска. Стулья и столики, конечно, были убраны. Я подошел к стойке и сел на круглый табурет. Здесь были необычные табуреты, на гидравлической ножке, позволявшей качаться вверх-вниз. Табуреты-попрыгунчики — специально для тех, у кого шаловливое настроение. Впрочем, серьезные люди могли застопорить сиденье, отрегулировав высоту по желанию.

— Слушаю вас, — сказал бармен с тяжким вздохом.

Стойка также была весьма нестандартна. Строго говоря, это не стойка была, а длинный узкий аквариум: бокалы ставились прямо на стекло, под которым плавали рыбки. Попивай себе йогурт, или что они тут предпочитают пить, и любуйся на живую природу.

— Это правда, что у вас лучший в городе кислородный коктейль? — спросил я.

— Аппарат уже отключен, — безучастно ответил он. — Приходите с утра.

По-моему, человек смертельно хотел спать. Жалко было дергать его по пустякам, но и в номер мне идти решительно не хотелось. В номере моем водились насекомые. Много-много «клопов» — в каждой из роскошных комнат. «Клопы-говоруны», как называли эти подслушивающие устройства в двадцатом веке. Или я давал волю своей злости? Каждый мой вдох и выдох, каждый мой шаг в пространстве и времени контролировался, но вряд ли это осуществлялось при помощи устаревших технических средств. Так что следовало тебе, Жилов, терпеливо сидеть, где сел. И думать, Жилов, тебе полагалось думать — о другом, совсем о другом…

— Да мне просто любопытно, — сказал я бармену. — Если я не путаю, кислородный коктейль — это всего лишь яичный белок, взбитый в кислородной среде. Правильно? Может, вы берете не куриные, к примеру, а перепелиные яйца?

— Вы это видели? — Он показал на пластиковые воздуховоды, спускавшиеся к каждому из табуретов. Я посмотрел.

— Освежители, — сказал я. — А что? Везде такие.

Он опять то ли вздохнул, то ли застонал сквозь стиснутые зубы.

— Нет, не везде. У нас очень богатый выбор. Хотите — освежайтесь морским воздухом, хотите — горным. Можете лесным, морозным, сухим пустынным, с садовым ароматом, можете подышать воздухом саванны или джунглей.

— Как интересно.

— Да. И те же самые природные добавки мы используем, когда готовим кислородные коктейли. Совершенно особенный вкус.

— А что же Естественный Кодекс? — подмигнул я ему.

— Ароматизаторы у нас не используются, — напрягся бармен. — Воздух только натуральный, доставляется специально.

— Ого! Дадите чуть-чуть подышать?

— Я же сказал, аппарат отключен…

Нужно решение, подумал я. Воспользоваться телефонным номером, доставшимся мне от Эммы? Попросить у бармена пультик, скромно отойти в сторонку… Позвонить я хотел только для того, чтобы отказаться, для чего же еще. А потом я бы позвонил в бюро обслуживания, чтобы заказать билеты на ближайший «Экспресс-люкс»… Эта была секунда слабости. Ушло то время, когда я мог отказаться, упустил я момент. С другой стороны, дал ли я свое согласие? Нужно было решать…

А вот разгоряченных охотников, кто бы они ни были, выводить на след «камеры хранения» было ни в коем случае нельзя, это не вызывало сомнений! Ибо если тайна сия раскроется, то вскрытыми дверцами дело не ограничится: будут трупы, будут покалеченные раз и навсегда жизни, будут десятки Кони Вардас на моей измученной совести. Что такое «камера хранения», знал пока я один. Охотники вовсе не глупы, своры аналитиков кормятся на их псарнях, но, к счастью, они до сих пор не выяснили, кто такой Покойник, кем был этот дурно воспитанный ребенок до того, как сумел повзрослеть. А я — вспомнил. Чары упали. «Вы космолаз, — сказал он мне утром возле вокзала, — вы поймете…» Однако чтобы понять, мало быть космолазом самому, нужно еще держать в голове, что автор ребуса — тоже человек Пространства… а также то, что Море Ленинграда становилось однажды его домом… и что золотая лунная молодежь обожала поединки по астробоксу, а великий и ужасный Кузмин, этот воинствующий аскет и бессеребренник, терпеть не мог гостиниц и по этой причине именовал пятизвездочную «Москву» не иначе как «камерой хранения»…

Какой из местных отелей Покойник выбрал в качестве «камеры хранения»? Очевидно, «Виту», где у меня был заранее заказан номер. Что такое «ячейка»? Один из номеров, надо полагать. Иначе говоря, оставалось мне только сползти с веселого табурета, сесть в лифт, тронуть кнопку нужного этажа… Я остался сидеть. Решение не было принято. Безумие висело в воздухе… Что за клад, думал я, спрятан у него в «ячейке»? Составные части метажмури? Шкатулка в виде черепа с лежащим в ней Солнцем Точки? Во что ни играй, все равно играешь в кубики, говорил один палач, специализировавшийся на четвертовании… Кстати, о палачах. Когда мертвецы воскресают, это не только дарит людям веру в чудо, но и говорит о чьей-то профессиональной непригодности. Заурядный функционер, превратившийся не то что в нечеловека, а в самого Покойника — он ведь более десятка лет числился погибшим! И не оттого ли вершители чужих жизней до сих пор не смогли определиться с его анкетными данными?

Был такой проект под названием «Сито», придуманный в Управлении космической минералогии. Увы, гигантская конструкция, дрейфующая в поясе астероидов, не была достроена — где-то что-то сдетонировало, и пошла цепная реакция, пожравшая металл огнем «холодной аннигиляции». В пустоте всякое бывает, особенно если кому-то из чиновных императоров поперек горла встают разведочные работы, способные нарушить их монополию по добыче сингонических метаморфоров. Впрочем, согласно официальной точке зрения, виноваты были сепаратисты с Ганимеда, якобы организовавшие эту диверсию; поймали даже конкретных диверсантов, которых срочно казнили по приговору летучего трибунала. Катастрофа превратила недостроенный комплекс в газ. Все, кто находились внутри, погибли мгновенно, им повезло, а тех, чья смена была работать в пространстве, разбросало кого куда. Среди этих несчастных оказался и он, мой знакомец по миссии на Луне. Служил он комиссаром, курировавшим несколько десятков ячеек грандиозного сита (ячеек были тысячи), и обязанности свои, вероятно, исполнял с присущим ему остервенением. Как ни крути, он же тогда Племянником был — этим все сказано. Бригады спасателей в течение года выискивали в космосе скафандры с задохнувшимися и закоченевшими людьми. Каким образом парень выжил?

Я взглянул на бармена, который обреченно ждал, какую еще глупость изречет уважаемый клиент. На другом конце аквариума скучал еще один гость. Этот невысокий, но, видимо, очень сильный мужчина листал короткими пальцами некий глянцевый каталог, обкусывая виноградную гроздь, и странно при этом поглядывал на меня. Он начал дарить мне свое внимание, еще когда я с Инной возле входа беседовал. Каталог, по-моему, интересовал его постольку-поскольку. Может, признал во мне знакомого, но имя мое забыл? По ночам бывает и не такое. Я вежливо улыбнулся ему, и он тут же, приняв это за сигнал, передвинулся вдоль стеклянной стойки и занял новое место — через одно от меня.

— А это у вас что, разве не запрещено? — громко позвал мужчина, тыча пальцем в страницу. Бармен посмотрел:

— «Де Сад и Шанель», автор Слесарёк… Нет, конечно. Вам дать?

— Я думал, у вас все запрещено, — сказал гость. — Тогда дай мне еще вот это.

— «Детский де Сад», — прочитал бармен. — Того же автора. Обождите, пожалуйста…

Он скрылся в подсобном помещении. Это какой же Слесарек, подивился я. Тот самый, надо полагать, Слесарек? Эк куда нашего генерала занесло! Оно и понятно: высокая трибуна есть, а зрителей внизу почему-то нет, и как только не станцуешь, чтобы на тебя пришли и посмотрели. Как только не выгнешься, чтобы слизнуть с карниза хоть каплю народной любви…

— Предпочитаю русское пóрно, — сообщил мне мужчина. — С таким надрывом делают, как в последний раз. Загадочные люди.

— Вы искусствовед, — догадался я.

— Нет, я из другого полушария прилетел. Не заснуть никак, у нас разница в шесть часов. И потрепаться не с кем, все вымерло. Детское время, и уже никого… Ненавижу коммунистов, — неожиданно закончил он и запихал виноградную гроздь в рот целиком, вместе с черенком.

Провокация, с удовольствием расслабился я. Проверка рефлексов. Ну проверяйте, проверяйте… Человек-Другого-Полушария профессионально работал челюстями, с хрустом перемалывая все живое, а на лбу его, озабоченно сморщенном, пылала одна-единственная мысль: в раю нормальным людям делать нечего.

— Казино прикрыты, — снова заговорил он. — Говорят, азарт, алчность, плохо. Местные не хотят этим бизнесом заниматься, а иммиграция вся поголовно с ума сошла. И еще — жуткая проблема с женщинами. Женщины здесь не продаются. Просто беда какая-то. Где это видано, чтобы женщины не продавались? А ведь какое было местечко. Я каждый сезон сюда приезжал, отводил душу.

Появился бармен, выложил перед ним два шара с заказанными порнокомиксами и учтиво спросил:

— Еще не забыли, как шаркодер к объемнику подключается?

Любитель русского порно нетерпеливо махнул рукой.

— Пытался сегодня попасть в коммуну Юных Натуралистов. Ну, то есть к хрусташам. Про растительный секс слыхали? Говорят, это что-то!.. — Он непроизвольно облизнулся. — Любовь на деньгах, на хрустящих банкнотах, волнующе шелестящих под тобой. В роскошном зале — все вместе, как волны в море… Так что бы вы думали? Всех желающих, оказывается, тестируют! Снимают психо-эмоциональные показатели, какой-то «групповой совместимости» добиваются. Как будто в дальнюю экспедицию отбирают, кретины.

— Вам отказали? — сочувственно сказал я, бездумно качаясь на табурете.

— Да, настоящие парни им не нужны. Я этому продавцу газет чуть рыло не начистил… а сначала деньги ему совал, уродцу недобитому, и хорошие деньги…

— Какому продавцу?

Он хихикнул басом, окинув меня стеклянным взглядом.

— Что, тоже захотели попробовать? На площади возле Госсовета есть лоток с газетками и другой чушью. Продавец там — из хрусташей, посредник-координатор, к нему и обращайтесь. Только особенно губу не раскатывайте, среди этих «натуралистов» не так уж много юных, одно название.

Вот и еще тайночка раскрылась, мельком отметил я. Понятно теперь, почему тот симпатичный продавец газет, желающий слиться с природой, так перепугался, когда увидел серьезных мужчин в пиджаках, понятно, почему он изувечил свой электронный блокнот. В блокноте, конечно, были сведения об участниках ночного сборища.

— С вас шестнадцать динар, — напомнил бармен.

Мой собеседник брезгливо ополоснул пальцы в аквариуме, смывая виноградный сок, положил деньги на стойку и рассовал шары по карманам.

— Вы, я вижу, тоже маетесь, — проницательно заметил он. — Как насчет партии в нарды?

— Я в душе беспартийный.

Мелко вру, поморщился я. Зачем? Некоторые считают меня настоящим коммунистом и, надеюсь, они правы. Другие шепчут в расставленные по углам уши, что я — неправильный коммунист, и, надеюсь, они тоже правы…

— Ну, давай не в нарды. Придумаем что-нибудь. — Мужик широко оскалился и вытер рот ладонью. Здоровенная у него была ладонь, рабочая. — Скучно здесь, приятель.

— Скучно-то оно скучно, — согласился я. — А кто виноват?

— Я знаю, ты из России, — сказал он, разглядывая костяшки пальцев. — Русских я тоже ненавижу. Только без обид. Вы все — коммунисты, даже те, которые порно под полом снимают. Замусорили планету своими идеями.

Человеку ужасно хотелось подраться. Он уже слез с табурета, готовый, заряженный, увесистый, как ядро в пушке, но у меня на сегодня были другие планы.

— Как насчет французов? — поинтересовался я. — Свобода, равенство, братство — их идейка. Или вот такое мнение есть, что коммунизм — это исключительно еврейская выдумка, от которой Россия больше всего и пострадала.

Он сморгнул.

— Я парень без поворотов и закорючек, — сказал он угрюмо. — Не надо делать из меня расиста. Я спросил, что вы с этим городом сделали, а они мне тут… — Собеседник грозно набычился. — Сначала отняли жмурь. Ну, это понятно. Ненавижу полицию! Отняли нормальную выпивку, нормальную жратву. Нормальных девок заменили любовью к ближнему, а теперь пытаются отнять и деньги. Одно море и осталось…

Он скверно засмеялся и пошел прочь, заметно косолапя.

— Эй, приятель, — послал я ему вслед. — Зачем приехал, если ничего здесь не нравится?

Он обернулся.

— Люблю ненавидеть. Хорошо ненавидеть, где все друг друга любят.

Явно не турист, равнодушно подумал я. ТАКИЕ туристы сюда и впрямь больше не ездят: скучно им здесь…

— Будете что-нибудь заказывать? — вяло напомнил о себе бармен.

— А что предложите?

— Из напитков — ликеры, водка из шелковицы, водка из барбариса…

— Никакой водки! — взмолился я. — Мне бы что-нибудь для укрепления духа и тела.

— Ну и правильно, — с неожиданным облегчением сказал он. — Я-то заподозрил, что вы один из этих, — он проводил взглядом удаляющегося клиента, — из командировочных…

Похоже, мне удалось разбудить человека.

— Лично я тоже не очень верю в эти ферментоидные присадки, — оживленно продолжал он. — Поражающие факторы алкоголя слишком уж многообразны. В курсе ли вы, что от этилового спирта эритроциты склеиваются в тромбики, особенно в глазах. Склеиваются также нейроны в мозгу, а потом выводятся с мочой. Пьющий человек — мочится мозгами! Весь мозг склеивается, сохнет…

Это говорил бармен, я не ослышался? Тот, чей бизнес — спаивать зазевавшихся клиентов? На секунду сделалось страшно, как будто кошка рассмеялась мне в лицо. Бармены не знают таких слов, и даже мыслить подобным образом не могут, иначе зачем бы им торчать по ту сторону стойки, перекладывая бутылки с полки на полку?

Ну, хорошо, встряхнулся я. Оставим в покое чудеса и диковины настоящего, подумаем о грядущих. Итак, что мы знаем о клопах-говорунах? Ответ: на каждой его лапке — по офицеру в штатском. Что отличает офицеров в штатском от незатейливых любителей поспать? Не только дурная привычка бодрствовать по ночам, не только слух и зрение, усиленные новейшей аппаратурой, но и ночной склад ума. Для простоты назовем эту особенность мозга паранойей (в здоровом смысле, конечно). Иначе говоря, из любой самой невинной шалости они тут же выводят целую систему умозаключений. Например, ежели объект возьмет да и нахально выскользнет из-под контроля. Это о многом скажет им, такие уж они люди.

С другой стороны…

Перед тем, как в очередной раз погибнуть и воскреснуть, товарищ Покойник недвусмысленно сформулировал свою последнюю волю: «То, что предназначено для вас — ваше и только ваше». «Ваше» — это мое. Не Эдгару оно принадлежит, не Эмми и даже не всему человечеству, а мне. Значит, нужно выскользнуть из-под колпака так, чтобы никто этого не заметил. Получается, решение принято? Эх, если б так просто: столько-то мозговых извилин «за», столько-то «против»!

«Клоп-говорун отличается умом и сообразительностью, — вспомнил я старинную чекистскую присказку. — Отличается умом, отличается сообразительностью…»

— …Но если учесть, что алкоголь выключает контроль мозга над желудком… — услышал я и с сомнением вопросил:

— Тогда кружку молока?

— Молоко? — неприятно удивился бармен. — Простите, не даем. Вы бы еще бульон заказали.

— А почему это я не могу заказать себе бульон? Я, кстати, голоден.

— Хотите пить трупные воды, принимая все те болезни, которые были в убитом существе — Бога ради. Только не перекладывайте грех на плечи повара.

Про трупные воды в устах профессионального бармена звучало так же дико, как и про поражающие факторы алкоголя. Я ощутил некоторый азарт.

— Что же прикажете нам пить? — спросил я воинственно, однако тут в холле появился Арно.

И решение было принято.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ[14]

Я лежал в ванной и брил голову. Я сбривал свои и без того короткие волосы под ноль, под минус, превращая голову в коленку с ушами, и бодро напевал, изображая отличное настроение. Снятые волосы я тщательно складывал в полотенце, чтобы, упаси Бог, ничего не пропало.

Я проделывал все это, напустив столько пару, что лезвие в своей руке различал с трудом. Жалко было тех ущербных ребят, которым выпало подглядывать за мной, но в таких экстремальных условиях их аппаратура вряд ли была полезна.

Избавляться от волосяного покрова в остальных частях тела не было необходимости. Пометили меня, очевидно, еще утром, в то самое время, когда валялся я, чушка чушкой, на вокзальной площади. Но при этом не раздевали, значит, будем надеяться, только прическу и попортили. Есть такое средство: «пылевой резонатор». Сверхлетучая жидкость без цвета и запаха, которая, испаряясь, оставляет на поверхности невидимые глазу микрочастицы, не смываемые и не счищаемые обычным способом. Технология позволяет слышать все, что говорится вокруг обработанного таким образом объекта, и ежесекундно отслеживать его местоположение. Картинку, правда, получают другими способами, но и это дело сильно облегчается, коли знаешь, куда наводить видеопушку.

Наверняка они обработали и мою одежду, причем, всю целиком — и ту, что на мне, и ту, что в чемодане, включая белье. Проделать это было несложно и недолго. Так что чемодану отныне доверять тем более нельзя. Прическу мы, конечно, сейчас исправим (ну и портрет получается, жуть!), а вот с одеждой… Не настолько здесь экстравагантные нравы, чтобы бродить голышом по отелю и остаться при этом незамеченным. Вот и получается, что без Арно проблему не решить, сказал я себе, справляясь с очередным приступом сомнений. Очень не хотелось втягивать мальчика в игру до такой степени, но…

Телефон сигналил, не умолкая. Я закончил с бритьем, надел на голову фирменную гостиничную кепочку, купленную внизу в баре, и только затем покинул ванную. Полотенце с волосами, завязанное узлом, я положил себе на плечо; никуда мне теперь нельзя было без этого нелепого атрибута, без этого подлого крючка, на котором водили меня невидимые рыбаки… Телефон сигналил. Я догадывался, кто меня домогается с такой настырностью, и не ошибся.

— Он вернулся! — возбужденно сообщил кто-то кому-то на том конце линии.

Голос тут же сменился новым:

— Доброй ночи, Максим. Это Дрда. Ты сам придешь к нам в офис или за тобой наряд прислать?

— Co se stalo?[15] — наивно удивился я.

— Черт тебя подери! — зарычал начальник полиции. — Это переходит всякие границы! Кто дал тебе право калечить людей?

— Вы нашли Оленина? — спросил я.

— Причем здесь Оленин!!!

— Он жив-здоров?

Вивьен помолчал.

— Оленин-то здоров. — Он взял себя в руки. — Оленина в Райских Кущах нашли, забрался со страху в «кувшинку». Дюймовочка с волосатыми коленками. Ты мне лучше объясни…

— Вот видишь, мичман, — сказал я примирительно. — А с доктором Паниагуа все в порядке?

— Спит твой доктор. Что ты с ним сделал? Труп не так крепко спит, как он.

— А ты говоришь — людей калечу. Запись допроса вы тоже нашли? Диктофон в кармане Паниагуа я специально для вас оставил.

— Запись мы прослушали, — ответил Вивьен уже совершенно спокойно. — Холом тебе в зад за такие допросы, Макс. И забить поглубже при помощи Ахпу. Я повторяю, кто дал тебе право применять спецсредства без санкции суда?

Я обрадовался:

— Ага, и психоблокатор у вас! Тогда я хочу сделать заявление. Эту коробочку сначала пытались применить ко мне, так что прошу квалифицировать мои действия, как самозащиту.

— Самозащитник, — усмехнулся он. — Ты хоть понимаешь, что еще один такой инцидент, и вышлют тебя на хрен, ни твой Бляха-Скребутан не поможет, ни ректор. Ну что, явишься для дачи показаний?

— Слушай, мичман, — сказал я умоляюще. — Ты же знаешь, какой у меня был день. Человек я не молодой. Спрашивай, что тебе надо, а явлюсь я утром. Na mou čest.[16]

— «Не молодой», — повторил он с сердцем. — Накуролесил в «Семи пещерах», как супермен какой-нибудь, и еще жалуется… Ну, хорошо, объясни, зачем ты полез в этот дом?

— Увидел, как машина Паниагуа въезжает во дворик, — соврал я с максимальной искренностью.

— А почему нас не позвал? Brzdy nefugují, hrdina…[17]

— Пока бы вы в ворота стучали да ордерами трясли, которые вам могли и не выдать, клиенты бы двадцать раз улетели на микролетах. Вы крышу осмотрели?

— Клиенты? — Дрда саркастически хохотнул. — В здании, Макс, была только охрана, которая честно выполняла свой долг. А на крыше — да, был один микролет… в общем, твое счастье, что в запаснике целый арсенал нашли, как и на побережье. Воображаю, какой бы они иск Москве выставили!

Один микролет, подумал я. Не три. Сбежал доблестный негр, отковался от станка, умелец. И богоподобного Куиха с собой прихватил… Обидно.

— Теперь насчет господина Паниагуа, — сказал Вивьен. — Он-то перед тобой в чем виноват?

— Я думал, он причастен к убийству Кони Вардас, — сказал я. — Ты же слышал запись допроса.

— Кстати, — вспомнил Вивьен. — Что ты думаешь обо всех этих летающих солнцах и черепах с двумя зубами?

— На твоем месте я бы думал о другом, — ответил я. — Например, о том, откуда у фанатиков лучевая «отвертка»? И какое к ним отношение имеет полковник Ангуло? Советую, когда гватемалец проснется, специально расспросить его на этот счет. Имей в виду, через двадцать четыре часа «отвертку» можно снова применять.

— Да, — свирепо согласился Дрда. — Z-локатор, рассеиватели. Кто-то за ними стоит, ох как стоит. Blato…[18] Мигель Ангуло исчез, Жилов. А Паниагуа у нас уже забрали, так что допросить его повторно нет возможности. Зеленые галстуки, кто же еще. И запись твою забрали. Спи спокойно, системотехник. Но завтра — без фокусов, чтоб к десяти утра — у меня за столом!

Отбой.

Я тщательно принарядился, взял электронный блокнот, взял фотокарандаш и вышел из номера. Не забыл прихватить и полотенце со своими волосами. Арно ждал меня возле лифтов; он общался с новым коридорным, рассказывая скучающему юнцу про большого писателя Жилова. Это было хорошо. Пусть все знают, что нас с Арно связывает давнее знакомство, тогда в нужный момент не возникнет ненужных вопросов… Мальчики с секундным замешательством оглядели меня. Я был теперь, как Арно: в такой же укороченной рубашке, в таких же мокасинах, только вместо бермуд я надел шорты. Не нашлось в моем гардеробе бермуд. Зато все в точности совпадало по цвету. Чем хороши изделия из миметопластиков? Цвета своего не имеют, полностью зависят от минутного каприза владельца. А он красовался в точно такой же фирменной кепочке: я купил у бармена сразу две.

Один из ненужных вопросов мы с Арно уже обошли стороной. Я так и не спросил его, почему он не послушал меня, не побежал домой. Зачем было мучить героя? Он давно дал мне ответ. Это был его город, и ему очень не нравились новости, которые со вчерашнего дня передавали все местные информационные каналы. Ни мгновения он не сомневался, что спать я сегодня не собираюсь, потому и вернулся в гостиницу. Что бы я делал без его желания побыть героем хотя бы еще один час?..

— Пошли, побросаем мячик, — сказал я, увлекая Арно в спортзал.

Включили свет, собрали мячи в центре и минут десять разминались под кольцом. Точнее, разминался только он, а я скромно руководил процессом. С маяком на плече не очень-то размахаешься. Юный атлет ничего не понимал, оттого был красен, но терпел, даже старался показать мне класс. Потом я скомандовал: «Все, пора остыть немного» и отправился прямиком в мужскую раздевалку. Арно не удержался, бросил последний разок (попал) и поскакал за мной. Судя по его виду, остыть ему было затруднительно, и чтобы не ляпнул он лишнего, я сунул ему под нос зеленый экранчик блокнота. Там было заготовлено слово: «Молчи!» Арно обиженно поджал губу. Тогда я включил фотокарандаш и быстренько вывел: «Пишем одно, говорим другое». Он медленно кивнул, ставши ужасно серьезным. Он окинул подозрительным взглядом стены раздевалки и вопросительно посмотрел мне в глаза. Я кивнул в ответ.

— Почему вы дышите ртом? — светски осведомился Арно.

— Разве? — сказал я рассеянно, начав работу над новой запиской. — По-моему, я носом дышу.

Он заглянул в блокнот сбоку, вывернув шею.

— Вы, дядя Макс, ртом такую узенькую щелочку делаете, наверно, чтобы самого себя обмануть.

— Носом — это важно?

— У меня в детстве начиналась астма. Помните, каким я слабаком был? Климат у нас слишком влажный, а тут еще наследственность. Так вот, когда я начал дышать носом и всегда следить за тем, как дышу, астма вскоре и прошла.

Я повернул блокнот, чтобы ему удобнее было читать: «Меняемся одеждой, дружок, раздевайся».

Мальчик хмыкнул, но протестов не заявил. Раздевалка на то и раздевалка, все естественно. Он только слегка изменился в лице, когда обнаружил, что под шортами у меня ничего нет. Так и было задумано, меченые трусы я снял еще в номере, чтобы не заставлять хорошего человека натягивать на себя чужое белье, ведь не всякому это будет приятно. Поощряется ли Естественным Кодексом хождение без трусов? Не знаю, не знаю. Я жестом остановил Арно, когда тот по инерции взялся за собственные плавки. Не нужны мне были его плавки, достаточно было штанов, рубашки и обуви. Мальчик со скрытым уважением поглядывал на мои шрамы.

— Муж матери — тоже весь такой… — вдруг сообщил он. И тут же испуганно покосился на потолок. — Я говорю, отчим весь больной был, еще до того, как начальником Службы Границ стал. Ранили его в заварушку, когда телецентр штурмовали… пять операций перенес, шрамы кругом… дырка в легких была, пневмоторакс… короче, когда стал следить за своим дыханием, тоже довольно быстро в строй встал. Даже курить бросил. Даже пить… Медкомиссию прошел! А то как бы его начальником Службы Границ поставили?

Мы быстро покончили с переодеванием, и я написал Арно: «Теперь — ко мне. Ты останешься в номере, а я исчезну. Ты — вместо меня».

Долго он читал эту записку, но я не торопил парня с решением. Понятно было, какие вихри проносятся в его стриженой голове. Наконец он взял у меня из рук блокнот и карандаш.

— Значит, я со своей щелочкой из губ неправильно живу? — заговорил я, пока он пишет. — А вы с отчимом, значит, носом смерть попрали?

— Почему мы с отчимом, — ответил он раздумчиво. — Гончар очень многих в городе научил правильно дышать.

— Это который поэт, что ли?

— Почему поэт? Гончар — известный врач из России. И не только же благодаря закрытому рту мы выздоровели, вы же все понимаете…

— Само собой. Биокорректор, помолясь, засунем дружно под матрац. Водяными знаками к сердцу…

Арно дописал записку и показал мне: «Я у вас почитаю, можно?» Ответ мой был таков: «Свет не зажигать! При свете ты — не я». «Что мне тогда делать?» — деловито уточнил он. «Ложиться и спать. До утра». Пока он переваривал информацию, я дополнил картину последним штрихом: «Это — регистрирующая аппаратура. (Я переложил ему на плечо полотенце со спрятанными внутри волосами.) Носить с собой даже в туалет. Разворачивать нельзя». Арно хотел было потрогать ношу на своем плече и не посмел прикоснуться. Там точно не бомба? — читалось в его растерянных глазах.

На этом наша переписка иссякла. Когда мы выходили из спортзала, я вдруг сообразил:

— Погоди, твоя мать замужем за генералом пограничной стражи? За товарищем Азой Бриг?

— Ну, — с удивлением сказал он. — А что?

Смарагда Бриг. Дизайнер С. Бриг, автор хулиганской скульптуры. Заурядная провинциальная дурочка, оказавшаяся на деле не такой уж заурядной. За что она мне отомстила, за какие из своих несбывшихся надежд? Кто-нибудь когда-нибудь поймет этих женщин? Мы с Арно вошли в мой номер, не зажигая свет и продолжая светски беседовать. Собственно, как выяснилось, Смарагда ваяла не столько Жилова, сколько безымянный эталон мужественности. Фамилия натурщика не очень интересовала заказчиков. «Идеал» — так назывался конкурс, устроенный популярным дамским журналом «Услада Сердца» — вскоре после того, как я покинул эти места. И по опросу многочисленных читательниц победили именно мои виды. Особенно дамам понравились шрамы, с удовольствием отметил Арно… Мальчик хорошо держался, не трясся и не переигрывал. Выйдем на балкон, проветрим мозги, предложил я ему. Мы вышли на балкон и посмотрели на подсвеченную, словно светящуюся фигуру, сидящую в центре парка. Да, но каким образом твоя милая мамочка смогла заполучить мои «виды»?! (Я возмущенно указал пальцем в нужном направлении.) Вы же знаете, что она у меня с определенными отклонениями в поведении, горестно признал он, словно речь шла о безнадежно больном пациенте. Оказалось, Смарагда скрытно снимала всех гостей мужского пола, бывавших когда-либо в доме. Здоровенный альбом завела, наподобие семейного. Где снимала? В собственной спальне, понятно…

— Ну, спасибо за вечер, — сказал я, сворачивая разговор. — Тебе, наверно, пора домой.

Арно оторвал руки от заграждения и распрямился. Мы посмотрели друг на друга.

— Что ты решил насчет Дим Димыча? — спросил я. — Пойдешь со мной к нему?

— Спасибо, — сказал он. — В другой раз.

Я подмигнул ему и перебрался по мостику на галерею. Арно остался на балконе. Когда я оглянулся, он уже скрылся у меня в номере, понятливый, непростой мальчик. Без единого лишнего слова. Ему ужасно хотелось почитать перед сном, но когда я оглянулся в последний раз, свет так и не зажегся… Пользоваться лифтом было неразумно; я спустился до шестого этажа пешочком. «…Номер ячейки — это номер в гостинице, куда я вас тем же вечером спровадил…» «Тот вечер» был одним из пары сотен одинаковых вечеров, убитых мною в подземном городе под Морем Ленинграда. Обратная сторона Луны, никакой вам Земли над вольной головой. Рядом — Житинский кратер, откуда беспрерывно стартуют субсветовые махины. Все объекты накрыты блок-полями, спускающими шальные метеориты в унитаз. Романтика. На любителя, конечно. Житинский кратер — это крупнейший в обжитом мире космопорт, потому-то Великий Аудитор и устроился поблизости со своей миссией, держа под прицелом все финансы Солнечной системы. Василий Николаевич безвылазно сидел в роскошной портовой гостинице (ненавидя при этом гостиницы в принципе!), так ни разу и не сменив номер своих апартаментов. Он жил в шестьсот третьем. На шестом этаже. Сейчас там мемориальная доска. Он довольствовался мизерным, унизительным (на мой взгляд) окладом, он болел за все человечество. А гостиница, помнится, носила название… ну как еще может называться лучший постоялый двор под Морем Ленинграда? «Москва», конечно! Как же иначе… Именно в эти вельможные покои я и был вызван тогда. Я, который имел привилегию заходить к Великому Аудитору в любое время, с любым делом и вообще без дела, был вызван через электронного секретаря, со зловещей официальностью — вот такое окончание веселого вечера. Хозяин поджидал меня в обществе еще одного посетителя, и оказался им неожиданно тот самый хлыщ, с которым я около часа назад повздорил в клубе. Хлыщ нехорошо ухмылялся. А ведь даже обсохнуть не успел с тех пор, как улетел с ринга в ров с водой. Этот трепач вместо того, чтобы вернуться на ринг и продолжить наш с ним спор, предпочел час назад сбежать, крикнув мне напоследок: мол, второй раунд я оставляю за собой. Очевидно, пришло время его ответного удара. Василий Николаевич предъявил мне коротенькую звукозапись и с горечью спросил: ты, Жилов, на самом деле так думаешь или просто ляпнул, чтобы этого олуха позлить? («Олух» сиял, предвкушая скорый триумф.) Звукозапись содержала те несколько мыслей, которые я имел глупость озвучить в клубе и которые мой умудренный в интригах оппонент, как выяснилось, сохранил для вечности. Просчитав в уме варианты, я ответил Кузмину так: что сказано — то сказано, Жилов не имеет привычки попусту молоть языком, в отличие от некоторых молодежных вожаков. А все остальные вопросы по данному делу, если у вас таковые появятся, будем обсуждать только в кабинете моего непосредственного начальника. И тогда Кузмин, развернувшись, длинной сухой рукой закатил доносчику такую пощечину, от которой тот улетел из приемной в тренажерный зал, а самого Василия Николаевича кинуло о мягкую пластиковую стену (Луна как-никак), и наконец я допер, что этот подвыпивший молодой дурак, которого я, к своему несчастью, решил вогнать в ум, и есть пресловутый племянник Великого Аудитора…

Однако не пора ли нам вернуться в «камеру хранения»? Итак, номер ячейки — шестьсот три. Лунная гостиница «Москва» была подземной, отсчет этажей велся сверху вниз, в обратном порядке. Вдобавок здесь, в «Вите», нумерация комнат была совсем иной, с использованием букв, так что помимо ног пришлось мне загрузить работой и голову. Шестой этаж — это понятно, что снизу вверх, что сверху вниз. Но куда идти дальше? Апартаментов, обозначенных цифрой три, был целый ряд: от «A» до «F», значит, лобовой вариант не годился. Здравый смысл подсказывал воспользоваться не числовой аналогией, а пространственной, то есть вновь перенестись мыслию на Луну, в портовый отель… Миновав кресло со спящим коридорным, я свернул от лифтов налево и пошел отсчитывать двери: с цифрой ноль, потом с двумя нулями (это были люксы), потом «один-A»… тут я и остановился. Если не эта, то какая еще? Был ли другой ответ у задачки?

Открыла пожилая дама. И это был сюрприз! Конфуз, фиаско, штопор: я не смог совладать со своим лицом. Опять она. Трогательная толстушка, любительница сувенирных лавок и спортзалов с юными атлетами; была она почему-то в батистовой кофте и во все тех же льняных брючках, несмотря на ночь, а вязаная панама была теперь песочного цвета.

— Здравия желаю, — сказал я, едва удержавшись, чтобы не рассмеяться. Хозяйка номера отступила на шаг, заставив меня войти, и подняла вверх пальчик, заткнув таким нехитрым способом мне рот.

— Вам тоже не спится, молодой человек? — осведомилась она.

В другой ее руке появился детектор, которым она быстро и ловко обследовала и мою одежду, и меня самого. Лицо ее отразило полное удовлетворение результатом. Она пригнула мою голову, сняла с меня кепку и, завершая наше знакомство, огладила своим приборчиком мою ослепительную лысину.

— Хорош, хорош, — энергично сказала старушка. — Чист, как младенец.

Мы прошли в гостиную. Я помалкивал, я вообще предпочитаю молчать, если есть такая возможность. Хозяйка, несмотря на возраст, ступала легко и бесшумно; на ногах у нее были очаровательные мягкие тапочки в форме кошачьих голов. Она расстегнула дамскую сумочку, лежавшую возле стереоэкрана на специально поставленном стуле, затем что-то сделала, и сумочка развалилась по швам, открыв какой-то прибор. Внешняя антенна видеоприемника была вставлена в этот прибор. Несколько секунд пожилая дама наблюдала за разноцветными волнами, бегущими по экрану, и констатировала:

— Снаружи тоже тихо. Никого мы с вами не интересуем молодой человек. — Она повернулась ко мне. — Так что можете здесь остаться и отдохнуть. Я думаю, вам следует даже поспать, день обещает быть длинным. Не стесняйтесь, кровать как раз для вас приготовлена. — Она показала на приоткрытую дверь.

— Сударыня, — возразил я. — Мне кажется, я здесь по другому поводу.

— Сейф там же, в спальне.

— Сейф?

Она промокнула вспотевшее лицо кружевным платочком. Все-таки испытывала она, сердешная, некоторое напряжение, с каким бы достоинством ни подавала себя гостю. Наверное, трудно быть агентом в стране, где лгать — вредно для здоровья. Особенно людям преклонного возраста.

— К чему нам в прятки играть? — укоризненно сказала она. — В номере мы одни, можете проверить. Вы ведь за буквами пришли? Знали бы вы, как я вам завидую. Буковка к буковке, и будет слово, и слово будет у вас.

— Сколько букв я могу взять? — буднично спросил я, словно речь шла о дармовом пиве.

— Обе.

— А третья?

Бабуля высморкалась в свой платочек, культурно отвернувшись.

— Вас что, плохо инструктировали? — неприятно удивилась она. — Третью-то вам искать, милый. Ради чего вас вызывали? Предназначение свое забыли?

Я вспомнил о метажмури, о частях внеземного оружия, о священном черепе и о солнце, вернувшемся на небо. Теперь к этому ряду добавились буквы и слово. «Вначале было Слово, и было Слово у Бога, и было Слово — Бог…» Где правда? Кому верить? И верить ли кому-нибудь вообще?

— Три буквы, три буквы, три буквы!.. — пропел я. — В русском языке много слов из трех букв, вы знаете об этом? Привести примеры?

— Например, «СОН», — ответила она на чистейшем русском и скрипуче засмеялась. — Или у джентльмена есть другой вариант?.. И я попрошу вас, — произнесла она строго. — Слово следует произносить с прописной буквы, чтобы отличить Его от простого набора звуков, которыми мы с вами сотрясаем сейчас воздух. СЛО-ВО. Состоит Оно не из букв, а из Букв. Поняли разницу? Теперь о деле. Если вам понадобится в город, воспользуйтесь машиной. Другим способом покидать отель не рекомендуется, иначе опять всякая грязь поналипнет. Машина, о которой я говорю…

— Накрыта «зонтиком», — нетерпеливо закончил я чужую мысль. — Все понятно. Вы что, уходите?

Хозяйка номера уже упаковывала прибор, возвращая своей сумочке первоначальный вид. Она повернула голову:

— Ключи от автомобиля — в тумбочке возле кровати. Спуститесь в гараж на лифте, минуя холл. На брелке написаны все данные, так что не промахнетесь.

— Вам больше нечего мне сказать? — обиделся я.

Она повесила сумку себе на плечо.

— Открывать сейф, молодой человек, дело сугубо личное. Никто не имеет права вам мешать, даже я.

Она уплыла в коридор — маленькая, пухленькая и очень домашняя.

Я тщательно осмотрел тылы, прежде чем войти в спальню, — меня и впрямь оставили одного! Кровать была огромной, свежей, аппетитной, впрочем, таковы были местные стандарты. И сейф был стандартный, из тех, какие имелись в каждом номере отеля. Располагался он во встроенном платяном шкафу, на месте одной из полок. Я ввел в сторожевую систему сейфа: «Self-made man», что означало в переводе с английского: «Человек, сделавший себя сам». Именно так назывался клуб, где мы с Покойником (тогда еще Племянником) завязали наше знакомство. Вот только случилось это даже не в прошлой — в позапрошлой жизни…

ЧАСТЬ II

ЛУЧ ТЬМЫ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

«Наверное, это очень скучно — все знать», — пожалел как-то дурак мыслителя. (Голый мыслитель лежал на столе прозекторской, а дурак был патологоанатомом.) Я все знал. Сегодня — я все знал. Я стоял на сцене, разъясняя людям мировой порядок вещей, а Буквы в моих руках сияли, как звезды. Золотой светящийся жгут, излучаемый одной звездой, уходил вниз, к центру Земли; вторая, выпустив сноп зеленых игл, словно на стропах парашюта удерживала Небо надо мной.

Как выяснилось, на самом деле это было очень весело — все знать. Взять, к примеру… ну, скажем, Будущее. Что может быть проще? Будущее — оно как Настоящее, только лучше. Будущее — это когда ничего не меняется в принципе. Появляется несколько крупных новинок в области науки и техники, которые по пальцам можно пересчитать, а быт остается прежним. Подотритесь — вы, прыщавые нигилисты, грозно бряцающие дорогостоящим интеллектом, уверенные, что в мире Будущего изменится буквально все, вплоть до самых мелких мелкостей. Ваши штаны полны несбывшихся прогнозов. Быт вечен, это нам и нравится. Кому? Нам, нормальным людям. Зрителям, слушателям и, не побоюсь этого слова, читателям. «Такое Будущее означает всего лишь конец прогресса!» — кричат мне из партера. Ну и что? Я хохочу. Кому он нужен, ваш прогресс, вставший вертикально, как вагон поезда в эпицентре крупной катастрофы. Технологическая мясорубка, которая меняет человека через быт, еще не прогресс. Долой! Пусть будут коттеджи, прямоугольные двери и потертые ковры на полах. А также столы, стулья, ложки, телефоны, штаны и юбки. И книги. Без книг нам никак, факт. Пусть останутся мусорницы и видеоприемники — этих удобств вполне хватит. И, пожалуй, кислородный коктейль… Что еще нужно для долгой счастливой жизни? Добавим невидимые змеи нуль-фуникулеров и сказочные летательные аппараты. Феерическая картина: на площадь Красной Звезды садятся не грязные вертолеты, а чистенькие бесшумные гравипланы, махолеты и флаеры. Памятники Дим Димычу — по всей Земле. В Верховном Совете вымерли все функционеры, их кресла заняли врачи и учителя. И пусть человек распространяет свой простой и понятный быт в Космос, чтобы Космос был таким же простым и понятным, очень человеческим, а вовсе не таким, каков он на самом деле… Остановись, мгновение, ты прекрасно. Ничего больше не нужно. Мы отлично обойдемся без электронных блокнотов, клишеграфов, пневмотележек, летучих абсорбентов и гелиочувствительных чернил. Долой словесный мусор! И уж, конечно, никаких вам «зонтиков» или Z-локаторов — замри, прогресс на потребу спецслужбам! Вернемся в прошлое. Никаких вакуум-арбалетов, плазменных сгущателей и прочих спецчудес. Из оружия — только бластеры. Или бластеры — тоже лишнее?

И вообще, может быть я не прав в главном, подумал я, осторожно спускаясь со сцены. Ступеньки были устрашающе круты. Буду ли в этом мире я? В мире, который виден так ясно и отчетливо — найдется ли мне место?.. Почему бы нет. Герой Максим трижды крутанулся да и стал Иваном-дураком. Так что я прав! Пусть я буду прав, решил я — и споткнулся, все-таки споткнулся. Люди склонились надо мной. Как я радовался, заглянув в их лица — в счастливые лица свободных людей. Как же я радовался, когда… когда очнулся…

Я нашел себя на ковре.

Что-то случилось. За окном по-прежнему была ночь, а в груди моей было уже утро — ясное утро завтрашнего дня. Что-то странное случилось, но меня это совершенно не пугало. Только что я вскрывал чужой сейф, только что запускал туда свои лапы — и вот… Радость наполняла грудь. Кружили в голове сумасбродные мысли: вроде той, что к спальне должна прилагаться ласковая, все понимающая хозяйка. Я вспомнил давешнюю старушку и расхохотался в голос… Нет, смеяться не было сил. Не было сил даже руку к глазам поднести, чтобы взглянуть на часы.

Я все-таки пошевелился и почувствовал, как что-то выпало из моих рук, глухо стукнув об пол. Тут же стало легче. Я перевернулся со спины на живот, потом встал на четвереньки и поднес лицо к циферблату часов. Потрясающе. Прошло не более минуты с того момента, как я, отодвинув драгоценности, изъял из сейфа… что, собственно? Руки мои, увы, были пусты. Зато на ковре лежали…

Нет, никаких «букв» там, разумеется, не было! А были два каменных обломка; один на вид — просто кусок горной породы, второй — похож на черный обсидиан, осколок вулканического стекла. Если кому-то было угодно назвать эти камни Буквами, то не нам и не здесь идти против воли владельца, да и не в названиях, собственно, дело… Я взял их в руки и сел.

Я сел и посмотрел на предметы, лежащие в моих повернутых к небу ладонях. Каменный обломок номер один, подумал я. Весом сто восемьдесят шесть грамм. Обычный минеральный состав, сложен из оливина и набора безводных силикатов. Минералов, неизвестных на Земле, не обнаружено… Сведения всплывали в моей голове сами собой, без участия воли, вставали перед глазами в виде показаний масс-спектрометра, и было это исключительно забавно. Вещественный состав: кислород, кремний, железо, магний, никель и еще куча других элементов в ничтожных количествах. Я все знал! Передо мной был типичный образчик так называемого космического вещества, которое я вдоволь повидал на астероидах. Возраст, определенный по радиоактивному изотопу калия — примерно один миллиард лет. Калий, распадаясь, образует аргон. Изумительное зрелище, если у вас есть художественный вкус… Обломок номер два. Обсидиан глубокого черного цвета. Камень-Учитель, неожиданно подумал я, помогающий человеку управлять Силой духа. Строки из древнего трактата вспыхнули и погасли: «…когда эта высшая Сила нисходит в мир форм, становится возможным изменять жизнь на Земле…» В одной моей руке покоилась овеществленная энергия Земли, в другой — энергия Космоса…

Опять я очнулся. Страха не было, была только радость. Имею ли я право ЭТИМ владеть? Есть люди, которые задают себе подобные вопросы. А хорошо все-таки, что я писатель, засмеялся я. Писатель — это тот, кто изучает самого себя, делая вид, будто изучает окружающих, так что я способен задать себе любой вопрос и получить честный ответ. Итак, имею ли я право?

Не знаю…

Дотянувшись, я положил камни на трюмо, среди косметики и маникюрных принадлежностей. Сил не хватало даже на то, чтобы думать. Кажется, мне предлагали здесь отдохнуть? Почему бы нет? Я дополз до кровати, затем, в порыве мальчишечьего любопытства, вытащил из кармана пачку денег и всю целиком затолкал ее под подушку…

Эксперимент был грандиозен. Тысячи людей не спали, чтобы успеть довести дело до конца, и длился этот трудовой подвиг десять суток. Люди не спали десять суток подряд! Не умывались, не переодевались, забыли про себя и про окружающий мир. Что ими двигало? Умирал гениальный ученый, и, чтобы сохранить для потомков его личность, было решено переписать информацию с агонизирующего мозга в специальную модель, — вот отчего такая спешка. Это был эксперимент по обретению компьютерного бессмертия. А чтобы исключить помехи при записи, запрещено было пользоваться любыми электроприборами. Информационная модель занимала территорию средних размеров города, и во всем этом городе люди жили без электричества и света, без еды и отдыха, без уверенности в успехе. И горели повсюду свечи вместо лампочек, превращая ультрасовременные машинные залы в языческие святилища…

Как же мне было жаль смертельно уставших кибернетиков! Находясь внутри системы, являясь деталью системы, невозможно увидеть всю конструкцию целиком. Да, они испытывали ни с чем не сравнимое счастье, пусть и выполняли технически абсурдную работу, пусть и была их работа крайне сомнительна с нравственной точки зрения. Дело не в этом. Мало кто знал, что помимо надводной части, эксперимент имел и подводную, куда более ценную практически. Истинная, невидимая цель этого подвига состояла в том, что огромная масса людей лишала себя сна. Никаких пыток, никакого насилия, все происходило добровольно и, главное, одновременно. Принцип одинаковости условий. Чтобы не спать, люди вынуждены были глотать стимуляторы, причем разным подразделениям были выданы разные стимуляторы. Применение медикаментозных средств было строго дифференцировано, что и позволило провести сравнительный анализ их эффективности и безопасности. Таким образом, великий эксперимент удачно совместился с полевыми испытаниями лекарств, которые штурмовые отряды переселенцев возьмут с собой на чужие планеты.

Каков сюжет, а?

Но и это была не вся правда. За медиками, которые контролировали массовое бодрствование (и лично участвовали в нем), тайно наблюдала еще одна компания экспериментаторов, совсем уж невидимых. Их интересовало не компьютерное бессмертие, не новейшие препараты, а сами люди. Производился отсев тысяч подопытных, кропотливая селекционная работа. С какой целью? Поднять человеческий род на новую ступень биологической эволюции: от HomoSomnolentus, то есть Человека Сонного, существа уязвимого и физиологически крайне зависимого — к Ийрину, Человеку Бодрствующему, настоящему суперу, свободному от нелепых природных ограничений…

Как я смеялся, когда спустился к подножию этой пирамиды смыслов и целей, когда увидел спящих вповалку инженеров и техников, когда заглянул в их лица. В счастливые лица одураченных людей. Как я смеялся, когда… когда проснулся! И неожиданно я подумал, просыпаясь: неправда все это. Душу не раскидаешь по информационным хранилищам, не поставишь на щербатую лесенку биологической эволюции — по той простой причине, что Она, Душа, все-таки существует…

Я проснулся.

Ранее солнце просилось в окна. Встать, подумал я, открыть жалюзи и подставить свету лицо; почему-то эта идея сильно меня рассмешила. Сон в чужой постели явно пошел мне на пользу. Или нет? Настроение бурлило, выплескиваясь через край; радость превратилась в какое-то глупое, ничем не оправданное веселье. Человек Сонный, подумал я, это, оказывается, лучшее сырье для изготовления Человека Бодрствующего, примечательного персонажа маковейских книг и хроник пророка Даниила… Хорошо, что это все это понарошку. Хоть рассказ пиши, настолько это нелепо. А Буквы, возликовал вдруг я, неужели они мне тоже приснились?

Если часы не врали, поспать удалось совсем недолго, однако и на том спасибо. Что меня разбудило? Тревожные звуки в гостиной? В это чудесное утро не могло быть ничего тревожного!

— Кто вы?! — истерично взвизгнули за дверью, вызвав у меня очередной приступ смеха. Голос был женский.

Я точно знал, что не трогал дверь в гостиную, когда ложился, но сейчас она была закрыта. Я быстро сел и огляделся. Камни лежали на трюмо точно в том положении, в каком я их оставил. (Почему Буквы, опять подумал я, что за вычурная фантазия?) Зато на кресле и на ковре появилось некоторое количество предметов, которых раньше здесь не было, и все они были интимного, домашнего свойства.

Женщина ворвалась в спальню, словно от кого-то бежала.

— Максюша! — прокричала она по-русски. — Звони в администрацию!

Хозяйка чужой постели собственной персоной. Ух, ты. Ночные мечты материализуются, подумал я и дико загоготал, не справился с собой, щедро выплеснул в комнату распиравшую меня глупость… Из одежды на ней были только бусы, браслетики на запястьях да побрякушки с бубенчиками на ногах, такой вот псевдоиндийский вариант. И, к счастью, это была не та пожилая дама, которая впустила меня в номер, иначе стыда потом не оберешься. Была это совсем другая женщина, хотя чем-то на первую и похожая. Комплекцией? (Животик, лишние складочки, задняя часть — всего в достатке.) Дама была не молоденькой, но далеко и не старой, как раз для отставного агента Жилова. На редкость кстати. Жаль только, совершенно не знакомая. Волосы ее были мокрыми, а в руке она сжимала виброфен.

— Не надо никуда звонить, — сказал Эдгар Шугарбуш, входя следом. — Мы и есть администрация.

Дама схватила с ковра халатик, запрыгнула ко мне на кровать и закуталась в простыню. Снаружи осталась только ее голова и прелестная ножка, украшенная педикюром.

— Администрация чего? — воинственно пискнула она, обретя уверенность.

— Всего, — скромно ответил серый кардинал Матки. Он озирался и принюхивался, брезгливо топорща бесцветный пушок над губой, зацепился взглядом за раскрытый сейф и наконец обратил внимание на меня. — Чего хрюкаешь, геркулес?

Я не хрюкал, а смеялся, изо всех сил сдерживая несуразные звуки. Впору было зажимать себе рот. Это странно, однако никакой катастрофы в происходящем я не видел. Смех одолевал меня, как насморк, и тогда я перестал сопротивляться, выхватил из-под подушки спрятанные деньги, швырнул их, хохоча, в потолок, и разлетелись по комнате волшебные бумажки цвета сухой омелы.

Лицо мистера Шугарбуша резко поглупело. А может, постарело.

— И ты, Жилов, туда же… — произнес он с отчаянием. Историческая получилась фраза.

Я сбросил с себя простыню и встал, представ перед публикой во всей красе. Затем я поднял свою одежду. Был я без штанов, не смог я улечься на чистое в штанах, воспитание не позволило.

— Спокойно, Максим, — по инерции предупредил Эдгар. — Окна и двери блокированы.

Он был смертельно разочарован, он выглядел просто больным. Очевидно, наш профессионал внутренних расследований ожидал чего-то совсем иного. А что обнаружил? Голый торс поднадзорного писателя плюс разбросанное по ковру дамское белье. Плюс деньги под подушкой. Ситуация выглядела предельно банальной, и Шугарбуш со всей своей сворой был в ней совершенно неуместен.

— Да ты жуир, — кисло заметил он.

— А вы хотите сказать (я выделил это «Вы»), что я мог бы от вас не бегать? Вы бы тактично отвернулись от экранов, пока мы тут… — Я наклонился к женщине и поцеловал ее в лобик. — Не волнуйся, милая, это не разбойники, это просто дураки.

Грубить Эдгару или насмехаться над ним не было почему-то желания. Даже больше: не было удовольствия. Что-то предутренний сон со мной сделал, изменил меня, произошло со мной что-то жуткое, доброе… такой страх… Я захохотал.

Шугарбуш скривился в ответ. Не хотел он мне верить, но деваться было некуда. Он мне верил, с каждой секундой он все глубже проваливался в похмелье несбывшихся надежд.

— Жуиры, знаете ли, не стареют, — доверительно сообщил я ему. — А что бы вы сделали на моем месте, если бы встретили в заштатном отеле давнюю любовь?

— Жуиры также не подсовывают вместо себя мальчишек, — зло откликнулся он, высунул голову в гостиную и позвал. — Зайди-ка сюда.

Появился менеджер отеля. Тот самый, тот самый! Не дали бедняге поспать, сорвали с поста дежурного. Ага, подумал я, вот и агентура всплывает, благополучно растворенная среди праведников и юродивых.

— Ты знаешь эту женщину? — спросил его Эдгар.

— Это она, — подтвердил менеджер, стыдливо глядя в пол.

— Да, это я! — звонко крикнула хозяйка постели. — Если сомневаетесь, позвоните моему мужу в Вену… — Она осеклась, вдруг осознав сказанное, и растерянно посмотрела на меня. — Максим, ну сделай что-нибудь…

Очень убедительно она изображала полную идиотку. Эдгар жестом отпустил менеджера и произнес в воздух:

— Простите, фрау Балинская, произошла досадная ошибка. Которая только что разъяснилась. Надеюсь, никто никому не станет звонить, ни мы вашему супругу, товарищу председателю земельного Совета, ни вы… куда вы там собирались звонить?

Дама торопливо надевала под простыней халат. Это было весьма неудобно.

— Вон! — сказал я, едва сдерживаясь, чтобы опять не расхохотаться.

Мистер Шугарбуш словно бы не услышал. Он подошел к платяному шкафу и пошарил рукой в разоренном сейфе. Вынул ожерелье и серьги, равнодушно осмотрел и положил обратно. Драгоценности его не интересовали. Зато его очень заинтересовало то, что лежало на трюмо. Я напрягся, готовый действовать. Я ждал этого момента, несмотря на одолевшую меня младенческую радость, несмотря на полное нежелание драться, и чувствовал я, что сил во мне теперь — на два Жилова, а реакции мои — как у хорошо отлаженного автомата. Не долгожданное ли это время истины? Сможет ли писатель отдать жизнь — не за Слово даже, а за часть его, лишенную какого-либо смысла?.. Эдгар взял одну из «букв».

— Люгер, — одобрительно сказал он. — Сорок второй. У вас хороший вкус, Максим, в моей коллекции такого красавца нет. Хотя, лично я бы не таскал коллекционное оружие по всему свету.

Придуривается, мелькнула мысль. Никаких «люгеров» в спальне, разумеется, не было. Эдгар держал в руке первый из обломков, а на блеклое лицо его наползала тень искренней зависти.

— Разрешение у вас, к сожалению, имеется, — задумчиво говорил он, взвешивая камень на ладони. — Да и ссориться с вами пока не входит в мои планы… Эту игрушку, Максим, я здесь оставлю, но любопытно было бы узнать, что заставило вас вооружиться? Что-то случилось? Или пистолет принадлежит фрау Балинской?

— Пистолет мой, — сказал я, ничего не понимая. — В раю неспокойно стало.

Наш Эдгар обычно скверно придуривался, он только в кабинетах больших боссов умел ваньку валять, так что сомневаться не приходилось: он и вправду не видел. Он любовно примеривался к воображаемой рукоятке, вытаскивал магазин, заглядывал в пустой затвор… Или это я видел неправильно? Чьи чувства лгали? Дело, собственно, было в том, что содержимое сейфа предназначалось не Эдгару. Нельзя было ему брать ЭТО в руки, как и никому из тех, кто в любой вещи видел прежде всего оружие, будь то кирпич, выпавший из китайской стены, или булыжник внеземного происхождения. Иначе говоря, я ощущал сильное душевное неудобство. Поэтому когда он взял второй камень (из обсидиана) и начал производить руками странные манипуляции, я не выдержал, двинулся вперед. Эдгар оглянулся на меня и спросил с подозрением:

— Почему в кобуру не влазит?

Ага, теперь он видел кобуру. Нужно было что-то делать, и тогда я, рискуя снова грохнуться на ковер, вынул у него из пальцев оба инородных предмета. Ничего страшного не произошло. От камней исходили токи, электризуя все тело, и я поспешил избавиться от этих кусочков Неведомого, спрятавши их в широких штанинах. Ногам тут же стало горячо. Карманы оттопырились, как у запасливого мальчишки; я замаскировал это дело складками и решительно посоветовал:

— Шли бы вы отсюда.

— Только без угроз, — отозвался Шугарбуш.

Он неожиданно шагнул к кровати — и, пробурчавши: «Мои извинения, фрау…», ощутимо дернул даму за волосы; другой же рукою схватил ее за пышную грудь и тоже дернул — так, словно чехол сдергивал. Дама завизжала. Прическа и бюст, разумеется, остались на месте.

— Приносим свои извинения, — повторил Эдгар как ни в чем не бывало. — Вас приняли за опасную преступницу.

Она задохнулась от возмущения и с размаху заехала ему виброфеном. Тогда он отправился наконец вон — с перекошенной мордой, осознавши, что делать ему здесь больше нечего, перехитривши самого себя, радуя глаз скованной походкой разоблаченного подлеца… что я несу, подумал я, какой вздор, человек просто занимается своей работой, и ежели у него руки по локоть в дерьме, так не в крови же?.. В душе моей до сих пор не появилось злости — ни капли! — и хотелось почему-то всех простить. Что за болезнь, что за утро такое? Душа у меня, оказывается, была. Я удержал смех в горле, решив не торопиться с выводами. Мне ведь настоятельно советовали не торопиться…

Не «решив», а «решивши», все-таки засмеялся я, на сей раз мысленно. «Отложивши». «Сообразивши», «сказавши», спрятавши». Какими красивыми, исконно народными речевыми вывертами ты оперируешь, культовый писатель Жилов, похвалил я себя, как это ценно — в каждом деепричастном обороте, в каждом абзаце на каждой странице протаскивать шаловливое окончаньице «ши»…

— Что-то вы побледневши, — участливо произнес я Эдгару в затылок. — Никак вы оскорблений не стерпевши? Всю ночь, наверное, не спавши? А тут еще и слово офицера потерявши…

Он раздраженно дернул плечами, вышел в гостиную и рявкнул на своих:

— Нашли что-нибудь?

Ничего они, конечно, не нашли, иначе бы не вели себя так культурно. Я вышел следом.

— Какие у вас на сегодня планы? — нейтрально спросил меня Эдгар.

— Уеду к чертовой матери, — ответил я серьезно. — Надоели мне ваши игры, сил больше нет.

Я позвонил прямо при нем в бюро обслуживания и заказал билет на ночной поезд. Эдгар внимательно наблюдал за мной. Я сделал все, чтобы он ни на миг не усомнился в полном моем вырождении, потом закрыл за гостями дверь, вернулся в спальню, упал на кровать и долго, изнурительно долго смеялся, очищая грудь от скопившейся отравы. Женщина одевалась, никого и ничего уже не стесняясь.

— Собери деньги, пригодятся еще, — проворчала она. — Бывают же счастливчики. В первую же ночь… Ты хоть понял, что у тебя всё получилось?

Я тоже закончил туалет, прикрыв бритое темя фирменной кепочкой.

— А у тебя что, не всё?

— Не сразу. Грехи сначала держали.

— За этот удар феном я отпущу тебе любые грехи.

— Милые у тебя друзья, я бы для них и массажер не пожалела.

Я приложил на всякий случай палец к губам. Фрау Балинская усмехнулась, она все понимала. Тогда я потянулся и достал из тумбочки ключи от машины.

— Значит, говоришь, теперь я буду вечно молодым? Это дело надо обмыть.

Показав ей ключи, я бросил их на подушку. Она кивнула, опять поняв меня без слов.

— Иди, иди, Максюша, проветрись. Встретимся за завтраком.

У выхода я оглянулся. Незнакомка послала мне воздушный поцелуй и хулигански подмигнула. Не задерживаясь, я проследовал в лифт и поднялся к себе на двенадцатый. Было по-прежнему хорошо, по иному сегодня и быть не могло, поэтому я ничуть не удивился, когда обнаружил на своем этаже Стайкова с Вячеславиным. Неразлучная парочка стояла на площадке возле лифтов и оживленно общалась с молодежью. Молодежь была представлена также двумя особями: коридорным и долговязой нескладной девицей, причем коридорный был тот же, что и ночью, не успел парень смениться.

— О! — дружно обрадовались братья-писатели. Вячеславин поинтересовался:

— Ты чего такой? Дедушкой стал?

Я увидел себя в зеркале: улыбка до ушей, глаза блестят. Новый человек. Странно, что они меня вообще узнали.

— Напитал исстрадавшееся тело пьянящим батидо, — похвастался я. — А может, это было октли, там этикетка отклеилась.

Лицо Вячеславина приняло неестественный, неприятный вид.

— Грязные намеки, — сказал он грубо. — Я глубоко адекватен.

От него разило так, что хотелось немедленно закусить. Судя по всему, жаждущий классик нашел свой родник. Чтобы Иван Вячеславин, да не нашел? Мне стало стыдно, что я сомневался в таком человеке.

— Сначала он прочесал всю пригородную зону, — принялся рассказывать Лазар. — Самогон ему так и не продали, зато пошутили, что местные винокурни будто бы тайно разливают вино в экспортном варианте, без этих присадок. Он поперся в порт — ползать на брюхе перед агентами по снабжению и штурманами, а вернулся уже на полицейской машине. Тогда он потащил меня в яхт-клуб…

— Зачем в яхт-клуб? — не понял я.

— На каждой приличной яхте есть запас спирта. Но со всякой шпаной там разговаривать не станут, поэтому он взял меня.

— Хрустящий воротничок, — сказал Вячеславин с вызовом.

— Ради кого я старался, свинья? — спросил Лазар.

— Злой ты, как габровец, — огорчился Ваня, после чего спросил у барышни с нарочитой громкостью: — Ну, вы поняли свою ошибку?

— «Одеть» можно только кого-то, например, человека, — ответила она, глядя на известного прозаика с восхищением и преданностью. — В родительном падеже. А предметы в винительном падеже «надевают»: то есть «надела шляпку», «надел кепочку»… (Она кокетливо посмотрела на меня.)

— И никак иначе, — с удовлетворением закончил Иван.

Он внимал правильному ответу, приняв вид большого мастера (принявши!). Меж их склоненными головами трепетала рукопись, испорченная красными подчеркиваниями и ехидными пометками на полях. Девушка явно хотела взять Вячеславина под руку, но не решалась, а рукопись, очевидно, была собственного ее сочинения. Мне стало жаль юное дарование. Коли речь зашла о разнице в употреблении слов «одел» и «надел», значит, разговор за литературу велся по крупному, ибо вопрос этот имел не просто важное, но принципиальное значение, особенно когда Большие Мастера вразумляли пишущую молодежь… Коридорный, как это ни смешно, тоже держал в руках рукопись, и смотрел он с точно такой же преданностью, но только на Стайкова. Каждому ученику — по Учителю! Очевидно, я ненароком попал на летучее заседание творческого семинара.

— Если решили публиковаться на русском языке, на языке Пушкина и Фудзиямы, извольте освоить грамоту в совершенстве, — сурово покивал Вячеславин девушке.

— Что вас сдернуло в такую рань? — спросил я Лазара.

— Вломились какие-то болваны, — пожаловался тот, — сначала к Ване, потом ко мне. Вас искали, Максим, под все подряд кровати заглядывали. Мы решили, что вам требуется помощь. Какие-то неприятности?

— …Или вот, пожалуйста, написали вы «отнюдь», — с ленцой вещал Вячеславин. — Так нельзя, голубушка, после «отнюдь» не ставится точка. Это усилительная частица, которая самостоятельно не употребляется, а только в связке с отрицательной частицей «не» или междометием «нет». «Отнюдь нет», «отнюдь не гений», и никак иначе. Даже дурной вкус не может служить оправданием безграмотности.

Голубушка благодарно принимала обидные речи, соглашалась решительно со всем.

— Никаких неприятностей, сплошь одни приятности… — успокоил я Стайкова и обратился к коридорному. — Арно все еще в моем номере? Или домой ушел?

— Его забрали в полицию, — сказал тот беспечно.

— Ах, — сказал я, — вот оно как.

— Да вы не волнуйтесь, — сказал он, — я им все разъяснил. И про то, что Арно — ваш друг, и про то, что вы сами пригласили его к себе. Может, кстати, он уже дома.

Увели мальчика, подумал я, подарили герою новое приключение. И хорошо бы это в самом деле была полиция, потому что нет никаких оснований полагать, что это была именно полиция. Так или иначе, Арно в номере отсутствует, значит заходить туда совсем не обязательно. Ни одна вещь, привезенная мной из внешнего мира, не стоила и минуты сегодняшнего дня, а документы и деньги всегда у меня с собой. Оставь материальный мир врагам и стань свободным. Вот разве что мясные консервы — жалко… Я вызвал грузовой лифт и снова отвлек молодого человека:

— Он ничего для меня не передавал?

— Арно? — спросил коридорный. — Да-да! Простите, чуть не забыл. Ночью вам звонил товарищ Дмитрий Фудзияма, сказал, что весь вечер вас разыскивал и просил навестить его, как только вы сможете. Арно сказал ему, что вы его непременно навестите.

Новость потрясла всех маститых литераторов. Включая меня. У Стайкова с Вячеславиным вытянулись лица, и лишь молодежь спокойно поглядывала на нас, не понимая истинного значения случившегося. Учитель пожелал с кем-то встретиться, позвал кого-то к себе… неслыханное дело! Жаль, что обсуждать с коллегами варианты и версии не было у меня ни желания, ни времени, поэтому я молча сделал всем книксен и нырнул в подъехавший грузовой лифт. Почему грузовой? Потому что он спускался до подвала, имея выход в подземном гараже.

— Расскажешь потом, что да как, — вымучил Ваня с таким видом, словно его рвать потянуло.

Простодушный коридорный, едва я покинул общество, полюбопытствовал, что такое «батидо» и чем оно отличается от «октли», и трезвенник Стайков, думая о чем-то своем, пустился в объяснения — по инерции, все по инерции, — а Вячеславин по инерции принялся растолковывать барышне, почему пожарные в прошлом веке обижались, когда их называли по безграмотности пожарниками, однако я уехал, не успев послушать. Простите, братцы, думал я, нескоро мы теперь увидимся. Они так и стояли с вытянутыми лицами, и каждый, наверное, видел себя на моем месте, и каждый страстно хотел бы оказаться на моем месте, но место это сегодня было занято. Простите, друзья мои, классики мои милые, но быть вам теперь с вытянутыми лицами — на всю оставшуюся жизнь…

Возвращаться в отель я не собирался.

Пухленькая фрау Балинская была уже внизу, готовая к отъезду. В широком белом сарафане. И автомобиль был готов, пригнан из бокса. Подержанный «фиат-пластик», выпускаемый по лицензии Волжского автозавода.

— Как мне тебя называть? — спросил я, когда мы выезжали из-под земли на поверхность.

— Инна, — улыбнулась она.

— Как? — вздрогнул я. Ей-богу, для одного отеля — многовато Инн. Если, конечно, дама не позволила себе милую шутку. Она опять улыбнулась, зато меня окончательно отпустили спазмы неконтролируемого веселья. — И кто ты у нас такая? — спросил я.

— Я твой телохранитель.

— А кто была та серьезная бабуля с миноискателем?

— Это не бабуля, а моя мама. Она в другом номере живет.

Мы завернули на Приморский спуск и поехали к морю. За панелью водителя сидел я, присвоив себе право выбирать цель поездки, и я же выбирал темы для беседы. Впрочем, о чем можно и о чем нельзя говорить, было пока не вполне понятно.

— Где ж вы раньше были, телохранители? — упрекнул я незнакомку.

Она молча открыла вторую панель, скрытую в дверце, и принялась нажимать на кнопочки. Загорелся экран бортового монитора, показывая мне запись. Некий персонаж, высунувшись из-за кустов, целился в другого, который прогуливался по темной безлюдной улице. Роли в этом любительском кино талантливо исполняли мы с Киухом.

— Так-так-так, — грустно сказал я. — И вы туда же.

— Нельзя было допустить, чтобы с тобой что-то случилось.

Было хорошо видно, как я выталкиваю бутыль с самогоном, как волочу тело поверженного врага, было хорошо слышно, как тот бредит: «Камо, шуви камо», как болезненно бормочет: «Сиу тан», истекая кровью у меня на руках. Криминальная мелодрама…

— Если бы дело зашло далеко, тебя бы вытащили, — последовал комментарий.

Удивительно, но столь нахальное вторжение в мою частную жизнь на этот раз почти не задело меня. Я себя не узнавал.

— У вас есть специалисты по индейским культурам? — спокойно спросил я. — Что это за язык?

— «Шуви камо» можно перевести, как «восемь тысяч благодарностей», — сказала эрудированная толстушка. — «Сиу тан» переводится как «не понимаю». Один из языков группы майя. Специалисты у нас есть, Максюша, у нас все есть, а теперь есть и будущее…

«Теперь есть и будущее». Загадочно, но красиво. Разговор складывался, хотя из нее была такая же Инна Балинская, как из пепельницы сахарница — в том смысле, что меня-то, в отличие от Эдгара с его свитой, не могли обмануть ее румяные щеки с ямочками и якобы небрежный русский говор. Однако пригвождать и разоблачать не пришло еще время. Голосом светского льва я справился, взаправдашний ли у нее муж. О да, наставительно сказала она, при всем старании не найти более крепкого прикрытия, чем муж-начальник, особенно если брачные узы скреплены документально. И что же подвигло почтенного главу земельного Совета оказать агентуре такую услугу? Уж не личная ли просьба Эммы? Все может быть (она погрозила мне пальцем). А зачем замужней даме понадобилось приходить в номер к спящему мужчине, да еще ночью? Я тебя разочаровала, огорчилась она, знаем, знаем, ты любишь молоденьких и худеньких, но ведь это, собственно, был мой номер. За обстановкой следила строгая старушка-мама, и когда стало ясно, что убежище писателя Жилова неизбежно и скоро найдут (отель трясли — с подвала до крыши), дочь поспешила на подмогу. Слава Богу, успела вовремя. Сыграла роль, как смогла… Кстати, как зовут нашу потрясающую маму, поинтересовался я мимоходом — ну просто чтоб в следующий раз быть с пожилой женщиной повежливее. Мама тебе сама представится, развеселилась госпожа Балинская, а мою девичью фамилию узнаешь, когда отобьешь меня у мужа. Помечтать полезно, согласился я, особенно после того, как прошел по краешку пропасти. Как же вы все, такие предусмотрительные и осторожные, не боялись, что ваше сокровище будет захвачено?! Очень боялись, сникла пассажирка. К счастью, Буквами, соединившимися в Слово, не так просто завладеть, их можно взять только вместе с автором…

— С кем? — переспросил я.

— С автором, — повторила она. — С тобой.

— Ух ты, — сказал я. — Со мной?

— А тебя им не взять, — уверенно сказала она.

— А что же ваш Покойник? — напомнил я. — Он больше не «автор»?

— Может быть он исписался? — задумчиво предположила женщина. — С другой стороны — ты. Честно говоря, я до сих пор не понимаю, кто ты вообще такой, чтобы ЭТИМ владеть?

— «Честно говоря», — сказал я желчно. — Как-то не верится, что разговор стал вдруг честным…

Пассажирка поглядывала по сторонам, силясь определиться, куда мы едем. Я был ей не помощник. Пусть сама спросит, если любопытная. Или она настолько вошла в роль моего телохранителя, что не могла расслабиться ни на секунду?

— Послали человека на три буквы, да еще целым спектаклем это дело обставили, — прибавил я.

Она промокнула платочком вспотевший носик.

— Не шути так, Максюша. Плохая шутка.

— Хорошо… Инна. Давай серьезно, — согласился я. — Ты видела, что лежало в твоей спальне на трюмо?

— Я видела, что было на трюмо, — произнесла она сухо. — О таком шаркодере я в интернате мечтала. Сейчас эта модель проигрывателя уже не выпускается, а когда-то, помню, я все каникулы на конезаводе вкалывала, чтобы денег скопить…

— Ты хочешь меня убедить, что ничего в ситуации не понимаешь? — спросил я. Она ответила:

— Когда этот твой рыжий друг радостно завопил «люгер, люгер!», трудно было не понять.

— Ну и? — спросил я. Она ответила:

— Я же не спрашиваю, что видел на трюмо ты.

— Почему, кстати? — удивился я.

— Мое дело солдатское, — призналась милая толстушка то ли с горечью, то ли с гордостью. — Тот, кто назвал эту штуку Буквами, не очень разговорчив. Значит, так и надо.

— Тот, с двумя хвостами вместо ног… Ты о ком?

Вместо ответа она пожала плечами. На меня так и не смотрела, всё по сторонам, по сторонам.

— Ах, вот куда мы едем, — догадалась она.

— Да, мы едем туда. Я спросил о твоем неразговорчивом друге.

Фрау Балинская рывком повернулась ко мне.

— Нашел дорогу к сейфу и задаешь такие вопросы? Да ты гораздо лучше меня знаешь этого человека, если вычислил мой номер в отеле!

Я его знаю? Смелое утверждение. То, что хранила моя память, случилось настолько давно, что Вселенная с тех пор успела погибнуть и снова родиться. Молодой адъюнкт, готовившийся стать преподавателем Парижской академии космических комиссаров и отбывавший практику в Лунострое, столкнулся на свою беду со столь же молодым Жиловым, который ни к чему особенному в жизни не готовился. Молодой адъюнкт тяжело болел мечтами о всеобщей справедливости, тогда как Жилов был здоров. Кулак попал в глухую стену — или стена погребла под собой хозяина кулака? Племянник Великого Аудитора, разумеется, владел астробоксом, иначе ни за что бы не рискнул, несмотря на весь свой азарт и гонор, перенести ничтожную ссору на ринг, и какой же знатный конфуз получился! Клубная публика получила удовольствие. А что же «товарищ Племянник»? Он, поборник мировой справедливости, до того рокового дня ни разу не воспользовался дядюшкой для решения личных или карьерных вопросов — и вдруг сломался. Что-то подвинулось в пластах его комиссарской души. Душетрясение. Захотел утопить врага в бездонных начальских кабинетах, и немедленно, пока позор от публичного купания во рве не отравил навсегда его кровь, пока слухи о незаконченном поединке не расползлись по всем уголкам Моря Ленинграда. Однако не рассчитал, мальчишка, что Кузмин ненавидит стукачей еще больше, чем вольнодумцев, — больше даже, чем гостиничных воров! — вот и вышвырнул Великий Аудитор своего родственника с Луны. Вот и занесло его, несостоявшегося преподавателя, в пояс астероидов — строить жизнь и душу заново…

Вместе с прежней Вселенной погиб и прежний Жилов. Так знаю ли я человека, который назвал себя Покойником? Что я могу знать, кроме имени — его прежнего имени?

Женщина положила руку мне на колено и тихо сказала:

— До сих пор никто, кроме него, не видел, как Буквы выглядят на самом деле. Надеюсь ты их видишь, иначе все теряет смысл…

Тогда я накрыл ее руку своей и задал настоящий вопрос, потому что пришло время:

— Долго ты будешь из меня дурака делать?

А потом я смачно, со вкусом смеялся. Она ждала. Ее рука была живой и теплой. Я сказал — с предельной честностью:

— Пока что я знаю одно, красавица. В своем натуральном виде, в том, в котором ты являлась мне на пляже или у здания Госсовета, ты нравилась мне гораздо больше. Худенькая и молоденькая, в самую точку. И тем более обидно было наблюдать тебя в образе толстой старушенции, пусть и в брючках, которую ты старательно передо мной разыграла. Тоже мне, «мама» самой себе. Что за недоверие? О конечно, чудеса современной трансформации и все такое. Только зачем прелестной девушке себя искусственно старить, когда рядом такой деликатный мужчина?

Она улыбалась широко и агрессивно, как киноактриса с американского голопортрета. Четыре сантиметра между рядами зубов. Я припарковал машину, не доехав метров пятисот до нужного дома, и закончил речь:

— Люблю сказки. Я от дяди Эдгара ушел, я от папы Инны ушел. А дураком быть не люблю… Сознайся, колобок, это ведь ты стащила артефакт внеземного происхождения из подземного хранилища? Некрасиво, прямо из-под носа у директора Космического Реестра. Хоть «буквой» это назови, хоть «цифрой». Так что не пора ли тебе начать откликаться на свое природное имя, агент Рэй?

— Умный, — сказала наконец Рэй. — Ну, и как ты про меня догадался?

ГЛАВА ВТОРАЯ

Лишь вершину Фудзи

Под собой не погребли

Молодые листья.

Бусон, старший брат Иссы.

Ковер под ногами был как степь после пожара, с гигантской пепельной плешью в центре и жалкими остатками растительности по краям; как вырезанный кусок земной поверхности с высоты птичьего полета; тундра, уничтоженная гусеницами вездеходов, бразильская сельва, растерзанная лесозаготовителями, тунгусская тайга в июле 1908 года; он был, как брюхо мертвого зверя, расплющенного временем. Ковер на полу был ловушкой, скрывающей от незадачливого путника дыру в вечность.

Я сбросил мокасины, доставшиеся мне от Арно, и осторожно прошел по краешку этого реликта, стараясь ступать по тем местам, где еще сохранился ворс. Бог его знает по какой причине, но ковер, истоптанный тысячью ног, сопровождал Учителя повсюду, куда бы тот ни переезжал. Говорят, если перевернуть его обратной стороной — и если правда то, о чем шептал пьяный Слесарек в ресторане Доме Писателя, и если неправда то, о чем трубили трезвые ораторы со сцены Актового зала выше этажом, — тогда мы обнаружим там, сзади, огромную, вышитую бисером фигу, настолько огромную, что она не поместилась в кармане и ее пришлось прятать таким вот образом; и если в ночь на шестое июня, — день рождения Пушкина, — ровно в полночь водрузить табурет на этот повернутый задом ковер, установить на табурете горящую свечу, погасить прочий свет, поджечь лежащий на блюде скомканный лист бумаги, а затем, не теряя времени, поднести блюдо к свече и начать медленно его поворачивать, тогда тени, отбрасываемые сгорающей бумагой, явят на стене комнаты персонажи и сюжеты, которые подарят тебе мировую славу, сумей только ими воспользоваться; одно условие — театр теней должен быть устроен на той из стен, куда указывает молчаливая фига под твоими ногами; так вот Учитель, уже более полувека дописывая том за томом своего нескончаемого «Человека людей», единственную свою книгу, все эти полвека якобы устраивал раз в год подобные мистерии, наедине с самим собой, разумеется, черпая из этого источника свои потрясающие истории, и не с таинственного ли дедовского ковра началась его писательская дорога?.. Боже, какая чушь.

Табурет, кстати, в кабинете присутствовал — одиноко стоял возле письменного стола. А стул громоздился у меня в руках: я принес его с веранды, оттуда, где остались мои мокасины. Дим Димыч всегда просил гостей не снимать обувь, ходить по ковру прямо так, и гости хозяина никогда не слушались. Стул был деревянным, в венском стиле, с гнутыми ножками и спинкой. Я поставил его на пол, задвинув табурет под стол, и сел, повернувшись в направлении ширмы. Мне очень хотелось тихонечко приподнять ковер за угол и заглянуть туда, пока никто не видит.

— На чем мы с вами остановились, Максимушка? — раздался негромкий голос. В голосе не было ни силы, ни желания говорить, лишь привычка и отчетливое понимание необходимости.

— Мы остановились на «трусить, лгать и нападать», Дмитрий Дмитриевич, — поспешил ответить я Учителю.

Ширма была резной, как в исповедальных кабинках, и состояла она из трех створок. Это сооружение закрывало довольно большую нишу в стене, в которой, судя по характерным звукам, располагался диван — того же возраста, что и ковер. Насколько старым был сам РФ и как он изменился за прошедшие годы, не дано мне было лицезреть: не мог же я этак невзначай приоткрыть створку или, скажем, задеть ширму неловким движением, чтобы все это дело повалилось к чертовой матери! Если хозяину было удобней принимать гостя таким манером, стало быть, смирись, гость, и не брыкайся.

Остановились мы, собственно, на том, что Дим Димыч вдруг озаботился, в каких условиях пребывает его любимчик. Я был мягко согнан с табурета и послан на веранду — за нормальным стулом. А до того — родился дежурный вопрос «как ваши дела, Максимушка», из совместного ответа на который мы странными путями вышли на вчерашние городские катаклизмы (РФ, оказывается, следил за новостями, что меня весьма порадовало), а когда мы вплотную подобрались к моей роли в этих событиях, я, вовремя почуяв неладное, вспомнил о целях и задачах операции «Свистать всех наверх». Здешний замкнутый мирок, сказал я РФ, как будто нарочно перестроили в соответствии с известной с прошлого века максимой, которую вы так любите: «Хуже нет, чем трусить, лгать и нападать!», и вот закономерный результат — мирок этот в который раз жестоко лихорадит; так сказал я Дим Димычу, пытаясь спровоцировать его на спор, однако он покорно согласился. Если вдуматься, сказал я ему, то почему, черт побери, хуже нет, чем трусить, лгать и нападать?! Трусить-то почему? Страх — это здоровое, правильное чувство, а пугливый человек — совсем не обязательно подлец. И ложь так же естественна, это ведь в большинстве случаев всего лишь защитная реакция психики, инстинкт самосохранения в действии, как например, ложь детей или стариков, и сколько угодно в жизни ситуаций, когда вранье — благо, а то и составная часть подвига. Что касается «нападать» — это просто чепуха. Или у Человека (именно так, с прописной буквы) не стало вдруг смертельных врагов? И опять РФ со мною согласился… А до того он встретил меня заявлением, что хочет поговорить о моих книгах, потому и звонил в гостиницу, забыв про ночь на дворе… а до того, наплевав на ранний час, я вошел в незапертый дом, и ожил подвешенный к двери колокольчик, и знакомый голос тут же позвал: «Это вы, Максимушка?», указывая мне путь — в кабинет с ширмой и сиротливым табуретом возле кабинетного письменного стола…

— Трусить, лгать и нападать, — механически повторил голос за ширмой. — Ага, ага… Знаете, хватит о пустяках. Хорошие вы люди… и Ванечка, и Елизарушка тоже. Прихóдите ко мне, о пустяках со мной говорите… Спасибо вам, ребятушки. Видите ли, Максимушка, вчера мне взбрела в голову страшная мысль, что вы отсюда не уедете. Очень страшная мысль.

Пустяки, подумал я. Пункт первый: не волнуйтесь из-за пустяков; пункт второй: все пустяки… Универсальный рецепт не помог оздоровить мысли. Сказать, что я был потрясен, значит ничего не сказать. Возникло странное ощущение, будто не на стуле я сижу, а на краю чудовищного обрыва, будто не лысый ковер расстелен под моими ногами, а влажная холодная бездна.

Учитель призвал меня, чтобы прогнать?

— Надеюсь, мой ранний звонок не доставил вашему другу больших неудобств? — прошелестело за ширмой. Голос Учителя был, как внезапное движение воздуха в камере смертника.

— Когда мне нужно уехать? — шевельнул я деревянными губами.

— Подождите, Максимушка, вы меня не поняли, — жалобно произнес Дмитрий Дмитриевич.

В дверях появился Малюта Шестой; постоял секунду-другую на пороге, подрагивая хвостом, и пошел по ковру, делая вид, что решительно не замечает меня. Где он был? Гулял в саду, прятался на веранде? Всех котов, живших когда-либо с Дим Димычем, звали Малютами, и все они были беспородными дворнягами, короткошерстными, с крайне независимым складом ума. Этот был к тому же ярко выраженным крысоловом, то есть имел непропорционально большую голову с толстыми щеками, маленькие ушки и сильно развитые задние лапы — заметно длиннее, чем у других котов. Малюта Шестой прошествовал мимо меня, по-хозяйски запрыгнул на письменный стол и демонстративно лег под настольной лампой, показывая, что лично ему здесь все позволено. Улегся он, понятное дело, за спиной гостя (на всякий, надо полагать, случай), и так, чтобы держать в поле зрения всю комнату.

— Давайте лучше вернемся к вашим книгам, — с заметным облегчением предложил голос за ширмой. — Ваши книги — это интересный феномен. И одновременно хороший пример к нашему разговору. Вон у меня на полочке лежат «Круги рая»… Не уверен, что значение этой повести для вас, автора, открыто. Хотя, сейчас, по прошествии времени, можно смело утверждать, что она изменила мировоззрение целого поколения, особенно у нас на родине. Люди поняли, что комфорт, просто комфорт — не так уж плохо. А вы что пытались людям сказать? Неужели что-то другое?

Я промолчал. Я почему-то вспомнил Оленина, который, если не наврал, сменил место жительства, едва дочитавши «Круги…» до финальной точки. А может, и не дочитавши…

— Вот еще соображение, — продолжал РФ. — Вы самоотверженно боретесь с тем, что для вас является главным. Родимые пятна социализма, мещанство, вросшее в умы и души насилие… и одновременно горение духа, безоглядный энтузиазм… не так ли? Но восприятие читателя целиком занимают красивые мелочи, побрякушки вроде венерианских кровососов, пробивающих хоботом любой скафандр, или жутких вакуумных медуз, проникающих сквозь корпуса плазмолетов. Целиком, вот в чем беда. Читателю оказались нужны одни только побрякушки. Вас это не беспокоит?

Я самоотверженно молчал. РФ продолжал:

— Наконец, всем известно, что вы, Максим, не публичный человек, не любите вы всеобщее внимание. Тем не менее, помимо своей воли и вопреки своим мечтам, вы успели стать настоящим литературным персонажем. Появились апокрифы про вас, некие подражания… даже от первого лица… Вы видите, к чему я веду?

Пока что я видел только ширму.

Впрочем, если оглянуться, можно было обнаружить нескончаемые, в две стены, стеллажи с книгами — высотою до потолка, со специальной стремянкой, чтобы добираться до верхних полок; а если скосить взгляд влево от ниши, можно было увидеть модную в девятнадцатом веке «горку», то есть застекленный с трех сторон шкаф, на прозрачных полочках которого были расставлены фигурки и статуэтки кошек, котов и котят — с бантиками, с розочками, в полном соответствии с породой и шаржированные, белые фарфоровые и красные глиняные, миниатюрные стеклянные и большие меховые, а также деревянные, бумажные, из натуральных камней, а еще копилки в форме котов, коты-колокольчики, подушечки для иголок и свистульки, — здесь, очевидно, была выставлена часть знаменитой коллекции Русского Фудзиямы…

«Апокрифы от первого лица». Виноват ли я в том, что некоторые авторы страдают душевными расстройствами? Я вот, наоборот, все чаще думаю о самом себе от третьего лица, но беда эта — моя и только моя… Что хотел сказать мне Учитель? Когда-то мы с ним уже имели разговор насчет моих повестей. Это было в Ленинграде, холодный дождь стучал за окном, но мнение, высказанное мастером, было солнечным и теплым. Вы столько всего напридумывали, что глаза разбегаются, добродушно потешался он. Диковинную долину, вскормленную обильными инопланетными фекалиями и населенную диковинными людьми, которые тоже… м-м-м… вскормлены. И блуждающую меж звезд комиссию по приему гуманоидов в партию, и даже материализацию духов на службе Родины. И люди у вас почему-то все такие хорошие, и меня классиком выставили, будто я давно уж как помер. Так и хочется пожить в вашем мире, развлекался он, душа так и рвется включиться в бескомпромиссную борьбу хорошего с отличным… а я, встав по стойке «смирно» и выкатив на него бессмысленные глаза, орал в ответ: так точно, господин капрал! нужно лучше! но некуда, господин капрал!.. а он благожелательно кивал, листая мой томик, и цеплялся взглядом за гладкие страницы: вот, например, в вашей мемуарной прозе более всего запоминается образ некой странной женщины по имени Смарагда, наверное, просто потому, что это реально существующий человек, в отличие от некоторых других персонажей, которые явно вымышлены, на что я обиженно возражал, мол, как раз Смарагду я выдумал, не было в моей жизни никакой Смарагды, и не по этой ли причине она получилась, как живая… и мастер, исполненный бесконечного терпения, отбрасывал шутки в сторону, чтобы раздолбать автора по существу: «…Некоторые ваши представления, милый Максим, кажутся мне сомнительными. Эта ваша уродливая идея, будто сэнсэй-педагог может заменить родителей в воспитании детей, а интернат будто бы может заменить семью… В интернате, друг мой, воспитывают воина, а не человека, и то в лучшем случае. Разделение воспитуемых по половому признаку не приводит ни к чему, кроме лишних осложнений в периоде полового созревания, так что «нового человека» мы вряд ли такими способами получим…», и я отвечал ему, что эта идея, собственно, не моя, а его, затем открывал второй том собрания сочинений Д. Фудзиямы, и Дим Димыч с удивлением соглашался… он любил соглашаться с учениками, мудрый автор «Человека людей» — писатель писателей и учитель учителей… вот такие у нас были встречи, такой стиль общения.

Но какого ответа он ждал от меня теперь?

— Вы преувеличиваете мои успехи, — сказал я. — Хотите, чтобы я раздулся и лопнул от гордости.

За ширмой кхекали, сморкались и скрипели пружинами, и длилось это довольно долго. Наконец РФ снова заговорил:

— Успехи, Максимушка. Правильное слово нашли. Мы с вами знакомы давно, но ведь писательством вы увлеклись совсем недавно, да? И за такой короткий срок добились невероятных успехов. Вы всегда добиваетесь результата, каков бы он ни был… Теперь понимаете, примеры чего я вам приводил? Ставя перед собой одну цель, вы поражаете совсем другую. Я не утверждаю, что эта вторая цель недостойна такого стрелка, как вы, она просто другая.

Кот на столе звучно зевнул и вдруг поднялся. Я помнил этого последнего из Малют еще молодым, еще по Ленинграду: тогда он был серо-голубым, но сейчас он был скорее серым, чем голубым. Постарел Малюта Шестой, располнел. Коты, к счастью, стареют быстрее хозяев. А когда коты-крысоловы начинают вдобавок толстеть, то прежде всего толстеют щеки и хвост. Он примерился и прыгнул, взлетев на самый верх стеллажа, и пошел себе по верхам полок, снисходительно поглядывая на происходящее.

— Малявушка… — сказал РФ. — Да. Так вот, вы стали литературным персонажем. Не обидитесь, если я дам портрет литературного персонажа Жилова?

— Погодите, только блокнот достану, — сказал я, не двигаясь.

— Жилов — человек действия. Старый космолаз, прошедший через многое, видевший смерть друзей, вернувшийся на Землю для того, чтобы что-то делать, а не наблюдать. На Земле ему пришлось научиться стрелять в людей. И теперь он умеет как никто другой постоять не только за себя, но и за идеалы, которые у него есть.

Я заставил себя засмеяться.

— Портрет прекрасен, — сказал я. — Жаль, что прототип несколько отличается от персонажа.

— Конечно, конечно — сказал РФ. — Вопрос в том, будет ли этот герой сидеть в кресле, когда каждая клеточка тела требует: вмешайся, включись, встань в ряды единомышленников. Служа своему идеалу, сможет ли он ограничить себя литературной работой?

— Нет, наверно, — сказал я.

— В том-то и дело.

— Мой идеал — счастье, — с отчаянием возразил я.

— Это и страшно…

Малюта добрался по верхним полкам до противоположного угла кабинета и растянулся там, свесив щеки вниз. Устроился он прямо на одной из книг, положенных плашмя. Это был здоровенный подарочный фолиант, в коже и золоте (названия не было видно), хранившийся отдельно от остальной библиотеки. Любимое место, надо полагать, лежбище зверя. Теперь кот видел не только меня, но и хозяина за ширмой, и ради этого, собственно, была им предпринята смена дислокации.

Дим Димыч сказал после паузы, тихо и безжизненно:

— Вы — сила, Максим.

Словно сургучом залили мой рот. Печатью бессилия. Говорить стало не о чем и незачем. Учитель боялся, что постаревший драчун Жилов раззудит плечо и пойдет махать кулаками, если обнаружит вокруг своего идеала толпу плохих парней. Он боялся, что Жилов не усидит в кресле, а значит непременно что-нибудь сломает, медведь этакий. Получается, в этом мире было что ломать? Получается, постройка, увиденная Учителем, была слишком хрупка и могла рухнуть от ветра, поднятого незваными защитниками?.. Он с ужасом ждал, что все опять развалится, как это уже бывало, бывало, бывало, а я, мальчик, просто не понимал, что с миром происходит. Я думал, у нас с ним один и тот же идеал. Я думал, Учитель болен, и нужно спасать его от абулии — от потери интереса к окружающему, от безволия. Никакой абулии у РФ в помине не было, напротив, его воли хватило бы на всех нас. Он не видел ничего хорошего в силе, как в злой, так и в доброй, как в чужой, так и в собственной, и потому лишил себя слова. Его слово было силой. И Дим Димыч не зря опасался на мой счет, он хорошо меня изучил.

Я что-то спросил, он что-то ответил — это не имело никакого значения. «Может быть, я не прав…» — изрек великий старец, а я даже не улыбнулся, осознав масштаб его кокетства. Впрочем, встреча мастера и ученика продолжалась, не мне было ее заканчивать. Личность некоего Жилова, внезапно оказавшегося главным персонажем беседы, была тактично оставлена в покое, говорили мы теперь о людях вообще. В новом мире нужен новый человек, заявил РФ. Но главный вопрос — как вырастить этого нового человека? — остается пока без решения. И я сказал ему, что его поиски в области иной психологии не имеют смысла, потому что человек с иной психологией — не совсем человек или не человек вовсе. Новый вид. Жуткий продукт науки евгеники. И в который раз РФ со мной согласился. Наивные мечтатели, сказал он, восклицают: «Какими вы будете?», устремляя взор в Будущее, тогда как ответ — вот он, рядом: точно такими же. А если нет, то придуманными. Но кем же тогда заполнится новый мир, откуда возьмется новый человек? Гипноизлучение и другие массовые технотронные воздействия — это насилие, а значит, устойчивого результата мы таким образом не получим. Воспитание? Оно в конечном счете то же насилие, только более изощренное, сродни тому, как с помощью тонких психотерапевтических приемов, в тех случаях, когда прямое внушение невозможно, управляют пациентами без их ведома. Так где же выход из тупика? По-моему, кто-то нашел выход, буднично сообщил мне РФ. Эти изобретатели живут здесь, в карликовой стране, затерянной среди мировых колоссов. Попробуем встать на их точку зрения. Если взять за аксиому, что вложить в человека новое нельзя даже с пеленок, потому что все в него уже вложено на уровне инстинктов и генов, в том числе и нравственность, тогда выход откроется сам собой. Изменению поддаются только рефлексы — в рамках уже заданной системы. Значит, нужно использовать в человеке человеческое, шкурное, а не придуманное кем-то. Нужно поставить его в ситуацию, когда ему ВЫГОДНО быть нравственным, ВЫГОДНО иметь правильное мировоззрение. Например, так: правильно мыслишь — будешь молодым и здоровым! Или так: хочешь жить долго — гони из своей души алчность и злобу! И получаешь награду в виде чуда. Не в следующей жизни, не на небесах, а прямо сейчас, сегодня, завтра. Ну, кто устоит против чуда, которое столь реально? Кто-то, конечно, устоит, особенно поначалу, однако не они определят результат селекционной работы. И когда чудо станет привычным, новый мир родится. Не для того ли затеяны здешние странности?

Вот так Дмитрий Дмитриевич понимал происходящее; впрочем, не об этом он собирался со мной говорить, совсем не об этом; ручеек его голоса, вытекавший сквозь створки ширмы, на глазах мелел, свинцовой тяжести фразы с трудом отделялись от тела…

— Не возвращайтесь туда, где вам было хорошо, Максимушка, — произнес он. — Теперь там все иначе, а значит — не для вас. Не продолжайте того, что начали другие. Там живет чужая душа, а значит успех снова ускользнет у вас из рук.

Громкость упала почти до нуля, словно батарейки иссякли.

— То намеренье, что долговечней души, душу погубит, — добавил он. — Так говорит один хороший человек, с которым вам придется познакомиться, хотите вы того или нет.

Кот спрыгнул с фолианта на стремянку. Затем, цепляясь за перекладины, зверь спустился на ковер и канул в глубинах дома. Аудиенция, похоже, подошла к концу. Я вытащил из карманов оба загадочных камня — очень осторожно, один за другим, — положил их на письменный стол хозяина, не издав ни единого звука, и только после этого поднялся со стула. Есть люди, более достойные, чем ты, твердил я себе, есть люди, которые знают ответ до того, как задан вопрос. И в карманах, и на душе значительно полегчало. Мысль оставить ЭТО в доме Учителя явилась мне в ту секунду, когда Дмитрий Дмитриевич впервые прошептал слово «чудо», и решение было принято уже в следующую секунду. Так будет лучше для всех, убеждал я себя… или я думал тогда о другом? О том, что профессиональные охотники, бегущие по моему следу, отлично знают мои повадки: им в голову не придет, что я способен цинично втянуть престарелого гения в наши мужские забавы; то есть лучшей «камеры хранения» на случай непредвиденных обстоятельств мне не сыскать…

Он ничего не заметил и ни о чем не спросил. Откуда ему было знать, что малодушный ученик только что сделал свой выбор? Он сказал мне на прощание:

— Я очень рад, Максимушка, что вы зашли. И вообще, правильно, что вы приехали. Не забудьте только отсюда уехать, хорошо?

Никакой трагичности. Сочувствие и усталость.

— А вы за это разрешите мне заглянуть под ковер? — нагло сказал я. Даже присел на корточки, готовясь выяснить наконец правду.

Дим Димыч ничуть не удивился, как будто с подобной просьбой к нему обращался каждый из гостей.

— Нет, — спокойно ответил он, — не разрешу.

Ширма так и осталась на месте: хозяин не счел необходимым показать мне себя. Перед тем, как удалиться, я приподнялся на цыпочки и посмотрел, что за книжку такую облюбовал Малюта Шестой в качестве лежанки. Это была поэма «Руслан и Людмила». А. С. Пушкин.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Лейтенант Шиллинг поджидал меня на улице. Он отогнул край зелено-красной форменной куртки — так, чтоб видна стала кобура на поясе. Куртка была надета прямо на майку, а майка вылезала из брюк, обтягивая круглый спелый животик. Очевидно, человека грубо выдернули из постели, не позволив досмотреть целебный сон. Не оттого ли был он столь суров? Он нацелил на меня свой страшный нос, демонстративно расстегнул кобуру и скучно произнес:

— Лицом к стене.

За прошедшие сутки мой лейтенант явно потерял интерес как к здоровому образу мыслей, так и к проблеме супружеской неверности. Я поискал взглядом стену. Возле ступенек, ведущих к дому РФ, не было стены, был только здоровенный почтовый ящик на тонком стебельке.

— А вы рано встаете, Руди, — сказал я полицейскому. — Или вы не ложились?

— Лицом к стене, — повторил лейтенант ровным голосом. — Давай, давай, без разговоров.

— Ваш начальник знает, чем вы сейчас заняты?

— Товарищ Дрда знает все и даже больше.

Я повернулся к морю задом, к Горе передом, положил руки на почтовый ящик со знаменитым вензелем, и милейший толстяк принялся меня досматривать. А также обнюхивать. Нос его работал наравне с руками. Наверно, очень глупо это выглядело на мирной, солнечной, еще не проснувшейся набережной. С моей же точки зрения это выглядело крайне непрофессионально: офицер был один, без компании, а я знал четыреста сравнительно безболезненных способов заставить наглеца осознать свою ошибку. Было искушение наломать дров, однако я покорно ждал, когда он закончит свою работу. Искушение было, а желания не было. Я спросил:

— Что вы ищете, лейтенант? У вашей супруги ночной колпак стащили?

Шиллинг стерпел. Тем более, ничего интересного на моем теле не нашлось. И даже в карманах — он, подлец, в карманы мои не забыл ручонки запустить!

— Мне кажется, вы сейчас что-то нарушаете, — высказал я предположение. — То ли закон, то ли гармонию вашего мира.

— Знали бы вы, без скольких законов могут обойтись люди, получившие приказ, — возразил он, отступая на шаг. — Гармонию нарушили не мы. И вам это известно как никому другому.

Я повернулся.

— Не будет ли последним ударом по гармонии, если вы объяснитесь?

Впервые лейтенант Шиллинг стал похож на полицейского — а может, он лишь вошел на минуту в роль?

— Одно шальное кибер-такси пыталось три часа назад протаранить ворота Забытого Убежища, — сказал он с нажимом.

— Протаранить Забытое Убежище? — изумился я. — Зачем?

— Вероятно, кто-то хотел проверить охранные системы, — еще поднажал Шиллинг. — Не думаю, чтобы они всерьез рассчитывали проникнуть в шахту.

— Охранные системы? — изумился я куда больше. — Да что там охранять-то?

Он пропустил мой вопрос мимо ушей и вбил последний гвоздь:

— В салоне кибер-такси полно отпечатков ваших пальцев. Отпечатки получены из архива Объединенного Реестра, так что ошибки нет. Может быть, это не я вам, а вы мне сумеете что-нибудь объяснить? На заднем сиденье машины — застывшая кровь, на которой ваши пальцы видны даже простым глазом.

Он целился в писателя Жилова отнюдь не простым глазом. Его взгляд бил на поражение, потому что кровь с отпечатками пальцев — это да, было серьезно. Какой же я неаккуратный, с запоздалым раскаянием подумал писатель Жилов, разве можно быть таким неаккуратным? Достойный ответ нашелся не сразу:

— Три часа назад? Э-э, товарищи, так у меня алиби. Готов принести справку, выданную Исполкомом ООН. Подпись мистера Шугарбуша для вас что-нибудь значит?

— Я примерно представляю, где вы были три часа назад, — сказал Шиллинг брезгливо. — Только это ничего не меняет.

— Вы допросили Арно? — обрадовался я. — Мальчик у вас?

— Что за Арно? — не понял он.

— Коридорный из «Виты».

— Зачем нам коридорный?

Так, подумал я, Арно они не знают. Но если мальчик не в полиции, то где он? Скверные новости…

Это были настолько скверные новости, что опять у меня разболелось в груди, и вдруг кончился воздух, и цветочница Кони Вардас укоризненно покачала головой, и я понял, что еще одной подобной тяжести моя треснувшая совесть не выдержит, каким бы атлетом не изображали меня местные скульпторши…

— Любопытно, кто подкинул идею начать именно с моих отпечатков? — бросил я в пространство.

— Это тем более ничего не меняет.

— Послушайте, Руди, — резко сказал я. — Вы тут все честные и гармоничные, но мне тоже нечего от людей скрывать. Около часу ночи я видел на Театральной площади такси со вскрытой панелью управления и даже осмотрел машину, потому что не выношу, когда над техникой издеваются. Если бы я понял, что на заднем сиденье кровь, я бы, конечно, вызвал полицию, но там темно было, а сам я… э-э… был не вполне трезв.

— Вы пили спиртное без нейтрализаторов? — быстро спросил он. — Где?

— Это также ничего не меняет.

— Не в гостях ли у ректора Академии?

— Какая чушь! Ректор — смертельно скучный трезвенник. Хотелось бы узнать о судьбе того идиота, который решил проверить Убежище на крепость. Он жив?

— Автомобиль управлялся дистанционно, — сказал Шиллинг. — Радиоуправляемый снаряд. Так что сегодня все остались живы… правда, день еще только начался…

Я вдруг сообразил:

— Значит, у меня под мышкой вы устройство дистанционного управления искали?

Он застегнул куртку, надежно спрятав живот в зелено-красном панцире, после чего объявил:

— Вы свободны.

— Вот как? — удивился я.

— Оснований подозревать, что вы лжете, у нас пока нет.

— Я уже семь лет как свободен, — возразил я и пошел по набережной, демонстрируя им всем свою расхлябанную спину.

Никто меня не задерживал, это было странно. Однако настоящая странность была в другом; я осознал это, лишь когда сделал несколько шагов. Что-то инородное появилось в одном из моих карманов. Что-то, не имеющее веса, неслышным шорохом отзывающееся на каждое движение, и если бы не режим нулевой готовности, сделавший из меня принцессу на горошине, ничего бы я, наверно, не почувствовал. В кармане лежал скомканный бумажный шарик. Ну и не смешно, подумал я, общупывая пальцами неожиданную находку. Потом я оглянулся — как бы с ленцой, просто так. Лейтенант Шиллинг неуклюже залезал в служебный «кузнечик» и весело покрикивал на пилота, который за шиворот втягивал его в кабину.

Вытаскивать и рассматривать, что там мне подбросили во время обыска, было нельзя: над землею, закрыв небо и солнце, нависали выцветшие глаза Эдгара Шугарбуша. Невозможно было забыться ни на секунду. Прогулявшись по набережной до турецких бань, я свернул на боковую улицу. Неброский «фиат-пластик» ждал меня там, где я его оставил, а в машине меня ждала Рэй, предусмотрительно затемнив окна. Я нырнул в раскрывшуюся дверцу и воскликнул:

— Н-но, милая!

Мы стартовали, как чемпионы авторалли, с визгом обогнули вертолетную площадку, и Подножье Горы осталось в прошлом. Если машина и вправду была оборудована системой квантового рассеивания, то орлы в зеленых галстуках должны были тревожно сорваться с насиженных мест, разыскивая упущенную добычу. Инородный предмет в кармане штанов тянул к себе, как магнит, но я решил пока повременить его вытаскивать. Все-таки мужчина тоже имеет право на личные тайны, даже в компании такой красотки.

Как выяснилось, пока я был в гостях, Рэй не теряла времени — успела вернуть себе прежний облик, превратившись из средних лет толстушки в стройное и опасно юное создание. Была она теперь в шортиках, в кислотной маечке и теннисных туфельках. Лакомый кусочек, а никакой вам не агент-вундеркинд, и уж тем более не агент-перебежчик. Царевна-лягушка.

Именно такой я и запомнил ее, увидев первый раз возле киоска «Твой шаркодер».

— Ты уверена, что они нас потеряли? — спросил я.

— А то, — произнесла моя царевна человечьим голосом.

Сброшенная ею кожа была аккуратно разложена на заднем сиденье; я старался не оглядываться, потому что зрелище было не из приятных. Словно труп мы везли — сморщенную, остывшую, высосанную человеческую оболочку, бывшую совсем недавно симпатичной фрау Балинской. Этот жутковатый маскировочный комплект так и назывался — «оболочка». А труп старушки с седыми кудрями (незабвенная «мама»), очевидно, прятался в багажнике. Фильм ужасов. Уникальные были комплекты, если даже Эдгар с его спецами не распознали обман. И за волосы, помнится, ее дергали, и за голый бюст хватали. Принцессе оставалось только подправлять цвет глаз, навешивать на себя бусы и браслеты, чтобы полимерные стыки в глаза не бросались — и хоть в постель к Иванушке-дурачку, то бишь ко мне. «Оболочки», вероятно, были незнакомы Службе Контроля. Откуда такое техническое могущество у беглого агента? Добавим в список аппаратуру контр-слежения, «зонтики», фотохромное программирование (я вспомнил записку, привязанную к рукоятке моего чемодана)… Да и сама девочка была не промах! Начиная с нашей второй встречи на пляже, она не переставала меня удивлять, ибо это прелестное дитя все умело. Незаурядное актерское мастерство, умение изменять голос и прикус. Плюс ко всему — владение боевой суггестией… Я потрогал руку, которую вчера проткнули спицей: ранки, само собой, оставались на месте, однако боли так и не было. Не было мне больно, и все тут. Чему только их не учат в нынешних разведшколах!

До Академии домчались за несколько минут, здесь было недалеко. Рэй одним движением поставила машину на стоянку, втиснувшись между фургоном и мотоциклом, и сказала:

— Приехали, вылезай.

— Давеча твой папа у меня на плече плакался, — сообщил я. — Это правда, что ты в четырнадцать лет была беременна?

— Была, — ответила она, нахмурившись.

— Инна просил передать, что твой сын сбежал из интерната.

— Я знаю.

— Может, ты сама это дело и организовала?

— Может.

Она сняла с крючка дамскую плетеную сумочку, и мы вылезли. Вернее, она вылезла, а я слегка задержался. Я вынул наконец из кармана бумажный комок и расправил его на колене. На чистом бланке бухгалтерской ведомости было наискось, печатными буквами написано: «ОНИ РЕШИЛИ ТЕБЯ УБИТЬ».

— Что там? — наклонилась Рэй к окошку.

— Любовная записка, — сказал я, снова комкая бумажку в кулаке. — Не обращай внимания, с поклонницами я сам разберусь.

— Отстреливаться надо, — проворчала она.

Любовная записка… Без использования гелиочувствительных чернил — единственное утешение. Просто и без затей. Сначала Жилова хотели похитить, а теперь планы изменились. Жилов потерял свое значение. Обидно за него, все-таки известный человек. Или это провокация? Чья воля направила исполнительного лейтенанта Шиллинга к дому РФ, чья рука испачкала бухгалтерский бланк?

На площади перед главными воротами было довольно много транспорта: автомобили, автобусы, мотоциклы, вертолеты, но особенно много велосипедов. Несмотря на ранний час, жизнь в Академии, как видно, кипела. Народ не спал. И в голове моей кипело. Оставим в покое неизвестного автора записки, зайдем с другого фланга: кто, собственно, решил покончить с писателем Жиловым? (Если, конечно, написанное — правда.) Кто они — эти страшные «они», так ли очевиден ответ на этот вопрос?

Я посмотрел сквозь стекло на Рэй, тщетно борясь с приступом паранойи. Моя царевна повесила плетеную сумочку себе на плечо; она терпеливо ждала меня, старика. Я выбрался на свежий воздух, наблюдая за ней, и она что-то почувствовала, ответила мне взглядом.

— Ты ведь у нас тоже в некотором роде Инна, — продолжил я светский разговор. — Псевдоним в честь папы? Или, наоборот, в пику папе?

— Пошли, — хмуро сказала она, включив сторожевую систему своего «фиата». И мы пошли.

— Кто кому пики ставит, — сказала Рэй, помолчав. — Он целую интригу провернул, когда отдавал Лорика в интернат. Знаешь, как теперь зовут мать моего сына? Согласно документам — Инна Ведовато. Дедушка записал себя вместо меня, чокнутый извращенец!

— Ну уж, извращенец, — неодобрительно сказал я ей. — А ты, стало быть, сделаешь так, что мамой Лорика станет пышнотелая Инна Балинская. Сочувствую вам всем. Лично мне кажется, что мама Рэйчел подходит больше.

Она вытащила из сумочки магнитную карту:

— Держи пропуск.

— Ого, — восхитился я, — тут пропускной режим?

— Так точно, — сказала она, — со вчерашнего дня. Тебя оформили, как командировочного.

— Командировочным я тоже сочувствую, — вздохнул я. — Скучно им здесь.

— Тебе смешно, — вдруг рассердилась Рэй, — а у меня отец — бешеный, тупой солдафон.

Я погладил ее по загривку, по вставшей дыбом шерсти.

— Он жестоко раскаивается, дитя мое. Зато ты, по-моему, просто кукушка. Подбросить птенца кому-нибудь в гнездо, чтобы спокойно порхать по лесу — это, конечно, не тупо…

Очнулся я на газоне. Рэй протягивала мне руку, помогая подняться; она улыбалась, у нее опять было хорошее настроение. Попался, как школяр, с досадой подумал я. Обыкновеннейший бросок через бедро, классика, самое первое действие, с какого юные спортсмены начинают осваивать любой вид борьбы. Бросок был выполнен чисто, с отменно высокой амплитудой: если бы не защитный рефлекс, то своротил бы я своими ножищами, красиво взлетевшими к небу, информационный куб со схемой парка.

— Вам следует быть учтивее с дамой, сеньор, — назидательно произнесла девчонка.

— Так то с дамой, — прокряхтел я, отряхиваясь. — Бешенство, по-моему, ваша фамильная черта. Это не комплимент.

Вход был уже рядом. На фронтоне облицованного мрамором портала горела серебром надпись: «Южно-европейская академия точного знания». Портал был прямоугольным, с колоннами, а внутри были установлены турникеты, возле которых дежурил молодой парень. Белая с золотом форменная рубашка и зеленые форменные брюки выдавали в нем принадлежность к Службе Границ, и был этот пограничник мне знаком: не кто иной как он обыскивал вчерашним утром мой багаж в поисках контрабандной водки. За плечами его зачем-то висел, трудно согласуясь с остальным нарядом, небольшой плоский рюкзачок. Парень бесстрастно наблюдал за нами, никак не выдавая своего отношения к увиденной сценке.

— Досматривать нас будете? — кротко спросил я. — Если да, начинайте с нее. — Я показал на Рэй. В маечке она смачно смотрелась.

— Вы шутите, — констатировал пограничник, не улыбаясь. — Я вижу, у вас даже пропуск есть, товарищ Жилов, хотя вас бы и так пустили. Для людей с чувством юмора у нас зеленый коридор.

— В нарушение порядка? — ужаснулся я. — Что вы такое говорите!

Мы прошли сквозь турникеты, отметив магнитные карты в регистрирующем устройстве. Из большой, трехметровой высоты палатки, развернутой возле портала, нам навстречу выскочил Анджей Пшеховски. Вдали от своей необъятной Татьяны он казался настоящим мужчиной. Был он в рабочем комбинезоне, а на спине его сидела на плотных лямках точно такая же, как у пограничника, заплечная сумка.

— Ну, и где ваш знаменитый холм? — капризно воскликнул я. — Не вижу никакого холма.

— Пше проше, не могу подать тебе руку, — поднял Анджей испачканные в смазке конечности. — Холм — сразу за административным корпусом, шагай себе по дорожке… — Он посмотрел на Рэй и слегка поклонился. — Хотя, по-моему, ты и без моих советов справишься.

— Долго не болтайте, мальчики, — пропела она и медленно пошла вперед.

Я заговорщически спросил:

— Ты ее знаешь?

— Ее знает ректор, — неохотно ответил Анджей. — Думаю, в электродинамической лаборатории тоже хорошо знают. Моя лаборатория, если ты помнишь, оборонными темами не занимается.

Недоверие — профессиональная болезнь оперативников, тяжко жить с этой опухолью в голове: удаляешь — вырастает снова. Не сходи с ума, классик, зло сказал я себе. «Они» — это «они», а мы — это мы. И все! Точка… Рэй, не оглядываясь, игриво махнула нам пальчиками.

— Я вижу, у вас тут строгости, — похвалил я. — Осадное положение.

— Ерунда, практически всех пускаем. Горожане проходят на территорию свободно, а туристам пропуск получить — раз плюнуть.

— Вы умеете отличать одних от других? — удивился я. — Может, вы и документам верите, которые вам предъявляют?

Какая наивность, подумал я. Узнаю своих уродцев. Подумал я также о маскировочных оболочках, оставшихся в автомобиле: чем, хотелось бы знать, местные вояки смогут ответить на подобные фокусы? Анджей растерянно поморгал.

— Ты зря беспокоишься, Макс, — напряженным голосом сказал он, — новички у нас хорошо проверяются. И вообще, проверяются все, кто нам не знаком.

— Что значит «не знаком»? — не понял я.

Он улыбнулся.

— Видишь того студента? — Анджей глазами показал на моего пограничника, несущего вахту возле турникетов. — Это заочник. Феноменальная личность! Помнит в лицо и по именам всех жителей города, все двести тысяч, а также три сотни тысяч туристов, имеющих гостевые карты. Просто так мимо него не пройдешь, серьезный молодой человек.

— Давайте ему побольше рыбы и творога, — посоветовал я. — Ты-то сам чем занят?

— Монтируем резерв, — виновато объяснил он, — заодно тестируем контрольный комплекс. Я бы с радостью побродил тут с тобой, но…

Но они и впрямь готовились к осаде, как бы ни убеждали своих гостей в обратном. По траве змеились кабели, сходясь к палаткам с аппаратурой; два других точно таких же шатра виднелись метрах в трехстах отсюда — по разные стороны от главного входа. Ограда опоясывала весь парк и была составлена из прозрачных экранов два на три метра, закрепленных на стойках причудливого профиля. Не знаю, как вчера, а сегодня на каждом из этих звеньев был заботливо выведен номер: начиная с цифры «1» (слева от арки), и заканчивая «2018» (справа). На стеклянных экранах была нанесена по краю тонкая, серебрящаяся на солнце металлическая полоса; в землю были врыты столбы неясного назначения, в парке расставлены мобильные мачты антенн, приготовлены баллоны на тележках; таким образом, мирное ограждение, служившее по большей части украшением Точного Знания, превратилось в надежный периметр, контролируемый в любой точке, и все это мало походило на учебную тревогу. Вдоль периметра курсировали озабоченные сотрудники, каждый с компактным рюкзачком на плечах — забавно это выглядело, так малыши на прогулке носят специальные мешочки за спиной, в которых помещается совок для песочницы и носовой платок.

— С радостью бы, но… — беспомощно повторил Анджей, состроил зверскую гримасу и пошел, горбясь, к палатке.

Я догнал Рэй.

— Кое-кто не дал мне договорить, — напомнил я, морально готовый в любую секунду снова оказаться на земле. Впрочем, теперь мы еще посмотрим, кто кого. Моя рука как бы сама собой легла девочке на плечо: она изучила внимательным взглядом эту мою руку, а я ждал, я всем сердцем хотел очередной хулиганской выходки… однако ничего не случилось.

— Нельзя грубить старикам, — продолжал я, потирая ушибленный бок. — Тоже мне, сосуд невинности, достойное дитя своего папаши. У Инны, по слухам, с твоими дедушкой и бабушкой был один сплошной конфликт, который, как я вижу, выродился в конфликт с собственной дочерью. А мне вот любопытно: какое будущее ты хотела бы для его внука?

— Чтоб был подальше от людей, — ответила она, не задумываясь.

— Сделаем. — Я засмеялся.

Рэй остановилась и странно посмотрела на меня.

— Не забудь, ты обещал.

Мы двинулись дальше. Разговор неожиданно оказался серьезным; что ж, тем лучше. Я осведомился:

— Ты веришь, что есть на свете машинка, которая изменяет реальность уже не в твоей голове, а вокруг тебя?

— Метажмурь, — она усмехнулась. — Суперблокада. Единственная и настоящая игрушка Эдгара Шугарбуша. Он так печется о чистоте человеческой истории, что хочешь не хочешь, а задумаешься, зачем ему эта штука нужна на самом деле.

— Я спросил не про Эдгара Шугарбуша, — терпеливо сказал я. — Давай не будем терять смысл.

— Давай, — энергично откликнулась Рэй. — Мне тоже не нравится словечко «суперблокада» Совершенная бессмыслица, вроде «супермена». Возьмем, к примеру, Жилова, который вот уже сутки ведет себя аккурат как супермен, и все-то у него при этом получается. Хотя отродясь он таким не был! И вообще, сам он всей душой ненавидит таких жлобов и хамов, мы-то с вами это хорошо знаем. Где здесь смысл?

Смысла не было. Меня на миг повело — как давеча на пляже. Потому что я давно уже думал о том, о чем сейчас услышал, потому что дурацкое чувство сделанности, фальшивой яркости вчерашних дня и ночи, становилось с каждым часом все болезненнее.

— Мне кажется, Максюша, кто-то сильно захотел увидеть тебя таким, — ответила ведьмочка на свой же вопрос. — А тебе как кажется?

— Так вот для чего понадобилась комедия на пляже! — сообразил я. — Для того, чтобы сейчас сказать мне все это. Вы пытаетесь свести меня с ума, синьорина?

— Почему комедия? Рука болит, нет? Так что думай.

— Думать — тяжелая работа, — пожаловался я. — Мы ведь не про мою руку говорим. Про жмурь. Думать и говорить про жмурь — каторжный труд. В «Кругах рая» я уже высказался по этому поводу до конца, и вдруг появляешься ты, чтобы посеять в моей голове новый сорняк. На взморье, во время нашего бредового разговора, разве не снимали вы с меня рефлексограмму? Разве не для того возник жуткий образ заброшенного дома, из которого я так и не смог вылезти, чтобы проконтролировать в этот момент мои нейрохимические процессы? Я понимаю, вам нужно было знать, полностью ли отпустил меня психоблокатор. Но все-таки интересно: какой датчик ты ввела мне при помощи спицы?

— Блеск! — восхитилась она. — Абсурд пожирает своих детей.

— Тест, надеюсь, пройден?

— Тест? Удобная версия. У тебя хорошая психологическая защита, Максюша.

— Если на взморье был не тест, то что? — разозлился я.

Рэй, прищурившись, посмотрела на небо.

— Абсурд — это форма доказательства, — неторопливо произнесла она. — Это способ заставить человека взглянуть на все иначе, в том числе на что-нибудь действительно важное. А что для Жилова в этом мире важнее жмури? Жилов столько слов, пардон, затупил, чтобы счистить с мира коросту благодушия. Если вдруг выяснится, что причину наших бед он перепутал со следствием, как ему, горемыке, перестроиться?

— Абсурд крепчал, — объявил я. — Глупо врете. Крутитесь, как змея на сковородке, позор.

Она невозмутимо продолжила:

— Согласно придуманной тобой легенде, жмурь распространилась благодаря неудержимой тяге людей увидеть свои фантазии воплощенными в жизнь. Человек, каким бы ничтожным он ни был, желает быть творцом — и в этом, по-твоему, главная наша беда, это самое уязвимое наше место. А теперь перевернем твою мысль, как песочные часы. Даже если жмурь была изобретена конкретным человеком, а не возникла из ничего, даже если ее широкому распространению поспособствовали банды менял, все равно изначально был кто-то, кто захотел, чтобы эта штука появилась и широко распространилась. Сначала было чье-то желание, а только потом началось движение, представляющее собой цепочку случайных событий. По такому закону все в мире и движется, к твоему сведению. Кем нужно быть, чтобы любое твое желание исполнялось?

— Супругой председателя земельного Совета? — подсказал я.

— Творцом, — возразила она. — Вот мы и вернулись к началу.

Смеяться? Плакать? Я вовсе не был уверен, что мне врут; абсурд крепчал — единственно в этом я был уверен. Поэтому спросил напрямик:

— Кто откопал сокровище на астероиде?

— И первую, и вторую Букву нашел тот, кого ты знаешь гораздо лучше меня. Доставил находку на Землю другой человек.

— Что значит — и первую, и вторую?! — возмутился я. — Разве один из артефактов уже не был на Земле?

— Оба были на астероиде, — сказала Рэй.

— Тогда как здесь оказался «Новый Теотиуакан» с его плазменными сгущателями?

— «Новый Теотиуакан», насколько мне известно, это парочка сумасшедших, вовлекших в свое безумие несколько наемников. Несчастные люди. Все они перепутали свою и чужую реальность.

Я подумал и спросил:

— На каком из астероидов?

— Тебе название? — усмехнулась она. — Элементы орбиты и регистрационный номер? Лететь туда собрался?

— Это мысль, — сказал я.

— Третьей Буквы, из-за которой весь сыр-бор, там нет. Если б было так просто.

— Ах, вот в чем дело. Буква под номером три.

— Да, все дело в ней.

— Твой Покойник, надеюсь, знает, где искать третью?

— Никогда не спрашивала.

— А при чем здесь жмурь?

— Совершенно ни при чем. — Рэй ускорила шаг. — Вот, кстати, и холм, добро пожаловать.

— Это — холм? — сказал я, потрясенный.

Мы пришли. Обогнув административный корпус, мы оказались на просторной, яркой лужайке, к которой стекались аллеи и дорожки парка. Прямо за деревьями прятался кампус (ряды двухэтажных домиков), по левую руку располагались учебные и лабораторные корпуса, доходившие до самых Райских Кущ (это тоже всего лишь парк — центральный городской), а справа, метрах в двухстах, громоздились руины древнего Замка Колдуна, поставленного еще Конрадом де Молина.

Холм был в центре. Во всяком случае, ничего другого, похожего на холм, поблизости не наблюдалось. Словно кучу мусора сволокли на лужайке — огромную кучу мусора высотой в половину мачты, на которой каждое утро поднимали флаг Академии, — а потом залили ее стеклом, чтобы была она праздничной и гигиеничной, чтобы сверкала на солнце и радовала глаз паломника. Люди лазили по склонам этой пирамиды, сидели у подножия, лежали на траве, бесцельно слонялись вокруг; паломников было много.

— Погуляй тут, — распорядилась Рэй. — Никуда не уходи.

— А ты? — спросил я.

— Надо предупредить Милу, иначе тебя не пустят.

— Куда не пустят?

— В музей.

В какой музей? Время вопросов закончилось: ведьма исчезла, как туман поутру. Тогда я приблизился к странному сооружению, чтобы рассмотреть его в подробностях. Стеклянная масса уходила вверх ступеньками-ярусами, а внутри, в прозрачных толщах, были похоронены вещи. Ковры, свернутые в трубку. Подушечки с рюшами и воланами. Репродукции в массивных багетах, модные когда-то семирожковые люстры, и еще хрусталь, смесители, тоноры, видеоприемники, и еще теннисные ракетки, галстуки, трости… Специфический подбор вещей. Надо полагать, это и вправду был мусор. Хлам особого рода, который загромождает не столько дом, сколько сердце.

Вершину холма венчал большой фикус в кадке.

Я смотрел на этот фикус и умилялся. Гражданская война закончилась, думал я, и люди пришли сюда, пришли ожесточенные и потерянные, чтобы выбросить прошлую жизнь на свалку, люди становились в очередь, тянулись нескончаемой вереницей, чтобы швырнуть в общую могилу трупы несбывшихся надежд, и возвращались домой — просветленные, с пустыми руками… и взлетал к небу огонь погребального костра, и восторженно ревела толпа… нет, не так было, никаких костров или толп! Люди шли семьями, с флажками и шариками в петлицах, торжествуя и гордясь собой, и каких только чудовищ не несли победители в своих руках! Чудовища были узнаны, изобличены, больше не опасны, они молили о сострадании и напоминали о совместном счастье, ведь жизнь их питалась тем искренним обожанием, которое люди всегда к ним испытывали, но Памятник Великой Победы тоже нуждался в обожании… и массовая жертва была принесена, потому что торжествующая гордость всегда оказывается сильнее благодарности, сострадания и здравого смысла… Прекрати насмехаться! — сделал я себе замечание. Братская могила для вещей — всего лишь символ. Человек перестал быть зависимым. Это — символ освобождения.

Или человек просто сменил один вид зависимости на другой?

— …Я знаю, что ипохондрия не лечится, — с яростным напором произнесли у меня за спиной. — Я хочу знать, как ее лечить?..

Наверное, стеклянный холм возник вскоре после моего отъезда; хорошо помню, что здесь была здоровущая воронка, которую уже при мне превращали в котлован — собирались строить экспериментальную станцию космической связи. Более того, эта чудесная поляна вся целиком была изуродована во время боев. (Как, впрочем, и значительная часть территории Академии, и примыкающие к ней Райские Кущи с их знаменитой телебашней). Помнится, тогда Академию только-только начинали восстанавливать, и начали, как видно, с того, что вместо станции космической связи организовали пирамиду с фикусом… Сейчас поляна, ясное дело, была обжитой и благоустроенной: фонтанчики для питья, беседки для занятий, искусственный грот с туалетом, декоративный водоем в форме сердечка. Я даже приметил будочку воздухозаборника, торчащую из травы по ту сторону кольцевой аллеи и выполненную в виде избушки гнома. У них тут что, удивился я, бомбоубежище есть? Восстановлено со времен Большого Страха?

Над тумбой пищевого автомата склонялся знакомый мне командировочный, с которым мы имели ночью поучительную беседу. Идейный противник женщин, переставших вдруг продаваться — был он голый по пояс, кряжистый, лоснящийся… Его-то каким ветром сюда занесло?! Этот тип запихивал обеими руками себе в рот фруктовое желе и поглядывал на меня любопытными поросячьими глазками. Я приветственно приподнял кепочку, и он тут же сменил позу, выставив мне навстречу квадратные ягодицы. Ну что ж, здесь никто никому не навязывается. Я медленно побрел вдоль подножия холма, с наслаждением улыбаясь всем вокруг, и все вокруг улыбались мне; настроение оставалось прекрасным; и странные разговоры, в которых мне не было места, обтекали меня, как вода старую корягу…

— Я объясню, что такое покаяние, если ты до сих пор не включаешься! Покаяние — это так. Во-первых, попроси прощения. Во-вторых, сам прости. И в третьих, в главных, попроси прощения у Бога.

— Ты думаешь, это поможет мне от бессонницы?

— Покаяние — не лекарство, а дверь. Прежде чем ждать помощи, сначала надо войти.

— Не знаю, не знаю. Дверей много. Сыроядение дает прекрасные результаты, но не отказываемся же мы на этом основании от голодания?

— Кстати, ошибки в выборе питания могут привести даже к слепоте.

— А правда, что узкое белье очень вредно для глаз?

…Люди отдыхали. Кто-то, сидя на траве, делал себе массаж — ступней ног, головы, кистей рук, — кто-то сосредоточенно, по-обезьяньи выискивал на теле соседа активные точки и воздействовал на них большим пальцем — словно клопов давил. Многие ходили или сидели с пиратскими повязками на одном глазу. («Кто это, корсары? — озадаченно спросил я у дамы в сарафане. «Нет, вампиры, — ответила она, кокетливо поглаживая лямочки. «А зачем повязки?» — «Зрение обостряют».) Я все-таки ожидал чего-то другого. Я полагал обнаружить здесь групповые медитации, отправление неведомых мне ритуалов, хоровое пение мантр и шаманские пляски. Или, скажем, здесь мог быть психологический практикум для алчных и агрессивных, или, того лучше, начальная школа здоровья, где прополаскивали мозги всем новичкам. А тут, оказывается, просто проводили время. Это было место, где общались, набирались энергии и оттачивали зрение…

— «Сладок свет, и приятно для глаз видеть солнце», — говорила девушка в блузе-распашонке. — Это, между прочим, из Библии. Так что смотреть на солнце — полезно! Причина солнцебоязни чисто психологическая. Надо только уметь это правильно делать, и не будет никакой депрессии, уйдет напряжение, появится живость и блеск в глазах…

Ее слушали.

— Выздоровление — это как включение, — говорила девушка в белоснежной хáечке. — Что-то должно щелкнуть в голове. Щелк — и ты здоров, хотя секунду назад был еще болен…

Слушатели старательно включались.

— Все дерьмо, кроме мочи! — кричал мужчина в бриджах. — Я понял это, товарищи, перейдя на интенсивные формы уринотерапии.

Кругом смеялись…

Итак, человек сменил один вид зависимости на другой, весело думал я. И нет, наверное, в этом ничего страшного, скорее наоборот… Но ведь любая медсестра знает, что для человека существует только один вид зависимости — нейрохимическая. Все остальное — наша безответственность или безволие. Более всего на свете человек зависит от равновесия в его нервной системе, которое поддерживается фантастическим коктейлем веществ, гуляющих между нервными клетками. Равновесие это на беду хрупкое, нарушаемое чем угодно: таблеткой, излучением, словом. Особенно успешно гомеостазис нарушается, когда мы хотим сделать, как лучше. В начале века был проведен эксперимент: крыс помещали в специальную среду, в которой продолжительность жизни клетки значительно увеличивалась. В результате крысы жили четыре-пять лет вместо обычных двух с половиной! Но при этом они большую часть своего фантастически долгого бытия спали. Они мало ели, неохотно двигались, редко давали потомство. За все надо платить, и за долголетие крысы заплатили несостоявшейся жизнью. Эксперимент был повторен в Японии — уже на добровольцах из числа людей (когда это выплыло, скандал случился на всю планету; исполнителей потом судили). Последствия оказались иными: кто-то из подопытных, как и зверье, впал в спячку, но большинство сошло с ума. Психоз в различных формах — такова была человеческая реакция на долголетие. Опыты, конечно, свернули, и психическое состояние пострадавших в конце концов пришло в норму, однако некоторая общность в судьбе крыс и людей показала, что насильственное продление жизни прежде всего ломало личность… А какую цену готовились заплатить за вечную молодость в этом городе?

Звонкая, оглупляющая радость по утрам, абсолютно ничем не мотивированная — это, знаете ли, симптом. Эйфория — вовсе не дар богов, а всего лишь нарушение психических функций…

Речь шла именно о решительном и бесповоротном замедлении старения — я склонен был верить Оленину. И всем намекам, стыдливым ухмылкам в кулак я также склонен был верить. Люди здесь стали другими — и те, У КОГО ПОЛУЧИЛОСЬ, и даже те, у кого пока нет. Вечная молодость поцеловала в морщинистый лоб их всех. И возникновение на этой земле культа сна вполне подтверждало, что мыслю я в правильном направлении. Сон, якобы творящий чудеса… Почему, впрочем, якобы? Вещества, тормозящие старение, вырабатываются в организме человека ночью, во сне — как реакция на отсутствие света. Занимается этим расположенная в мозге шишковидная железа, которую еще именуют «эпифизом». Эпифиз — целая фабрика по производству волшебных биорегуляторов. Взять, например, мелатонин: гормон, обладающий удивительными свойствами (нейтрализует яды, способствует рассасыванию опухолей, заставляет расти тимус — железу, отвечающую за иммунитет). Или эпиталамин — еще более фантастическое вещество… однако не это важно. Их много, подобных веществ. Все ли они нам известны и все ли их действия изучены? Почему бы не допустить существование в организме внутренних соков, которые корректируют обменные процессы таким образом, что фаза сна остается вне старения? Почему бы не допустить, что железы внутренней секреции могут и сами полностью нейтрализовать свободные радикалы, накапливающиеся в клетках, стоит только направить процессы в нужном направлении? После пробуждения, сказал Оленин, эффект долго сохраняется. Эффект чего? Оленины нам не авторитет, но, предположим, нашлось-таки средство, побуждающее мозг синтезировать композицию веществ, в просторечье называемую эликсиром жизни…

Деньги под подушкой. Смешно. Деньги, которые больше, чем деньги. Животворящая сила, исчезающая, едва пересекаешь границу… Понятно, почему у Покойника земля под ногами горит. Что там внеземное сокровище, которое при близком рассмотрении может оказаться не полезнее платка фокусника! Большие и мелкие боссы желают приносить человечеству пользу, причем, вечно. Омолодиться — и снова за работу. Посему к товарищу Покойнику есть настоящий вопрос: как сделать, чтобы целительными снами мог наслаждаться любой уважаемый, солидный человек? Независимо от того, пытается ли он мыслить по-новому и мыслит ли он вообще. Что за честь такая юродивым, которые носятся со своим покаянием и тем счастливы!

— Его что, разве можно убить? — услышал я и остановился.

Вполголоса переговаривались два юных существа, одно с косынкой на шее, другое с шарфиком. В парке вообще было потрясающе много аппетитных юных существ.

— Не знаю, так говорят. Его здесь давно не видели.

— А это тогда кто?

— Это главврач амбулатории. Говорят, его друг.

Я посмотрел туда, куда смотрели они. Они, впрочем, уже смотрели на меня, многообещающе улыбаясь; жаль, но я был сегодня занят. А героем шепотка, похоже, был старик, который расположился почти на самой вершине холма, в тени от фикуса. Друг кого-то, кого нельзя убить. Хм. Рядом со стариком красиво сидела девушка в прозрачном шазюбле.

Человечек в моей голове потянулся и язвительно напомнил, что мы, вольные наблюдатели, мы люди без комплексов. Капля информации, растворенная в чужом бокале, стоит того, чтобы получить содержимое бокала в лицо — так нас учили, — и тогда я шагнул на ступеньки холма и пошел к вершине, спрятав правила хорошего тона в карман. О чем мог говорить врач с хорошенькой пациенткой — в самом здоровом месте самого здорового из городов? В центре, можно сказать, мировых линий?

Врач читал стихи:

…Мое признанье не сочти хвастливым.

Я понял жизни смысл, испив и желчь ее и сладость.

Жить, быть счастливым самому — лишь радость,

А счастье — это делать мир счастливым…

Он закончил. Я спросил:

— Ваши?

И он сразу встал. Коренастый старик невысокого роста, с прической не длиннее моей. На нем была рубашка с закатанными рукавами, заправленная в брюки, а брюки были затянуты ремнем так туго, что, казалось, он хочет рассечь себя на две половинки, верхнюю и нижнюю. По-моему, он был единственный в парке, кто носил брюки с ремнем. Обут он был в поношенные босоножки со стоптанными задниками. Главврач, одним словом. Он встал, а девушка в прозрачном шазюбле осталась сидеть, покачивая на пальцах ноги снятую туфельку.

— Здравствуйте, — сказал он очень радушно. — Подсаживайтесь.

Занятный у него был акцент. Очевидно, местный язык не являлся для него родным, как и для меня. А какой был родным?

— Простите, я случайно услышал, как вы читаете, — виновато сказал я. — Не мог не остановиться.

Мы присели на прозрачную ступеньку, упругую и прохладную. Прямо под нашими ногами застыл в стеклянной пустоте, прощально взмахнув оборванным шнуром, торшер в виде арапа, держащего баскетбольный мяч.

— Вот это ваше последнее четверостишие… — продолжал я. — Страшно, что умные люди до сих пор так думают. Господи, храни нас от людей, которые не только хотят делать мир счастливым, но и знают, как! Страшнее всего, когда эти люди засучивают рукава.

Старик осмотрел свои оголенные руки и усмехнулся.

— Это, наверное, странно, но я думаю так же, — сказал он, опустив взгляд. — Плохие стихи, забудем про них. Если стихи понимаются только в социально-утопическом ключе, значит они плохие. Вы спрашивали, кто автор? Я, — закончил он смущенно.

— Почему, стихи мне понравились, — подбодрил я его. — А как их понимает автор?

— Спасибо вам. Мне кажется, мы с вами вкладываем в слова «мир», «счастье», «радость», что-то разное, — уклончиво ответил он.

— Давайте определимся, — весело предложил я. — Один мудрый человек написал, что радостей в жизни только три — Процесс, Результат и Признание…

— Фудзияма, — вдруг произнесла девушка, сладко щурясь на солнце. — Диалектическая триада. Классика.

— Вы читали? Чудесно. Этот же автор, кстати, то ли дополнил, то ли опроверг сам себя, заявив однажды, что на самом деле в жизни есть две радости: получать и отдавать, причем, одно без другого не имеет смысла. Мы получаем, чтобы отдать, и отдаем, чтобы получить.

— А вы сам что по этому поводу думаете? — улыбнулся старик.

Я сказал:

— Вообще, если взглянуть шире, ты испытываешь радость, только когда следуешь свойственным именно тебе инстинктам. У кого-то доминируют инстинкты самосохранения и продолжения рода, у кого-то — инстинкт исследования, инстинкт свободы, инстинкт альтруизма… и так далее. Так вот, разве нет во всем этом и счастья тоже? Почему вы противопоставляете одно другому? В конце концов, и счастье, и радость — всего лишь ощущения, положительные эмоции.

— Не совсем так, — сказал он мягко. — Множество — путь к единому. Цепи Кармы созданы из одного металла, сети Майи сплетены из одной нити, а океан Сансары исполнен одной влаги. Если есть жизнь, в ней есть всё, в том числе счастье. И в счастье есть всё: и радость, и здоровье, и отчаяние, и болезнь. Когда я слышу, что Мир создан Богом, я внутренне улыбаюсь невежде… Бог ничего не создавал — Он и есть Мир. И каждый из нас, и все мы — Бог. Познать это так же сложно, как рыбе в океане понять, что она родилась из океана, живет в океане и умрет в океане, став им. Мир наш — мир восприятия Бога. Ну а если мы действуем: телесно, чувственно или мысленно, — мы обособляемся от Бога, причем, не действием, а результатом, итогом, выводом. Пытаясь подражать Богу, мы плодим уродцев в виде религий и научных доктрин. Для описания Божественности мира — мира болезней и здоровья, — существует состояние равновесия усилий и результата, и это состояние должно быть сознательным. Своеобразная точка перелома.

— Сети Майи — это что-то из индейских культур? — спросил я, чтобы хоть что-то спросить.

— Скорее из индийских. Майя в переводе с санскрита — реальность.

— Бывают же совпадения, — сказал я. — Честно говоря, доктор, в такие дебри я углубляться не рассчитывал.

— Доктор выступает против частных подходов к буддизму, — сообщила девушка непонятно кому. — И правильно делает.

Старик с нежностью дернул ее за сочное розовое ушко. Она потерлась щекой о его руку.

— Я поясню свою мысль, — сказал он мне. — Радость — это стабильность, продукт неизменности, прочности чего-то хорошего. Это линия, дуга. Ни результат, ни признание не появляются внезапно. А счастье — это миг, кризис, излом жизненно важных изменений. Это точка. Например, вы тридцать три года заболевали, пусть даже работали над своим выздоровлением, верили в выздоровление, но все-таки считали себя больным. И однажды в какую-то счастливую секунду осознали, что выздоравливаете. Это — точка равновесия. А здоровье — просто когда нет ни пути к болезни, ни пути к здоровью.

— Почему тридцать три года? — Я искренне удивился.

— Ну, тридцать четыре. На линии — бесконечное число точек. Хотя, зачем спорить, давайте снова спросим у Ружены. Ружена, что такое, по-вашему, счастье?

Девушка откинулась на локтях, скучая.

— Это только слово, — послала она в пространство. — Счастье — это желание счастья. Это Бог.

— Разве мы спорим? — сказал я. — Слово — это Бог, все правильно.

— Бог — это равновесие, — спокойно поправил меня главный врач. — И в горе есть свои точки счастья, и в досаде, и даже в безразличии.

Начало разговора было забыто: впрочем, разговор меня вообще не интересовал. Я провоцировал собеседника. Я ждал, когда шторки его дружелюбия приоткроются, чтобы подсмотреть, кто это, собственно, такой.

— То есть счастье — НЕ ощущение? — спросил я.

— Это точка познания различий, как их отсутствия. Человек, таким способом познавший разницу, становится другим, в некотором роде новым. Ведь значение пищи мы познаем лишь в ее отсутствие — голодая. Вот хотя бы те, к кому вернулось осознание здоровья… — Он жестом обвел лужайку, как полководец поле боя. — Вы думаете, эти люди всегда были такими… странноватыми на ваш взгляд?

Ладонь у него оказалась непропорционально крупной, крепко сбитой, натруженной. Такие ладони бывают у механиков или у мастеров карате.

— Ну, не знаю, — недоверчиво сказал я. — Вы сгущаете краски. Среди выздоровевших, по-моему, сколько угодно нормальных, то есть готовых снова обменять здоровье на черт знает что. На карьеру. На деньги, власть, славу.

— Значит, они не были счастливы, — возразил старик. — Они не познали разницу между здоровьем и нездоровьем.

— Хорошо, есть более сильная вещь, чем деньги, власть или слава. Это идеи. «Сделать мир счастливым», как вы изволили выразиться. Ради них уж точно жертвуют и здоровьем, и счастьем.

Он покачал головой.

— Нет, ради идеи жертвуют только деньгами, властью или славой, и делают это те люди, которые еще не знают разницу между здоровьем и нездоровьем. Остальные их подвиги трудно назвать жертвой.

— Ай-ай-ай! — воскликнул я. — Люди ради идей жертвуют не только здоровьем, но и жизнью. Как и ради детей, ради любимого человека, ради работы…

— Мы с вами говорим об обыденных обстоятельствах или об исключительных? — сказал он, улыбаясь. — Я думал, об обыденных. Отказ и обретение равны по сути, нам дано лишь право выбрать оценку происходящего. Внешние атрибуты жизни — вроде наших детей, наших возлюбленных или наших успехов по службе, — сами по себе они не значат ничего, если душа нездорова. А душа, не испытавшая счастья, безусловно нездорова. Здоровье души первично, вы согласны? Я ведь о чем пытаюсь сказать? Ты прав, только когда счастлив, другого пути показать свою правоту нет… Здоровье — не отсутствие болезни, а болезнь — не отсутствие здоровья. У здоровяков-спортсменов в моменты наивысших достижений давление, пульс, дыхание, биохимические изменения в крови — отличны от нормы более, чем у любого смертника в последний миг жизни. Это параметры болезни, но спортсмены-то здоровы! Или наоборот: болезненные состояния позволяли творить чудеса выносливости, взрывной силы и скорости. И болезнь, и здоровье — самостоятельные и независимые понятия. Их смешивает невежественный ум…

Врач-поэт замолчал, с недоумением глядя мне за спину.

Я поймал его взгляд, я почувствовал вспотевшей спиной близкое дыхание зверя и мгновенно развернулся. Снизу вверх по ступенькам прыгал, решительно направляясь к вершине, мой приятель командировочный. Не прошло и секунды, как он был рядом с нами — этой секунды мне и не хватило, чтобы вспомнить о записке в моем кармане… Он бросился головой вперед, как заправский регбист. Растительный секс, как видно, его больше не интересовал. Я был не готов, я позволил ему захватить свой торс, и мы, опрокинув старика, своротив священный фикус, поехали пересчитывать ступени. Мы падали к подножию медленно и основательно; фикус легко нас обогнал. Наверху дико визжала эзотерическая Ружена. Регбист не сумел уронить меня на спину, наоборот, внизу оказался он сам, так что ступени считал не мой, а его позвоночник, мало того, я дважды ударил его локтем в затылок, такими ударами я кирпичи на тренировках ломал, однако он только мычал и крепче прижимал меня к себе. Какое самое опасное животное в Африке? Лев? Вовсе нет! Бегемот. Пытаться пробить его подкожные отложения — нелепость. Мой бегемот разжал захват — на короткое, неуловимое мгновение — и достал меня кулаком в челюсть. Всего один удар… Из нокдауна я вышел уже внизу, уже в положении «лежа на спине». Не кулак это был, а копыто. Так подставиться! Животное, роняя слюну, прижимало меня к земле, а я обеими руками отталкивал его вздувшуюся суковатую конечность, отталкивал изо всех сил, потому что в конечности этой был нож.

Обычный хозяйственный нож — из тех, какие продаются в любом супермаркете… из тех, каким была зарезана Кони Вардас.

Лезвие шаловливо подмигивало, отражая высокое солнце.

Боковым зрением я видел Вивьена Дрду, который мчался по лужайке, спотыкаясь об людей. Начальник полиции что-то кричал по-чешски и яростно рвал из кобуры табельный «мигунов», тогда я тоже закричал:

— Не стреляй!

— Стрелять? — зловонно выдохнул мне в лицо взбесившийся зверь. — В тебя? Нет, русский, не надейся! Ты будешь долго вспоминать и плакать…

Он занес свободный кулак, чтобы врезать мне еще раз, и я понял, что сейчас все кончится, не останется ни солнца, ни девушек, ни стихов; я смотрел в его больные, непомерно широкие зрачки и гадал: каким же стимулятором этот кретин себя накачал, и вдруг он застыл, отпустив квадратную челюсть, перестав дышать, а потом закашлялся и попытался посмотреть назад, забыв про меня, и тогда я одним движением вывернулся на свободу… Все кончилось. Загадочный старик, минуту назад учивший меня счастью, нависал над нами, широко расставив ноги. Тонкие губы его были плотно сжаты. Одной рукой он держал безумца за шею, другой — за локтевой сгиб. Не руками даже, а двумя пальцами — сжимал без видимого напряжения, спокойно и аккуратно, однако страшны были эти пальцы, страшна была эта хватка. И нож послушно выпал из обвисшей вдруг руки.

— Готовься, русский… — упрямо хрипел командировочный, явно не понимая, что происходит. — Тебе нужно много вспомнить…

Есть психи с невероятной жизненной силой, навидался я таких, очень трудно бывает их остановить. Тем более, если псих еще и под дозой. Врач резко усилил давление на болевые центры, чуть ли не соединив свои пальцы, и тело обмякло, расстелилось по земле.

Тело было бугристым, бесформенным, такое бывает у природных силачей; всегда жаль, когда столь мощный агрегат выходит из-под контроля. Я подтянул к себе валявшийся рядом фикус. Ствол у растения был хлипкий, зато горшок увесистый — настоящая булава. Я размахнулся и обрушил это оружие на голову идиота.

— Зачем, — улыбнулся старик, распрямляясь. — И так справились.

Пластиковый горшок остался цел, даже земля не просыпалась, вот только ствол деревца треснул, да еще сломалось несколько мясистых листьев. Нежным существом был этот их фикус, нежнее головы зверя… Когда Вивьен подбежал, я уже поднимался с колен, а поверженный враг корчился у нас под ногами. Я едва успел отбить в сторону руку с пистолетом и снова прокричал:

— Не стреляй, все в порядке!

Глаза у моего друга были совершенно ненормальные, метались, как шарик в игровом автомате. Ей-богу, выстрелил бы, дурак. Нервишки, товарищ мичман.

— Отставить! — каркнул я в самое его ухо. — Зачехлить носовые пушки!

Зрители вокруг стояли, как статуи — совершенно белые и каменные. Забывшие закрыть рты. Вменяемыми оставались только я и главврач местной амбулатории, значит нам и работать. Для начала я, не спрашивая разрешения, сорвал с пояса Дрды наручники. Одним браслетом я прихватил командировочного за запястье, потом согнул его ногу в колене, завел руку ему за спину и застегнул второй браслет уже на лодыжке. Крест-накрест, рука к ноге. Способ называется «гамак». Лодыжка у него была крупной, мясистой — не желала помещаться в оковах, — но я выставил на замке максимальный размер и поднажал. Сегодня я был безжалостен. Бешеное животное требовалось стреножить, да и наручники, сделанные из специальных материалов, имели замечательное свойство налезть хоть на дуб, не повредив коры.

А потом я вывернул карманы пленника…

— Что это? — спросил Вивьен, овладев собой.

— Молящаяся Дева, — сказал я севшим голосом. — Кулон, который носила покойная сеньорита Вардас.

Я положил предмет ему на ладонь. Вивьен ошалело сдвинул форменную панаму себе на затылок, разглядывая находку, и сказал:

— Так.

Это точно. События дали такой вираж, что дух захватывало. Улика меня мало интересовала — я разглядывал убийцу, не в силах оторвать взгляд. Человек-Другого-Полушария. Вот тебе и случайный знакомый, ненавидевший коммунистов, зато любивший русское порно. Случайный ли?

Кроме Молящейся Девы в его кармане был еще один предмет — видеошар с очередными комиксами. Ярлычок фирмы «Масс-турбо». Я с отвращением прочитал название: «Генераторы поллюций»… Опять русское порно, опять «Масс-турбо». И охотники за Жиловым, и охотники за Холом-Ахпу предпочитают продукцию одного и того же издателя — еще случайность? Генераторы поллюций — на полную мощность… Эй, брат Феликс, ты в одном вольере воспитывался с этим бегемотом? Отчего у вас такие схожие эстетические пристрастия? Ах, да, вы же все у нас — из другого полушария…

— Он что, кулон повсюду с собой таскал? — с ненавистью произнес Вивьен, доставая радиоселектор. — Он что, кретин?

Воистину, плохо быть кретином, я был полностью согласен. Командировочный протяжно застонал, приходя в сознание — каким счастьем было слышать его стон и видеть его асимметричное, помятое рыло. Ему было больно, это восхитительно. Я вынул кулон из руки Дрды и поднес к лицу мерзавца:

— Что это у тебя за безделушка, парень?

— Святая заступница незамужних женщин, — ответил он с неописуемым отвращением.

— Да я не о том, — сказал я. — Где взял?

— У невесты, — был немедленный ответ.

Пока возбужденный начальник полиции вызывал по рации подмогу, я устроил пленника на нижней ступеньке, чтоб ему удобней было разговаривать, присел рядом на корточки и продолжил беседу:

— Э, так у тебя есть невеста?

— Невеста наказана, — сказал он и сипло заплакал.

Две маленькие слезинки застряли на его рыхлых щеках.

— За что наказана твоя невеста? — ласково спросил я.

В придачу к слезам, из носа убийцы тоже потекло, но некому было подтереть ему сопли.

— А то ты забыл! — дернулся он. — Со всеми крутила, с ур-родцами, с такими, как ты, а со мной — проти-ивно! Со мной — даже словца поганого было жалко…

Дрда, закончив переговоры, молча слушал и пока не вмешивался.

— Ну хорошо, а украшение-то зачем было отбирать?

— А зачем бабе, которая вышла замуж, нужна «заступница незамужних женщин»?! — Клиент сильно возбудился. Разума совсем не осталось в его поросячьих глазках.

— Может, безделушка твоей невесте просто нравилась?

— Сам ты безделушка! Как она посмела носить амулет, если у нее был любящий жених? Да, любящий, и нечего ухмыляться! Натуралисты, натуристы — один хрен! Нечего пялиться, ты, мясо, я таких, как ты, на шампуры накалываю и перцем посыпаю… Эй, вы там, я отказываюсь говорить с этим! Отказываюсь!

Он плюнул, но ни в кого не попал — школа не та. Вивьен вошел в поле его зрения и спросил:

— Значит, она вышла замуж?

Мужик сопел некоторое время, кося на меня бешеным глазом. Потом подтвердил:

— Вчера.

— За кого? — буднично уточнил Вивьен.

— За кого? — удивился командировочный. — Если есть я, то за кого? Если есть я! — он успокоился. Он мечтательно поиграл бровями. — Я сам надел любимой обручальное кольцо, сам благословил, сам отнес ее на ложе…

— Сам заткнул ей рот салфеткой, чтобы не визжала, — прибавил я. — Как твою невесту звали, ты хоть знаешь?

Вопрос поставил животное в тупик. Оно задумчиво пожевало губами, пошмыгало носом и вдруг обиделось. Смена его настроений была поразительной — истеричный вопль пронесся над лужайкой:

— Мое — не твое, ты! Я отказываюсь говорить!

Наш «гамак» скатился со ступенек на траву, лягая воздух свободной ножищей, он пытался схватить кого-нибудь растопыренной пятерней, бил головой в землю, рычал:

— Ты — с ней, а сам улыбочки мне строишь, мораль читаешь… Главное, тайком!.. Натуралисты, натуристы — один хрен! Я — парень без закорючек! Видал я раньше мерзость, но ты, ты…

Мы держали его втроем — и не могли удержать. Узловатое, скрученное из толстых жгутов тело рвалось куда-то, наручники калечили сцепленные крест-накрест конечности, и тогда академический врач опять захватил своей клешней зону его шейных позвонков, но я попросил: «Подождите, может он еще чего скажет…», а потом вдруг словно выключатель сработал, словно вилку из розетки вытащили, и бешеная пляска превратилась в агонию. Человек неистово зашептал: «Отказываюсь говорить… отказываюсь…», — все тише и тише. «Отказываюсь… отказываюсь…» И замер, согнувшись крючком. Лоб его прорезали две большие морщины, пальцы продолжали непроизвольно шевелиться.

— Что с ним? — заволновался Вивьен.

Старик проверил пульс, заглянул пациенту под веки и сказал:

— Реакция выздоровления.

— Что? — не понял полицейский.

— Ну… Скажем, спит, — подытожил врач. — Своеобразный адаптационный синдром.

— В каком смысле — выздоровление?

— Я не знаю, каким психическим расстройством страдает этот человек и страдает ли вообще, — ответил старик вежливо. — И строить догадки о причинах столь сильного возбуждения не возьмусь. Но эпилептоидный характер транса в сочетании с паранойяльной системностью бреда наводит на вполне определенные мысли. Я бы даже сказал — подозрения.

— Ладно, — криво усмехнулся Дрда, — ни черта не понял. Но принял ваше мнение на заметку.

Старик отвердел лицом.

— Вы хотите знать мое мнение? Ради Бога. У этого человека, по всей видимости, вывих бедра. Возможно смещение нескольких позвонков. Переломов, скорее всего, нет, но если через полчаса не освободить ногу от наручника, он может потерять стопу.

— Давайте поостережемся освобождать его до прибытия спецтранспорта, вы не против?..

Я не встревал в их диалог. Я поднялся по холму на несколько ступеней и присел, ожидая, когда ж ко мне-то придет реакция выздоровления. Очередное приключение опустошило мою душу (которой то ли не было у меня, то ли все-таки была). Частокол вопросов, возведенный полицейским и врачом вокруг этой пустоты, попросту пугал… Преступление, не позволявшее мне спокойно дышать, было раскрыто. Шизофреник-убийца. Неужели так просто? Безумный свадебный ритуал, придуманный и осуществленный маньяком, придуманная им же «измена»… И как это связывается с запиской, лежащей в моем кармане? Убив Кони Вардас, придурок хотел затем покончить и со мной, нож в его руке не давал повода сомневаться. Но при этом кто-то знал заранее, что со мной хотят покончить. Лейтенант Шиллинг. По своей ли воле он предупредил меня? Или есть кто-то третий, кто двигает нашим лейтенантом, как неразделенная любовь водила рукой командировочного? Каков бы ни был ответ, спасибо вам, неведомые доброжелатели. Странные чувства заполняют пустоту в груди, когда знаешь, что кому-то ты еще дорог.

Да, но зачем убивать Жилова у всех на виду, при таком скоплении свидетелей? Почему бы не сделать это тихо и культурно? Вот и думай теперь, о том ли покушении меня любезно предупреждали и не пора ли готовиться к новому, настоящему…

Старик подошел ко мне и встал на ступеньку ниже.

— Удивительный вы врач, — сказал я ему, с восхищением рассматривая его широченные ладони.

Он, смутившись, сложил руки на груди.

— Я в разных местах работал, — ответил он уклончиво. — Есть некоторый опыт. Чтобы лечить, надо знать, как наносятся повреждения.

— Самое удивительное, как вовремя вы приходите на помощь.

— Я почувствовал, — серьезно сказал он, — что настал момент, когда вам физическая помощь нужна не меньше, чем гносеологическая.

— Вы считаете, что этого парня запрограммировали? — спросил я напрямик. — Наркогипноз?

Он и глазом не моргнул, словно ждал подобного вопроса.

— Скорее лучевой психодислептик, судя по припадку. Для любовного бреда, для паранойи ревности характерно вовсе не то, что мы наблюдали. Убедите вашего товарища, что применять психолучевые стимуляторы во время допросов в этом случае недопустимо, иначе симптомы интоксикации будут усилены. Как психотические, так и вегетативные.

— Лучевой психодислептик — это вторая личность? — уточнил я. — Это доктор Джекил и мистер Хайд?

Старик с сомнением посмотрел на меня.

— Это много чего. Изолированные очаги в коре головного мозга с его помощью формируются так же легко, как и убираются. Вот вам и результат — паранойяльный синдром в виде экзацербации, то есть вспышки. При неумелом применении возможны генерализованные поведенческие эксцессы.

— А при умелом? — спросил я.

Он с любопытством смотрел вбок. Я посмотрел туда же и невольно напрягся. К нам бежал громадный жуткий человек ростом даже выше меня. Он был в комбинезоне с отрезанными рукавами и с нашивкой «Исторический факультет», с прямоугольной, выдвинутой вперед челюстью, с волосатыми руками, свисающими чуть ли не до земли. Я вскочил. Он подбежал и пророкотал, нисколько не запыхавшись:

— Вы Жилов?

— Как будто, — ответил я, на всякий случай вытащив кулаки из карманов.

— Мила, — представилось страшилище. — Мила Аврамович, начальник археологической экспедиции. Мне поручили вас найти и проводить.

Более волосатых людей я в своей жизни не видел: не только руки, но и плечи, шею, — все покрывал слой шерсти; шерсть, казалось, прорастала сквозь ткань. Горилла, а не человек. Он повернулся к старику и почтительно поклонился:

— Простите за беспокойство, мастер.

— Долго меня искали? — поинтересовался я.

— Инна мне посоветовала: ищи возле Гончара, не ошибешься. Жилов, говорит, Гончара не пропустит. А тут у вас, оказывается, такие дела творятся… — Он посмотрел на нервничающего Дрду, на медитирующего убийцу, поочередно посмотрел на нас обоих и закончил мысль. — Рад, что вы уже познакомились.

Мы познакомились? Я мысленно прокрутил назад наш бессмысленный разговор. Старик не спросил моего имени, я не назвал себя; но, быть может, так и следует поступать людям, которые доверяют друг другу с первого взгляда?

Горилла с ласковым именем Мила отрывисто засмеялась.

— Мастер, научите его жить вечно. Инна за него очень просила.

Гончар посмотрел на меня и тут же отвернулся.

— Мила шутит, — сказал он твердо. — Я не могу вас ничему научить, простите. Вы и сам — мастер.

— Как жить вечно и умереть молодым, — с горечью откликнулся я. — Пособие для всех, кто развесил уши. Трудно вас, поэтов, понять.

— Мы пойдем, — рыкнул Мила.

— Поэты, — с трудом выговорил старик, словно радиофаг во рту разжевал. — От слова «поэтому». Поэт — то есть мудрец… Вы, конечно, тоже пошутили. Когда понимают, о чем шумит дерево, не понимая, почему оно шумит — и наоборот, — следует заняться либо психикой, либо физикой.

Он сказал это по-русски, чтобы я наконец хоть что-то понял. Как выяснилось, мы с ним говорили и мыслили на одном языке, — слишком поздно это выяснилось, ужасно жаль. Тогда я решился на последний вопрос.

— Здесь в полиции, — сказал я, — служит некий лейтенант Шиллинг…

— Руди? — спросил Гончар. — Хороший человек, цельный. Мой бывший пациент. Он что, как-то причастен к этому казусу?

— Вы бы поручились за него?

— Ну и вопросы, — произнес врач и задумался. — Семь лет назад Руди потерял смысл жизни. Это называется депривацией. Во время беспорядков сожгли оливковый сад, который он выращивал с раннего детства, более двадцати лет. Однако мы справились с ситуацией, мне даже удалось убедить его пойти работать. Он пошел в полицию… Поверьте, это хороший человек, много переживший.

Почему-то я почувствовал огромное облегчение. Существуют люди, которым нельзя не верить. Наверное, они и есть — искомая точка равновесия.

«Бог — это равновесие…»

— Пакуйте без меня, — махнул я Вивьену. — Я зайду в офис попозже.

— Подожди, — вскинулся начальник полиции. — А как же…

Я спустился к нему.

— Советую обратить особое внимание на это. — Я поднял с земли «Генераторы поллюций». — Сдается мне, что это самая важная на сегодня улика. Кроме шуток, мичман… Вы идите, я вас догоню, — крикнул я Миле Аврамовичу.

Вдвоем с Гончаром они медленно двинулись в сторону главного корпуса.

— Подожди, я не разрешаю тебе уходить, — нервно сказал Вивьен, оторопевший от подобного нахальства.

Оставаться? А мне тут нечего было больше делать, всё мне было ясно.

— Я нашел преступника, — примирительно сказал я. — Что тебе еще от меня надо? Сами справитесь. Претензий я ни к кому не имею, тем более, к психически больным. Ты отдай порношар экспертам, мичман, обязательно отдай, не забудь.

Догнав своих провожатых, я попросил Гончара:

— Прочитайте что-нибудь еще, если можно.

Он растерянно помолчал, сложив губы ниточкой, потом сказал тихо:

— Спасибо вам…

И родились стихи:

Чудес ты хочешь, я хочу покоя.

Ты жаждешь славы, я хочу уснуть.

Распределенье склонностей такое

Нам предрекает долгий, трудный путь.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

В подземелье я попал через сейф…

Впрочем, сначала меня довели до главного корпуса, и там мы потеряли нашего удивительного врача-поэта. Гончар отправился в свою амбулаторию, а мы с Милой, миновав столовую, снова вышли на воздух. Выяснилось вдруг, что меня ведут к древнему замку. Странный это был путь, кружной, нелепый — через главный корпус, через столовую, через редкий лесок — от одного этого становилось интересно.

Человечек в моей черепной коробке был возбужден до крайности, норовил выскочить наружу и усесться мне на плечо, но я ловил его двумя пальцами за шкирку и с отвращением засовывал обратно под крышку.

Я заставлял себя размышлять о прекрасном, отталкивая поганые видения. Я заполнял пустоту, уводя свою душу как можно дальше от места происшествия… Омолодиться, и вперед, думал я. А ведь они здесь веруют не просто в замедление или консервацию старения — в омоложение! Только сейчас я осознал это. Если их вера основана хоть на чем-нибудь реальном, тогда нужны изменения на генном уровне, потому что жизненный цикл клетки непременно становится иным. Но ведь это — невозможно…

Тпру, Жилов, осадил я себя. Ты не специалист, Жилов. Прекратив семь лет назад опасные игры со жмурью, ты отчаянно захотел понять, почему тебя так тянет снова обвеситься часами «Ракета», ты и писателем-то стал, чтобы заменить один вид зависимости на другой, но воздержись от выводов, Жилов, ты всегда был и остаешься только наблюдателем…

С другой стороны, если изменяется жизненный цикл клетки, почему мы не сталкиваемся с массовыми душевными расстройствами? Или как раз это и имеем, стоит лишь осмотреться? Тпру, Жилов!

Меня доставили к руинам замка, потчуя рассказами о жутком Конраде де Молина, который вовсе не был колдуном, а был средневековым астрологом, алхимиком и спиритом (иначе говоря, большим ученым). Затем мне указали на проход сквозь фрагменты крепостной стены — так я попал на территорию архитектурного памятника середины 16-го века. До революции здесь было что-то вроде музея спиритизма на открытом воздухе, который я так и не успел осмотреть. Не об этом ли музее говорила Рэй? А меня тянули и тянули вперед, попутно разъясняя положение вещей: мол, археологическое отделение исторического факультета — вот оно, в бывшем жилье челяди, сама же археологическая экспедиция занимает бывшую псарню, а вон там у нас тренажерный раскоп для студентов, а в бывших конюшнях устроена камералка — так называется рабочее помещение, где собираются и восстанавливаются находки… Байки насчет археологической экспедиции, которыми развлекало меня обаятельное волосатое чудовище, вызывали во мне добрую понимающую улыбку, поскольку крепкотелые спортивные парни, изображавшие рабочих возле раскопов, ни на секунду не выпускали нас из виду, передавая один другому. Поджарый художник-фотограф даже подбежал и спросил у Милы, профессионально оглядев меня, не нужна ли помощь. Если б не шагал рядом со мной их разговорчивый начальник, вряд ли б я погулял так свободно по территории замка, это было ясно, и еще было ясно, что их археологическая экспедиция — всего лишь удобная легенда, позволявшая охранникам-энтузиастам круглые сутки торчать в этих местах. А потом Мила Аврамович, то ли провожатый мой, то ли телохранитель, пригласил меня внутрь, и мы вошли под каменные своды, миновали бытовку, комнату отдыха и наконец уперлись в его кабинет, и вот там-то, между картотекой и книжным шкафом, обнаружился тот самый сейф, предназначенный для хранения ценных находок.

Сначала главный археолог, сосредоточенно сведя брови, исследовал меня двумя детекторами сразу. Конечно, хозяевам хотелось знать, не излучает ли гость чего лишнего. Гость, однако, был безупречен, как свежий подгузник — лишь впитывал все в себя. И тогда распахнулись заветные врата. Задняя стена сейфа оказалась на самом деле бронированной дверью, скрывавшей проход в подземелье. Мила бодро сказал мне: «Вас там встретят», похлопал меня по спине, и тогда я, согнувшись пополам, пополз по тесной витой бесконечной лестнице…

Господин Скребутан ждал меня внизу.

Стас Скребутан и вправду смотрелся, как полноценный, добротный господин. Габардиновый костюм фисташкового цвета. Рубашка в тон костюму. Галстук со слабо выраженным рисунком. Эх, где наша молодость? Узкие очки в металлической оправе, прицепившиеся к его длинному тонкому носу — вот и все, что осталось от задиристого хулигана-расстегая.

— Здесь я временно живу, — сказал он, глупо улыбаясь.

Он приложил ключ куда-то к стене, и плита встала на место. Проход исчез, как и не было его. Мы стояли в глухой каменной келье. На то, что здесь и вправду кто-то живет, указывали только раскладушка и здоровенный термос, а также — видавший виды ночной горшок, тщательно спрятанный под раскладушкой. Все, никаких других предметов в келье не было.

— Это так у вас банкиры болеют? — гулко удивился я.

— Банкиры у нас сразу сходят в могилу, — возразил он и по-хозяйски обвел каменное чрево рукой. — Минуя, так сказать, промежуточную стадию.

Он любил и умел мрачно пошутить.

— И все-таки врать нехорошо, — сказал я.

— За вранье наказывают только приезжих, — ответил он. — Двойные стандарты, цинизм властей и так далее. Ну, ты понимаешь.

Первая неловкость встречи была снята, но обниматься мы не стали, не в наших это было правилах. Стас вытолкнул дверь ногой — здесь, оказывается, еще и дверь была, — и мы вышли в коридор. Сразу двинулись вперед — он первым номером, я вторым. На прощанье я оглянулся. Вместо таблички к двери был приклеен скотчем лист писчей бумаги, на котором кривыми детскими буквами было выведено: «Покои Президента. Без доклада не входить».

А вот почерк у господина Скребутана решительно не изменился…

Шаги у нас получались звучными, объемными — оттого, что пол был выстлан базальтовой брусчаткой. Подземный ход вообще мало походил на путь в могилу; был он настолько просторен, что я мог перемещаться, не кланяясь каждой арке. Светильники-таблетки, расположенные в перекрестиях сводов, давали достаточно света. По стене тянулся плоский короб вентиляции. Поблескивали глазки телекамер, пристально следя за порядком. Сводчатые потолки были защищены гидроизоляционным покрытием, а стены были обшиты пластиковыми панелями, чтобы ничего тут не плесневело и не подтекало.

Так кто же все-таки на самом деле хочет убить безобидного туриста Жилова, подумал я, дыша в затылок старого друга. Иллюзорность обстановки очень не способствовала здравости мыслительного процесса.

— Куда ведет эта нора? — спросил я.

Ощущался едва заметный наклон вниз.

— В шестнадцатом веке доходила до катакомб, — ответил Скребутан.

— Примерно пять километров? — сориентировался я. — Впечатляет.

— Какие пять, там давно все обвалилось, — сказал он равнодушно. — Известняк — не главная статья городских доходов. Но ты, я надеюсь, все равно шокирован?

— Чем?

— Нашими тайными фортификациями.

— Я предполагал увидеть что-то в таком роде, когда меня отконвоировали к руинам, — сказал я. — Не предполагал только тебя здесь встретить.

— Без меня никак, — расстроился он. — Как же без меня, если я здесь босс.

На полу и в стенах появились звукопоглощающие включения, гасящие эхо. Голоса тут же потеряли романтическую гулкость.

— И что ты здесь прячешь? — спросил я.

— Деньги, — сообщил Стас шепотом. — Мы с тобой в центральном денежном хранилище, в узловом объекте Национального Банка. Страшный государственный секрет, между прочим.

— Тогда понятно, — сказал я. — Наверху охрана, внизу телекамеры… Властелин подземелий.

— Телекамеры? — встрепенулся он. — Где?

Я показал. Скребутан остановился и вдруг закричал:

— Подглядываем? — Он снял очки, заглянул прищуренным глазом в самый объектив и решительно заявил. — Это не я. У вас там пылинка.

Он сорвал с моей головы кепочку и накрыл ею камеру. Умный человек дурачился — тяжелое было зрелище.

— Я себя неуютно чувствую перед телекамерой, — азартно пожаловался он, — потому что я за это ничего не получаю. Где, спрашивается, гонорар? Нет, я согласен только на фотоаппарат.

Если Стас шутил, значит, дела обстояли не очень хорошо, но если он дурачился, значит, дела шли из рук вон плохо; впрочем, насчет хранилища было сказано всерьез, ибо друг мой расстегай позволял себе шутить на любые темы, кроме финансовых, он всегда питал к деньгам особые чувства, чистота и святость которых сделали его в свое время бухгалтером, а после революции, вероятно, тропа этой бескорыстной любви и вывела его в топ-менеджеры. Вернув свой головной убор на место, я сказал:

— Деньги, как хорошее вино, должны настояться в погребе, иначе они не приобретут целительной силы. И что, все деньги в твоем подземелье — волшебные?

Господин Скребутан молча надел очки и молча посмотрел на меня. Мы отправились дальше и, лишь прошагав несколько метров, он мне ответил — вроде бы возразил:

— Деньги — как вода, вкуса не имеют. Все-таки мы хорошо поработали, согласись.

Я согласился:

— Трепет душу охватывает.

— Душа, — сказал Стас задумчиво. — Дело не в душе, а в возрасте. Если есть еще силы, ты что-то пытаешься сделать, а когда сил не хватает, тогда остается ручка, бумага и письменный стол.

— Это вызов? — осведомился я. — Тебе тоже не нравятся писатели?

— Ой. Извини, — легко улыбнулся он. — Я ничего не имею против писателей. Народу нужны хорошие детско-юношеские книги, которые дают подрастающему поколению образцы того, как нужно идти к цели — прямым путем, иногда рискуя жизнью…

— Хорошие детско-юношеские книги — это мои? — растрогался я. — Высокая оценка.

— Космос, цивилизация, чужие, — со вкусом произнес он. — Романтика. Так и хочется поверить, что это было на самом деле.

— Это было на самом деле, — сказал я.

— Но этого мы не знаем, — пожал он плечами. — Некоторые книги позволяют любому двоечнику и разгильдяю, лежа на диване кверху пузом, испытывать те же чувства, которые испытываешь, например, прикасаясь к древнему манускрипту или любуясь только что выведенной цепочкой формул. Вот в этом, по-моему, гораздо больше волшебства, чем в наших деньгах.

— Бог с ними, с книгами, — сказал я. — Лучше объясни, зачем все это? — Я показал на уходящий вдаль коридор.

— Режим секретности? — участливо спросил он.

— Избирательность чуда, — сказал я. — Когда волшебство — не для всех, оно колдовство, и есть в этом что-то неприятное, несправедливое. Зачем?

— Хорошим людям нужно помочь, слишком много здоровья у них уходит на поддержание душевного равновесия, — объяснил Стас. — Хороший человек должен жить долго.

— Как Ульянов-Ленин, — кивнул я ему в спину.

— Это политическая провокация? — осведомился он, коротко глянув назад.

— Нет, просто я сегодня уже слышал точно такую же фразочку. По-моему, хороший человек — всего лишь тот, кто не совершает дурных поступков. Этого достаточно. И что там у него в голове, то ли гордыня, то ли просто глупость — никого не касается.

— Всегда так, — сказал он с неожиданным раздражением. — Стоит только появиться хоть каким-нибудь результатам, обязательно приезжает кто-то, кому подавай вселенскую справедливость… — Он вдруг споткнулся.

— Scheisse![19] — непроизвольно вырвалось у него.

— Уймись, — развеселился я. — Ты меня с кем-то спутал, я, кажется, тебя всего лишь о ваших деньгах спрашивал. Почему, собственно, деньги? Во все века они были синонимом алчности, средоточием греха, в лучшем случае — всеобщим эквивалентом, а вы тут рождественские гирлянды из них скручиваете. Какой в этом скрытый смысл?

Он поправил съехавшие с носа очки, размышляя над ответом.

— По-моему, никакого скрытого смысла, Мак. Деньги — самое удобное средство. У нас не было времени подыскивать другое.

Он звал меня «Мак», а не «Макс». Еще со времен интерната.

— Абсурд на службе перевоспитания, — сказал я. — Средство от чего?

— Не «от», а «для». Представь себе уникальный механизм, где каждый элемент энергетически связан со всеми остальными. Это и есть деньги. Так почему бы не использовать уже готовую систему, чтобы соединить с ее помощью и людей? В единый здоровый организм.

Все-таки он был изрядный выдумщик, мой друг Стас! Не мог я не подыграть ему:

— Ретранслятор, выполненный в виде денежных россыпей, да? В каком спектре излучаем, товарищи? Биотроника, кстати, пока не одобрена Мирздравом. Или вы используете запахи, меняющие гормональную регуляцию? Специальную краску, содержащую летучие реверсанты…

Он оскорбился:

— Чем потрясать стены эрудицией, не проще ли допустить существование неизвестных науке полей и взаимодействий?

— Не проще, — сказал я. — Проще жить по Оккаму, не плодя новых сущностей.

— Энергетическое Поле Желания, — объявил Стас на весь коридор. — Великая русская мечта — сделать реальность сном. Лампа Алладина, Золотая Рыбка, Золотой Шар. И вот теперь, когда появилась физическая возможность сцеплять кванты желаний в один всепобеждающий луч, мелкие государственные деятели вроде нас пользуются этим эффектом, чтобы излечить кого-то от энуреза. Смешно, товарищи.

Он упорно продолжал общаться в обычной своей манере, когда непонятно, шутит человек или говорит серьезно, и я вдруг почувствовал неуверенность.

— Физическая возможность? — переспросил я. — В каком смысле?

— Многие люди мечтают… ну, скажем, быть здоровыми и молодыми. Их тоскливые, несбыточные желания уходят попусту в пространство, не совершая никакой полезной работы. Жуткая расточительность.

Я коротко поаплодировал собеседнику в спину:

— Сюжет для детско-юношеской книги?

Он не обиделся. Он остановился и сказал:

— Пришли.

Готический подземный ход расширился, превратившись во вполне современный бункер. Здесь было что-то вроде Т-образного перекрестка: вбок уходил просторный тоннель с проложенными по земле рельсами. Рельсы начинались у компактного перрона, из тоннеля тянуло холодом. В бункере был светящийся потолок, а на перекрестке дежурил скучающий богатырь, одетый в комбинезон с нашивкой «АХЧ» и в рабочую кепочку. Внутренняя охрана? Увидев нас, дежурный ослепительно улыбнулся и лихо взял под козырек.

А еще здесь были стальные двери с номерами, на одной из которых красовалась такая же приклеенная скотчем бумажка. Было написано от руки: «Музей современного спиритизма». Дети подземелий развлекались, кто как умел.

— Где это мы? — спросил я.

— Как раз под холмом.

— Железную дорогу тоже в шестнадцатом веке проложили? Один мой знакомый мечтает прорыть здесь метро, а у вас, оказывается, все уже готово.

— Это же остатки оборонной инфраструктуры, — ответил Стас. — Никаких излишеств, Мак. Забытое Убежище с размахом строили. Старая штольня до нас, конечно, не доходила, но мы ее удлинили и почистили.

— Этак что, до Райских Кущ доехать можно? — сообразил я. — Ах, вот почему кибер-такси таранило заповедную шахту. Попытка ограбления века?

— Scheisse, — сказал господин Скребутан с сердцем. — Все-то вы, детские писатели, знаете. Нет, вряд ли нас хотели грабить, скорее это была разведка боем… — Он увлек меня к двери. К той самой, к «Музею».

— В Райских Кущах у нас только временное хранилище, где заказанные средства ждут транспорта, — продолжал он. — Тем более, деньги сегодня не перевозились… Ты входи, не стесняйся.

Мы вошли. И оказались под открытым небом.

На долю секунды я потерял чувство реальности. Вновь я был на холме; или нет, заметно выше холма; солнце било в подставленную щеку, стая чаек тревожно носилась над деревьями, не находя себе пристанища, лишь движение воздуха отчего-то не ощущалось — воздух стоял, как теплая жижа в трясине… А через миг наваждение прошло.

— Аппаратура что, на мачте с флагом установлена? — спросил я.

— Где только чертова аппаратура не установлена, — сказал Стас.

Это была мониторная. Стены и потолок представляли собой сплошной экран, возле стенда колдовали два оператора, совсем еще молодые ребята, и картинка на куполе вдруг изменилась — сверху, с неба нависло над нами огромное лицо господина Скребутана. А рядом — мое, размером не меньше. В таком увеличении и в таком ракурсе наши рожи выглядели, мягко говоря, неаппетитно.

— Камера включена! — помахал нам рукой один из шутников. — Босс, скажите что-нибудь смешное.

— Смотря какой дубль, — оглушительно произнесла циклопическая голова Стаса в небесах. — Я без дублей не работаю. И вообще, мне нужен трюкач.

Операторы с готовностью заржали. Мальчики любили своего босса, это было ясно. Стас грозно поиграл желваками.

— Торжественная встреча закончена, — объявил он. — Не отвлекаться.

Панорама академического городка развалилась на множество экранов-сегментов. Стал виден и портал главного входа с суровым пограничником на страже, и руины Замка Колдуна с боевыми археологами на крепостных стенах, и даже бетонный кубик Забытого Убежища, расположенный в полукилометре от Академии. Строили Убежище в прошлом веке, надеясь выжить в ядерной войне, да так и бросили эту затею. Вообще, стало видно множество мест как по эту, так и по ту сторону ограды. Потрясающе. Телеобзор, что ни говори, был у них поставлен на широкую ногу — ни одна точка периметра не осталась без присмотра. Оазис новой жизни не ждал от землян ничего хорошего…

Отлично было видно, как вызванная Вивьеном группа в количестве пяти сотрудников работает на холме: исследует место боя, опрашивает свидетелей и все такое прочее. Носилки с запакованным командировочным вносились в полицейский вертолет. Лишь самого мичмана почему-то нигде не оказалось.

— Роскошная была драчка, — сказал Стас, причмокнув.

— Так вы все видели? — рассердился я. — Ну, братцы… Нехорошо подглядывать за друзьями.

— Зато мы за тебя болели, — возразил он. — Особенно девушки.

— Фикус жалко, — вздохнул я.

— За это не волнуйся, фикус входит в стоимость курсовки. Твой спарринг-партнер ведь на курорт приехал, подлечиться? Процедура называется «фитотерапия».

— Хорошо тут у вас, — невольно вырвалось у меня. — Никто никого не хочет зарезать, не то, что наверху.

— Оставайся, — воодушевился Стас.

А потом один из сегментов стены отъехал в сторону, оказавшись дверью.

— Danke schön, — сказал господин Скребутан в воздух. Мы торжественно проследовали дальше.

Нас ждал накрытый праздничный стол, занявший изрядную часть комнаты. Это первое, что бросалось в глаза — накрытый стол. Очень уж сильный контраст с остальным интерьером. Стол был раскладной, трубчатый: в сложенном состоянии, очевидно, он занимал ноль целых пространства. Была вторая дверь, которая вела куда-то вглубь бункера. А в целом, судя по всему, здесь был устроен счетный центр: приглушенно гудели вычислительные блоки в нишах, за окошечками шароводов крутились носители информации повышенной емкости, трещало печатающее устройство. Я присмотрелся, подняв брови. Хорошая у них была машина. Хорошая — не то слово. Уникальный комплекс «777», последний в знаменитой серии машин: «13», «33», «72»… короче, штучная сборка. Не на каждом плазмодроме, не в каждой лаборатории Службы Контроля такой стоял, разве что у Дэнди Голдфинча… или непосредственно в Центре Управления Полетами… Я улыбнулся всем присутствующим, спрятав удивление за щеку.

Присутствующих, собственно, было двое. В кресле возле второй двери спал, повернувшись на бок, некто бородатый, голый по пояс, а за дисплеем, спиной к нам, сидела Рэй, которая так и не соизволила повернуться. Дисплей располагался перед полусферической стеной, в которую были вмонтированы цифровые табло и электронные графопостроители. Все это работало — пульсировало, жило собственной жизнью. Моя принцесса, очевидно, тоже работала. Она говорила с кем-то, чье усатое лицо занимало весь дисплей. Впрочем, усы не вмещались, так и норовили выскочить за пределы экрана.

— Ну? Ты женился или нет? — строго спрашивала Рэй.

— Нет, — смущенно отвечал тот.

— Так и не женился? У тебя целая неделя была!

— И не женится, — громко сказал Стас. — Он уже был когда-то свидетелем на свадьбе.

Дама наконец повернулась к нам:

— Мне кажется, ему просто лень ухаживать за женщинами.

Усач вставил нервно:

— Кое-кому, кстати, здесь не смешно.

— А те женщины, за которыми не нужно ухаживать, ему не нравятся, — как ни в чем не бывало подытожила Рэй. — Беда.

— Вы, босс, не обращайте внимания, у нас с Инной маленький расслабон, — торопливо объяснил усач. — Сигнал пока на прежнем уровне. Расконсервацию обоих хранилищ закончили, к эвакуации готовы.

— Что, появились идеи? — быстро спросил Скребутан. — Насчет эвакуации?

Усы на экране печально обвисли.

— Никак нет…

— Какие тут идеи, — проворчала Рэй.

— Кто это с вами, босс? — обнаружил меня человек из дисплея, тогда я улыбнулся еще шире.

— Знакомьтесь, — объявил господин Скребутан. — Это — Хилари, комендант Забытого Убежища, второй человек под землей. Его грубо отозвали из отпуска. А это — наш дорогой гость Максим, инженер-программист человеческих душ.

— Инженер-программист? — встрепенулся усатый Хилари. — Нам позарез нужны программисты…

Он отключился, не прощаясь. Лицо исчезло, но рисунок усов еще долго сохранялся на экране.

— Всем нужны программисты, — сказал я и подошел к Рэй, обогнув накрытый стол. — Да у вас тут Центр Управления Полетами! Что в Космосе происходит, коллега?

— Волновую активность засекли еще вчера утром, — сказала она. — Кто-то просвечивает объекты на территории Академии.

— А сегодня, когда было замечено движение, — сказал Скребутан весело, — мы в нашем маленьком Космосе объявили тревогу.

— Движение? — спросил я.

— Возня, — сказала Рэй и положила руки на клавиатуру. — Полюбуйся.

Перед полусферической стеной, прямо в воздухе, появилась рельефная карта. Вся ограда горела красным, словно в огне была, а по ту сторону периметра перемещались кляксы черных провалов. Кляксы сливались и распадались, мало-помалу поглощая внешнее пространство — дерево за деревом, дорогу за дорогой, дом за домом.

— Квантовые рассеиватели, — пояснила Рэй. — Сплошной заслон. Кто-то ползает там под прикрытием…

— Arschgesicht, — добавил сзади Стас. — Насекомые. Смотрят на нас фасеточными глазами, verdammten.

Я поморщился:

— Полегче, камрад, полегче. Не пора ли распылять ядохимикаты?

— Leck mich am Arsch, — врезал он от души. — Само собой, с этим у нас строго.

Не люблю, когда хорошие парни гадят, тем более при дамах. Одно дело «шайсcе», которое вываливается из простых немецких ртов независимо от воспитания и общественного статуса, и совсем другое дело — этакий навоз… Я склонился над праздничным столом, обнюхал немытые тарелки и поинтересовался:

— Есть повод для торжества?

Рэй вдруг вспорхнула с места.

— Ой, ребята, забыли! У господина Президента сегодня день рождения!

— Это у меня, — сконфузился Скребутан. — Такой день испорчен.

И правда — такой день. Мне стало стыдно. Да, голова моя была шумной скандальной общагой, жильцами в которой были навязчивые вопросы, но это — плохое оправдание. Как я мог забыть? Ведь достаточно было увидеть Рэй за пультом, чтобы напряжение исчезло. Я увидел Рэй, и паранойя затаилась до поры, мерзкая тварь. Тем более не имело смысла беспокоиться о том, что нас наверняка засекли возле главных ворот Академии, потому что теперь это было совершенно неважно… Но как я мог забыть?

— Полста? — с ужасом спросил я.

— Они, — горестно подтвердил Стас, поправив очки.

Полста… Когда человек, с которым ты еще вчера сражался на пластиковых шпагах, оглашая воплями интернатский двор, вдруг оказывается почти стариком — становится страшно. Не за него, за себя. И становится безнадежно жалко — опять же себя, кого же еще. Закусить, это дело срочно требовалось закусить. Однако всё на столе было уже сожрано, только выпивка оставалась нетронутой, и я разлил по бокалам содержимое красивой бутылки с надписью: «Бухта Цуруга». Рука дрогнула, и растеклась по подносу темная лужица.

— Полвека — солидная дата, как не поздравить с нею солдата, — виновато пробормотал я.

Мы расселись. Рэй оседлала стул верхом.

— Стасик! — позвала она, взяв свой бокал.

— Ау, — откликнулся он.

— Рядом с тобой сидит твой друг. Еще не старый, но давний…

— Бывший, — подсказал я.

— Здравствуйте! — возмутилась она. — Вы уже поссорились?

— Он мне на ногу наступил, — мрачно сообщил Стас. — Это еще до того, как он в свою начальную школу шпионов сбежал.

— Но ведь мы были когда-то друзьями? — напомнил я.

— Но это было давно, — возразил он и заграбастал вместо бокала всю бутылку целиком.

— Так вот, — настойчиво сказала Рэй. — Вы оба — такие разные, такие, не побоюсь этого слова, асинхронные, что нет более странной дружбы, чем ваша. Только общее детство и могло вас соединить. Детство — самый сильный в природе клей. Давайте выпьем за детей. Мой любимый тост. За детей! Пусть им будет хорошо.

— Даже если мы не будем им этого желать, — произнес Стас, со значением посмотрев на меня.

Рэй сказала всё то, что должен был бы сказать я, но сделала она это гораздо лучше, и опять мне стало стыдно, — приступ какой-то, ей-богу, никак не проходит, — хотя, по-моему, говорила она все-таки о чем-то своем, о чем-то глубоко личном… я поднес бокал к губам.

— Осторожно, сахар на дне, — заботливо предупредил меня Стас.

Рука моя остановилась. Почти сорок лет я не слышал этих слов, забыл об их существовании. Вот тебе и полвека…

— Грубые провокации, Скребутан, на меня больше не действуют, — сказал я и отпил. Это простое действие стоило мне некоторых усилий, которых я постарался не показать.

Рэй изучала нас взглядом, ничего не понимая. Ну и ладно. Нужно было пересечь по диагонали материк, нужно было поменять Финский залив на Средиземное море, чтобы снова услышать эти слова: «Сахар на дне». Спасибо тебе, друг детства. Злой ты все-таки человек… Занятный вкус был у напитка. Под солидной этикеткой (шторм, буйство морской стихии) скрывался лекомысленный настой на травах, и алкоголь почти не ощущался, несмотря на заявленную крепость (60 %). Нейтрализаторы в действии?

— Ваш бальзам изумительно хорош, — возгласил Скребутан, разом высосав половину бутылки. Неужели надеялся опьянеть? Он продолжил, отдуваясь: — Ты, конечно, знаешь, Жилов, что в бухте Цуруга однажды утопили колокол, об этом еще твой любимый Басё написал. Так что колокол, слава Богу, больше ни по ком не позвонит. Давайте за это.

Я с сомнением посмотрел на висящую в воздухе карту, на сходящие с ума диаграммы и графики, я оглянулся на спящего в кресле бородача и попытался привести этот рехнувшийся мирок в чувство:

— По-моему, вы рано расслабились, ребятки.

— Это только начало, — угрожающе сказал Стас. — Мы еще только за детей пьем.

Бородач проснулся на мгновение, окинул тусклым взглядом стол и хрипло пробормотал:

— За наше безнадежное музейное дело…

Рэй посмотрела свой бокал на просвет:

— Нет на дне никакого сахара! Эй, шуты гороховые, при чем здесь «сахар на дне»?

— Потом расскажу, когда детство кончится, — пообещал я ей. — Это чертово детство, дорогие товарищи, никак не желает кончаться…

И вдруг она встала. Словно невидимая рука потянула ее вверх. Словно сила тяжести исчезла, и девочка полетела, оттолкнувшись от стула, и лицо ее вспыхнуло, осветилось изнутри, и я подумал: неужели из-за моих случайных слов? — и пустота подкатила к горлу: неужели мне удалось наконец сказать что-то по-настоящему значительное?.. Оказалось — нет. Просто отъехала вторая дверь, ведущая вглубь бункера. На пороге возникла инвалидная пневмоколяска, в которой помещался некто. Ага, подумал я, сразу поняв, кто он, этот новый гость. Ну, вот и всё, подумал я. Всё! А может, я сказал это вслух? А может даже пропел, пользуясь присутствием публики?

К спинке пневмоколяски была прикреплена стойка с несколькими банками, от которых тянулись к пациенту тонкие гибкие трубки. В банках колыхались разноцветные жидкости. Гость снял с себя ошейник-впрыскиватель, поднялся и сделал шаг, оказавшись по сию сторону двери. Это движение и этот шаг дались ему с исключительным трудом.

— Да что же вы делаете? — дико закричал Скребутан. — Кто вам позволил из лазарета выходить?

— Боюсь, у нас очень мало времени, — прошелестел человек остатками губ.

Легендарный Покойник был жив, определенно жив, однако выглядел он ужасно. Нет, ужасно — не то слово. Биопластырь не мог скрыть увечий. Я содрогнулся, хотя мне всякого довелось повидать.

— Мы и так к вам шли! — опять закричал Скребутан. — Пять минут не подождать?

Гость беззвучно повалился набок. Он повалился точно на кресло, в котором спал бородач, и не избежать бы кому-то из них легких повреждений, если бы я не сиганул прямо через стол. Рефлексы. Разлетелись пластиковые тарелки, грохнули о плитку опрокинутые стулья.

Проснувшийся бородач вскочил, бешено озираясь:

— Об мои ноги, да? Растопырился я тут, простите ради Бога…

Я поймал бессильное тело и спросил:

— Они вас что, Вася, пытали?

Зачем спрашивал, если и так знал? Покойник молчал, прикрыв глаза. Я оглядел публику и приветливо поинтересовался:

— Ну? Так они его пытали?

— Они — это которые? — сварливо осведомился Скребутан.

Темная, концентрированная ярость проникла в мою кровеносную систему, смешавшись с «бухтой Цуруга». Небезопасное сочетание, очень скверно действует на гладкую мускулатуру, покрывающую стенки сосудов. Интоксикация.

— Перестаньте, Максим, какие там у них пытки, — прошептал раненый, словно почувствовал. — Успокойтесь, Максим. Вертолет горел… потом падение в бухту… это да. А пытки… Вы, главное, не волнуйтесь, со мной все в порядке. — Он приподнял голову и посмотрел на Рэй. — Инна, ты тоже здесь? Здравствуй, Инна.

— Познакомься с нашим программистом, — зачем-то сказал мне Стас, указывая на бородача.

Тот пятился к двери и бормотал, потерянно бормотал:

— Растопырился я тут… Растопырился…

Несмотря на изрядный рост, Покойник был ненормально легким — как тряпочная кукла. Покойник был в моих руках маленьким и ненастоящим. Словно выжали человека, гигантскими челюстями пожевали. Рабочий комбинезон с надписью «АХЧ», распоротый почти во всю длину, был ему не по размеру — висел складками, мешок мешком, — очевидно, костюм был взят напрокат у кого-то из настоящих мужчин.

— Да положи ты его в кресло! — вышла Рэй из ступора.

Она обогнула стол и медленно встала передо мной на колени…

Передо мной? Что-то дрогнуло в моей груди. Но опять оказалось — не так, все не так! Вовсе не мне предназначалось это проявление чувств: девушка поймала изломанную, безвольно висящую руку и поцеловала ее.

— Ну что ты, — мучительно дернулся Василий.

Тогда Рэй, ни секунды не раздумывая, коснулась губами его страшной, босой, изувеченной ступни.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Это было в русском секторе клуба «Self-made man», расположенном на периферии Моря Ленинграда. Молодой Жилов отдыхал в обществе прелестной дамы и в компании незнакомых луностроевцев. Впрочем, почему в компании? Отдельный коврик, отдельный поднос, отдельный ночник. Зато от чужих разговоров никуда было не деться — это вам не ресторан «Москва» с личными ячейками. Выделялся долговязый парень, который был здесь, очевидно, идеологом и вожаком. Он витийствовал на темы справедливого мироустройства и, в частности, способов защиты этого мироустройства. Способы допускались все без исключения. Он говорил с нарочитой громкостью, распуская хвост не столько перед товарищами, сколько перед своей подружкой — девчонкой в красной косынке и со значком «Отличник РУБ» на комбинезоне. У парня тоже был значок: «Победитель смотра отличников РУБ». Убийцы бывают разные, горячо и жестко доказывал он. Откуда у нас, преодолевших смену эпох и достигших зенита нового века, появились эти розовые сопли? Бывают убийцы и бывают герои, вбивал он в аудиторию, размахивая бананом, как саблей; а чистюли, которые ставят тех и других на одну доску, недостойны не то что пули, даже плевка!.. Много раз Жилов слышал нечто подобное, особенно от людей, которые оружие в руках не держали. И его давно уже одолевали сомнения в праве разнообразных героев безнаказанно творить справедливость. Так что слова про чистюль и про плевки Жилов законно отнес на свой личный счет. Он вообще ненавидел коллективное и организованное накопление слюны; а еще он не любил речистых молодежных вожаков, уверенных, что жлобского значка на комбинезоне достаточно, чтобы тебя тоже считали героем. Возвысив голос, оратор подвел итог:

— Вопрос в том, что есть настоящий человек? Так называемая душа, велениям которой нам полагается следовать? Или здоровый, остро заточенный мозг, при помощи которого мы режем мироздание ломтиками? Ни то, ни другое, товарищи! Настоящий человек — это недрожащие руки. Это руки, в которые можно вложить и перо, и винтовку…

Полную ахинею нес человек. Жилов бросил реплику с места:

— Настоящему человеку здоровый мозг вообще необязателен.

Оратор мгновенно вспыхнул:

— Вы про меня?

— Боже упаси, — ответил Жилов. — Вы без мозга споткнетесь и упадете. А вот Владимир Ильич, как известно, был анацефалом, то есть функционировало у него только одно полушарие и, тем не менее, он был гением планетарного масштаба, указавшим человечеству путь.

Защитник мировой справедливости вскочил. И грянула безобразная сцена, вспоминать которую нет смысла. Идеолог, забыв про лицо, полез в бутылку: обидно ему стало за вождя мирового пролетариата, которого, кстати, никто и не думал обижать. Жилов слишком уважал себя, чтобы опуститься до оскорблений в адрес такого титана, как Ленин. А безобидная ирония — она ведь только укрепляет авторитет истинных вождей. Короче говоря, весь общественный пафос, взревевший на высоких оборотах, мог бы уместиться в одном ядовитом выхлопе: «Да кто ты такой, чтобы…»

Кем был тогда Максим? Свежеиспеченным агентом Матки, внедренным в Объединенный Реестр и работавшим при миссии Великого Аудитора — начальником группы технического обеспечения полетов. С другой стороны, кем был, собственно, этот трепливый хлыщ?

— Жилов, — представился чужак клубной публике. — Макс Жилов. А тебя как зовут?

— Не твое дело, — был ему ответ.

— Редкое имя, — приятно удивился чужак, надкусывая яблоко. — Псевдоним такой же красивый?

— Вы что, не знаете, с кем разговариваете?! — возмущенно крикнула «отличница РУБ». — Вы с Василием разговариваете!

И тогда Жилов дружелюбно сказал их именитому лидеру:

— Вот что, Василиса Премудрая. Ты бы не тужилась так, принцесса, а то родишь раньше времени.

Это был вызов. Вызовы в клубе «Self-made man» разрешались предельно просто: есть ринг, есть перчатки. Выходи и заканчивай спор — на глазах у всех секторов, не только русского. Ринг располагался в центре круглого зала, на высоком помосте и вдобавок был окружен водой, чтобы эффектнее выглядели падения с него. Не прошло и пяти минут, как все было готово: включилась подсветка, а спорщики были заброшены при помощи специальных трамплинов на помост. Правила астробокса изумительно примитивны и целиком связаны с малой силой тяжести на Луне. Достаточно одного удара и даже хорошего толчка, чтобы соперника выбросило за канаты — вниз, в воду. Так что раунд ведется до первого же купания, а весь бой длится два или три раунда (до двух купаний). Боксерские перчатки здесь с особыми амортизаторами, позволяющими, во-первых, гасить чужие удары, и во-вторых, самому оставаться на ринге в случае удачной атаки. И тактика боя здесь совершенно особая, основанная на предельной осторожности… Соперники пошли выписывать круги по квадратной площадке — глаза в глаза, растворившись друг в друге. Высокий, нескладный с виду Василий на ринге преобразился. Азартен он был, как ни странно, и не только в речах — необычное качество для профессионального карьериста. Что касается осторожности, то с этим как раз у него был порядок. Однако поединок длился недолго, ведь Жилова всю его сознательную жизнь вынуждали драться, сначала в интернате, потом в разведшколе, а нынешний его соперник, судя по всему, был правильным мальчиком из хорошей семьи. Всего на долю мгновения отвлекся Василий, поймав взглядом красную косынку в русском секторе, но этого хватило. Прощально лягнув воздух резиновыми копытами, он перелетел через низкие канаты, и взметнулись роскошные брызги — высоко-высоко, до прозрачного потолка, — а победитель первого раунда остался на площадке, едва удержавшись на противоположном краю, чтобы закончить спор во втором и последнем раунде. Однако самоуверенный трепач, как выяснилось, не умел держать удары. (Перо ему в недрожащую руку, винтовку!) Случилась новая безобразная сцена, украшенная мелодраматическим воплем:

— Я задолжал тебе раунд, Жилов! Я верну тебе долг!

После чего бой переместился на ковер Великого Аудитора…

Так и состоялось это знакомство. Жилов вернулся к своей даме, которая испуганно спросила его: кто, мол, этот ваш Владимир Ильич, из-за которого столько криков и брызг? Она прибыла на Луну с острова Фиджи и плохо знала российскую историю. Что было затем? Кузмин сослал племянника на пояс астероидов, а тут вдруг и Матка решила подправить биографию одному из своих секретных чад, так что полетели на «Хрущеве» оба недруга вместе, один — в качестве системотехника, второй — в качестве пассажира. И за месяц совместного полета незаметно для себя они перестали быть недругами. «Товарищ Племянник» оказался вовсе не таким дерьмом, каким пытался выглядеть, — вовсе не отличником отличников со сплюснутыми мозгами. Короче, большая шишка из него не выросла (в отличие от дяди), так и остался парень вечным адъюнктом. Главным же было то, что Владимира Ильича он и вправду любил — глубоко, искренне, — любил больше, чем себя. А Жилов, к обоюдному удовольствию, очень высоко ценил все искреннее.

Но как же странно обошлось время с этим незамысловатым сюжетом! Один герой постарел, второй — возмужал; одного женщины скрытно фотографируют в спальне, перед другим становятся на колени и целуют ему ноги. Наконец, один за столько лет так и не обзавелся хоть какой-нибудь кличкой, тогда как второй… обидно же, ей богу!

*****

Я не дождался от Васи ни единого стона, пока усаживал его в освободившееся кресло. Неужели он и вправду не чувствовал боль? Потом я втащил коляску в комнату, нахально устроился в ней, стараясь ничего не сломать, и спросил:

— Что они все от вас хотят?

Вместо него ответил Стас:

— Они — не мы, Жилов, а мы — не они… Правда, каждый из них тоже хотел, как лучше. И горе-жрецы, и ревнители света, и даже, не поверишь, охранные отряды Службы Контроля.

— Все хотят, как лучше, — отчетливо пробормотал Вася. — Беда в том, что безнравственные средства, применяемые в качестве исключений, имеют свойство становиться правилом…

Нет, это не Вася сказал. Это сказал вовсе не мой старый знакомый, сопливый максималист, возмужавший и прозревший, не бывший комиссарчик с налитыми кровью глазами — это Покойник сказал. Комиссар, даже потерявший зубы в боях за справедливость, не мог такого произнести. Покойник смотрел на Стаса. И наступило молчание. Стас взял трезвой рукой новую бутылку, вбил одним ударом пробку внутрь, но взгляд его при этом сосредоточенно искал что-то на столе, не в силах подняться выше, и мне стало жаль человека, потому что стрелу пустили явно в него, это были отголоски какого-то спора, отзвуки отшумевшей бури, и Стас ответил — с пугающей резкостью:

— Кто же знал, что они сами себя сожгут?

— То, что эти люди невменяемы, вы знали хорошо, — поморщился Покойник. — А также то, что они стали такими не по своей воле.

— Наш моралист считает, что мы не должны были его вытаскивать, — в отчаянии объяснил мне Стас. — Из того подвала. Роскошный такой подвал, защищенный от всех видов излучений. Ковер на полу во всю ширь… Ты думаешь, Мак, эти «невменяемые» бросили своего полубога на больничное ложе, под капельницу? Scheisse! Даже не на ковер. Просто на пол, а ковер в этом уголке бункера откинули, чтобы в крови не запачкался. Брезгливые они, Мак. Ковер пожалели…

Стас яростно взмахнул бутылкой, потом вдруг закричал на Рэй, сидящую на корточках возле кресла: «Ты-то чего молчишь?», — но все это не имело смысла. Я почему-то вспомнил о «Генераторах поллюций» в широких штанинах командировочного, и я подумал, что когда пасьянс почти разложен, от тебя не зависит, куда положить последнюю карту. Не нужно делать выбор, карта ляжет сама, и пасьянс сойдется. Или не сойдется. Бывают ситуации, когда у тебя нет выбора — это и про Стаса с его налетом на «Новый Теотиуакан».

А может, не бывает таких ситуаций?..

Все хорошее закончилось, когда погас светящийся потолок.

— О-ля-ля, — сказала Рэй.

Аварийное освещение включилось мгновенно, без пауз. В подземелье теперь горели только узкие полоски на стенах. Полуголый программист телепортировался к дисплею, спикировав на клавиатуру, Рэй тут же оказалась у него за плечом, и через секунду они дуэтом объявили:

— Подстанция.

— Пора на капитанский мостик, — гадливо сказал Стас.

— Что случилось? — спросил я его.

— Выбили подстанцию, которая питает район Академии, — ответил он мне. — Но мы, как видишь, готовы к таким сюрпризам…

Они были готовы. Сбой в питании никак не отразился на работе аппаратуры, а личный состав встретил неприятности со спокойным презрением.

— Жилов, ты со мной? — позвал босс уже на бегу.

— Подождите, Максим, — донесся из полумрака голос Покойника. — Минуточку… Кто-нибудь кроме вас брал камни в руки?

Стас приостановился. Рэй медленно обернулась. Плоские лица призрачно белели, отражая мертвенный свет аварийки. Стас выразил вслух совместное удивление:

— Какие камни?

Калека растерянно молчал, моргая веками без ресниц.

— Эй, ребятушки, не отвлекайтесь по пустякам, — помог я им всем. — Жилов без вас разберется, какие камни.

Стас раздраженно махнул рукой и исчез в мониторной. Рэй, показав мне язык, вернулась к контролю за телеметрией… Товарищ Жилов знает, какие камни, подумал я. Что же у вас со зрением, друзья мои, почему вы не видите того, что видит старый, уставший от неправды обманщик…

— Их брал в руки Эдгар Шугарбуш, — тихо сообщил я Покойнику, испытывая нелепое чувство вины. — Случайно, ей-богу. Почему-то он решил, что я таскаю с собой антикварный «люгер». Наш пай-мальчик любит игрушки.

— Тогда все эти меры бесполезны. Все эти приготовления к подвигам, как и сами подвиги… — Покойник обвел пространство темной высохшей рукой.

— Почему? — наивно поинтересовался я.

— Ваш Эдгар непременно добьется, чего хочет.

Словно диагноз поставил. Смертельный диагноз.

— А чего Эдгар хочет? — опять спросил я.

— К счастью, фантазия у лучших представителей Службы Контроля очень бедная, — сказал он. — Получить меня — этого им достаточно. Значит, они меня получат.

— По-вашему, «они» — это Служба Контроля? — уточнил я. — А вам не кажется, милый адъюнкт, что есть все-таки предел подлости, на которую способны тайные слуги человечества?

— Нет такого предела.

— У меня другое мнение, но это не важно. Я хотел спросить про астероид.

— А что астероид? — вяло сказал Василий. — Километров двадцать в поперечнике. Название — Владилена… Вам говорит что-нибудь это название?

— Шутите, — не поверил я.

— Если и шучу, то не я. Судьба умеет веселиться почище нас с вами.

— Что, есть такой астероид? — спросил я, лихорадочно листая свой мысленный каталог. Стыдно, коммунист Жилов! С другой стороны, малых планет в Солнечной системе — несколько тысяч, разве упомнишь их все…

— Регистрационный номер 852, — на миг оживился он. — Открыт в 1916-м году неким Белявским, сотрудником обсерватории в Симеизе. А в 1923-м, ко дню рождения вождя, астероид был назван Владиленой. Вы, конечно, поняли, в честь кого получено это имя?

— Не лаптем щи хлебаем, — обиделся я. — И в чудеса не очень верим.

Опять мой Вася увял.

— Напрасно не верите, — сказал он. — В апреле 23-го года, если вы помните, Ленин был совсем плох, врачи не давали ему и двух месяцев. Но вдруг болезнь отступила и дело быстро пошло на поправку. К январю 24-го Владимир Ильич уже мог собственноручно писáть и даже самостоятельно передвигаться по даче, о чем всего полгода назад и помыслить не могли. Как вы понимаете, Максим, никакого «вдруг» не было. Ситуация изменилась, когда малая планета под номером 852 обрела свое имя. Этому совпадению почему-то не придали значения, больше удивляясь тем изменениям во взглядах вождя, которые произошли после его воскрешения… именно воскрешения, ведь прогрессирующий паралич в те времена был неизлечим… что это, если не чудо?

— Не смешите меня, все равно не засмеюсь, — ответил я ему, и тогда он сказал тоскливо:

— Идите, Максим, идите. Вам же интереснее быть там, а не со мной. Идите.

Я ушел.

Я появился в мониторной как раз в самое время, успел к началу. Господин Скребутан, раздав подчиненным злые команды, уже замолчал, он сидел на полу в центре зала, скрестив по-турецки ноги, и смотрел наверх, в бездонное белое небо. Операторы застыли кто где, и тоже, все как один, дружно задрали головы. Была немая сцена. Из жаркого полуденного марева, заслонив своей тушей солнце, прямо на нас спускался мощный десантный вертолет.

Не на нас, конечно. Винтокрылое чудовище, подкравшись со стороны кампуса, зависло над холмом, выбирая место для посадки. Иллюзия была потрясающей, как-то забывалось, что над нами — толща бетона и песка. Только звука не было, цветное безмолвие. Акустическая защита вертолета не могла давать такого эффекта, значит, хранители подземелий просто любили смотреть кино без звука. А люди на поверхности земли ничуть не беспокоились — стояли, как и мы, задравши головы к небу, прикрываясь от солнца, некоторые даже приветливо махали руками. «Вампиры» поснимали свои пиратские повязки, охотники понежиться на травке дисциплинированно расхватали свои пожитки. На брюхе вертолета мигали внушающие трепет буквы «SS», что означало «Security Service», служба безопасности.

Однако гостей здесь ждали. Бронированная туша внезапно содрогнулась, словно на стеклопластик наткнулась, застыла на миг, и начала крениться, мучительно теряя равновесие. Триумфального сошествия с небес не получилось. Пилот, рисковый малый, попытался взлететь, сложив лопасти и включив пневмоускоритель, но не успел. Силы инерции уже опрокинули летательный аппарат на бок, оба ротора натужно месили что-то густое, вязкое, и машину от этого дополнительного толчка страшно крутануло в воздухе. Посадка превратилась в падение. Вертолет слепо покатился вниз — как с горки, как с крыши гигантского шатра, — ускоряясь и ускоряясь, подпрыгивая, цепляясь стабилизаторами за пустоту, и лишь за оградой Академии его позорный путь закончился. Пилот сбросил баки с горючим, чтобы избежать при ударе взрыва; десант катапультировался…

Жалкое зрелище.

— Стучаться надо, господа, — раздался голос в тишине. Это Стас пошутил.

— Один-ноль, — добавил селектор голосом Рэй.

— Это вам не камеры хранения чистить, — злорадно сказал кто-то из операторов.

— Спасибо, Инна! — крикнул Стас, сложив руки рупором. — Что бы мы без тебя делали?

На экране селектора возник Анджей Пшеховски.

— Служба границ, — доложил Анджей взволнованно. — Кажется, начался штурм.

— Им кажется, — отчетливо сказала Рэй. — Почему эти кретины без шлемов?

— Почему без шлемов?! — заревел Стас. — Пограничники хреновы… Шандор, включи-ка мне общую. Эй, все! — опять заревел он. — Надеть шлемы, юнги! Головы ваши свинцовые!

В подземелье пришел внешний звук. Было хорошо слышно: эхо благородного бешенства разнеслось над аллеями и газонами.

— Пше проше, пани воспитательница — сказал Анджей с вызовом. Он браво сорвал со спины рюкзачок, запустил туда промасленные руки и вытащил шлем антилучевой защиты. — Без панамок не гуляем, на дорогу не выбегаем, следим за шнурками… — он ушел со связи.

Больше я его не видел.

Роскошная панорама, покоряясь командам операторов, превратилась во множество укрупненых фрагментов, и стали видны подробности. Люди по эту сторону ограды в большинстве своем были одеты в комбинезоны с надписью «АХЧ». АХЧ — это административно-хозяйственная часть. Более нелепую униформу для воинов трудно придумать. Уродцы мои милые, какие из вас воины? Антилучевые шлемы были дружно изъяты из рюкзачков и натянуты на головы, а сами рюкзачки остались за спинами, скрывая от глаз переносные блоки питания.

Безликие штурмовые группы больше не прятались по кустам и мусорницам. Бойцы с той стороны ограды были в точно таких же шлемах, только комбинезоны у них оказались куда как солиднее — военного образца… Штурм, тоскливо подумал я. Черные и белые фигурки. Шарм-Эль-Шейх. Зачем? Кто вас расставил на этой доске, чья рука двигает вами? С доски больно падать, если сделан ты не из дерева, а из костей и нервов… Все было не так — неправильно, бездарно, глупо.

— Вы думаете, «чалма джинна» вам поможет? — с трудом сдерживаясь, сказал я. — Вы думаете, колпак защитит ваши лбы от чугунной сковородки? Бодрецы!

— Чего орешь? — осведомился Стас.

— Что за идиотская самодеятельность? — продолжал я. — Где ваш ректор? Почему не он, а ты командуешь полками, почему он не свяжется с Госсоветом, с национальной гвардией, с Интерполом, почему ваш департамент иностранных дел не забьет в барабаны и бубны? Или Эдгар Шугарбуш теперь руководит этим городом и страной?

— Ректор под арестом, — сказал Стас. — Ночью пришли и арестовали. За нарушение алкогольной монополии. Он с женой, понимаешь, хмель выращивает под видом декоративного растения и тайно варит пиво. Вот и думай, Мак, кто у нас чем руководит.

— Сюрреализм, — сказал я. — Ну, а ты сам что же? Гордость не позволяет на помощь позвать? У вас же черт знает что творится!

— Я никому не верю, — сказал он, неподвижно глядя мне в лицо. — В том числе твоему Верховному Совету. Ты на эту помощь намекаешь? Вы, коммунисты, умеете совершать сделки не хуже, чем мы, банкиры, и если меня до сих пор не нашли, то только потому, что я нос отсюда не высовываю.

— Вы сумасшедшие, — сказал я. — Вас давно нашли. Они же вас на два счета выкурят, а кто не захочет выйти сам, того — по счету три. Скважины в холме пробурят — и ваш знаменитый фикус вам же на голову.

В груди моей что-то болело и плакало — то ли душа культового писателя, то ли переломанные ребра бывшего агента. Вмешайся! — требовала душа, метаясь над рехнувшимся миром. Сколько штурмов ты в своей жизни отразил, Жилов, во скольких участвовал? А сколько планировал? Однако сегодня… Мощи культового писателя, покинутые душой, насмешливо оскалились. Разве ты можешь хоть кому-то помочь, наблюдатель? Да, я всего лишь наблюдатель, согласился бывший космолаз Жилов, закрывая за собой крышку люка. Я не подведу Учителя. Только бы не было жертв, подумал бывший космолаз. Только бы не было жертв…

— Я же тебе говорила, Стас, — вновь возник голос Рэй. — Зря мы Жилова привели, вытаскивай теперь его отсюда.

— Нет, но чего он орет? — обиженно спросил Стас. — Когда у нас все под контролем… У нас все под контролем, Мак! — крикнул он мне. — Отставить панику!

Очень неубедительно это прозвучало.

Столбы, врытые в землю вдоль всей ограды (я обратил на них внимание еще при входе), вдруг полопались — все разом. На их месте стремительно вспухли, раздулись, оформились большущие шары метра по три в поперечнике. Были они ярких привлекательных цветов, словно из миметопластика сделанные. Детский аттракцион. Распухли и сомкнулись, образовав второй эшелон обороны. Они не были статичны, эти шары, они колыхались, дышали, жили своей жизнью; игрушечность их была ох как обманчива.

Тележки с баллонами тоже ожили, дружно нацелившись в небо.

Верхушки мобильных антенн, поддерживающие «чалму джинна», по-прежнему были окружены сияющими нимбами.

Игра началась.

— Босс, в катакомбах какое-то шевеление, — объявил комендант Забытого Убежища, заняв своими усами весь селектор.

— Под землей?! — взвился Стас.

— Нет-нет, снаружи. Мы на всякий случай прервали расчистку.

— Много успели расчистить?

— Километр с хвостиком.

У господина Скребутана стал жалкий вид. Он снял очки, помассировал брови и сказал:

— Взорвите. Это приказ.

— «Чалма» неустойчива, — озабоченно произнесла Рэй. — По всей границе. Они в наши генераторы внедряются, черви.

— Вы собирались удрать через катакомбы? — бросил я реплику.

— Мы? — рассеянно спросил Стас. — Не мы им нужны, Мак. Ты что, до сих пор не понял? На кой черт мы им сдались… Слушай, Хилари, как вообще там у вас, в Убежище?

— У нас райская благодать, — ответил комендант. — В парке пусто, хоть в перископы пялься, хоть по радарам пальцем води.

— Выманивают?

— За дураков считают.

— Значит, с эвакуацией — всё? — спокойно уточнил Стас.

— Ау, ребята! — звонко позвала Рэй. — Блок-поля больше нет, волновой код вскрыт.

— Конечная остановка, — обреченно сказал кто-то из молодых.

Этого следовало ожидать. «Чалму джинна» сорвали с заигравшихся ребятишек, и начался настоящий штурм. Первыми пали мобильные антенны, с помощью которых территория Академии была накрыта геомагнитным колпаком. Красивые радужные капли, сгустившись вроде бы из воздуха, неудержимо рванулись в цель, и стальные мачты беззвучно рассыпались в прах. Ураганная коррозия. Инженеры в страхе повыскакивали из шатров, хотя для людей эта дрянь была совершенно безопасной; где-то там суетился и мой доблестный Анджей… Потом замолчали чайки. Птиц над Академией вообще вдруг не стало. Надсадно завыла одинокая псина… А потом на осажденную территорию опустился Пресс.

Мерзавцам хватило ума не применять депрессионное излучение: это была всего лишь онейроидная атака. «Сонный герц», как шутили юнцы в разведшколе. Все, кто не смог укрыть свой мозг шлемом антилучевой защиты, ощутили неодолимую потребность прилечь и отдохнуть. Мирные туристы и горожане, виноватые только в том, что волей случая оказались в центре этого вселенского позора, повалились на землю. Кто-то пытался сопротивляться, ничего не понимая, кто-то сразу затих. Очень гуманное средство. Вот разве что некоторые гадят под себя, это унизительное ощущение невозможно забыть, нужно потом психологическую реабилитацию проходить. Так или иначе, когда операция закончится, всех упавших подберут, приведут в чувство и принесут официальные извинения — и пусть им позавидуют те, кого взяли со шлемом на голове…

А потом всё, что устояло на ногах, пришло в движение. Кругленькие пятнистые фигурки бросились на приступ; они ни в коем случае не приближались к цветной игрушечной ограде, не стреляли в нее, не пытались пробить базуками, Боже упаси — знали, чем это чревато! — они попросту перепрыгнули препятствие. Современные спецсредства из любого дерьма сделают супермена. Были фантастические, неправдоподобно высокие прыжки. Выверенные траектории, точные приземления. Смешные человечки по нашу сторону крепостной стены, хранившие верность своей крошечной земле, забегали вокруг тележек с баллонами. И баллоны щедро плюнули во врага противной зеленоватой слюной, сразив большинство пришельцев еще в воздухе. Клейкая пена моментально обездвижила пойманную добычу, освободиться было никак невозможно, а хозяева продолжали и продолжали заливать газоны слюноподобной пакостью, устроив гостям ловушку шириной в полста метров и высотой в человеческий рост… И штурмующие временно отступили, бросив товарищей перевариваться в этом гигантском желудке. Зато с неба, из самого центра раскаленной белой воронки, пришли новые вертолеты; два тяжеловеса, нашпигованные спецсредствами и спецлюдьми — снижались они в районе кампуса и делали это с большой опаской. Хотя чего было опасаться? Волновые коды вскрыты, система мобильных антенн уничтожена… Но не зря пилоты медлили с посадкой. Обнаружились резервные антенны, замаскированные под кипарисы, — приятный сюрприз любителям природы, — и вновь ожили генераторы блок-поля, всего на долю секунды, но этого хватило. Летательные аппараты чудом уцелели. Свечкой ушли в зенит, радуя глаз поврежденными посадочными опорами…

— Ich sheisse auf dich, — изрек господин Скребутан удовлетворенно.

— Два-один, — откликнулась Рэй.

Все происходило очень быстро. Взгляд наблюдателя (мой взгляд) лишь фрагменты фиксировал, лишь вехи приближавшейся катастрофы. Вот мой знакомый пограничник, стороживший главные ворота, носится между турникетами, не позволяя врагам войти под арку — с легкостью уходит от разрядников, скачет, как кенгуру, и боксирует не хуже. Он неуловим, как разъяренная макака. И впрямь феномен. Бедняга отрезан от своих товарищей, ведь его пост расположен с внешней стороны защитный порядков, так что выбор у него небольшой: либо снимай шлем и смиренно ложись на мрамор, либо дерись. Похоже, парень просто обезумел… правда, вход пока атакуют малыми силами… а вот и третий вертолет! — удалось пробиться, значит, следом налетят и другие, — зависает как раз над руинами зáмка… группа десантируется с малой высоты, и гостей встречают с честью: мускулистые сотрудники археологической экспедиции демонстрируют высший класс рукопашного боя… не так уж просты они, мои уродцы!.. «Verdammte Schweinerei, — стонет Стас, — зачем вам замок? Откуда вы про замок знаете?..» А вот и клейкому болоту приходит конец: лопаются гранаты с затвердителем, набрасываются гати, завязываются отчаянные драки уже вдоль всего периметра… коллективное безумие, невозможно смотреть… студенты в этом тоже участвуют, надо же, а потом отряд десантников, преследуя юных партизан, отработанно вступает в рощу и весь целиком запутывается в паутине, натянутой между деревьями — э-э, парни, из ловушки так просто не выберешься… а потом какой-то кретин-попрыгунчик, не рассчитав, еще в прыжке всаживает гарпун парализатора в ограду, точно в макушку шара, и защитная система наконец активизируется…

А потом я услышал слабое, едва живое: «Максим… Максим… Максим…» и бросился в соседнее помещение, потому что это Василий звал меня к себе.

— Боюсь, мы не успеем поговорить, — произнес он с трудом.

— А надо? — спросил я.

— Тест пройден, — сказал он.

Ему явно было нехорошо, обильная испарина покрывала его чело.

— Не понял, — честно удивился я.

Он сказал, пряча взгляд:

— Вы простите меня, Максим. Я краем уха слышал ваши с Инной разговоры. И когда вы в машине ехали, и когда по Академии гуляли. С некоторых пор тут повсюду телеметрия, отлов и сортировка внутреннего врага. Инночка, ты тоже прости.

Рэй ругалась с кем-то по селектору, а ее приятель программист, выставив зад, грозно нависал над вычислителем — спины и затылки искрились. Никто не обратил на нас внимания, тогда я развернул один из стульев и подсел к калеке.

— Помните, Максим, вы у Инночки про тест выспрашивали? А она все удивлялась, почему Слово выбрало именно вас… — Вася на мгновение заглянул мне в глаза. — Тест вы прошли не вчера и не на взморье, а семь лет назад. Видите ли… Вы оказались единственным из всех, кто попробовал жмурь и не потребовал у нее божьей справедливости для себя одного, за счет других. Вы оказались единственным. А божьей справедливости хотят все без исключения, даже воинствующие атеисты… каким был я когда-то…

— Ах, вот в чем причина, — сказал я.

— Причина чего? — встревожился он.

— Моего участия в этой истории.

— Справедливый мир… — произнес он с непонятной интонацией. — Это ведь была мечта Племянника — справедливый мир. Однако, вот беда, когда получаешь возможность коснуться даже самого крохотного рычажка божественной силы, почему-то пропадает уверенность. Товарищ Племянник придумал сделать сон реальностью, и возникла жмурь, и эта же сила чуть не смяла нас всех. Потому что надо было иначе. Надо было реальность сделать сном… Не хватает одной Буквы, Максим, всего одной. Тот мир, который сотворила ваша фантазия при помощи жмури — это и есть причина, вы правы. Не сердитесь, что пришлось вызвать вас сюда.

— Я не сержусь, Вася, — честно сказал я. — Просто не понимаю. Отчего бы, например, было не «вызвать» меня тогда же, семь лет назад?

— Желания Максима Жилова должны были созреть, оформиться. Максим Жилов должен был стать писателем. Я подозреваю, что вы даже самому себе не признаётесь, как много писатель Жилов взял из того мира, который подарила ему жмурь. Ваши необыкновенные, излучающие счастье книги — и есть результат теста.

— Нагромождение несуразностей, — заявил я. — К чему тогда все эти приключения?

— Конечно, вы обставили бы этот сюжет гораздо убедительнее, чем я, — криво усмехнулся он. — Не у всех же такая фантазия, как у вас! У нас, к сожалению, таланта поменьше.

— Это у кого тут нет таланта? — спросил я. — У человека, который изобрел жмурь? Миленькое жеманство, мне даже нравится.

— Какой из меня изобретатель! — бедняга попытался засмеяться.

Лучше бы он этого не делал. Мороз пробрал по коже. Или в помещениях стало прохладно?

— Новое применение наручных часов — всего лишь бред, порождение коматозных видений, — ответил он. — Если то состояние, в котором я пребывал на астероиде, можно назвать комой. Как и система уравнений для сигнала с гребенчатым спектром — всего лишь сон, подстерегший меня уже на Земле. Демон-изобретатель, за которым вы столько охотились, Максим, оказался жалким самозванцем.

Он закрыл глаза и замолчал. То ли силы кончились, то ли желание говорить. Из мониторной прилетел ужасный рык, сметающий все на пути:

— Откуда они знают про сейф?!

По-видимому, готический замок был уже взят, включая засекреченную псарню. Господин Скребутан продолжал ужасно кричать:

— Предатели! Предатели!

Он колотил чем-то в остывший пол бункера. Мне было его до смерти жалко.

— А ведь ваш друг Станислав однажды воспользовался Буквами, — вновь задвигал Василий безгубым ртом. — Так уж сложилось. Он прятал меня некоторое время в доме своей сестры… хорошая была женщина, царствие ей небесное… Это перед тем, как мы в катакомбы ушли. Заявляется к нам в гости Эмма — прямо из Парижа! Тайный визит, понимаешь ли. И вдруг сует мне свой камушек, умоляет забрать обратно, говорит, что не ручается за себя. Мы их, камушки эти, разделили с Эммой еще до посадки на Землю. А тут Станислав… Ей-богу, не мог же я у него из рук их вырывать?! Не догадывался ваш друг, что это такое, гораздо позже все узнал…

Я не поверил своим ушам.

— Эмма? Что значит — Эмма?

— У Генерального секретаря Евразийского Верховного Совета тоже была непростая молодость.

— Вы что, знакомы?

— А разве Инна вам не рассказала, кто снял меня с астероида?

Бред размножался почкованием.

— Подождите, оставим пока Эмму, — сказал я. — Давайте про Стаса. Вы хотите меня убедить, что всего лишь из-за любви господина Скребутана к деньгам местные динары превратились…

— Мечты бухгалтера иногда сбываются, Максим, — шепотом воскликнул раненый. — Любил он деньги странною любовью и всех вокруг заставил полюбить… Знаете, что Станислав увидел вместо Букв? Две птицы счастья. Это такие изделия из щепы, их подвешивают к потолку, чтобы охраняли дом от невзгод и приносили на крыльях скорую весну. В обычае у некоторых северных народов. Станислав увидел одну большую, вторую поменьше.

— Северные, они же нордические, — сказал я тоже шепотом. — У нас со Стасом в интернате как раз такая птичка в спальне висела.

— Он романтик, — скорбно сказал Василий. — Товарищ Племянник номер два. Птица счастья — в сочетании с деньгами. Гремучая смесь.

— А как насчет Эммы? — напомнил я. — Можно развить тему?

Мой собеседник захотел вытереть лоб и дважды промахнулся.

— Я тогда не взял вторую Букву, осел упрямый, — произнес он, убрав громкость почти до нуля. — А уже на следующий день, сразу после нашей встречи… нашей последней встречи… Не понимаю, Максим, зачем Эмме понадобилось отправлять находку в Реестр? Хорошо хоть анонимно и без подробностей. С коротким рапортом: дескать, профессиональная совесть замучила отставного космолаза, а странной штуковине, вытащенной из Пространства, отнюдь не место на полочке для сувениров… Может, правда — совесть?

— Отнюдь не, — сказал я с отвращением. — Отнюдь не, милый адъюнкт. «Совесть» вам всем подавай…

Новый вопрос не успел родиться. Прибежал нордический Стас и сообщил с подозрительным спокойствием:

— Вам надо уматывать, господа. Скоро они будут здесь.

— Каким образом твои гномики на работу попадают? — ответил я зло. — Через потайной сейф, да? И чему ты теперь удивляешься?

Стас сжал голову руками. Он выдохнул — одним нескончаемым словом, — совсем уж замысловатое ругательство, что-то там про перекрестный град, про чертову погоду… а потом распрямился, снял очки и стал их протирать аккуратным кусочком замши.

Никакой истерики. Господин Скребутан возразил мне:

— Все сотрудники, включая внутреннюю охрану, спускаются через Забытое Убежище. В тоннеле регулярно курсирует дрезина. О том, что возле главного корпуса есть выход на поверхность, знали шесть человек. Включая тебя — шесть с половиной.

— Включая меня — это семь с половиной, — сказал я. — А включая Эдгара Шугарбуша — семь целых и шесть десятых. Ты меня что, прогоняешь, босс?

— Вот он утверждает, — показал Стас на Васю, — что ты ценнее всех нас, вместе взятых, и я ему верю.

Я произнес максимально резко:

— Думаешь, можно поймать меня на такие крючки? Давно не ловлюсь. Я способен еще держать оружие. Эй, где тут у нас оружие?

Повернулась разъяренная Рэй:

— Опять он кокетничает! Его величество придется упрашивать?

— Кстати, — сказал ей Стас, — мое обращение относилось и к тебе. Ты уходишь вместе с ними.

— Спятил?! — Теперь она вскочила. — А кто вам пузыри надувать будет? Над лишаями вашими погаными! — Она швырнула в голографическую карту Академии пластиковую чашку — пустую, к счастью.

— Хватит брыкаться! — вспыхнул Стас. — Шандор и без тебя справится, у него была хорошая дрессировщица.

По голой спине молчаливого программиста Шандора струился пот. Его взмокшая спина разбрасывала по темному залу веселые зайчики света. Танцплощадка.

— А я все о вашем сейфе думаю, — мирно напомнил я о себе. — Вероятно, за нами следили? За мной и за… вот за фройляйн?

Стас скривился.

— Фройляйн без «зонтика» на улицу не выходит даже в самый ясный день. А тебя Мила прикрывал… Дьявол, тебя же проверили, как невесту перед брачной ночью! Рад бы с тобой согласиться, Мак, но утечка не здесь… Вот что, молодежь! — раздраженно сказал он. — Не пора ли в седло?

Он странно посмотрел на Васю. Мне не понравился его взгляд. Отчего же они искрили, друзья-соратники, какая сила растаскивала их по разным полюсам?

— Слушай мой приказ! — подвел Стас итог. — Никому не брыкаться! Поголовная эвакуация!

Никто и не брыкался. Я взял ватное тело под мышки, пересадил его в коляску и спросил:

— Куда?

— За мной, — махнул Стас.

Опять мы ворвались в мониторную. Купол еле тлел, но еще функционировали боковые сегменты, давая исчерпывающую картину происходящего. Невозможно было не притормозить… Пограничника, охранявшего арку главного входа, с ожесточением топтали — множество пар армейских ботинок. Никакая выучка не поможет против армейских ботинок, если их много. Шлем с несчастного парня так и не сняли, чтобы он все чувствовал и все понимал… Крутоплечих археологов, охранявших руины, побросали в их же раскопы; десант прорвался на бывшую псарню, в кабинет начальника экспедиции, и уже вскрывал внутреннюю стену сейфа. Летели огненные брызги. Нападавшие точно знали, где и что нужно искать… А на газонах — как по ту, так и по эту сторону периметра, — резвились хищные мячики, каждый размером с два футбольных; они охотились только за чужими, безошибочно распознавая своих, реагируя на звуки, на запахи, на огонь, на волновую активность; а большие мячи, составлявшие ограду, плодили все новые и новые выводки маленьких…

Эта система так и называлась — полицейские шары. В переводе на английский очень двусмысленно звучит. Предназначена для усмирения массовых беспорядков, коих мир уже не помнил лет этак …дцать. «Борзые шары». Лягавые. Бывают самонаводящиеся, бывают управляемые дистанционно.

За первой волной нападавших пошла вторая, третья. Зачем-то штурмовали кампус, и студенты безрассудно принимали бой. Впрочем, как видно, жертв не хотел не только я, так что средства применялись самые невинные: разрядники, парализаторы, липучки и тому подобное. Основным оружием при этом оставались кулаки. Лишенный оригинальности мордобой сотрясал хрустальный сосуд местной культуры. Портовый город, что вы хотите.

Растоптанного пограничника уже взяли за руки за ноги, подтащили к ограде и бросили на шар. Телезрители вокруг меня охнули.

Селектор сошел с ума, крича десятком криков сразу. В катакомбах были замечены промышленные бластеры, сразу две горнорудные установки — враги пытались пробиться к тоннелю. Из главного корпуса сообщали, что ректорат оккупирован и что полным ходом идет обыск. Рыдал кто-то из биотехнологов: синтезаторы обнаружены. Кто-то вел прямой репортаж из электродинамической лаборатории: там беспощадно паковали всех инженеров подряд…

Паковали всех, кто был в шлемах — кто имел наглость не спать. По аллеям, по тропинкам и газонам разбрасывались диверсионные ловушки, которые приманивали и разряжали полицейские шары; люди трепыхались в невидимых сетях, как насекомые; языки липучек настигали тех, кто спасался бегством.

Это была катастрофа.

Я обнаружил, что Стас трясет меня за ворот рубашки:

— Пойми, не могли же мы настоящую защиту ставить… — содрогался он от ненависти. — Арсеналы создавать, армию покупать… как мафия какая-нибудь, как ваша Матка… не могли же мы показать им всем, что мы такие же!.. — Он все-таки потерял над собой контроль. — Твой пацифист прав, Мак, нельзя нам было вооружаться, но как жаль, что мы его послушались, как жаль…

— Какой пацифист? — спросил я его, и тогда он заткнулся. Он отстранился и с отвращением показал на скорчившегося в коляске Василия.

— Вам прямо, — сказал он, указывая прочь из мониторной.

Когда мы вышли, Стас сказал:

— А мне туда.

Он показал вглубь тоннеля. У перрончика стояла под парами дрезина, которая ждала именно его. В подземелье сгустились сумерки, аварийка работала вполнакала, зато людей заметно прибавилось. Внешний гарнизон был почти разбит, значит пришел черед внутреннему приносить себя в жертву.

— Капитан покидает тонущий корабль последним, — добавил Стас, ослепительно улыбнувшись нам всем. Его лихорадило. Неловко было спрашивать, но я спросил:

— А мы куда?

— Инна знает, этот вариант готовился.

Нам выдали антилучевые шлемы и ранцы. Всем, кроме Василия. Тот отказался наотрез, и никто не бросился уламывать его или совестить. Ах да, опомнился я, это же Покойник, череп свинцовый, — в воде не горит, в огне не тонет. Повинуясь нетерпеливыми жестам босса, охрана налепила нам на спины буквы «АХЧ». Зачем? Чтобы полицейские шары опознавали нас, как своих. Я не брыкался, я сдерживался. Но когда процесс экипировки был завершен, я опять подал голос:

— Я так и не понял, ребятушки, что им от вас нужно?

— Положить малыша на операционный стол, разрезать и посмотреть, что внутри, — устало сказал Стас.

Я содрогнулся.

— Что ты мелешь?

Он оскалился:

— Деньги им нужны, Жилов! Ради чего еще это преступление затеяно? Посредник им нужен, между телами и душами! Вся дрянь в нашем мире из-за денег, Жилов. Мы просто хотели, чтобы хоть что-то хорошее было, хоть что-то здоровое… в единстве и взаимосвязи… — Он не договорил, отчаянно махнув рукой.

— Ну тебя к черту, Скребутан, — сказал я. — Даже с похмелья ты шутил не так глупо, как сегодня.

— Какие шутки, Максим, — вступила Рэй, до сих пор молчавшая. — Босс вообще не умеет шутить. Надо возвращаться, Максим.

— Совершенно верно, пора возвращать себе кличку, — сказал господин Скребутан. Он вдруг перестал нас замечать. — Когда-то меня звали просто — Бляха! — возвестил он, отвернулся и упруго пошел к дрезине.

— Все на свете — миф, — гулко разговаривал он сам с собой. — Хваленая немецкая пунктуальность — миф. Поезда в Германии всегда опаздывают, и это их свойство особенно ценно, когда нужно сделать несколько связанных по времени пересадок. Вот и мой поезд, кажется, опоздал. Так что и я теперь — всего лишь миф…

Когда-то Стас был расстегаем по кличке Бляха, игравшим от скуки в адреналиновые игры с законом. Когда-то Стас хорошо владел оружием, хоть мы с ним доблестно и мотали уроки по начальной военной подготовке. Когда-то он любил мучить лучшего друга вкрадчивым напоминанием: «Сахар на дне», а я таскал его в кино на «Трех мушкетеров», чтобы он понял наконец, что такое настоящая дружба… Жаль, что все это сегодня ему никак не пригодится.

Мы двинулись. Нашему калеке было заметно хуже, его коляской управляла присмиревшая Рэй. Надо бы в лазарет, распорядился я. Где тут лазарет, черт возьми? Не надо в лазарет, попросил больной, не открывая глаз. Если можно, к святому месту. Знаю, знаю, сказала Рэй, куда же еще. Что ж, к святому месту, так к святому — нас, атеистов, этим не запугаешь. Мое мнение давно уже ничего не значило, это бесконечно радовало…

— И все-таки, — ворчал я. — Вот вы говорите, вертолет, бухта… Достаточно было бы одного вакуум-арбалета! Почему вы живы, адъюнкт? Вы стали бессмертным? Мальчик, готовый красиво убивать, становится бессмертным, какой подарок судьбы.

— Ну что вы, Максим, — слабо улыбался он и придерживал кровавые нашлепки на груди. — Я теперь просто очень живучий. Вы даже представить себе не можете, какая это жизнеспособная система — наше тело. Оно не боится радиации, может подолгу обходиться без воздуха, не подвержено инфекциям. Вы ведь тоже хотите, чтобы так и было? Я, например, очень этого хочу… хотел когда-то…

Вероятно, человек бредил. С другой стороны — сгоревший вертолет, бухта, вакуум-арбалет. Плюс давнишняя трагедия с проектом «Сито». Трудно отмахнуться от таких фактов. Вот и думай, кого же я на самом деле вытаскиваю из логова заговорщиков?

— Прежде чем что-то захотеть, представь, вдруг это исполнится, — примирительно сказал я. — Заповедь номер один.

— Исполнится, Максим, исполнится…

Благоустроенные коридоры почти сразу кончились, вокруг была плотная тьма, разрезаемая светом наших фонариков, вокруг были угрюмые известняковые кишки, все более и более непроходимые. Редкие двери служебных помещений были украшены бодрыми надписями: «Пыточная», «Игровая», «Малая сокровищница», и когда, наконец, позади остались туалеты с громким именем «Дефекационная», мы встали, потому что пневмоколяска не вписалась в нужное нам ответвление.

— Боюсь, я не смогу идти, — виновато сказал Покойник.

То, что раненый не сможет идти, было понятно даже позолоченному прозаику Жилову. Ну-ка, «Идеал», не стоять в стороне, мысленно скомандовал я, принимая драгоценную ношу в руки. Как это ни удивительно, но тряпочная кукла, вынутая из коляски, оказалась заметно более легкой, чем была полчаса назад. Вата свалялась и скомкалась под дряблой тканью, остро выпирали шарниры и фрагменты переломанного каркаса… Однако впечатление легкости длилось недолго: через несколько метров подземный ход еще сузился. Рэй медленно ползла впереди, освещая мне путь, а я старался не задевать стены хрупкими предметами, будь то моя голова или чужие, торчащие в разные стороны конечности….

Человек в моих руках бурно потел. Не оттого ли и сделался он таким пугающе невесомым? Рэй оглядывалась и с любовью промокала ему лоб платочком.

А потом мы опять остановились. Дальше хода не было, вернее, ход был, только вектор движения радикально изменился. Бетонированная труба, вся в выбоинах и трещинах, смотрела вертикально вверх, и там, в конце этого телескопа, ослепительно горел райский огонь. Рождественская звезда. Там был день, там был свет. В стену были вбиты большие ржавые скобы, выполнявшие функцию лестницы — не та ли это лестница в небо, по которой ангелы восходят к Богу?

— Что это? — спросил я.

— Воздуховод, — ответила Рэй.

— И куда он ведет?

— Ты что, дурак? — простонала она.

— А то нет…

И правда, будь я поумнее — лежал бы на пляже да мозолистые ноги в песок закапывал. Из ранца были вытащены ремни, которыми, по мысли этих фантазеров, мне полагалось пристегнуть мессию к своей спине. Спрашивается, кто здесь настоящий дурак? Смеяться не хотелось, а плакать нам по чину не положено: не стал я спорить, не стал издевательски подвязывать эти их ремни вместо галстука (руки были заняты). Я просто перевесил Покойника себе на плечо, сложив ватное тело в поясе — ноги назад, голова вперед.

— Подожди, — остановила меня Рэй, — сначала узнаем, что наверху.

Она надела свой шлем и включила радиоселектор, а я, не в силах прислушиваться к ее наэлектризованным переговорам, закрыл глаза и оперся о бетонную стену. Ноша на моем плече конвульсивно дернулась:

— Вам тяжело?

— Нести вас или слушать, что вы несете? — прокряхтел я. — Тяжелее всего понять, зачем я вам понадобился.

— Опять тот же вопрос… — в муках родил он. — Очень хотелось мне вечной молодости, Максим. К счастью, чтобы распространить свое желание за пределы одного города, нужен настоящий талант.

— Мой, — саркастически сказал я.

— Да. Вы знаете, каким должно быть будущее, и оно мне нравится. Однажды «товарищ Племянник» захотел жмурь, но, к счастью, ему не хватило фантазии охватить этой заразой всю Землю. Наступила очередь Покойника, и он со своей вечной молодостью тоже жидковат оказался… Тест пройден Максим. Букв — две. Добавьте третью.

Он надолго закашлялся: оказывается, ему было чем кашлять. С каждым произнесенным словом Василию становилось все труднее говорить: силы уходили из него, как воздух из неисправного вентиля.

— Двигаемся, — подала Рэй команду. — Нас встретят.

С материнской заботой она надела на меня шлем. Я взялся за гниющие скобы и полез наверх, изо всех сил стараясь не загреметь обратно на дно.

— Вашему удивлению всего лишь сутки, — продолжал калека, цепляясь за мою рубашку. — А я вот уже пятнадцать лет не перестаю удивляться — почему я? Помните, каким я был? Образцом подрастающего поколения, который твердо знает, что справедливое общество в целом построено, остались только мелкие недоделки, технически легко устранимые… Но ведь не один же я так думал. Почему именно меня забросило на тот астероид? Какова разгадка?

Я не прерывал его монолог, потому что в моей ситуации не то что языком — мозгами шевелить было трудно. Воздуха в трубе как будто поубавилось, хотя половина скоб уже канула вниз.

— Море Ленинграда, — прошептал Вася. — С того удара по моей физиономии всё и началось. Всё, что было до поединка на лунном ринге — неправда, морок. Этот единственный раунд — самое первое событие в истории нашего с вами мира, отправная точка новой эпохи. В один миг иллюзии рассыпались в труху…

В голосе его не было жизни. Что-то с моим милым Покойником происходило, однако не мог я ему ничем помочь. До выхода на поверхность оставалось совсем немного.

— …Обязательно опишите, Максим, как оно все было. Эта книга станет вашей главной книгой, что бы ни говорили читатели и критики. Эта книга будет больше, чем книга…

Сильные руки взяли меня за предплечье и помогли выбраться. Из мрака — в свет. Это был Гончар — в шлеме и в куртке с красным крестом. Лучший в городе инструктор, вот только чего? Я упал на четвереньки и продекламировал: «Тихо, тихо ползи, улитка, по склону Фудзи вверх, до самых высот…»

Из дыры пришла глухая реплика Рэй:

— Ты своего РФ даже в бою цитируешь?

— Это не РФ написал, — произнес я в сухой дерн. — Это Исса, сын крестьянина.

Старик с усмешкой произнес над моей головой:

— Японцы часто совмещали боевые движения с чтением стихов. Традиция.

— Отпустите меня, пожалуйста, — с неловкостью попросил Василий. — Спасибо. Вы очень сильный человек.

— Умный, как японец, — добавила Рэй, цепляясь за протянутую Гончаром руку. — Богочеловек.

Я положил калеку на траву и с наслаждением лег на живот. Потом поднял голову и огляделся. Декоративная будка воздухозаборника, исполненная в виде избушки гнома, была снесена, пластиковые детали тут же и валялись, сложенные неряшливой кучей. Очевидно, будку убрали только ради нас, чтобы ничто не мешало беглым ангелам вернуться на небо. Рэй выползла из вентиляционной шахты — пыльная, серая, недобрая, — она ухитрялась при этом разговаривать с кем-то по радиоселектору, втыкая в капсулу короткие твердые фразы.

— О’кей! — говорила она. — Рви! Рви, не бойся!

Земля под нашими ногами вздрогнула. Звук взрыва был похож на вздох, шахта в сердцах плюнула горячим бетонным крошевом. Плевок был хорош — гейзер.

— Дырки больше нет, — сказала Рэй, обтирая ржавые ладони о свои модные шорты. — Дефекационной тоже нет…

Дети подземелья лишили себя пути бегства. Герои, бляха-муха.

— Вместо дефекационной есть пыточная, — сказал я и встал. — Универсальное место.

Повсюду лежали люди. На кольцевой аллее, на поляне вокруг холма, на стеклянных ступенях. Спала эзотерическая Ружена, обняв фонтанчик для питья, спали вольнолюбивые девочки в топиках и хаечках, заняв юными телами беседку, спали туристы и горожане, вечно молодые и не очень, просветленные и окутанные тьмой. В бассейне-сердечке дрейфовал чей-то халат, из грота-туалета торчали белые ноги в бриджах. Спали полицейские, обследовавшие место происшествия — в полном составе. Я поискал глазами Вивьена и опять не нашел.

— А вы почему на ногах? — спросил я старика. — Не заснуть?

Тот не принял моего тона. Обвел рукой поляну и пожал плечами:

— У кого-то — аритмия, у кого-то — апноэ. У одного язык провалился, другой оказался эпилептиком. Все они не собирались быть моими пациентами, но их мнения не спросили, как не спросили и моего, когда передали, что сейчас на поверхность вылезут новые пациенты, — он постучал себя по шлемофону. — Кстати, как ваше самочувствие?

— Простите, за неудачную шутку, — поспешно сказал я ему. — Ей-богу, я не хотел никого обидеть. Какой у нас план? — спросил я у Рэй.

Где-то что-то двигалось, были характерные звуки и вспышки — совсем близко, за деревьями и за корпусами зданий, — где-то шла война, но нас это странным образом не касалось. Здесь было на редкость мирно, хорошо. Шаров не наблюдалось, как будто их что-то отпугивало. Оазис покоя. Если не задерживаться взглядом на бесчувственных телах.

— Видишь мусорницу? — отвлеклась Рэй от переговоров по рации. — Которая с зонтом. Это микролет. А зонт — это на самом деле винт. Маскировочка — блеск, правда?

И сама мусорница, и растущий из ее утробы полосатый парковый зонт были ненормально большого размера. Как же я сразу не обратил на это внимание?

— С той стороны холма — еще один микролет, — добавила она. — Нам только до Райских Кущ дотянуть, а там есть где укрыться.

— Тогда чего мы стоим? — изумился я. — Ох, чую, уже летит воронье…

— Восстанови дыхание, — сказала она, — отряхни крылья. Генератор блок-поля пока работает, волна не вскрыта. Машинка спрятана в вершине холма, залита стеклопластиком. Площадь охвата, правда, очень маленькая, вот этот прелестный лужок, и все… — Прижав шлемофоны к ушам, она внимательно слушала. — Ты прости, милый, у них такие дела творятся.

Старик склонился над Василием, потом присел на корточки, жестом спирита наложив широченные ладони на биопластырь, и спросил:

— Ну, как ты?

— Он из-под капельницы сбежал, — наябедничал я. — Все склянки перебил.

— В склянках не было лекарств, — сказал врач, не двигаясь. — Обман, плацебо, лишь бы Скребутан не нервничал. Сильно чешется?

— Устал, — всхлипнул Василий.

— Не дури, — сказал старик. Он повернул ко мне голову и вдруг улыбнулся:

— Кстати, у меня есть ответ для вашего японца Иссы. И для вас самого тоже. Вы не против?

— Против — значит контра, — сказал я.

Он с чувством прочитал:

Может мелкое

породить великое.

Как Фудзи — стихи…

Врач, он же поэт. И вдобавок хороший психолог. Я состроил зверскую рожу:

— В каком смысле? Это по поводу литературного творчества? Намек на чье, собственно, творчество? Где моя шпага?! Или это у вас мания литературного величия?

Он засмеялся:

— Просто шутка. О бесполезности сравнений в описании Божественного.

Умело спрятав тревогу, он посмотрел на лежащего перед ним пациента.

— У тебя есть и другие стихи! — выгнул спину, выкрикнул Василий. — «Стать богоравным, оставаясь во плоти — безумье души…» Это ведь ты написал! Оставаться во плоти, Володя, это безумье души! Хватит с меня, Володя!

— От твоей души что-нибудь зависит? — мягко спросил Владимир Гончар. — Хотя бы механизм регенерации?

— Разрешите мне, — сказал я. — Врежу, как богочеловек богочеловеку. Струсил быть Богом, адъюнкт? Но ведь кто-то должен Им быть, кто-то должен это делать?

Больной затих лишь на мгновение; он произнес тусклым голосом и совсем не то, что я ожидал:

— Теперь это ваш вопрос, Максим. Зря смеетесь.

И наконец я рассердился. Я крутанулся и злобно спросил у Рэй:

— Твой Покойник, надеюсь, знает, где искать третью Букву?

Как выяснилось, она уже закончила общаться со своим Центром Управления. Лицо у нее было страшным, изменившимся, закаменевшим.

— Никогда не спрашивала, — ровно ответила она.

Василий хотел было что-то ответить; я жестом остановил его и обнял Рэй за плечи:

— С кем ты говорила, девочка?

— Стас не выдержал и приказал всё отключить. Периметр пал.

— Что стряслось?

— Зеленые галстуки берут наших в заложники, а потом бросают их на ограждение. Новая тактика.

— Вы хорошо спрятали Буквы? — спросил Василий.

— Не скажу, — рявкнул я.

— Подлецы, — простонала Рэй, уткнувшись мне в грудь. — Есть же подлецы…

— Уходим, — известил я общество, быстро оглядев всех.

Калека приподнялся — Гончар помог ему не упасть. Я посмотрел в небо и с отчаянием подумал: как же дорого обошлась святым местам попытка убедить Жилова в том, что он — Избранный! Не пора ли тебе, Жилов, собраться с духом и составить Слово — эта невысказанная мольба горела в глазах друзей… Но имею ли я право? Даже если и есть у меня пресловутая «третья буква», даже если и догадался я, что сие означает…

Поганая мысль пришла мне в голову, вытеснив все прочие, и тогда я сорвал со своей спины рюкзачок:

— Где тут включается эта чертова рация?

— Зачем? — спросила Рэй.

— В Академии работает такой Анджей Пшеховски, ты его сегодня видела…

— Его бросили на ограду, — сразу ответила она. — Одним из первых.

Очевидно, с моим лицом тоже что-то происходит, потому что Рэй берет мои щеки в ладони, накрывает мои губы пальцем и шепчет:

— Ну что ты, Максюша, что ты…

Девочка все понимает, надо же. Мне нестерпимо хочется самому пойти к ограде — не спеша, не скрываясь. И чтобы было видно, где я шел. Так написано, кажется, у Томаса Мэлори: «Видно было, где он шел». Хорошо написано, кровью, а не слюной…

— Я никуда не полечу, — объявляет Василий. — Простите меня, товарищи. Вы только не теряйте времени, до фикуса я и сам доползу.

Рэй неотрывно смотрит мне в глаза.

— Моя любовь седа, глуха, слепа и безобразна, — произносит она с непривычной скованностью. — Помнишь? Оказывается, это про тебя… вернее, про нас… — Она отводит взгляд. — В случае чего встречаемся на взморье, договорились? На том же месте.

Встав на цыпочки, она целует меня. А потом рывком снимает с меня шлем…

Вот и договорились, успеваю подумать я. Я также успеваю схватить и сжать предательские девичьи руки — Рэй вскрикивает от боли, — однако чернота накатывает стремительно, в переносице раскручивается космическая спираль, небо опрокидывается, и ангелы бережно подхватывают меня, опускают на землю, и густая субстанция, бывшая когда-то мускулистым атлетом Жиловым, растекается по аллее, и нежный голос лихорадочно объясняет происходящее:

— Ничего плохого с твоим Анджеем не сделают, вылечат и выпустят, а тебя вообще не тронут, ты же у нас без шлема, турист рафинированный, это совершенно безопасно, и нашлепку хозчасти — смотри, вот нашлепка, нету ее. А мстить — это непрофессионально и даже грех. И вообще, ты слишком ценный, чтобы тобой рисковать, пропадет ведь всё… подвиг многих людей, которых ты совсем не знаешь… ох, не знаю, простишь ли ты меня…

Бесформенный кусок биомассы впитывает в себя эти слова.

Я понимаю, что меня кладут на живот — наверное, чтобы язык не провалился или аритмия не замучила. Щекой — на свернутую валиком куртку Гончара. Я вижу, как Рэй вдвоем со стариком подхватывают Покойника, положив его руки себе на плечи; тот виснет, загребая задницей воздух, однако на ногах стоит. Они дружно ковыляют к стеклянной пирамиде, не обращая больше внимания ни на меня, ни на всё окружающее, а я успеваю еще вспомнить, что так и не объяснил этой чертовке про… про что же я ей не объяснил?.. о чем-то Рэй меня спрашивала, о чем-то сладком, вредном для здоровья, но я не ответил ей тогда… я ей не ответил…

ГЛАВА ШЕСТАЯ

…хотя, что тут скрывать? Обычные детские воспоминания — из тех, которые цепляются к нашей памяти, как репей к штанине, а потом всю жизнь колют ногу при ходьбе.

Однажды мальчик Максик и мальчик Стасик, соседи по койкам и друзья, завтракали в интернатской столовой. Завтрак подходил к концу — Максик уже поднес ко рту стакан с чаем и даже отпил. На дне стакана лежал слой не размешанного сахарного песка. Мода такая была: пить чай, не размешивая, а сахар съедать отдельно, ложечкой. И в этот ответственный момент Стасик удачно сострил. Неважно, по какому поводу (он острил по любому поводу и в любой обстановке), важно, что удачно! Отпить-то Максик отпил, а проглотить не успел. Минуту он мучался, беззвучно трясясь от смеха — с полным ртом жидкости, — потом выплеснул чай обратно в стакан. Деваться-то некуда, не на стол же, не на колени. Стас преспокойно понаблюдал за процессом и с удовлетворением отметил: «А сахар на дне остался…» Что было дальше? То, что и должно было быть. Следующие визиты в столовую приобрели неожиданную интригу: Стас терпеливо дожидался, когда друг Мак перейдет к жидкому блюду — чаю, компоту, кофе, кефиру, — и говорил невзначай, но со значением: «Сахар на дне». И этого было достаточно, чтобы вызвать у жертвы неконтролируемый приступ смеха. И снова непроглоченное питье возвращалось обратно в стакан. Дошло до того, что Макс стал бояться пить, если рядом сидел его лучший друг Стас, стал потихоньку убегать в столовую один. Но болезнь сидела уже глубоко: ловили Макса проклятущим «сахаром на дне» в самых неподходящих местах, в самое неподходящее время, и разносился его беспричинный хохот — на весь класс, на весь зрительный зал, на всю торжественную линейку. Несколько лет тянулись мучения и угасли, разумеется, только с возрастом. Детство — жестокая пора, какие бы красивые тосты, Рэй, ты не произносила… Зачем я это рассказываю? Ты спросила — но я ведь не ответил. Кому я это рассказываю? Никто меня не слышит…

Весельчаку Стасу — полтинник. Спрашивается, с чего вдруг он вспомнил наши детские глупости, что за колючку нашел у себя на брюках? Когда начинаешь прокручивать назад свою жизнь, когда со злостью встряхиваешь свою память, какой только дряни не вылетит из этого мусорного ведра! Зачем, Стас? Ты делаешь вид, что тверд и весел, хотя на самом деле тебе так плохо, как никогда еще не было… потому что решение принято и ты, стиснув зубы, готовишься… к чему? К чему мой Стас готовится?! Почему я не останавливаю его, не встаю рядом с ним?! Потому что я сплю? Или потому, что я только сейчас понял страшное значение его фирменной детской подначки? Сахар на дне, Жилов. Слабое оправдание…

Какие у тебя еще ко мне вопросы, девочка? Ты любишь вопросы, любишь сладкое, любишь детство и подвижные игры, вот только смогу ли я простить тебя, девочка…

— А я люблю слушать, как хорошие люди разговаривают сами с собой, — вползает в мой сон чей-то голос.

Отлично поставленный голос. Монумент. Мечта дешевых соблазнителей и буржуазных политиков.

— Слушать и я люблю, — разлепляю я пластилиновые губы, заставляю шевельнуться дохлый язык.

— Ohla! Выходит, мы оба профессионалы, — заключает невидимый собеседник.

Форточка моего сознания давно уже приоткрыта, но теперь форточка превращается в двери храма. Гигантские врата распахиваются, и я понимаю, что писателю Жилову необходимо продрать глаза, и я совершаю этот отчаянный рывок… вижу ослепительное окно — настоящее, не придуманное. Ага, значит действие происходит внутри какого-то помещения. Окно распахнуто, и в нем виден верхний край аттракциона «Кувшинка» — ага, значит мы в Райских Кущах…

Зрение фокусируется, комната обретает очертания. Вижу черноволосого мужчину с тонкой улыбкой на умном лице — роскошный южный типаж, похожий на всех актеров сразу. Породистый испанец. Иначе говоря, Мигель Ангуло, местный полковник. Добрый ангел Феликса Паниагуа, а также ценитель гостиничных оранжерей.

— Вы любите сласти? — звучит крайне доброжелательный вопрос.

— С чего вы взяли? — вяло интересуюсь я.

Он сидит за письменным столом, причем, не в простом кресле. Он сидит в кресле первого пилота, снятом, очевидно, с какого-то старого плазмолета, давно ушедшего на пенсию.

— Все про сахар да про сахар, — улыбается дон Мигель.

Он упруго встает и начинает ходить по комнате передо мной. Одет в светлый, цвета кофе с молоком, костюм из легкой натуральной ткани. Ах, он еще и высокий! Подтянутый и стройный. Идеальная осанка, как у матадора. Голубая кровь, сказали бы про такого в средневековом Мадриде.

Вот мы и встретились.

— Знаете ли вы, что рафинированные углеводы — это хороший стимулятор? — дружелюбно вещает он. — И что организм к ним привыкает? При длительном злоупотреблении, de esta manera,[20] возникает психологическая зависимость, а потом и химическая, сродни наркотической. Si, señor![21] Сахар — это наркотик. Избавиться от пристрастия бывает труднее, чем бросить курить. Вам, как человеку, который ненавидит любой вид зависимости, эти подробности, вероятно, интересны.

Шикарная косичка его, перетянутая кожаным шнурком, слегка поистрепалась: волосы выбились, красное дерево приобрело сальный оттенок. Очевидно, сегодня у матадора не было времени ухаживать за собой.

Пробую оглядеться, но что-то мне мешает. Голова не двигается, руки-ноги тоже. Скосив глаза, я с удовлетворением обнаруживаю, что разместили меня в точно таком же подержанном лётном кресле… нет, не точно таком же. Если у дона Мигеля кресло первого пилота, то у меня — второго. А голова моя, видимо, взята в посадочные зажимы, а тело, как легко убедиться, намертво прижато к сиденью клейкими полимерными языками. Я полностью обездвижен. Очень кстати замечаю на столе мощную армейскую липучку, с помощью которой, надо думать, и совершено это возмутительное насилие…

— Куда вы меня притащили? — спрашиваю я.

— «Притащили»? — огорчается полковник Ангуло. — Какое скверное слово. De ninguna manera.[22] Мои люди нашли вас и вынесли из зоны поражения, рискуя своей свободой. Бережно вынесли, заметьте, а не притащили. Они спасли вас. Где же благодарность?

Интерьер в комнате настолько обыкновенен, настолько безвкусен, что ни один из предметов обстановки не фиксируется сознанием. Спроси меня потом, что ты там видел — ничего, кроме пижонских кресел, не вспомню. Или это зрение шалит? Последствия «сонного герца»? Взгляду совершенно не за что зацепиться, комната словно пустая: даже цвет обоев не могу рассмотреть и оценить.

— Все добрые слова склеены липучкой, — говорю я. — Так куда вы меня притащили?

— В ложу фантастики, — отвечает он уже без кривляний. — Уверен, вам здесь понравится, вы же в некотором смысле фантаст.

— Разве что в некотором, — выражаю я сомнение.

Загадочные слова насчет «ложи фантастики» в определенной мере объясняют фокусы с обстановкой. Чего еще требовать от дизайнера, наполнявшего комнату предметами? Жанр диктует содержание. Я вдруг замечаю, что возле окна на стене висит питьевой бачок — потуги на экзотику, очередная дань безвкусице. Вода из крана гулко капает в жестяную кружку, стоящую на полочке.

— Сначала я думал устроить нашу беседу в секции античной литературы, потом — в ложе прессы или в салоне марионеток. Думал даже — в олимпийском театре, но, как видите… — Широким жестом дон Мигель обводит пространство.

— Олимпийский театр? — восхищаюсь я.

— О-о! — пренебрежительно машет он рукой. — Любим мы красивые таблички на дверях. Олимпийский театр — это просто тренажерный зал, а вы достойны чего-то более изысканного.

— Мы в святая святых ордена иезуитов, — догадываюсь я. — Принято решение меня инициировать?

Он сдержанно смеется.

— А вы ничего, с юмором. Ole, ole, ole.[23] Нет, на самом деле мы с вами находимся в офисном центре наших деятелей культуры, который называется Театром Строительства Души. Самая красивая вывеска в городе.

— Увидеть бы все это со стороны, — вслух мечтаю я.

Полковник подходит к окну и смотрит некоторое время вдаль.

— Поверьте, я очень не хотел вас связывать, — задумчиво говорит он. — Вы бы меня неверно поняли. Что, по всей видимости, и произошло. С другой стороны, я терпеть не могу кондиционеры, да и Естественный Кодекс их не рекомендует, por eso,[24] вот, решил открыть окно. Открытое окно — такой соблазн, не правда ли?

Он разворачивается ко мне. Безумная улыбка все так же гуляет по его холеному лицу — этот красавчик излучает безумие, словно хочет заразить им и жертву. А может, мое искривленное сознание лишь уродует действительность? Нет, кто-то из нас безумен, это точно… Что за вздор мы с ним несем! — наконец понимаю я. Что за театр строительства бреда? Мерзавец просто-напросто тянет время, напряженно ждет чего-то!

Чего он ждет?

— Asi,[25] я обязан был подстраховаться, — разговаривает полковник сам с собой. — Не мог я разрешить вам двигаться. Во-первых, из-за окна. Во-вторых, людей у меня осталось мало, кстати, благодаря вам. Не укротить им такого быка, такого чемпиона…

Бесконечное капанье из бачка, ей-богу, уже утомляет, однако не зажать мне свои уши, не сбежать от назойливых звуков…

И вдруг я понимаю, что комната до краев наполнена звуками! Они приходят как раз из распахнутого окна, вместе с потоками морского воздуха, врываются галдящей стаей, дико носятся между ирреальными стенами: вой сирен, нестихаемый вертолетный гул, далекие крики и ругань, отчетливо слышимые рыдания… Как можно было всего этого не заметить?

— Что там происходит? — небрежно спрашиваю я.

— Где? — быстро говорит сеньор Ангуло.

— В парке.

— А! — радуется он. — Вы восстанавливаетесь быстрее, чем я думал. Не в парке, а в городе, caballero,[26] во всем этом маленьком сонном городе. Сегодня праздник. Ваш друг банкир устроил хороший фейерверк, чтобы мы навсегда проснулись… Вы знаете, кто я?

Чего же все-таки эта тварь ждет, почему сразу не укусит?

— Знаю ли я, кто вы, сеньор Ангуло? Странный вопрос. Неужели наследник дома де Молина?

— Ха-ха, — вежливо говорит он. — Понимаю, опять юмор. Нет, де Молина — не мой титул. Если я правильно помню, Конрад был последователем арианской ереси, а я — из семьи истинных католиков, и к ариям, строго между нами, отношусь с предубеждением.

— Тогда, может быть, вы — предатель? — высказываю я новую версию. — Паниагуа молил вас о помощи, а вы где были? Бросили своих товарищей в «Семи пещерах».

Дон Мигель поднимает одну бровь. Бровь у него пышная, черная, блестящая — атрибут подлинного кабальеро. Особый инструмент, позволяющий вводить дамочек в транс. Надеюсь, не крашеная.

— А может быть вы — вождь-изувер, заставивший своих братьев заживо сгореть ради мифических реликвий? — продолжаю я.

О, дон Мигель так не любит скверных слов! Он возвращается к столу, потеряв по пути свою улыбку, и снова садится в кресло прямо напротив меня.

— О чем вы, сеньор Жилов? — удивляется он. — Я вас не понимаю. Кто атаковал «Новый Теотиуакан», кто запустил в общину психомагнитную пыльцу? Не я, а ваши подземные друзья. Совершенно зря они это сделали, я вам как специалист говорю. Гипнорезонатор моим мальчикам совсем мозги разладил, они ведь и так были перекормлены…

Специалист, цепляюсь я мыслью за прозвучавшее слово. Специалист в чем? Ах, да, бюро антиволнового контроля и все такое. Человек, назубок знающий, что сахар — это наркотик. Офицер, на практике изучающий всевозможные виды зависимости… Чего же он все-таки ждет?

И приходит ответ — настолько очевидный, что я смеюсь, не могу удержаться.

Он ждет, когда я проснусь! Где-нибудь в ящике стола — или во внутреннем кармане пиджака, поближе к сердцу, — хранится у него лучевая «отвертка», которой он вожделенно хочет воспользоваться. Но не может. На пьяного пациента психотропные лекарства действуют совсем не так, как нужно врачу. Я тот самый пьяный и есть. «Сонный герц» бродит в моих извилинах, и пока лучевое снотворное оттуда не выветрится, нельзя добавлять новой дури. Все дело загубишь. Как Стас с его психомагнитной пыльцой. Но полковник — специалист. Вот и выжидает он, обуздав нетерпение, когда же объект его страсти протрезвеет…

Он с подозрением осматривает себя, не понимая причин моего смеха, и заканчивает речь:

— Бойцы в общине, кстати, были плохие, только животы друг другу вспарывать и годились. Зачем вы их так? Сжигать людей, даже не вполне нормальных — это изуверство, тут я не могу с вами не согласиться. Однако вы не ответили на мой вопрос, seсor. Вам не кажется, что я вправе рассчитывать на более серьезное к себе отношение?

На все вопросы я ответил, только мерзавец этого не услышал. Выход, лихорадочно думаю я, где же выход?

— Ohla! Хорошо, скажу сам, — возвышает он голос. — Итак, кто я? Я тот, кто по вашей вине вынужден перейти на нелегальное положение.

Ах, он, оказывается, еще и любитель дешевых мелодрам. Страшный тип. Выдержав театральную паузу, полковник вопрошает:

— Каков же вывод, коллега?

— Вместо «Семи пещер» вам теперь придется прятаться в Театре Строительства Души, — наивно предполагаю я.

— Да, это большое неудобство, — невозмутимо соглашается он. — Вывод таков, что вы мне должны. Форму оплаты вашего долга нам и нужно сегодня обсудить.

Да где же, черт побери, выход, сержусь я. Должен же быть выход! Я в бешенстве, но даже это не помогает мне хотя бы пальцем шевельнуть. Хитроумная Рэй, содрав со своего героя шлем, отправляла его в руки правосудия, чтоб остался герой цел и невредим, — и чем кончилось? Не страшно, что их хваленое правосудие обычно красуется в ядовитом зеленом галстуке, пусть! Я бы сам надел такой же, лишь бы не сидеть сейчас в кресле второго пилота. Какой из меня пилот, девочка, я всего лишь системотехник. А пытаться перехитрить всех сразу, включая демона случайности — пустое дело, девочка.

— Вы хорошо спрятали машинку? — буднично спрашивает дон Мигель. — Можете не отвечать, времени у нас много. Вы ведь нашли и собрали ее, не правда ли? Рыжий дьявол весь город перетряс, но все без толку.

Капли, падающие из питьевого бачка, ужасно раздражают. Тюк-тюк-тюк. Сил нет терпеть: капли не воду в кружке долбят, а мозг мой. Есть ли выход? Нет-нет-нет, долбит бачок… Не может быть, чтобы выхода не было, не бывает так. Полковник Ангуло ждет, когда я проснусь, тянет время. А ведь я уже проснулся, и вот-вот он это поймет. Я уже в норме, уже спокойно различаю, к примеру, цвет обоев в этом убогом помещении. Белые здесь обои, больничные, какие же еще. Опередить преступника, перехватить инициативу, переиграть на переговорах — учебник прикладной психологии, главы пять и шесть…

— Я готов к сотрудничеству, — выдавливаю я, ненавидя себя.

Я бы даже в вегетарианцы записался, лишь бы не впитывать в себя этот жирный наваристый голос.

— А вот развязывать вас пока нельзя, — с явным сочувствием отвечает преступник. — Вы раскроите мне череп, и конец сотрудничеству. Сначала мы — угадайте, что? Изучим ваши рефлексы, чтобы никаких сюрпризов, никаких самосожжений…

На столе появляется плоский чемоданчик. Дон Мигель опытными руками отщелкивает крышку и раскручивает щупы. Сейчас он узнает, что рефлексы у меня в порядке, а потом он узнает, кому я сдал на хранение внеземную машинку желаний, и на этом история прекрасного нового мира прервется. А также история отдельно взятого Жилова. Лучевая «отвертка» подпрыгивает от нетерпения в складках пиджака. Выхода нет. А ведь он и Дим Димыча не пощадит, этот культурный маньяк, с ужасом понимаю я, зачем ему свидетель?

— У меня нет выхода, — говорит он, будто мысли мои читает. — Так просто мне из страны не выбраться, наш с вами рыжий дьявол все предусмотрел. Одна надежда на метажмурь. Санта-Мария, пошли мне чудо… верни мне метажмурь… — С каждым словом он все более и более возбуждается.

«И мне чуда, и мне!» — молю я непонятно кого.

Но почему «верни», отмечаю я краем сознания…

Рука палача внезапно замирает на полпути. Потом роняет щуп и хватается за радиоселектор. Из капсулы несется экспрессивный бубнеж, громкий, но совершенно неразборчивый, и полковник Ангуло, бессмысленно глядя на привязанное к креслу тело, — на мое, собственно, тело, — неистово шипит:

— Vaya… Как они меня нашли?

А потом он роняет звуковоспроизводящую капсулу.

Дверь в комнату — за моей спиной. Я ее не вижу, зато отлично слышу: там, за дверью — топот, короткие вопли, характерные хлопки. И сразу тихо. Спокойный голос просит:

— Ангуло, откройте.

Нет, отнюдь не голос Санта-Марии, зря мы надеялись. Это голос Инны Старшего, Дуче. Мой бывший начальник второй раз в этой жизни спасает меня…

— Эй, Ангуло, ваши наемники нейтрализованы. Откройте.

Полковник подбегает к окну, лезет на подоконник, панически глядя вниз, но прыгнуть так и не решается. «Demonios», — стонет он… Тут и дверь вышибают. Это вам не твердыня московского Дома Писателя, это всего лишь «ложа фантастики» в провинциальном театре абсурда.

— Арестовать, — брезгливо распоряжается Инна.

Толстый, ворчливый, обидчивый старик — как же рад я тебя видеть! Его свита распределяется по комнате; сильные руки, схватив дона Мигеля за косичку, снимают его с подоконника, бросают об пол, обыскивают, снова поднимают, уводят под локотки прочь, и тот послушно двигает ногами, сохраняя достоинство на восковом от ужаса лице. Мой спаситель молча наблюдает. Его всегдашние очки ничего не выражают. И радости, этой секундной моей слабости — нет больше; радость сменяется пониманием новой ситуации.

Из одного плена — в другой.

Мой бывший шеф обращает наконец на меня внимание, молвивши кратко:

— Угораздило тебя, Жилов.

Разум наполняется силой. Хочу домой! Посторонись, учебник прикладной психологии, — нужные слова приходят сами собой:

— Шеф! Почему вас зовут Инной? Зачем мужчине представляться женским именем, даже если оно — всего лишь сокращение? А зачем женщине примеривать на себя мужские имена? Эта загадка всегда меня занимала. Тяга к изменению пола, заложенная в каждом нормальном человеке, может принимать самые причудливые формы, но ваш случай — что-то другое. Тем более, что Инна — это исторически мужское имя, которое только в славянской традиции стало женским. Полные ваши данные, помнится, никто в отделе не знал. Мне рассказывали, что вы отбросили первое свое имя уже в двенадцать лет, когда выбрали себе второе…

— Что ты мелешь! — взрывается он.

Мне удается пустить слезу, всего одну, но этого достаточно.

— Я правду говорю, — скулю я, сведя глаза к переносице. — Зачем кричать? Упитанный итальянский мальчик со скверным характером любил командовать, за что друзья прозвали его «дуче». А папе с мамой, которые были еще норовистее, он очень не любил подчиняться. Нездоровая обстановка в семье и сформировала в малыше чувство протеста, проявившееся в форме ненависти к тому имени, которое дали ему родители. Редкая, противоестественная для католической Италии ситуация…

Теперь я смотрю в потолок, скосив глаза, насколько возможно. А Инна смотрит на чемоданчик со щупами и озабоченно морщит лоб. Кажется, он все понял.

— Очистите его от этой дряни, — командует он, указывая на клейкие нити, превратившие мое тело в неподвижный кокон. После чего говорит куда-то себе в рукав:

— Снимай людей, капитан. Да, все посты снимай, тут у нас полная идиллия.

— Едва пришел срок, — рассказываю я, захлебываясь слюной, — помчался малыш в церковь, чтобы взять себе новое имя — то, с которым мужчина представлен Богу. Так и появился на свет Инносентус. А родители не сообразили попросить святого отца отложить обряд, не разобрались, чем на самом деле вызвано стремление сына поскорее креститься…

— Опоздали, — с горечью констатирует Инна.

Он машет рукой, отворачивается и лохматит свою седую шевелюру; он сильно раздосадован — не от того ли, что подчиненные слышат мои чудовищные откровения?

А подчиненные его заняты делом. Квадратноголовый здоровяк в шортах и в рубашке с расстегнутым воротом (без пиджака! без галстука!) колдует над моим креслом, выполняя приказ начальства. Тщательно и осторожно этот человек обрабатывает застывшую паутину, прыская элиминатором из баллончика. И пошла реакция: пластиковые языки пускают водичку, на их поверхности появляются кристаллики, резко пахнет эфиром.

— О Боге-то наш малыш думал меньше всего, — бросаю я в воздух больные фразы. — Будущий оперативник, волк. Бог для таких — всегда средство. Прежде всего он хотел удивлять. Тщеславный папаша, нарекающий новорожденного сына, хочет удивить соседей и родственников жены; тщеславный писатель, придумывающий персонажу имя, хочет удивить весь мир. Ну а этот молодой бунтарь был одновременно и папашей, и новорожденным, и писателем, и персонажем. Он помнил и о своих соседях, и обо всем мире. Какой же он был тщеславный… Эх, шеф, шеф! Не знали вы тогда, что второе имя выбирается сердцем, что это не разумная реакция головы. «Инносентус» в переводе с мертвых языков — «невинный». Мужчина, выбравший такое имя, как бы объявляет на весь мир, что он — вечное дитя, инфантильное и беззащитное существо. Только таким невротикам и служить в Службе Контроля…

Полимер разваливается на низкомолекулярные продукты, путы слабнут, гибнут, осыпаются. Руки и ноги у меня уже свободны, но Инну с его свитой это совершенно не беспокоит! Оперативники также разваливаются, теряют стержень, ибо сложная и ответственная операция неожиданно превратилась в скучную рутину. Террорист Мигель арестован, а беллетрист Жилов, мягко выражаясь, не в себе… Великолепно. Мой Театр-Для-Идиотов нашел своих зрителей. Изображать юродивого, оказывается, совсем не сложно — только разреши себе вытащить на всеобщее обозрение то, что и так всегда с тобой.

Спрашивается, в самом ли деле я симулирую?

— Похожая история с вашей дочерью, шеф, — добиваю я Инну. Он каменеет, теперь он просто не может меня не послушать. — Агент Рэй — ах, как это по-мужски звучит! Все тот же бес тотального несогласия, сконцентрированный в имени. Случайный человек непременно решит, что агент Рэй — это Раймонд, а не Рэйчел. Девочке нравится собственная раздвоенность. Почему? И почему ваша дочь, упорно выращивая в себе мужское начало, взяла псевдоним «Инна»? И почему она, провоцируя вашего внука сбежать из интерната, соврала, что Рэй — это имя его отца? Да потому, шеф, что она всю жизнь не дочерью вашей хотела быть, а сыном! Сыном, шеф!..

Оконные рамы вздрагивают: сильный, тяжелый звук приходит с улицы. Словно в гигантский медный таз ударили. В городе что-то взорвалось, понимаю я. А может, взорвали, сегодня эта грань очень тонка.

— Опс-ёпс! — восклицает квадратноголовый, распрямляясь. Это было сказано определенно по-русски.

— Дожили, — говорит Инна; он по-прежнему скуп на слова.

Все присутствующие дружно смотрят в одну сторону.

Вот моя единственная секунда! Начальник деморализован, бдительность рядовых сотрудников опущена до нулевой отметки, — не упусти шанс! Крепко зажав в кулаке последнюю из живых нитей — ту, которая не обработана еще элиминатором, — я рывком выбираюсь из кресла. Два шага, короткий разбег — и прыжок в раскрытое окно. Спиной вперед. Свободный полет, больше похожий на сон. Пятый этаж! Проснулся ли я на самом деле? Протрезвел ли? Сейчас проверим. Кресло застревает в раме, как я рассчитывал; полимерный язык растягивается, пружинит, превращает полет в плавный спуск. Нить разорваться не может даже теоретически, разве что быть разрезанной, однако никто из моих спасителей не успевает выхватить штурмовой нож и покалечить меня вместе с моим шансом. Оттолкнуться ногами от стены дома — раз, второй…

— Остановите его! — недостойно орет сверху Инна.

— Я же правду вам сказал! — ору я в ответ. — Пра-авду!

Кто меня остановит? Смешно.

Прощай, иезуитский Дом Писателя с самой красивой вывеской в городе! Нет большего наслаждения, чем сказать это «прощай». Мои босые пятки (Ангуло, гад, разул!) пробивают плоскую бумажную крышу низенького сооружения, раскинувшегося у подножья белокаменного монстра. Я — внутри. Здесь светло, бумажная крыша отлично пропускает дневной свет. Это явно какой-то аттракцион: коридоры, сплошь составленные из зеркал. Я бегу по ним непонятно куда, пока не соображаю, что попал в лабиринт. Жуткий лабиринт отражений, порождение чьих-то кошмаров. Моих отражений здесь такое количество, что арестовать их всех — земной полиции не хватит, даже если милиция поможет. Зеркала, увы, не стеклянные, не разбить их, не прорваться в лоб. Поверхности захватаны сотнями рук — наверно, тех несчастных, кто сгинул здесь без вести. Перелезать, уродуя крышу? Из окна увидят и на прицел возьмут. С другой стороны, кто-то из преследователей наверняка уже громыхает по лестницам вниз, чтобы успеть перехватить меня у выхода из аттракциона, а снятые посты уже получают новые приказы… Ну-ка, эрудит, как приличные люди проходят лабиринт? Правило левой руки. В петлях левая рука меняется на правую. Помечать перекрестки. Чем помечать? У приличных людей принято мелом. В крайнем случае — помадой. Помады нет, есть слюна. А чем еще? Есть и другие субстанции, выводимые из организма — не ими же? Я бегу. Я плюю на зеркала — буквально — на первом повороте, на втором, на третьем, от всей писательской души, но это лишнее, лишнее… никаких ловушек, никаких петель — выход совсем рядом… Я выскакиваю на волю. Коварный, мной же домысленный Лабиринт Отражений на деле оказывается маленьким и потешным, рассчитанным на кого-то другого, поглупее. Впрочем, как выясняется, это вообще был не аттракцион. Надпись гласит: «Эготека». Еще одна красивая вывеска. Вероятно, эту штуку соорудили в политико-воспитательных целях, чтобы ускорить процесс строительства души. Хорошо слышно, как сзади, с воинственным кличем «опс-ёпс!» кто-то еще пробивает свои телом крышу «эготеки»; правильно, наверху липучка осталась, грех было не воспользоваться. И все-таки это плагиат, ребятушки, постыдный плагиат. Мой это был способ обретения счастья…

Бежать!

Мы разминулись с отважным прыгуном — ему повезло. Меня здорово качает, только сейчас я замечаю это. Зря я так боялся Ангуло с его «отверткой», рефлексы мои далеко еще не в норме. Но бег продолжается. Посты и засады отсутствуют, бойцы благополучно отозваны. Нет, кто-то все-таки гонится за мной — далеко, не догнать! — кто-то пытается зайти сбоку, но космопроходцы бегают лучше, даже босиком, даже если их качает и сносит космическим ветром. Огибаем «Кувшинку», и — в рощу, петлять между деревьями. Мимо Театра Подводного Царства, мимо Музея Живой Природы, сквозь систему курганов, сквозь городище, не отвлекаясь на урочище «Клады» и античную стоянку, мимо бильярдной, вокруг аттракционов «Пизанская башня» и «Русская зима»… Пятнадцать минут кануло? Или полчаса? Сколько времени я запутываю следы? Не знаю, я ведь еще не проснулся, но только никто меня уже не преследует, — скисли гончие, потеряли зверя.

А вот и Тропа Иллюзий, главное звено Райских Кущ — сомнительное наследие прежних времен. Бесконечный ряд кабинок, как одноместных, так и коллективных. Говорят, репертуар иллюзий с тех пор кардинально изменился, и теперь, можно предположить, здесь преобладает героико-познавательная и растительная тематика. На мгновение притормаживаю, потому что вижу целую рощицу, составленную из столбиков общественных телефонов. Это первые телефоны, встреченные мной за последние полчаса. Есть ли у меня возможность позвонить? Один-единственный звонок. Ужасно хочется. Наплевать на то, что я — жалкий беглец, на то, что я — гонимый зверь, у которого земля горит под ногами… Иллюзия — значит обман. Я осматриваюсь, готовый к любому подвоху, ибо с этого оазиса обмана станется.

Посетителей в парке практически нет, распугали нынче всех посетителей. Аварийные громкоговорители на деревьях призывают к спокойствию и уверяют, что все худшее позади. Забытое Убежище метрах в двухстах окружено плотным заслоном пожарных машин…

Забытое Убежище горит. Приземистое строение, поставленное над шахтой и выполненное в форме бетонного куба — все в страшных трещинах, как только держится; вместо крыши — рваный разлом, из которого поднимается к небу пепельно-серый столб дыма. Ветра сегодня нет, погода ясная, так что дым упирается в самую небесную твердь, сворачиваясь в исполинский гриб. Вулкан перед извержением. Впрочем, нет, извержение уже погашено и, судя по всему, я наблюдаю жалкие остатки пожара. Работают пожарные вертолеты, работает спецтехника, всхлипывают помпы, звучат зычные команды.

В районе Академии так же отлично видна суета: голосят сирены и громкоговорители, снуют вертолеты, там тоже дым, дым, дым. Академия горит, как и Забытое Убежище. Я стремительно трезвею. Чрезвычайная ситуация иногда располагает к трезвости, и сейчас как раз тот случай.

Человек в белом халате подбегает ко мне и встревожено спрашивает:

— С вами все в порядке?

Под халатом — рабочая куртка. Я вздрагиваю, заметив это. Интересно, думаю я, есть ли на куртке нашивка «АХЧ»? И не будет ли мне теперь повсюду Анджей мерещиться?

— Спасибо, друг, — говорю я ему, — помощь не нужна. Объясни-ка лучше, если не трудно, что стряслось?

Он окидывает меня недоверчивым взглядом. Он явно не знает, что ему делать. Стоит перед ним типичный, классический пострадавший, которому конечно же нужна помощь и с которым конечно же полный непорядок, однако не станешь же принимать меры насильно? Как я устал от дураков, мысленно вздыхает этот симпатичный человек.

— Взорвали денежное хранилище, — отвечает он на мой вопрос. — Оно под землей было.

И больше я ни о чем его не спрашиваю.

Я не спрашиваю, кто взорвал, я не спрашиваю, есть ли жертвы. Я знаю ответ. Стас, думаю я, зачем? Осел ты упрямый, почему прогнал нас всех, почему не дал остановить себя?

— Будем теперь учиться жить без денег, — произносит человек со щемящей душу тоской. Да ведь ему самому плохо, понимаю я, ему самому нужна срочная помощь!.. Но призрак погони вновь поднимается над деревьями. Уши мои ловят далекое возбужденное перекрикивание, и тогда я прекращаю играть с удачей «в ножички», — я бегу в сторону моря, перелезаю через кованую ограду…

И лишь на набережной (отдалившись километра на два, купив в первом же магазинчике обувь и новую одежду), лишь убедившись, что моей свободе ничто больше не угрожает, я позволяю себе воспользоваться телефоном.

Дважды за эти дни я порывался позвонить, и оба раза удерживал себя! Дважды я собирался позвонить, чтобы отказаться от сделанного мне предложения. Ох, как же хотелось мне отказаться, и как же быстро все изменилось… Я набираю местный номер. Слышу длинный сигнал. Это связной телефон, промежуточный, на самом деле звонок будет по междугороднему. Перед поездкой, когда мне объясняли, каким образом надлежит выходить на связь из этой страны, я смеялся им в лицо. Что за детская конспирация, что за игрушки? Зря смеялся. Тот факт, что конспирация вовсе не игрушечная, и в особенности то, что товарищи на другом конце телефонного провода заранее подготовились к катастрофе, наводит на печальные мысли…

Обдумаем эти мысли позже. После первого же сигнала срабатывает автоматический коммутатор, слышны новые гудки.

— Постель товарища директора, — отвечает мне дама. Голос исключительной проникающей силы, мурашки бегут по коже.

— Отлично! Передайте трубочку самому.

— Перезвоните в ванную, — любезно советует она.

Женщина не говорит, а мяукает. Есть такие — с врожденным умением дразнить мужчину, оставаясь при этом совершенно недоступными. Или это профессиональный навык всех секретарш?

— Пардон, милая, не знаю номера, — теряюсь я.

— Тогда вам придется говорить со мной. Номер ванной строго засекречен.

Они там развлекаются. Кто только сегодня не развлекается, одному мне почему-то это не в радость.

— Вы меня узнали? — прекращаю я издевательство над здравым смыслом.

Там меня, КОНЕЧНО, узнали. Они же там видят, откуда звонок, потому и позволяют себе шутить с собеседником, который, по общему мнению, обладает чувством юмора. По абсолютно ошибочному, кстати, мнению. Один вот тоже шутил да шутил под ножом гильотины, и чем дело кончилось?

Секретарша сразу меняет тон. Теперь она — сама корректность.

— Очень рады вас слышать.

— Я решил подписать договор.

— О’кей. Директор ждал ваше решение.

— В связи с этим, — развиваю я тему, — у меня есть вопрос. Вам что-нибудь известно про издательство «Масс-турбо»?

— Тут мне подсказывают, — смеется секретарша, — что ваше слово крепче всякого договора. Подождите минуту, сейчас все выясним…

Мое слово. Черт побери! В каком смысле — «слово»? Я убеждаю себя не делать глупостей, я держу себя в руках. Это что, нечаянная оговорка? Или это был прямой намек, который следует включить в круг тревожных симптомов?

Ждать приходится недолго.

— Хэлло, вы слушаете?

— А куда я денусь?

— «Масс-турбо» — это дочерняя компания группы «Луч», — докладывают мне. — Продукцию под лейблом Венеры и Марса они выпускают легально. Ситуация с их издательской деятельностью не вполне ясная, поскольку, во-первых, группа «Луч» — это на самом деле…

— Я знаю, что такое «Луч», — говорю я. — Мне ли не знать?

— Во-вторых, «Масс-турбо» как работало с мизерными тиражами, так и продолжает в том же духе, несмотря на большую потребность рынка. В торговлю они свою продукцию не пускают, сотрудничают только с ограниченным кругом прокатчиков и с подпольными дилерами. Короче, на издательство они похожи меньше всего.

— Спасибо за информацию.

— Еще проблемы? — интимно интересуется дама, словно некое предложение делает.

— Если откровенно, не люблю я дочерних компаний, с сыновними как-то проще, — отвечаю я. — Совесть потом не так мучает. Поцелуйте от меня вашего директора.

— С детьми вообще неприятно воевать. Кстати, от поцелуев дети и бывают. Вы звоните нам, не стесняйтесь… — это последнее, что я слышу, прежде чем даю отбой.

Некоторое время я тупо стою возле телефона, ни о чем особенном не думая. Вряд ли я им еще позвоню, по крайне мере, из этой страны. Я знаю, что за клоака носит название «Луч». А также я знаю, куда мне теперь идти. Хватит быть дичью, хватит! Мы еще посмотрим, господа, кто на кого охотится.

Все семь последних лет отставной агент Жилов внушал себе спасительную формулу покоя: «Хорошо все-таки, что я писатель…», — надеясь когда-нибудь поверить в нее. Так не пришло ли время отказаться от этого аутотренинга? Не пора ли Жилову перестать быть писателем?

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Городская скульптура перед отелем была взорвана.

«Идеал» работы Смарагды Бриг превратился в… да ни во что он не превратился, — не существовало отныне современной куклы для взрослых, вот и все метаморфозы! Управляемый фугас. Роскошной каменной скамьи так же не существовало. Центр площади был оцеплен полицией, вялые работяги закапывали воронку, другие бродили по парку, собирая осколки, — зачем они это делали, кому теперь нужно расчлененное тело атлета? Фигура, оказывается, была бетонной с металлическим каркасом внутри, а снаружи была покрыта полимерной пленкой телесного цвета. Надо же, я-то думал — это целиком пластик. Собранные фрагменты полицейские бросали в общую кучу. И вокруг этого цирка расселись на скамеечках и на травке молчаливые зрители.

Зеваки, как ни странно, были еще более вялыми, чем полицейские. Почти никто не стоял, каждый был сам по себе, а редкие пешеходы вообще не обращали внимания на изменившийся пейзаж. Никаких вам рыданий или, наоборот, восторженных всхлипов на тему: «Я видел, видел!..» Да и в городе было на удивление спокойно, ни малейших следов паники или массового возбуждения. Чрезвычайная ситуация была строго ограничена районом Академии и, частично, Райскими Кущами. Не скупали продукты, не громили магазины, не разыскивали родственников, не удирали на автомобилях, не предлагали состояние за лишнее место в вертолете. Одно сплошное созерцание. Лишь уничтоженный «Идеал», пусть и был он местного значения, хоть как-то разбудил это сонное царство.

Возносясь по змеящимся улочкам к сердцу города, воображая себя снарядом, пущенным в цель рукой богини Немезиды, разве мог я мечтать о таком вот сюрпризе…

А чего ты ждал, спросил я себя. Торжественной встречи? Ты нахально поднялся по Приморскому спуску — у всех на глазах! — и объявился на площади. Ты расслаблен и ничего не боишься, держа для невидимых охотников фигу в кармане. Потому что ты — догадался… Ох, как мерзко. Если честно, не расслаблен я был, а почти раздавлен своей внезапной догадкой. Не будет мне торжественной встречи, с каким бы страхом и азартным ожиданием я к ней ни готовился! Когда с легкостью уходишь от засад, которых не существует, когда просчитываешь ходы за дураков и негодяев, но вдруг понимаешь, что никто за тобой не гонится, потому что главный дурак — ты сам, становится стыдно. Но это можно пережить. Когда же видишь, сколько людей пострадало от твоей старческой несостоятельности — теряешь смысл жизни… Как я сразу не допер, насколько грубо меня использовали? И не надо, не надо теперь лепетать про концерн «Луч»! Всякому овощу свое время. Пока ты гонялся за убийцами цветочницы, Жилов, пока ты ломал голову над загадкой «Масс-турбо», тебя просто использовали… Ау, Гончар, где ты? Помоги мне вернуть смысл жизни, лекарь…

Может, взорванный манекен даст Жилову силы жить дальше?

Обогнув левое крыло гостиницы, я остановился на углу, под козырьком здания. Здесь же в тенечке дремал в раскладном кресле пожилой абориген, перед которым стояли большие диагностические весы. Человек, очевидно, работал. Только клиентов у него что-то не наблюдалось.

— И кого благодарить? — сказал я, глядя на воронку от взрыва.

— Простите? — оборотил ко мне лицо владелец весов. Лицо у него было обвисшее, унылое. Этому-то чего унывать? Такое представление перед его глазами разыгралось! Я подошел ближе и сварливо молвил:

— Подумаешь, голый! Красная рубаха была? Значит, все культурно. Кому помешало, что дядя просто сидит и смотрит в недоступную даль?

— Ах, вы о скульптуре, — разочарованно сказал он.

— Секта монархистов встала из могилы? — спросил я. — Кого нам благодарить за развлечение?

Уничтоженного истукана было немного жаль, успел я привыкнуть к нему. И вообще, произведение искусства, как-никак.

— Что вы, какие монархисты? — апатично возразил незнакомец. — Их было двое. Один — в игрушечной маске, другой — с забинтованной головой. Голову забинтовал, шакал, чтоб морду не запомнили.

Он меня не узнал. Пожилой-то пожилой, но молодящийся, как и все они тут. Каждый день сидит на площади, смотрит на скульптуру и — не узнал меня. Наверное, это к счастью… А вот бинтоваться в целях маскировки — чушь, кинокомиксы. Ну-ка, кто у нас числится в пострадавших, кому давеча по голове перепало?

— Первый злодей, случаем, не в маске черепа был? — спросил я.

— Да-да, — ничуть не удивился владелец весов. — Так вы их тоже видели? Расскажите полиции, а то они ко мне, по-моему, не собираются подходить. Думают, я сам ради них задницу от стула оторву… — Он секунду помолчал. — А лабрадор жалко.

— Какой Лабрадор? — испугался я. — Полуостров?

— Скамейка была из лабрадорита. Ценный минерал. Мой зять как раз занимался его доставкой откуда-то с севера. Вы знаете, что этот камень применяется в целях защиты от магии? Анекдот. От магии защищает, а от тротила — нет… Взвеситься не желаете?

— Почему нет? — сказал я и сел на весы.

Он включил анализатор и вдруг спросил:

— Вы, кажется, были в городе, да? Это правда, что террористы взорвали Национальный Банк?

— В Национальный Банк я сегодня не заходил, — уклончиво ответил я. — Повезло.

— Говорят, все деньги сгорели, — сказал абориген.

— Ну, не все, — сказал я. — У вас же есть при себе портмоне? Не пустое, я вижу.

Он посмотрел на свое портмоне и покачал головой, кисло улыбнувшись:

— Вы молодец, хорошо держитесь. Я тоже стараюсь себя как-то поддержать, но…

Он закашлялся, махая на меня рукой. Вот тебе и молодящийся, подумал я, вот тебе и апологет вечного здоровья. Или он не умеет видеть цветные сны? Из прорези печатающего устройства ползла распечатка с моими данными, но я не стал ее разглядывать, я слез, положил на сиденье сразу десять динар и пошел вдоль стеклянной стены к главному входу отеля.

Стена была испачкана свежей рукотворной надписью, сделанной при помощи красящего баллончика. Здоровенные, корявые, неряшливые буквы. Цвета артериальной крови. Всего лишь одно слово: «ПЛАЗА». Кому-то, надо понимать, обрыдла горящая наверху «ВИТА», кто-то решил вернуть отелю исконное имя — крик души, надо понимать. «Слово из пяти букв, пишется на стенах, начинается на “п”…»

Пафос, Жилов (вот тебе еще слово из пяти букв!). Все это пафос. Где пересеклись интересы тайных хозяев «Луча» и умельцев из «Масс-турбо» — вот о чем пора бы поразмыслить! Формально группа «Луч» — могучая медийная корпорация, монстр. Настоящая империя комиксов — с отработанной технологией идиотизации всего и вся. До сих пор они старались держать лицо, обходя стороной проблематику Венеры и Марса, так что же вдруг случилось? Невидимых кукловодов на остренькое потянуло? Или за респектабельной ширмой происходит нечто куда более серьезное? Технологию идиотизации доводят до логического завершения, превращая культурный феномен в биологический… Нет, не будем пугать себя раньше времени.

У дверей стояли Вячеславин со Стайковым.

— Явление, — буркнул Иван, взглянув мимо меня. — Каменный Максим восстает из крошева.

— Добрый вечер, — сказал воспитанный Лазар.

Они дружно глазели на площадь. Останки скульптуры лежали прямо перед нами, метрах в пятидесяти — подходи и рыдай, распластавшись на изуродованном теле.

— А ты кстати, — сказал Вячеславин. — Вот. На.

Он, не поворачивая головы, сунул мне в руки заклеенную коробку.

— Что это?

— Посылка товарищу Максу от товарища Дмитрия.

— Вы были у РФ? — спросил я, разглядывая нежданную почту. К коробке было подшито письмо. Меня вдруг одолели нехорошие предчувствия.

Вячеславин ничего мне больше не сказал. Ответил Стайков:

— Дмитрия Дмитриевича мы не видели, посылку нам передала домработница. Потом мы снова были в яхт-клубе, у госпожи Смарагды… — он тяжело вздохнул. — Все, у кого могло быть опохмелово, срочно ушли в море. Испугались, что полицейская операция их тоже коснется.

— Сам ты «опохмелово», — вскинулся Вячеславин. — Знаток русской словесности.

Мне очень хотелось вскрыть посылку или хотя бы письмо, но есть на свете вещи, которые нельзя себе позволять на людях.

— Пострадавших много? — спросил я, показав рукой на площадь.

А ведь это самое важное, поразился я. Почему я сразу не задал этот вопрос? Что же со мной творится, подумал я с тревогой, что с нами со всеми творится?

— Только оглушенные, — оживился Стайков. — Народу было мало. Больше всех пострадали те, кто купался в бассейне, потому что кто-то с испугу сильно испортил воду. Знаете, Максим, как дело было? Одну пилюлю гектона засунули под сиденье, ровно под зад, и металлическими экранчиками прикрыли, вторую пилюлю — под другой конец скамейки. Оба заряда сработали синхронно. Радиус опасной зоны при такой схеме — не более десяти метров, так что никого не ранило.

Он был автором криминальных бестселлеров, знал толк в подобных вещах.

— У, какая осведомленность? — восхитился я. — Говорят, террористов было двое…

— Это не мы, — быстро сказал Вячеславин и принялся с ожесточением ковырять асфальт носком туфли. — Нас опередили.

— Я с полицейскими общался, — пояснил Стайков, не обращая внимания на болтуна. — Они меня успокоили, что воду в бассейне уже сменили.

Популярный автор нес сущую банальщину, картина взрыва и так была ясна до полной прозрачности. Достаточно двухсот-трехсот грамм тротила или, соответственно, пары таблеток гектона. Направленный взрыв. Обломки летят все в одну сторону, роем, падают кучно, а зона поражения и впрямь невелика. Взрывать памятники вообще совершенно безопасно для окружающих, единственное неудобство — никогда не знаешь, в какую, собственно, сторону полетит каменный рой…

— Кто-то перетряс наши номера, — сменил Лазар тему. — Пока мы к госпоже Смарагде ходили. За ОПОХМЕЛОВЫМ, — добавил он со злым упрямством.

— Фамилия такая, — покивал я.

Вячеславин дернул щекой.

— Мелкий ты и мстительный, — сказал он Стайкову. — Как габровец.

— А ты дурак и националист! — неожиданно закричал тот. — Сколько можно бездарно шутить? Я же не посылаю тебя в вашу Жмеринку!

— Эй, друзья, друзья, — сказал я им. — Чьи номера трясли?

Стайков успокоился.

— Всех писателей, проживающих в «Вите». Ваш — в том числе. Мы написали несколько писем в авторитетные международные организации. Вы подпишите, Максим?

Светский Лазар был сегодня на взводе и не собирался этого скрывать. Он бросал на меня быстрые взгляды, словно шторки приоткрывал, и в эти мгновения кипящий металл вспыхивал в его глазах; а Вячеславин, хороший друг и собутыльник, всегда гордившийся своей несдержанностью, наоборот, за время разговора ни разу даже не взглянул на меня.

— Подпишу, — согласился я. — Каких только глупостей я в своей жизни не подписывал. Сейчас вот это патлатое существо объяснит, чего оно рыло от меня воротит, и я тут же достану остро заточенное перо… (Что-то лопнуло во мне, поперла наружу дрянь словесная — от усталости, от безвыходности, от того, что все вокруг развлекаются, а мне почему-то нельзя). — Я что, Ваня, пахну как-то не так? — осведомился я, силой развернув Вячеславина к себе лицом.

— Правда ли, — звонко сказал он, — что тебе подарили бутыль самогона и ты ее разбил?

Я взял его под мышки и затанцевал с ним вальс.

— Пять литров горилки, — пропел я. — Вдре-без-ги.

— Нарочно? — спросил он, заранее зная ответ.

— Ну не понравилось мне, сивухой воняло.

Он вырвался. Он встал передо мной, красный и потный.

— Ты мне больше не друг, Жилов, — объявил он.

— Послушай, Опохмелов, — сказал я ему. — На обиженных воду возят. А также кладут их под нары. Тоже мне, центр мира. Гора Кайлас. Ты хотел правды? Вот она: это была не горилка, а ракша, непальский самогон из риса.

— Я тебе больше руки не подам, Жилов, — ровным голосом сказал Вячеславин и отвернулся.

— А как насчет вас, Елизарус? — шагнул я к Стайкову. — Я ухожу. Вы не откажете мне в рукопожатии?

Тот посмотрел на протянутую ему ладонь и откровенно растерялся. Рафинированный, пастеризованный и дистиллированный Стайков не находил нужных слов! Сказал бы прямо: ты грязен, Жилов. Пусть ты и птица высокого полета, Жилов, но зачем в собственном гнезде-то гадить?.. Просто скулы сводило от неловкости за них обоих. И ответить мне было нечем. И тогда я пнул ногой крутящиеся двери, ведущие в холл… Лазар Стайков все знает про взрывчатку, думал я, именно это нравится читателям в его книгах. Иван Вячеславин разбирается в человеческих душах, хоть и верит в плохого Бога, — именно это нравится критикам. Незаурядные люди. Люди, на которых не обижаются. Есть, знаете ли, такие люди — на которых не обижаются…

В холле гостиницы, укрывшись в одной из свободных зон отдыха, я наконец-то смог заняться посылкой от Учителя. Сначала вскрыл конверт с письмом.

«Максимушка, Вы забыли у меня электронный блокнот и дополнительное запоминающее устройство. Вероятно, все это нужно Вам для работы. А фотокарандаш к блокноту поищите у себя в карманах, у меня его не было. ДД». Постскриптум: «Я не знал, что выпускаются запоминающие устройства на триллион страниц».

Забыл — это понятно, подумал я. Нужно для работы… Но почему — электронный блокнот? Разве блокнот я забыл у Дим Димыча на его письменном столе? Да еще в комплекте с запоминающим устройством на триллион страниц… Учитель тоже не видел?

Ох, как не вовремя появилась на сцене эта посылка…

Освобождать коробку от пергамента было не обязательно: и так ясно, что внутри. Я нашел взглядом бар — и пространство послушно свернулось под моими ногами. В холле работал объемник, большущая стеклянная тумба до потолка, вокруг него расставлены были плетеные диванчики, вытащенные из ближайших зон отдыха, и все люди, находившиеся сейчас на первом этаже, скопились здесь. Кому не хватило сидячих мест, те безропотно стояли. Люди не переговаривались, не обменивались мнениям — молча смотрели и слушали. Разгромлено гнездо фальшивомонетчиков, вещал первый европейский канал. Полицейская операция проводилась совместно Интерполом и Службой Контроля ООН. Подпольная организация была в буквальном смысле подпольной: обнаружен настоящий подземный городок с развитой инфраструктурой, созданный на территории Академии при небескорыстном попустительстве ректората и прямом участии большого числа сотрудников и студентов. Фальшивомонетчики имели наглость подделывать все основные мировые валюты, и они же с неясными пока целями совершили вчерашний налет на этнографический центр «Новый Теотиуакан», во время которого погибло девять мирных ученых из Латинской Америки. Убийцы, варвары, нелюди. Степень вовлеченности преподавателей и инженеров Академии еще выясняется, но главарь банды уже известен: некто Станислав Скребутан, занимавший видный пост в Правительстве…

— Почему вы смотрите Европу, а не местное вещание, — шепотом поинтересовался я у менеджера, бессильно привалившегося к мозаичному панно.

— Потому что ни одна наша станция не работает, — был мне ответ, — ни телевизионная, ни радио.

Дикторы стеснялись своих же слов: по-моему, они понимали, какую лапшу их вынуждают вешать зрителям на уши. Вот образцы поддельных валют, показывала камера, вот остатки оборудования, уцелевшие после пожара. Преступники пытались уничтожить улики, но, как мы видим, в полной мере им это не удалось. Взрыв тайного денежного хранилища был организован и осуществлен лично главарем, который, по непроверенной информации, погиб в огне. Сохранилась видеозапись, сделанная перед самым взрывом, и сотрудники Службы Контроля обещали в скором времени предоставить ее прессе…

Подавив рвотный рефлекс, я зарулил в нишу, где располагался бар. От таких новостей хотелось и впрямь немедленно под душ, отмыться. А здесь было пусто: всех потенциальных клиентов переманили видеоновости; впрочем, нет, кто-то с бокалом в руке лениво качался вверх-вниз на табурете возле стойки. «В целом полицейская операция прошла в мягком режиме, — неслось мне вслед. — Жертв нет, никто серьезно не пострадал…» Никто не пострадал, никто не пострадал — какое длинное эхо. Что тебе еще надо, Жилов? Жертв нет! Поверь в это и утешься… Бармен был тот же, что и ночью, — большая удача! Человек просто горел на работе, совсем не жалел себя, пчелка трудолюбивая. И опять он проповедовал, ревнитель трезвости и чистых кишок.

— Человек рождается здоровым, все болезни приходят к нему через рот, — втолковывал он единственному посетителю. — Гиппократ сказал!

Новообращенный слушатель употреблял кислородный коктейль с помощью серебряной ложечки. Внутри стеклянной стойки плавали молчаливые рыбки — тоже слушали.

— Едим для того, чтобы жить, а не живем для того, чтобы есть! — с ходу возгласил я. — Это Сократ. Чем языком болтать, сотворите мне кислородный коктейль, мастер, да смотрите, чтоб был лучший в городе.

Бармен обнаружил меня слишком поздно, не успел придумать, как ему реагировать. Не ждал он моего появления, вот в чем была его проблема. Механическим движением он вытащил из холодильника яйцо и спросил:

— Вам с каким наполнителем?

— С морозным воздухом, — заказал я. — Зимой гадюки сладко спят.

Присаживаться я не спешил, остался на ногах, а посылку от РФ положил на свободный табурет. Мой сосед повернулся вместе с коктейлем:

— Хорошо вы сказали — про гадюк. Я тоже не смог это шипение вынести, потому и удрал оттуда, — он ткнул ложечкой в сторону объемника. — Как вы думаете, это правда, что хранилище с деньгами сгорело?

Он спросил меня почти теми же словами, что и старик на площади, и с той же точно интонацией. Оба они еще на что-то надеялись.

— Правда, — ответил я.

— И что теперь? — с отчаянием произнес он.

— А что теперь! — беспечно сказал я. — Выпустят новые деньги, в чем вопрос?

Лишняя пара ушей и глаз были мне совершенно ни к чему, значит, следовало побыстрее от них избавиться. Бармен между тем разбил яйцо, отделил белок от желтка, принялся колдовать над своим аппаратом, — он все делал механически, бросая пугливые взгляды то на нас, то на людей в холле. Бармен тоже на что-то надеялся.

— Вы так думаете? — воспрянул собеседник. — А ведь верно, должны новые деньги выпустить, как же иначе…

— Печатный станок не горит, в отличие от рукописей, — подтвердил я. — Вон там, снаружи, видите? — показал я ему. — Да-да, возле выхода из отеля. Двоих товарищей видите?

По ту сторону стеклянной стены все еще мозолили глаза Стайков с Вячеславиным. Что ж, ребятушки, выручайте.

— Один — крупный специалист по взрывному делу, — шепотом сообщил я. — А второй чего только не напечатал в своей жизни. Я уверен, они все знают. Если вы поторопитесь, то сможете расспросить их.

Несчастный человек был переполнен надеждой и потому попался. Он махом прикончил свой коктейль, сунул серебряную ложечку в нагрудный карман, встал и пошел к выходу, нетерпеливо ускоряя шаг. Едва он покинул нишу, я тут же опустил стальную штору, наглухо отделив бар от холла. Такие шторы были предусмотрены в каждой из ниш первого этажа: в ночное время с их помощью закрывали и опечатывали служебные помещения. Я проделал все это очень быстро, бармен и рта не успел раскрыть, чтобы позвать кого-нибудь на помощь. Теперь мы были одни. Поговорить с приятелем без свидетелей — что может быть естественнее? Надеюсь, никто на меня не обиделся… Когда я перелезал через стойку-аквариум, бармен пискнул:

— В чем дело, товарищ?

— Масс-турбо, — сказал я и подошел к нему вплотную. — Бесконтактное рукоблудие.

Он посерел лицом. Шея, впрочем, тоже посерела, и руки, и даже ногти, — человек будто пылью покрылся.

— Я не понимаю, о чем вы говорите.

Это было бы убедительно, если б не трусил он столь очаровательно. По-моему, он решил, что его явились убивать. Он, увы, ошибался. Я подмигнул ему:

— Речь о видеошарах, которыми вы снабжали некоторых любителей комиксов. Уникальная, штучная продукция. В магазинах не продается, тиражированию не поддается.

— Вы хотите взять что-то напрокат? — попытался разыграть он дурачка, но попытка не удалась.

— Речь о совершенно особенных видеошарах, после просмотра которых клиент берет хозяйственный нож и режет сотрудницу вашего отеля в массажном кабинете, — терпеливо объяснил я ему.

А также речь о том, подумал я, что империя комиксов с нежным именем «Луч», помимо прочего — не что иное, как финансовое прикрытие лабораторий Дэнди Голдфинча. Мне ли не знать это, если я самолично проводил счета на спецтехнику, еще когда числился у Матки в перспективных кадрах — в счастливую пору войны с наркодельцами.

А еще речь о том, что я собственными ушами слышал реплику, которую позволил себе один из заместителей Голдфинча на закрытом совещании семь лет назад. Было заявлено, что эффект жмури — это колоссальный прорыв в науке, какие случаются раз в столетие, и не использовать открывшиеся возможности просто глупо… И очень скоро всевозможные новинки из области психолучевых технологий посыпались нам в руки, как из рога изобилия.

Бармен затрясся. Это была агония.

— Признавайся, ты ведь на самом деле не бармен, а медик? — ласково спросил я. — Клятву Гиппократа, наверное, давал? Давно на старину Дэнди работаешь?

Он вдруг рванулся в подсобку. Куда, зачем? Нету там служебного выхода, малыш, я же первым делом это проверил! Я схватил его под мышки, посадил на стойку и для начала обыскал. Ни оружия, ни служебного удостоверения у него не было (что никаким образом не меняло дела), зато был ингалятор — наполовину полный.

— Это сукавстан, — заторопился бармен с объяснениями. — Ночные смены трудно даются.

Я положил стимулятор на табурет рядом с коробкой от Дим Димыча, после чего восстановил беседу.

— От кого ты получал психодислептики? Кто контролировал глубину эс-про у ваших подопытных мышек?

— Я не знаю никакого эс-про! — завизжал он.

Я сдвинул со стойки стеклянную крышку, и подследственный провалился задницей в аквариум.

— Контрастные процедуры, — заботливо объяснил я ему, — идеальное средство, чтобы привести нервную систему в порядок.

Я взял ледяной коктейль и вывалил белковую массу подследственному на темя.

— Обливаться важно с головой, не ограничиваться плечами и грудью, — сказал я. — Воздействуя на центральную часть мозга, мы восстанавливаем норму. Тот, кто возбужден сверх меры — успокоится, кто заторможен — ощутит прилив сил. Ну как, ты вспомнил, что такое эс-про?

— Эстетическое программирование, — простонал он, судорожно цепляясь руками и ногами за края аквариума.

Я вытащил его наружу и бросил на столик с посудой. Он ждал моих вопросов, не рискуя слезать на пол, но я не спешил. Я включил компрессор, подтянул один из пластиковых воздуховодов и спросил:

— Это какой?

— Меня заставили, — торопливо сказал бармен.

— Конечно, конечно, — рассеянно согласился я, разбираясь с переключателями.

— Я у них даже не в штате, — завибрировал он. — Через год мой контракт заканчивается…

Из воздуховода пошла струя воздуха.

— Кажется, джунгли, — сказал я, принюхавшись.

После чего засунул шланг собеседнику в рот.

Он попытался вытолкнуть наконечник языком, тогда я взял его щеки в горсть и свободной рукой дал компрессору полную мощность. Трубка заходила ходуном. Бармен вытаращил глаза, опрокинулся на спину, отчаянно хватаясь за мои руки, но я держал. Я не любил допрашивать, особенно с применением спецсредств, но меня и этому научили.

Нескольких секунд вполне хватило, чтобы нам подружиться.

— С кем ты был на связи? — задал я первый вопрос, когда он выбрался из осколков посуды. — Смотри, пожалуйста, мне в глаза. С господином Шугарбушем?

— Нет.

— Тогда с кем?..

…И он рассказал все, что мне было нужно. Профессиональных стукачей, как и палачей, легко допрашивать: их трусость основана на хорошем знании последствий. С врачами-убийцами — та же история, поэтому второй раз применять спецсредства не понадобилось.

Потом я приподнял стальную штору и выбрался в холл, а мой собеседник остался сидеть на столике, качаясь, как кукла-неваляшка; он тупо озирал буфет и не верил своему счастью. Умыться бы ему, озабоченно подумал я, заметит ведь кто-нибудь. Драгоценную коробку я бережно нес под мышкой. Ингалятор тоже прихватил с собой — вдруг пригодится?

По-прежнему работала видеотумба, неподвижные фигурки зрителей по-прежнему окружали это фальшивое зеркало мира. Менеджер, который никак не отреагировал на внеплановое закрытие бара, все так же подпирал стену. Паноптикум. Я решительно двинулся к лифту, предвкушая то, что должно было произойти. Что же мне делать с посылкой, мучил я себя вопросом, где же, черт побери, схоронить нежданное сокровище?

Видеоприемник посылал мне в спину — прямо в спинной мозг, — нервные импульсы новостей: «…По инициативе молодых астрономов, непосредственно причастных к открытию десятой планеты Солнечной системы, состоялось общее собрание трудового коллектива Новопулковской астрофизической обсерватории. В повестке дня стоял один вопрос: как назвать новую планету?..» Я невольно прислушался. «…Наши скромные герои предложили дать космическому телу имя Дмитриус — в честь известного русского писателя Дмитрия Фудзиямы, много сделавшего для формирования образа будущих космопроходцев, — и товарищи единодушно их поддержали. Планетографический Комитет уже принял заявку к рассмотрению. Положительное решение ожидается завтра…» Я остановился, не сделав и пары шагов.

В голове моей закрутился вихрь. В голове моей взорвался сдвоенный термит. Планета Дмитриус. Как это понимать? Что бы это значило — простое совпадение или…

Надо бы присесть, подумал я.

Электронный блокнот нужен Жилову для работы, с сожалением констатировал Учитель. Великий старец всегда был неравнодушен к письменным принадлежностям, это общеизвестно. Может, он в детстве мечтал о таком (хотя, было ли у Дим Димыча детство?). О таком, и чтобы непременно с запоминающим устройством на триллион страниц! Пусть. Но почему именно сегодня на звездном небе появилась планета Дмитриус? Возможно ли теперь оставить за скобками тот факт, что струсивший Жилов вовсе не электронный блокнот подкинул ничего не подозревающему человеку? Я опустился на ближайший плетеный диван; я ощущал острую необходимость сесть. Ноги плохо слушались.

А новости неожиданно прервались. На экране появился бредущий вдоль стеклянного холма Гончар. Та же рубашка с закатанными рукавами, те же затянутые ремнем брюки. Босоножки со стоптанными задниками… «И все-таки человек — это не только животное, как бы ни уговаривала нас официальная медицина, — увлеченно рассказывал он. — Не правильнее ли будет оставить животным вопрос «как» и подумать над вопросом «почему»?..»

Пасторальная картинка была наложена на гигантскую надпись, переливающуюся всеми оттенками зеленого: «ГИГИЕНА ДУШИ». «…Почему человек легко может изменить мир, в котором живет, а мир — человека? — продолжал Гончар. — Потому что мир каждого отдельно взятого человека — это всего лишь его отношение к миру, а человек для мира — такая же замкнутая система, как и он сам. Не более того. Никаких чудес, друзья. А что же тогда все остальное? И есть ли он — НЕ ЕГО мир…»

Врач и поэт не признавал чудес — поразительное созвучие с моими мыслями. Он улыбался не к месту и смотрел сквозь зрителей, он говорил так, будто ему открылась Истина, а он ей — нет.

— Что передают? — окликнул я менеджера.

— Реклама, — равнодушно дернул тот плечами.

Реклама…

Лучший в городе инструктор продвигает на рынке некую «Гигиену души»? Я в восторге! Неважно, что за этим названием скрывается: новая гимнастика или акционерное общество, взявшее святое место в аренду. Как-то вдруг — все теряет значение. Вопрос «зачем» — это вопрос животного или человека, спрашиваю я доктора Гончара, однако реклама уже закончилась. Я плáчу, вот только слезы текут не наружу, а внутрь… Наверно, я временно становлюсь похож на остальных людей, на молчаливых зрителей новостей. Потерянные, ослабевшие, нездоровые люди…

Планета Дмитриус.

Как все это понимать? И что тут, собственно, понимать?

Яснее ясного. Старец обнаружил камни на письменном столе, взял их в руки — и… Удачливые астрономы ощутили острую потребность связать свою грандиозную добычу с именем грандиозного писателя. Если что-то исполняется, значит, кто-то это пожелал. Могут у мудрецов быть маленькие слабости? И могут, и наверняка есть. Но дело, конечно, не в РФ и не в его слабостях. Да, я пытался подбросить Учителю свои заботы, я трусливо перекладывал ответственность на чужие плечи, какими бы тактическими соображениями при этом не руководствовался, но дело также и не в этом. Дело было именно в ответственности…

Имею ли я право?

Право на что? Идите вы все к черту, рассердился я. Правоверный коммунист Жилов, во-первых, не верит в чудеса, а во-вторых… достаточно первого! Прежде чем встать, я осмотрелся. Это был тот самый диванчик, на котором мы с цветочницей беседовали вчера о проблемах похудания! Живая изгородь, бассейн с кувшинками, метлахская плитка… Круг замкнулся.

И тогда я встал. Твердо ступая, пошел прочь из отеля. На площади было еще спокойнее, чем в холле: ни тебе суеты, ни кордона, ни даже полицейских. Зеваки превратились в обычных людей, которым нет дела до себе подобных. Инцидент был исчерпан, даже друзья-писатели скрылись в неизвестном направлении. Взрывная воронка была засыпана, а рядом громоздилась аккуратно сложенная груда обломков — этакая маленькая пирамида. Я неспешно подошел. Потом, изображая любопытного придурка, шагнул на склон каменной кучи. Темно-серые куски бетона лежали под моими ногами вперемешку с осколками благородного лабрадорита, которые были темнее и вдобавок с радужными блестками. Благородное часто соседствует с дешевкой, когда ни у того, ни у другого нет выбора.

Посылка от РФ была яростно разодрана надвое. Буквы оказались в моих руках. В грязных руках, пожать которые побрезгует даже Стайков; в руках параноика, всерьез считавшего себя писателем. Но ведь я выздоровел, сказал я Стасу, твои деньги вылечили меня! Да схожу я в душ, отмахнулся я от Елизаруса, не волнуйся ты так… Всего секунда прошла или того меньше. Меня ожгло. Не пальцы, не ладони — мозг. Таким бывает ожог последней, седьмой степени. Чтобы выжить, я просто отпустил небесные камни, отдав их земному тяготению, и пропали они, сгинули в общей темно-серой куче.

Подобное прячут в подобном, формулировал я мотивы своих действий. Хочешь спрятать что-то — брось у всех на виду, умело обманывал я себя… На самом же деле совсем другая сила управляла мной в тот момент. Вопрос «зачем»… Зачем, если даже Учитель… если даже Он…

Наверно, это была истерика.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Прежде чем пойти к мистеру Шугарбушу, я навестил свой номер. Ничего особенного мне там не нужно было: ни пистолета, ни бейсбольной биты, ни даже увесистой чугунной сковородки я не провез в двойном дне своего чемодана. А требовалась мне пара мясных консервов. Я разложил пластиковые банки по карманам штанов и отправился на последний этаж.

В каком номере расположился наш рыжий стратег, я знал: бармен не смог скрыть от меня такую мелочь. Боссы любят последний этаж, это престиж. Диспетчеры разнообразных служб наружного наблюдения так же обычно размещаются на последних этажах, это традиция. Я встал перед дверью и сказал в пустоту: «Trick or treat», что означало на языке американских детишек: «Угостите, а то мало не покажется». Эту волшебную фразу произносят в День Всех Святых, когда ходят по домам и попрошайничают, напялив на голову пустую тыкву с прорезями для глаз. Затем я подождал, ничего не предпринимая. Вероятно, внутри возникла секундная суматоха, но дверь все-таки открыли. Ага, испугались! Подвижные молодцы с каменными лицами быстро обследовали меня при помощи ручного томографа, детектора запаха и дозиметра, и пропустили, не обнаружив ничего опасного для здоровья начальства.

— Ну? — сказал Эдгар неприязненно.

Я произнес одними губами, совершенно беззвучно: «Метажмурь». Я многозначительно похлопал себя по торчащим в разные стороны карманам. Карманы оттопыривались, как щеки у хомяка; думаю, выглядело это не вполне прилично, а если смотреть сзади, так просто смешно. Эдгар изменился в лице. Он вдруг заволновался, как песик, услышавший слово «гулять».

— Всем выйти! — скомандовал он.

А когда все вышли, я пальцами показал ему, что теперь неплохо бы покрепче запереть дверь. Он дернул рычажок на мобильном пульте, подошел ко мне, нетерпеливо повторил:

— Ну?

И тогда я вытащил из карманов консервы. На одной банке было написано: «Boeuf a la mode», что приблизительно переводилось, как «Дорожная говядина», на другой значилось уже по-русски: «Язык телячий в брусничном желе». Лицо Эдгара вторично изменилось. Я вложил банки в его напряженные руки (он послушно взял мои гостинцы), после чего ударил.

Первым ударом я сломал ему нос. На непривычного человека это очень сильно действует. Мне ломали нос десятки раз, я давно уже и за травму это не считал, но мистер Шугарбуш подобным опытом не мог похвастаться. Оглушенный, он упал на пустые коробки из-под аппаратуры. Консервы звучно покатились по полу. Музыка! Жаль, так и не успел я попробовать эти деликатесы. Он быстро оправился, завозился среди кучи хлама, затем включил что-то на своем галстуке и простонал: «Ко мне!», тогда следующим движением я вырвал из пульта кабель. Дверь тут же была заблокирована. Хорошая дверь, укрепленная по всем правилам.

— Я не приказывал вас убирать! — всхлипнул он, поднимаясь. Задние лапки у него разъезжались. — Какого черта! Благодаря вам мы нашли предателя, я даже собирался вас в наградной лист вписать…

Я его внимательно слушал. Да-да, полковник Ангуло был сотрудником Службы Контроля, говорил он, держась рукой за лицо (сквозь пальцы сочилась кровь). И одновременно полковник Ангуло был доверенным лицом Эммы, купленным со всеми потрохами. Двойной агент. В каком смысле «был»? В буквальном. Был — когда-то в прошлом. Теперь предателя нет, отсутствует в списке людей. Вот так, без розовых соплей. Но вы, Жилов, вы нам нужны, вы нам оч-чень нужны… Я не вмешивался в его монолог, не до того было: я выдвигал ящики, сбрасывал содержимое стеллажа на пол, вскрывал мусорницу, перетряхивал висящие на вешалке пиджаки и халаты. Обыск в режиме форс-мажор. В номер уже рвались, поймав сигнал бедствия.

Когда Эдгар закончил говорить, я ударил его в печень.

Их грязные игры меня решительно не интересовали, разве что потом посмеяться над всем этим. Но быть дураком — я так и не привык. Я слушал, хоть и знал, что мне отчаянно врут, по крайней мере, насчет всего, что касалось лично меня. Вы следили за мной, господа, подумал я, вы ни на мгновение не выпускали меня из поля своего контроля, и все благодаря тому, что моя одежда была обработана. Кто это сделал? Известно кто — расторопные ребята с литерой «L» во лбу. А следили — вы. Получается, «L» и Эдгар — одно и то же? Или, поднимай выше, «L» и Матка — одно и то же?

Удар в печень — хорошее средство заставить человека задуматься о своей жизни. Совершенно особенное ощущение, по себе знаю: всего пробирает, в каждой клеточке тела отдается, и тоскливо становится, и страшно, дыхание останавливается… Это не с чем сравнить. Я ударил коротко, почти нежно: я вовсе не хотел калечить человека, не наказывал его и даже не мстил. Все просто: долгие годы я мечтал об этой минуте, и вот она настала.

Как же я ждал эту минуту…

Не найдя ничего интересного в помещении, я принялся обыскивать непосредственно босса, тем паче, что он и не помышлял мне препятствовать. Мне нужен был ключ от его личного сейфа.

— Я не приказывал убирать сеньориту Вардас! — прохрипел мистер Шугарбуш, согнувшись пополам.

Кони Вардас… Имя прозвучало. В этом было все дело — в подлом и бессмысленном убийстве. Раздавленные гипсофилы стучали мне в сердце; дух несчастной женщины бродил за мной по пятам, не давал мне успокоения, дух укоризненно молчал, не имея возможности заговорить первым, а сам я боялся что-либо сказать погибшей, да и нечего мне было ей сказать… Не расскажи мне Кони про тайное свидание в оранжерее, никто бы ничего и не узнал. Зато тот, кто контролировал меня, кто просунул свои уши, вооруженные спецтехникой, между мной и цветочницей, — тот как раз все знал. Мало того, он один все и знал. Впрочем, эти умопостроения, конечно, ничего не значат, пока не назван мотив. И мотив есть…

Допрос бармена дал ответ на вопрос, кто передавал ему оптические шары для «командировочного». Мигель Ангуло, офицер из Бюро антиволнового контроля. Почему Ангуло? Да потому что он и только он был с барменом на связи. Именно дон Мигель долгие пять лет являлся резидентом Службы Контроля в этой маленькой акварельной стране. Стоило мне понять это, как мозаика сложилась. Так вот, о мотивах убийства. Возникла опасность, что выплывет далеко не формальная связь между резидентом Службы Контроля и… кем? Кто был с доном Мигелем в оранжерее? Сеньорита Вардас не знала, кто тот, второй, ведь постояльцев в отеле много, а она была всего лишь цветочницей, но при случае могла бы этого человека опознать. Вот в чем загвоздка — она могла опознать.

Зато я теперь знаю, кто он. И по имени, и по должности. Вторым был начальник Управления внутренних расследований мистер Шугарбуш, который, как лицо не зашифрованное, имел право встречаться лишь с арестованными резидентами и лишь в следственных кабинетах…

Что же у нас получается? С одной стороны — несуществующая группа «L». С другой стороны — полковник Ангуло с его головорезами, которым тоже понадобился Покойник. За этими-то кто стоит? Молчите, господа? Что ж, разберемся сами. Кони Вардас слышала, что Жилова должны похитить. Эту тему обсуждали Шугарбуш с Мигелем Ангуло, а похитить пытался Паниагуа. Выводы? Во-первых, южноамериканцы — только ширма, во-вторых, настоящий вожак «Нового Теотиуакана» — это добрый ангел Мигель, и в третьих, его тайный начальник не мог обо всем этом не знать.

Вы любите подстраховаться, подумал я брезгливо. Вы никому и ничему не доверяете. Разрабатывая самую простую комбинацию, вы главным препятствием полагаете — не злую случайность, нет, — а своих же исполнителей. Вот и получили результат, доведенный до высшей точки недоверия (до точки равновесия!), когда одна задача ставится двум террористическим группам, а те мочат друг друга, будто и не родные. Абсурд… И всегда вы хотите, как лучше. Вы у нас вообще люди нравственные, чувствительные, душою болеющие. Однако безнравственные средства, применяемые в качестве исключений, имеют свойство становиться правилом, — прав ты, мой милый Вася… Нет, не интересовало меня все это.

— Зачем мне убирать твою Вардас, если она была нашим осведомителем?! — выхаркнул Эдгар, собравшись с мыслями.

Опять ложь. Нокаутированный босс начинает громоздить явные нелепости, пытаясь спастись. Если бы Кони была осведомителем, то у нее не получилось бы, это очевидно. Будь она осведомителем — не смогла бы похудеть. Зато Шугарбуш, окажи он мне сейчас хоть какое-то сопротивление, возможно, высек бы искорку уважения, возможно даже, что я бы остановился, пожалел подлеца. Нет, он словно был согласен с происходящим. Синдром кролика в чистом виде.

Плоский контейнер обнаружился в боковом кармане его пиджака. Воистину, хочешь спрятать что-то — оставь у всех на виду. Я отщелкнул крышку: в мягком ложе покоился оптический шар, бережно укутанный антилучевыми салфетками — и это несмотря на то, что изнутри контейнер был покрыт защитным слоем! Я вытащил квази-хрусталь двумя пальцами и прочитал название: «Задницы — капризные подружки». Русское порно. Спрятавшееся под ромбиком «Масс-турбо».

Вот и решающее доказательство.

— Я знаю, ты сломал нашего психопрограммиста! — произнес Эдгар истерично. — А правду так и не раскопал! Хочешь, введу тебя в курс дела? Мигель Ангуло показал на допросе, что это он, оказывается, помог Покойнику перебраться сюда из Мексики. Он тогда по Центральной Америке работал, там и подружился с Покойником — и потерял его, потерял, кретин. Он вел свою игру, Жилов! Мозги своим фанатикам подвинул, но и сам рехнулся. Ведь он пытался заполучить метажмурь лично для себя, и пределом его мечтаний было вовсе не мое служебное кресло…

Я вбил квазихрустальный шар Эдгару в рот. Какие мечты пожирают несостоявшихся владык мира, меня тем более не интересовало. Насчет «владык мира» — это и про самого мистера Шугарбуша, разумеется. Оба они хотели получить метажмурь, и оба — чужими руками. Но вот кому предназначалось очередное творение фирмы «Масс-турбо», дремавшее до поры в специальном контейнере? Не мне ли? Пока замолчавший на полуслове босс оплакивал свои зубы, я снял с него ботинок, затем отобрал порнокомиксы, положил эту мерзость на пол и с наслаждением расколотил чужим каблуком.

Дверь ломали.

Следовало поторопиться. Вслед за ботинком я содрал с мистера Шугарбуша штаны вместе с бельем, а его самого — бросил на четвереньки. Голову приговоренного я зажал между своими коленями и взялся за дело. Задницы — ваши лучшие подружки, обязательно утешил бы я его, если б мог себе позволить сказать хоть одно слово. Я порол его тем, что под рукою нашлось — кабелем от их же следящей системы. Прыщавый зад сразу закровил. Исполнение приговора проходило под нарастающий аккомпанемент: снаружи орали и били в дверь чем-то тяжелым. Животное в моих руках выло на всю гостиницу. Один я молчал, ибо нечего мне было сказать мертвой сеньорите Вардас…

Преступная комбинация была сложнее, чем казалась, хоть длинноухие зверьки и принимали решение в явной спешке. Они исходили из того, что маньяк-одиночка предпочтительнее наемника, у которого обязательно есть заказчик. Но где раздобыть маньяка? Все в этом мире приходится делать самому, таково кредо людей, добившихся в жизни успеха, не так ли, мистер Шугарбуш? Пишите рецепт: берем хорошо оболваненного психопата, нажимаем на спуск… Эх, Голдфинч, наивная душа, знаешь ли ты, чем заляпаны твои психолучевые игрушки? Я знал. Воздушный шланг, развязавший бармену язык, помог увидеть краешек и этой картины… Шар с кинокомиксами — всего лишь медиум, посредник. Обычно паранойя развивается медленно, в течение нескольких лет, но есть средство, позволяющее сжать этот страшный процесс до минут. Лучевой психодислептик. Человек вставляет шар в гнездо, включает объемник, и готово, невидимый станок начинает сверлить его мозг, формируя очаги острого психоза. Наденешь наушнички — еще лучше. Бредовые «озарения» параноиков всегда с чем-то связаны, как правило, с чем-то случайным, и есть люди, которые берутся управлять такими случайностями. Это программисты человеческих душ — буквально. Не вздрагивайте, товарищ Луначарский, сами себя они называют эстетическими психопрограммистами. Эстетическое, значит чувственное. Семена, скрытые в видеоряде и музыке, в бессмысленных междометиях и жестах, высеиваются в почву, которую предварительно рыхлит лучевой психодислептик. Человека заставляют посмотреть кинокомикс, а следующий шар он возьмет уже сам. Потому что теперь он болен, но сознание болезни у него отсутствует. А новый шар — это новая порция «озарений». Вот примерная схема.

Почему в качестве основы выбрали именно порно, к тому же фальсифицированное под русский вариант? Причин две. Во-первых, ничтожная художественная ценность не требует профессиональной проработки сюжета и персонажей, а в Соединенной России, как известно, эта продукция вообще изготавливается только кустарным способом. Во-вторых, механическое повторение какого-либо действия уже само по себе способно ввести в гипнотический транс. Обилие однообразных движений, перетекающих из кадра в кадр, характерно для произведений этого жанра, что сильно облегчает дело психопрограммистов. Более того, признался мне бармен, ни в каком другом жанре, кроме порно, не удалось пока добиться результатов.

Пока не удалось…

Сначала «командировочного» выводили на меня, чтобы в случае нужды быстро и без скандала избавиться от путающегося под ногами писателя. Такой случай мог бы наступить, например, когда артефакты внеземного происхождения заняли бы свое место в бледных руках мистера Шугарбуша. Человек-Другого-Полушария тупо торчал в холле гостиницы, демонстрируя себя многочисленным свидетелям, и смотрел на писателя Жилова, мило беседующего с цветочницей. Он не слышал наш разговор, зато слышали те, кто подвесил его мозги на ниточки. Таким образом, появилась новая мишень. Они нажали на спуск, и безумие выстрелило… Или ваш параноик-психопат — это не случайная «кукла», а, наоборот, кадровый офицер? Понимаю, в работе всякое бывает. Не большая разница, кем жертвовать, если жертвуешь не собой.

Убивая молодую женщину, кукловоды поражали две мишени сразу: избавлялись от свидетеля плюс мотивировали следующее нападение. В самом деле, что может быть понятнее? Психически больной человек, блуждая в лабиринте своего бреда, сначала жестоко наказал женщину, которая якобы принадлежала ему, а потом отомстил ее воображаемому любовнику, то есть мне. Нападение на холме, в людном месте — это напоказ, скандально, нагло. Иначе говоря, безумно. Убьет маньяк Жилова — хорошо; не убьет — тоже неплохо. Главное, что психа нужно прикончить тут же, прямо на теле известного писателя. И концы в воду, жертва принесена. В гостиничном номере обезвреженного преступника нашлись бы все необходимые улики, и дело было бы тихо закрыто.

Маньяка должны были прикончить… Вивьен, Вивьен! Товарищ мой боевой… Как же вовремя ты появился возле холма, с каким остервенением схватился за оружие! Но что привело тебя, начальника полиции, в это тихое местечко? И почему ты был один? И почему так быстро исчез с территории Академии — словно знал о надвигающемся штурме? Ненавижу случайности, из-за них мысли склеиваются в ленту Мебиуса. Как мне теперь относиться к тебе, несгибаемый мичман?

Перед тем, как дверь пала, я повесил мистера Шугарбуша на вешалку, насадив его пиджаком на крючок. Из такого положения можно выбраться только если пиджак вдруг лопнет или вешалка рухнет. Ноги до пола у него не доставали, а вернуть его штаны на прежнее место у меня уже не было времени. Рыжий стратег дико дергался, пытаясь освободиться. Потом я сунул сопло ингалятора себе в нос и накачал череп сукавстанью по самое темечко. Потом поднял с пола свои консервы, превратив их в снаряды, и приготовился к бою. А потом дверь влетела в прихожую, движимая реактивным воплем: «Опс-ёпс!».

Что было дальше — не запомнил…

*****

Много позже, вороша в памяти эти неприглядные страницы, я испытывал досаду — за то, что поддался первому порыву души, не справился со внезапно вернувшейся молодостью. Не стоило мне избивать и, тем более, пороть ничтожную тварь по имени Эдгар Шугарбуш, опустившись до уровня его же подлости. Дурной это вкус, товарищи. Я даже чувствовал некоторое подобие стыда, но лишь до тех пор, пока не вспоминал, что не сказал ему во время нашей последней встречи ни одного слова. Ведь он пытался со мной объясниться, понимая, что страдает по заслугам, он хотел увидеть во мне сорвавшегося профессионала, которого можно переиграть, но я так и не сказал ему ни одного слова. Ни одного слова. Ни одного.

*****

Очнулся я на пневмотележке.

Было время, я специально приучал себя к импульсам, пущенным из разрядника, это входило в мою профподготовку, поэтому беды не случилось. К счастью, меня успокоили все-таки разрядником, а не пистолетом. Плюс к тому сукавстань добавила организму бодрости и звериного упрямства. Тележку с моим телом как раз выкатывали из лифта в холл, по правую руку вышагивал сумрачный Вивьен Дрда, по левую — подернутый мглой Шиллинг, и никакой иной охраны не было.

— С добрым утром, — съязвил Вивьен. — Кошмары не мучили?

— Кто кого мучил, — сказал я и приподнял голову, осматриваясь. — У меня с вашими кошмарами разговор короткий.

— Банкой в лоб, — покивал он.

Я присел, оттолкнув руку врача, спустил ноги на пол и встал. Суставы сгибались с трудом, но это скоро должно было пройти. Вместе со мной остановилась и вся наша компания.

— Так это были ваши лбы? Тогда, подозреваю, какой-то из моих кошмаров еще не кончился.

— И правда, ты ведь только и делал, что спал за эти дни, — сказал он с завистью. — Загибаем пальцы… — он не двинул руками; руки его, напряженно согнутые, были плотно прижаты к бокам. — Сначала тебя сморило после парализатора, потом был сонный герц, теперь — разрядник…

— Были еще деньги под подушкой, — дополнил я печальный список, пытаясь хоть чем-то зацепить угрюмого лейтенанта Шиллинга.

Толстяк молчал. Сегодня он был не склонен откликаться на глупые шутки. А его начальник жестом прогнал врача с санитарами и вздохнул:

— Да, деньги под подушкой… Ничего, Макс, с этим из кошмаров покончили. Благодаря тебе.

— Благодаря мне? — изумился я. Он ответил с неожиданным раздражением.

— Ну, пусть не ты это сделал, а твои лучшие друзья. Ур-родцы. Лично я большой разницы между вами не вижу. Кто-то подземные хранилища взрывает, кто-то гостиничные номера громит, кто-то швыряет о землю вертолеты, кто-то — консервы в людей.

Я оторвал руки от тележки и побрел вперед, придирчиво слушая свои ощущения. На эмоции бывшего мичмана, у которого так и не получилось стать настоящим полицейским, мне было, откровенно говоря, плевать. Надеюсь, он быстро это поймет.

— И чего вы прицепились к несчастным консервам? — обиженно спросил я их обоих, когда они опять оказались справа и слева от меня. — Я, может, начал жить иначе, вот и выбросил то, что мне больше не понадобится. Не желаю есть трупятину, как вы тут выражаетесь. Надеюсь, ты не настаиваешь, чтобы я ел трупятину?

— Поздно, — вдруг сказал Шиллинг, глядя себе под ноги.

— Что — поздно? — вскинулся Дрда. Едва ли не подпрыгнул.

Похоже, бывший мичман нервничал куда больше, чем мне поначалу показалось. Продолжения странной реплики мы не дождались, и тогда я решил внести в ситуацию определенность:

— Я арестован?

— Господин Шугарбуш заявил, что претензий к тебе не имеет, — проговорил Вивьен с явным сожалением. — В чем и расписался.

— Опять он соврал, — огорчился я.

— Между прочим, у одного из его офицеров довольно серьезная травма головы. И кое-кто не намерен так просто это дело оставлять… Черт подери, что тебя понесло в его номер?

— Всю ночь не мог заснуть, — объяснил я. — Гипсофилы стучат мне в сердце. Знаешь, что это такое, когда в сердце стучат однолетние белые гипсофилы? Невозможно заснуть.

— Невозможно заснуть — да, это причина, — проворчал он. — Ты уж прости меня, но я все-таки вынужден тебе кое-что сообщить…

— Подожди, — попросил я. — Постой-ка.

Мы проходили (ковыляли, если говорить обо мне) мимо бара. Бар благополучно работал, но бармен был новый: срочно вызвали сменщика. Хотя что, собственно, случилось с предыдущим? По-моему, я был с ним вполне корректен. Здесь же трудилась бригада полицейских в количестве трех человек, которая занималась тем, что за стаканом кислородного коктейля обеспечивала порядок в холле. Очевидно, остальные задачи были уже решены. Поддержание порядка протекало на редкость апатично. Полицейские искренне постарались не заметить нас, поскольку Дрда был их начальником, а я — личностью и вовсе темной. Работал также видеоприемник, вот он-то и привлек мое внимание.

Наконец включили местное вещание и наконец передавали настоящие новости. Прямых жертв нет, рассказывал репортер, только один смертельный случай, и тот — не по вине штурмующих. На холме. Все ведь знают, где это — на холме. От чего человек умер? Эксперты констатировали: от телесных повреждений, несовместимых с жизнью, причем, полученных вовсе не сегодня. Он умер на руках у главного врача Академии, который пытался человеку помочь. Так что правильнее будет сначала поинтересоваться, каким образом несчастный без посторонней помощи до этого места добрался, и второй правильный вопрос: не «от чего», а почему он все-таки умер, когда ему стали помогать жить?!

— Послушай, послушай, — толкнул меня Вивьен.

Личность скончавшегося не была установлена. Неопознанный труп отвезли в городской морг. К моргу вскоре стянулись люди, людей были толпы, они стояли и молчали. А час назад прилетели сотрудники Службы Контроля, которые изъяли труп, отправив его в неизвестном направлении. Так что помолчим и мы, товарищи, трагически закончил репортер. Каждый знает, о ком и о чем нам придется молчать. Помолчим…

— Зеленые галстуки получили его, не живого, так мертвого, — гадливо сказал Шиллинг. Нос лейтенанта был смертельно бледен — масштабное зрелище. Офицер больше не сдерживал свои чувства.

Я стиснул зубы. Друзья уходят, остается молчание. Обсуждать это — с кем? С теми, для кого сочувствие — всего лишь атрибут службы? Но почему я не вернул камни Василию?! Как это было просто — вернуть! И человек был бы жив, он вновь, как и много лет назад, сделал бы реальностью свое желание жить. Хотя… Сохранялось ли у него теперь такое желание?

Стать богоравным, оставаясь во плоти — безумье души, сказал поэт Гончар. Ты лишил себя плоти, милый мой Покойник, но стал ли ты после этого богоравным?

Я взглянул на затылки полицейских, расслабившихся за стойкой бара, и спросил Дрду:

— Надеюсь, вы уже допросили нашего «жениха»?

— Какого?

— Только не говори, начальник, что ты не успел побывать на холме, — разозлился я.

— А, ты о психе с ножом, — догадался он. — С ним что-то странное. Показаний дает много, болтает без умолку, но все — на птичьем языке.

— Вы использовали лучевой психоблокатор, — констатировал я.

— А что? — сказал он. — Психиатр дал санкцию. Ты и сам, помнится, говорил, что это совершенно безвредно.

— Ведомственная медицина только «за», — согласился я. — Чем больше идиотов на койках, тем выше профессиональная спесь… Психиатра вам прислали старшие братья, не так ли?

Мне было не столько обидно, сколько стыдно. Начальник полиции посмотрел на меня, сощурив один глаз: этот глаз, казалось, располагался по ту сторону амбразуры.

— Не надо было лупить его по башке, — сказал он. — К тому же — горшком. Лупил бы в любое другое место.

— Конечно, было бы справедливее и законнее расстрелять гада на месте, — сказал я зло. — Пли!

Очень зло я сказал. Мы долго смотрели друг на друга, и он все понял. Он снял фуражку и протер ее изнутри.

— Мы начали говорить по делу, но отвлеклись, — произнес Дрда, глядя вбок. — Уполномочен поставить вас в известность, товарищ Жилов, что принято решение о вашей депортации. Основание: преднамеренная ложь в анкете. Вы — нештатный агент, работающий по контракту. Действуете в интересах незаконного образования, называемого Верховным Советом Евразии.

— Вы тут что, отслеживаете все международные звонки? — восхитился я. — Впечатляет.

— Мы считаем обвинение доказанным, — ответил он. — Ваш работодатель известен — лично генеральный секретарь, товарищ Эммануэл.

— А ты на кого теперь работаешь, мичман? — спросил я его. — Неужели все на того же?

— Просто — работаю, — ответил он сухо. — Я всегда и всюду — просто работал, без местоимений и предлогов. Все, что я могу для вас сделать, это ограничиться только инцидентом в Академии, я имею в виду неожиданное завершение дела об убийстве сеньориты Вардас. Здесь, по-моему, все ясно, мы уже этапировали подследственного в Большую Европу, на психиатрическую экспертизу. Что касается других инцидентов с вашим непосредственным участием… Я придержу эти дела, пока вы не уедете. Обещаю. И это все, что я могу сделать.

Он выговаривал словечко «ВЫ», как будто специально готовился, репетировал. Непросто было человеку, пусть и продолжал он служить тайным структурам Управления внутренних расследований. Одно дело — на «вы» с врагом, с начальством, с предавшей женщиной, и другое дело — с боевым товарищем, который тебя любил. Как я мог забыть, что из Службы Контроля просто так не уходят, разве что в жмурики или в скандальные писатели!

— Ну что, пора в офис? — он по-хозяйски огляделся.

— А как же вечерняя месса, ваше высокоблагородие? — невинно справился я. — Разве не должно вам в это время сидеть в костеле?

— Насчет костела ТЫ правильно сообразил, — произнес он с непонятным выражением. — Вчера я специально сбежал из офиса, чтобы с ТОБОЙ, засранцем, не встретиться.

— Ты в самом деле веришь в Бога? Ты, бывавший в Космосе?

— Я не бывал в Космосе, — ответил он предельно серьезно. — Как и ты, не обольщайся. Космос и межпланетное пространство — совсем не одно и то же. И вдобавок, Макс… Přisel jsem abych ti pomohl…[27] — добавил он с горечью.

Арно мы заметили одновременно.

Мальчика сопровождали двое в зеленых галстуках. На лицах конвоиров стыло выражение смертельной скуки, и галстуки у них были узенькие, шнурочки: по всему видать — сержантский состав. Процессия появилась из аппендикса, где располагалась служба внутренней безопасности отеля, и направилась к грузовому лифту. Вероятно, в гараже их ждал транспорт. Я обрадовался, как, возможно, никогда еще не радовался — чувство облегчения не с чем было сравнить… ну разве с тем, которое я испытал в далеком детстве, когда в драке между Высшей школой звездоплавания и Всероссийской учебной кухней мне выбили первый в жизни больной зуб.

Арно тоже меня увидел, заулыбался, рванулся подойти. Его довольно грубо придержали. Рванулся и я, но меня придержал Вивьен:

— Тихо, тихо. Сами разберемся.

Арно принялся о чем-то просить, показывая на меня, что-то втолковывать, — ему внимали с тупым безразличием, — и тогда он двинул рукой…

Его кулак, описав крутую дугу, скользнул по первой челюсти, по второй, и оба конвоира вдруг упали. Двойной нокаут. Нового удара не понадобилось. Одним ударом — двоих! Я такого никогда еще не видел. Я стоял, завороженный, рефлекторно примеривая к себе это уникальное движение, прокручивая картинку в уме, а он уже бежал ко мне, загорелый и счастливый, с томиком Шпенглера под мышкой, сияя, как начищенный сапог, а трое полицейских, отпрыгнув от стойки бара, опасливо окружали беглеца. И оказалось, что в холле полно полицейских: кто-то кинулся к бесчувственным телам, кто-то терзал телефон, вызывая врача…

— Мне предлагали работу, — начал мальчик с главного. Понимал, умница, что у нас нет времени на пустяки.

— Какую? — спросил я.

— Чтобы я вас уговорить взять меня в Ленинград.

— А что тебе делать в Ленинграде?

— Сказали, писателем станешь, а мы поможем публиковаться, — смущенно улыбнулся он. — Сказали, ты же всю жизнь мечтал стать писателем. Будешь учеником Жилова, будешь здороваться за руку с самим Слесарьком, а с нашим резидентом, сказали, будешь встречаться не чаще раза в месяц…

— А ты?

— Отказался, конечно. Работа коридорного мне больше нравится.

— Герой, — сказал я с искренним уважением. — Хрдина.

Товарищ Дрда очень внимательно нас слушал. Мне это не нравилось, но выбора не было. Лейтенант Шиллинг слушал новости из видеотумбы, то есть как бы отсутствовал. Что слушали другие полицейские, окружившие нас, я не знаю, их рапортов мне никто в дальнейшем не показал.

— Вы ведь, если не ошибаюсь, сын госпожи Смарагды Бриг? — громко спросил Вивьен.

— Да, — сказал Арно.

— Ваша матушка — грандиозная женщина, — сказал Вивьен с энтузиазмом. — Не волнуйтесь, я уверен, мы утрясем это недоразумение…

Вечерние новости, кстати, всё не кончались. Теперь там показывали… Стаса! Господин Скребутан произносил какую-то речь, высоко подняв бокал с вином. Не спрашивая разрешения у полиции, я сел на плетеный диванчик.

— Ноги не слушаются, — сказал я умоляюще. — Эй, палачи, дайте отдохнуть.

— Врача вернуть? — наклонился Вивьен ко мне.

— Выживу, — сказал я.

Он посмотрел на объемник и хмыкнул. Он посмотрел на Шиллинга, на Арно, на своих подчиненных и принял решение.

— Хорошо, Жилов, я подожду у выхода. Надеюсь, обойдемся без трюков? Руди, проследи за ним.

— Да ты не волнуйся, уеду я отсюда, — сказал я. — Вот отдышусь, и тотчас на вокзал.

— Сначала — в офис, — напомнил мне товарищ Дрда. — Мы должны оформить ваши показания… а также наши новые отношения… Молодой человек, — окликнул он Арно, — пойдемте, побеседуем о наших делах.

Он ушел, не пожелав мне здоровья.

— Это правда, — быстро стихал его голос, — что ваша матушка заказала для всех женщин, членов яхт-клуба, паруса-спинакеры в форме лифчика, а всех яхтсменов-мужчин обязала сшить спинакеры в форме…

По объемнику показывали видеозапись, сделанную непосредственно перед взрывом денежного хранилища. Очевидно, ту самую, о которой давеча упоминал европейский канал. Станислав Скребутан, главный фальшивомонетчик планеты Земля, позировал перед телекамерой. «…Приходит врач, осматривает меня и спрашивает: может, у вас почечная колика? — увлеченно рассказывал он. — Минут десять этот врач крутит меня туда-сюда и снова спрашивает: а может, у вас не колика, а прострел, люмбаго? А я ему: может, друг, ты сам выберешь? Так давайте выпьем за то, чтобы наши болезни мы все-таки выбирали себе сами. Надеюсь, все поняли, о чем я?..» Оказывается это был тост. Стас поднял бокал и чокнулся с лентой аварийного освещения. Что ж ты делаешь, друг, закричал я ему, ты же не выносишь телекамер!.. Снимали в подземелье, в полутьме, на пределе чувствительности: был виден вскрытый силовой щит, проложенные по стенам кабели, а потом изображение, дергаясь и с трудом фокусируясь, пошло гулять по бункеру, и стал виден складной столик, уставленный жратвой и выпивкой. «… Шпроты крупным планом, пожалуйста, — звучал за кадром деловитый голос Стаса. — Шубу лучше наплывом…» Ах, да, вспомнил я, у тебя же сегодня день рождения. Праздник. «…Кто не знает: мы, немцы, не любим крепкое вино, — говорил Стас, — итальянские вина даже разбавляем, но сегодня не тот день. Конец антиалкогольному террору! Завещаю пересмотреть Естественный Кодекс в сторону здравого смысла, таково мое прощальное слово…» Опять он был в кадре. Театральным жестом он опустил на щите один из силовых переключателей, и подземелье с тяжким вздохом содрогнулось. Бетонная крошка посыпалась Стасу на волосы и в вино, тонкие очки спрыгнули с его носа. Тогда он до краев наполнил второй бокал, взял оба в руки, заглянул в объектив подслеповатыми глазами и улыбнулся: «Чуть не забыл. Если ты будешь пить за упокой моей души, считай, что я сказал тебе «сахар на дне»…» После чего выплеснул содержимое обоих бокалов на предохранители. Всё, конец записи.

Последняя реплика предназначалась мне. У тебя есть две птицы счастья, ответил я, большая и маленькая. И точки счастья в твоей жизни — большие и маленькие. Какая поставлена сегодня? Ты нашел самый простой способ обезопасить волшебные деньги от жадных исследователей, сжег их — такая у тебя получилась эвакуация. Вечную молодость с одной стороны и тупую алчность с другой ты уравнял собой. Не в тебе ли — точка равновесия, спросил бы профессиональный утешитель Гончар. Да это же подвиг, воскликнул бы пропагандист Жилов. Но смогу ли я теперь хоть что-нибудь выпить даже за упокой твоей души, подумал я. Вот в чем вопрос…

— Их через катакомбы достали, — тяжело произнес Рудольф Шиллинг. — Подвезли промышленные бластеры и пробили завалы.

Он неожиданно оказался рядом: сидел на моем диванчике.

— Что-то в вашем раю сломалось, дорогие ангелы, — позволил я себе реплику.

Лейтенант нечаянно подвигал носом, размышляя над ответом.

— Каждому Бог посылает испытание, жаль только, примириться с этим бывает очень трудно.

О чем он в действительности говорил? О судьбах своего мира или всего лишь о своей супруге, быстрой на руку?

— Вы так переживаете, Руди, — посочувствовал я ему. — Но в одном вы ошибаетесь. Может быть не бластеры и не катакомбы помогли мистеру Шугарбушу вскрыть гнездо фальшивомонетчиков?

Он замер в неловкой позе, глядя на меня черными слезящимися глазами. Глазами большой умной собаки. Его лицо вытянулось, став удивительно похожим на морду таксы. Я вытащил из кармана скомканную записку, — ту самую, которую Шиллинг подбросил мне возле дома РФ, — и расправил ее на коленях.

— Может, ваше правосудие восторжествовало благодаря этой маленькой дряни?

Долгим взглядом он изучал свой же текст. «ОНИ РЕШИЛИ ВАС УБИТЬ», — шевелились его губы. Потом опасливо взял бумажку, будто опасался обжечься. Потом он встал и пошел на полусогнутых ногах — в ту сторону, куда удалился Вивьен Дрда, — потом побежал, сильно наклонив корпус вперед. Гигантская такса взяла след…

Зададим себе вопрос. В Райских Кущах разве удалось мне сбежать от папы Инны? Нелепо было всерьез рассчитывать на это — меня просто отпустили. Зачем обкладывать зверя, ставить капканы и все прочее, если ловцам и так ясно — где их зверь и с кем. Вот она, догадка! Лишь протрезвев, лишь почувствовав, что земля под ногами опять стала твердой, я понял это. Опять меня пометили. Когда? И явилась догадка номер два, и душа перевернулась, и нашелся ответ на вечный вопрос «кто виноват»… Именно по записке, затерявшейся в широких штанинах, меня нашли у Мигеля Ангуло. А незадолго до этого — определили точные координаты входа в подземный город. О да, боевые археологи тщательно проверили, не излучает ли гость, не проявляет ли хоть какую-то волновую или химическую активность, прежде чем пустить в подземелье. Тем более, меня не мог не проверить полковник Ангуло, как-никак он в Бюро антиволнового контроля служил. Но! Если забытый в кармане мусор абсолютно пассивен, то есть ничего подозрительного не испускает, как распознаешь, что это — самая что ни на есть дрянь?

Забудем про вульгарные маяки. Моя новая метка была не просто пассивна, но и внешний сигнал не отражала (на этом основана работа «пылевого резонатора»). Она, вероятно, вообще никак не искажала сигнал, что также широко используется в системах слежения. Боже упаси! Такие сюрпризы, будь они хоть трижды пассивны, хоть злокачественно фригидны, все равно отлавливаются аппаратурой контр-слежения. А у меня — бумажка и бумажка, какой с нее спрос? Теперь предположим, что этот комочек бумаги поглощает излучение полностью. Всевозможные детекторы его не видят, зато пара мобильных Z-локаторов, настроенных строго определенным образом, вполне способна засечь маленькую «черную дырочку»… Каких только деликатесов не припасено у нас для особо почетных клиентов. Ведь знал я о подобных фокусах! И не о таких знал. И Рэй не могла не знать. Что за тьма поглотила наши с ней рассудки?

Еще секунду назад все это было не более, чем логическими умопостроениями. И вот — получено блестящее подтверждение! Набравший скорость лейтенант Шиллинг врезался в строй полицейских, как торпеда в борт крейсера. Грянул взрыв, с палубы посыпались чертыхающиеся люди. Из густого смрада воплей и проклятий вылетели два сплетенных тела, проехались, скользя по роскошному мозаичному полу, до живой изгороди, и остановились. Взбесившийся Руди сидел верхом на начальнике полиции и молотил кулаками, куда придется. Товарищ Дрда визжал, как поросенок, и пытался достать соперника ногами. А ведь он не мальчик был, мой бывший сослуживец, его ведь обучали, как и меня. Записка была насажана на пуговичку на его плече — вместо погона. За все надо платить, подумал я, встал и пошел.

Я пошел к выходу.

Никто не обратил на меня внимания: личный состав в полном составе бросился разнимать дерущихся. Я испытывал к ним жалость. Вот так просто взять и унять благородную ярость? Ну-ну, ребятушки, трудно же вам придется… «Ты что мне говорил!.. — оглушительно шипел лейтенант Шиллинг. — Ты что мне пел, рогатый!..» Прощай, хороший человек, мысленно кивнул я ему. Много переживший, если врач Гончар не перебрал с поэтическими преувеличениями. За все надо платить, в том числе за добрые поступки, противоречащие служебным инструкциям. Я понимаю: тебя обманули. Твою порядочность использовали, как и мою мнительность. Тебя раздирали противоречия, но ты доверчив. Записку передал Вивьен, тет-а-тет, обставив просьбу правильными словами, и ты поверил… «Поздно!.. — шипел Руди. — Теперь всё — поздно!..»

Арно благоразумно стоял в сторонке, скрестив на груди руки. Он бесстрастно наблюдал. Прежде чем дать деру, я успел переброситься с ним парой слов.

— Как насчет Ленинграда? — спросил я. — Не передумал?

— Спасибо, — ответил он. — У вас там и без меня хватает писателей.

— Тогда прощай, дружок.

— А мы еще встретимся?

— Когда-нибудь я проедусь на поезде по твоему метро, — соврал я. — Учись скорее.

Торжественность момента была смазана. Мальчик с тоской смотрел мне вслед, он все понимал. Я вышел наружу, и никто меня не остановил, не окликнул.

На площади что-то происходило. Неподвижная толпа наполняла парк, группируясь вокруг взорванной скульптуры, и оттуда, из молчаливых глубин, неслось одинокое гортанное пение. Полиции не было, вся полиция была внутри отеля. Разрезав скопище зевак выставленным вперед плечом, я добрался до эпицентра.

Голый мужчина, измазанный голубой краской, лежал на вершине каменной кучи и просветленным взглядом смотрел на закат. То есть совершенно голый. Голова запрокинута, лицо заклеено биопластырем. Второй мужчина в набедренной повязке и алой накидке поверх плеч стоял возле первого на коленях, он раскачивался, с трудом удерживая равновесие, и тянул голосом нечто заунывное. Алая накидка была ни чем иным, как украденным из гостиницы покрывалом. А перед ними, раскинув по склону телескопические опоры, вполне устойчиво стоял трехногий этюдник, приобретенный, как видно, в одной из художественных лавок. Коробка этюдника была закрыта, поскольку живописать здесь никто не собирался; эта штуковина выполняла всего лишь функцию подставки.

На которой покоились выброшенные мною Буквы…

Кошмар плодился.

Тот парень, который лежал, был Куихом, живым богом, предназначенным для заклания. А второй, стоявший на коленях, был, разумеется этнографом Паниагуа, по совместительству жрецом-накомом. Они не замечали меня, не замечали собравшихся вокруг людей, они видели что-то свое, что-то величественное, грандиозное. Может быть они были сейчас у подножия горы… как там ее… Хакавиц-Чипаль, возле стелы Э, на жертвенных ступенях Храма Маиса? Или, чего уж там, непосредственно в Семи Пещерах, вожделенном индейском рае? Груда обломков была языческой пирамидой, а этюдник… Чем был этюдник с положенными на него камнями? Не иначе, как Владыкой Черепом, чем же еще. Могли ли они увидеть в камнях что-то другое? Я, значит, их выбросил в приступе мозговой слабости, а эти счастливчики — подобрали. Сбылась мечта очередных идиотов.

Их боги жаждали крови. При огромном стечении туземцев жертва, выкрашенная священной голубой краской, была вознесена на вершину пирамиды и брошена на алтарь из черного камня. Наком Феликс руководил церемонией. Вот-вот наступит время пить и веселиться, веселиться и пить… Эх, Матка, Матка, чем ты опоила этих сильных парней? Обычно туземца, которому выпала честь стать богом, охраняет целый отряд соплеменников, чтобы тот не смылся, и на алтарь, понятное дело, человека укладывают насильно… здесь ничего этого не понадобилось, жертва все сделала сама!

Кто-то из зрителей вдруг сказал встревожено:

— А что это у них на треножнике?

— Точно! — отозвался кто-то с другой стороны. — Эй, смотрите!

— Часы… — прошептали сзади меня. — «Ракета»…

— Две коробки!

— У них там что, жмурь? — с придыханием спросила меня дама в цветастом платье-халате, показывая на этюдник; она была очень взволнована.

И пошел шепоток в толпе, перерастающий в возбужденный гул: «Жмурь… Жмурь… Жмурь…»

— …Нужно не меньше пяти штук.

— Да там же две коробки!

— Думаешь на всех хватит?

— Простите, что вы сказали? На всех не хватит?..

Что с людьми творилось? Люди стояли вокруг, не вмешиваясь в творимое на их глазах безумство, и заворожено смотрели на этюдник с Буквами…

Когда Паниагуа оборвал пение, я прыгнул вперед. В руках этнографа был топорик из зеленого нефрита, взявшийся невесть откуда. Камень, почитаемый индейцами гораздо выше золота, светился в лучах заходящего солнца. Киух блаженно ждал неизбежного — и дождался, счастливец. Натренированным движением наком рассек жертве грудную клетку… Я опоздал. Однако вытащить сердце и окропить им ступени пирамиды — нет, голубчик, этого удовольствия вам испытать не придется! Паниагуа мешком покатился вниз, запутавшись в своем одеяле. «Держите придурка! — швырнул я в пустоту. — Есть тут кто живой?» Тебя спасут, подумал я, стараясь не видеть страшную рану на груди душевнобольного. Ведь ты совсем еще молодой парень, Киух. «Домой…» — шевельнул он губами, осмысленно глядя мне в лицо. Тебя обязательно вытащат, думал я, рассовывая космические камни по карманам….

Времени не было, ни секунды лишней! Помочь здесь я уже никому не мог, поэтому, разметав бездушные манекены, расставленные на моем пути, — или это были гигантские, в человеческий рост кегли? — я бросился к проспекту Ленина.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Я ведь не хотел сюда ехать, отчетливо вспомнил я. Операция «Свистать всех наверх» не вызывала у меня ничего, кроме недоумения. Однако же — поехал. Зачем? Что-то вдруг потянуло меня в этот город, и Дим Димыч — только повод, кстати подвернувшийся. Если бы не было РФ с его абулией, я все равно бы сорвался с места. «Вас вызвали…» Я ужаснулся, потому что сомнения исчезли.

Оказывается, я до сих пор не верил. Это невозможно! — хихикал карлик в моей голове. Я не верил в чудо, хоть и числился фантастом. Стас мечтал, чтобы деньги перестали разъединять людей, и однажды он взял Буквы в руки. Шугарбуш тоже, пусть и случайно, подержал Буквы в руках, и теперь тело Покойника находится в ведомственном морге. Наконец, Дим Димыч с его Планетой Дмитриус… Все сложилось.

У какого писателя так было? Что ни придумаешь — сбудется, сложится в точности! Писатели, бывало, предсказывали будущее, причем, довольно конкретно, с именами, названиями и местами действий: взять ту же катастрофу с «Титаником». Предсказывали, и не больше! Но творить будущее самому? Как не сойти с ума, как не потерять голову от собственной власти? Реальность — это паутина, дернешь на одном конце, отзовется на другом. Возможно ли учесть все мельчайшие, невидимые взаимосвязи и взаимозависимости?

Власть творца ограничена его фантазией. Недостающая, третья буква в Слове — это и есть фантазия творца! Разгадка проста. Вот почему никто не мог ее найти. Вот почему солидные, рассудочные люди в галстуках обречены на проигрыш в своих отчаянных поисках. Какое счастье, что абсолютная власть — не для них. Тогда для кого?

Чувство колоссальной ответственности сгибало меня в дугу. Эту тяжесть просто не с чем было сравнить. Хотелось лечь на остывший асфальт, а еще лучше в — противоперегрузочное кресло.

— Вам плохо? — услышал я.

Обращались ко мне. Некто с белой повязкой на рукаве всматривался в мое лицо, не очень надеясь на ответ. Впрочем, это не повязка у него была, а ночной колпак, бинтом примотанный к руке. Из бодрецов, что ли?

— Плохо, — честно сознался я.

— У вас обычно повышенное давление или пониженное? — сразу засуетился он.

— Друг, — сказал я ему, — ты хороший человек, но ты не мельтеши, я справлюсь с этим сам…

Астероид Владилена, подумал я. Превратить сон в реальность — ведь это была великая ленинская мечта. Но если мечта длиннее самой длинной жизни — она всего лишь миф. Байки насчет кремлевского мечтателя, запущенные фантастом Уэллсом, вот уже второй век ломают судьбы легковерных и впечатлительных суперменов, а где результат?.. Ну нет, обижаюсь я. Чудесное выздоровление вождя и его поразительно долгая жизнь — вот тебе результат! Предотвращенная Вторая Мировая, после которой Земля превратилась бы в заснеженные радиоактивные руины — не миф! Волна убедительных побед коммунистов на выборах, начавшаяся с Германии и прокатившаяся еще в двадцатом веке по всей Европе, — и это не миф! Так что ты, Жилов, с твоим фирменным скептицизмом — не прав…

Сломанный автопилот вынес меня к маленькой открытой эстраде. Море было где-то рядом, настойчиво билось о берег. На сцене, вцепившись обеими руками в микрофон, изгибалась крючком тощая бесполая фигура. Тоскливый голос разносился над скамейками:

— Неделя заканчивается, а результат далек от ожидаемого. Катастрофа ли это? Конечно, нет! По-другому и быть не могло, слишком глубоко вошли в нас привычки. Надежда на чудо сконфуженно удалилась, зато осталась вера в работу. В каждодневные скучные занятия, требующие большого напряжения воли. Когда мы сражались с хроническим бронхитом и ослаблением иммунитета, мы победили. И теперь победа будет за нами, потому что мы получили в качестве оружия методику, логичность которой не вызывает у нас сомнений…

Кого этот человек пытался убедить? Скамейки были пусты, ни единого слушателя.

Зажглись уличные фонари. В южных городах темнеет почти мгновенно.

— Я тебе не мышиный король! — фальцетом прокричал кто-то из-за кустов. — Не мышиный!

— Как, кстати, твоя печень? Тоже хвостиком махнула? — ласково осведомился невидимый оппонент.

— Да вы все завидуете мне! Вас пожирает зависть!.. — голос за кустами сорвался. Там была истерика.

А ведь писатель Жилов тоже брал камни в руки, подумал я. О чем ему в тот исторический момент мечталось? О том, что Будущее должно быть простым и понятным! Красивый, целебный сон. Так не нужно ли его закрепить, чтобы вылечить мир наверняка? Сесть на скамеечку, спокойненько, без нервов, достать из карманов ЭТО — проще не бывает… Или, якобы мечтая о Будущем, Жилов представлял на самом деле, как взглянет в глаза пойманному убийце? В испуганные поросячьи глазки. Он хотел взять зверя за горло — и взял. Желание сбылось. А до того РФ позвонил в отель, сам позвонил. РФ ожил — еще одно желание долой. А разве не хотел скромняга Жилов, чтобы исчез с лица земли этот позорный монумент, этот фальшивый «Идеал», смущавший его рассудок? Желание номер три… Черт возьми, может у меня быть своя планета Дмитриус! Человек я или кто? Но имею ли я право быть творцом, подумал писатель Жилов…

Взору открылась еще одна эстрада, на этот раз побольше. Призывная надпись: «ДУШЕВНЫЕ ТЕХНОЛОГИИ» горела впустую, ибо сцена была пуста. Зато на скамейках сидели и лежали люди, много людей, над которыми хлопотал десяток женщин. У каждой был опознавательный знак в виде белого колпака, наспех подвязанного к рукаву.

— Что с ними? — поймал я одну.

— Приступы, кризы, обострения, — устало сказал она. — Вы медик?

— Нет, милая, — ответил я. — Именно эту из множества профессий я не успел освоить.

Здесь был полевой лазарет. А Секта Неспящих, как видно, вся поголовно записалась волонтерами. Мужчины с такими же нарукавными знаками приносили все новых и новых пострадавших. Я вдруг увидел знакомую врачиху, супругу лейтенанта Шиллинга — она сосредоточенно делала кому-то массаж головы. Я подошел. Ее пациентом был представительный мужчина, сидевший с кожаным портфелем на коленях, терзающий пальцами этот свой портфель так, что за вещь становилось страшно. Пациент глядел в одну точку и тупо повторял: «Только естественное… Только естественное…»

— Привет, — сказал я. — Помощь нужна?

Мадам Шиллинг коротко взглянула:

— От вас — нет.

Ведьма без возраста заметно постарела.

— Я умею горшки выносить, — не отступил я. — А еще могу делать уколы и перевязки. Почему вы гоните меня, целительница?

Она никак не отреагировала. Я ждал, ждал, а потом сказал в никуда:

— Вообще-то место пострадавших в больнице. Как и врачей.

— Это не пострадавшие, это вполне здоровые люди, — все-таки ответила она. — Вы что, ничего не понимаете?

— Чего я не понимаю? — спросил я.

— Абстиненция, — сказала она. — У всего города.

— Больницы переполнены действительно пострадавшими, — сказала сбоку другая женщина. — От Академии весь день возили. Мест не хватало, так их в школы, в отели…

— Я только что из «Виты», — удивился я. — Ничего не заметил.

— Вашу «Виту» приказали не трогать, — опять подала голос мадам Шиллинг. — Кто приказал — вы лучше меня знаете.

— Вы-то почему не в больнице? Врачей, наверно, тоже не хватает.

— Не ваше дело, — рубанула она. — Я уволилась. Послушайте, вы же мешаете, нервируете нам людей.

Я был здесь не нужен. Девочка, улыбнулся я ей, зачем грубишь старикам? Ведь ты — хороший человек. Вчера ты наградила начальника полиции пощечиной. Эх, знала бы ты, что с ним сегодня сделал твой муж… Я засмеялся. Женщина подумала — над ней:

— Вон отсюда, — сказала она холодно.

Вон — это куда? Туда, куда пешеходная дорожка ведет, решил я, возвращая управление автопилоту…

Да, город сильно изменился. Известие о том, что денежное хранилище сгорело, странным образом повлияло на людей. Безволие затопило побережье — наводнение, зона бедствия. Истерика и вялость, равнодушные лица и вернувшиеся болезни… «Плаза» вместо «Виты»… и еще — люди вновь увидели жмурь! Или люди вновь захотели жмурь?

Это была «ломка».

Абстиненция, сказала грамотная врачиха. Значит, не таким уж эфемерным оказался бумажный организм, рожденный фантазией бухгалтера-романтика! Но если есть «ломка», значит, была и токсикомания. Деньги были нервной системой, привязавшей нравственных людей друг к другу, посредником между нами и… чем? К какой субстанции пристрастились праведники, ставшие вдруг здоровыми? Страшный, прямо скажем, вопрос…

Человек лежал на газоне, раскинув крестом руки. Штанины закатаны до колен, гавайка надорвана на груди. Часы «Ракета» со специальными звукопроводящими ремешками обтягивали его щиколотки и запястья, а пятый экземпляр часов был прилеплен с помощью биопластыря к солнечному сплетению. Половину лица закрывало длинное мотоциклетное зеркало увеличенного обзора.

— Что видно на горизонте? — громко позвал я.

Жмурик был за горизонтом. Тогда я гадливо наступил на его часы — на те, что были на руках, одновременно на оба. Хотелось на солнечное сплетение, но я сдержал себя. Под ногами хрустнуло. То ли пластик, то ли кость. Человек вскочил, — зеркало улетело в траву, — и сказал, баюкая пострадавшие конечности:

— Ну и глупо! Все равно не берет… не берет, мара поганая. Я-то думал, глушилку наконец раздолбали…

— Желаю вам здоровья, — сказал я раздавленному горем жмурику и пошел, пошел, пошел отсюда…

Мне-то почему плохо? У меня что, тоже абстиненция? То острейшее чувство вины, которое лишает меня воли к жизни… Кони Вардас, Стас, Анджей, юный пограничник. Теперь — индеец Киух. Феликс Паниагуа был сведен с ума при помощи лучевого психодислептика, а я допрашивал его с помощью «отвертки». Применять недопустимо, обронил всезнающий доктор Гончар, а я применил… «Mea culpa»,[28] — готово было сорваться с моих уст, хоть и не был я католиком, ни даже христианином.

Сядь на скамеечку, вкрадчиво напомнил мне Покойник. Давно пора, Максим. Вытащи камни из карманов и поправь, что сможешь…

Лист бумаги прибило ветром к моему лицу. Я смахнул его и обнаружил в нескольких шагах от себя пожилого человека, который сладострастно вырывал страницы из какой-то книги.

— Мерзость обыденности сжевала меня и выплюнула, — сообщил он мне, словно я его о чем-то спрашивал. — Птичку жалко.

— Какую птичку?

— Если мнение существует, то разделяют его только полные идиоты, — отрезал он. — Теперь понял, какую птичку?

Книга, которую он мучительно убивал, имела название: «Даосские уроки. Сексуальная энергия на службе мироздания». Спокойно, это не всерьез, подумал я. Мир переломается и уйдут дикие симптомы… Два санитара в ночных колпаках тащили кого-то под руки — я рванулся к ним:

— Эй, по-моему, вон тому бедолаге нужна помощь.

Они остановились и посмотрели.

— Ну так помоги! — зло сказал один. Второй просто переводил дыхание.

Я побрел дальше. Как же легко разрушилось царство вечной молодости, созданное Словом с планеты Владилена! Достаточно было умереть творцу этого царства. И вообще, когда покойник пытается изменить мир, ничем здоровым это кончиться не может…

Стоп, решительно встряхнулся я. Подойдем к проблеме с другого фланга. Начнем ab ovo[29] — с предложения, сделанного писателю Жилову еще весной — гигантской информационной структурой, именуемой, как это ни смешно, «Словом». (Тысячи организаций, контор и даже торговых палаток по всему миру именуют себя точно так же, надеясь, что приобщаются к вечности.) Жилова попросили написать что-то вроде продолжения «Кругов рая», на вкус автора. Рассказать народу, чем сейчас живет эта маленькая страна, в одночасье вставшая, после стольких лет мрака, на светлый путь развития. Ходят слухи о каких-то удивительных изменениях? Посмотрите своими глазами и опишите, уговаривали Жилова в издательстве, ибо читательские массы проявляют живейший интерес… А «Слово», как нам хорошо известно, создано под орлиным крылом евразийского Верховного Совета. В противовес группе «Луч» (и всем, кто за ними стоит). Оттого — суровые меры безопасности, разведка и контрразведка, конспиративные телефоны в чужих городах и прочие игрушки. Аналитические центры под видом редакций, разветвленная сеть филиалов и местных отделений. Исполком ООН пока еще нас терпит, говорили в кулуарах, война пока еще не объявлена, но…

Ох уж это «но», подумал я, остановившись. Взять бы и овеществить бархатную победу. А что? Все в этом мире было сначала кем-то придумано, игриво толкнула меня Рэй. Ближайшая скамейка затаилась в тени старой туи, свет фонарей обтекал ее стороной… Подожди, не отвлекайся, одернул я себя.

Не так чтобы Жилов согласился, не было такого. Посмотрю, сказал он, и решу на месте, заключать ли договор на ненаписанную книгу. И тогда дружище Эмми, прослышав, что русский друг Максим все-таки отправляется в эту страну, устроил прощальную встречу. С глазу на глаз, никого лишнего. Он попросил бывшего оперативника разыскать его возлюбленную, канувшую в здешнем соленом воздухе. Конфиденциально. А уж разыскав — передать девушке его искренние извинения и сказать, что он на коленях умоляет ее вернуться. Просьба была несколько необычной, и вовсе не потому, что брошенным мужчиной был глава Верховного Совета Евразии, а потому, что возлюбленную звали Рэй. Агент-вундеркинд, она же — перебежчик, предатель, двойная звезда. Впрочем, простодушный Эммануэл не скрывал ее послужной список, да и с какой стати это скрывать? Давай портрет, потребовал Жилов. А портрета нет, сконфузился Эммануэл. Ни изображения, ни вообще хоть сколько-нибудь внятной информации об агенте по имени Рэй — все стерто. Она исчезла бесследно, уничтожив память о себе с параноидальной тщательностью профессионала, не пощадив данные домашней телеметрии всех резиденций, где бывала. Фоторобот, не сдавался Жилов. Хотя бы рисунок! Э-э, восклицал товарищ генеральный секретарь, она без маскировочной оболочки по гостям не ходила, только в моей спальне вторую кожу сбрасывала, никто ее мордашки не видел, а из меня — какой художник? И вообще, кому доверишь фоторобот делать? Так что, Максим, ничего тебе, кроме просьбы и самых добрых пожеланий…

Зачем Рэй так поступила, и почему Эммануэл развел вокруг ее исчезновения такую бодягу? «Никому не доверишь». Получается, он все знал?

Ну, не все, конечно. Однако с Рэй был знаком близко, источник информации — под боком. Под мышкой. Может, девочка болтает во сне? Так или иначе, но якобы простодушный Эмма неплохо ориентируется в том, что происходит в чудесной стране, — это факт. Ему вполне могли донести, что Покойник к Жилову неровно дышит. То же самое, очевидно, донесли и Эдгару. Оба стратега понимали, что неуловимый Покойник ловится на Жилова, и оба они использовали известного писателя втемную. Так кто из вас на самом деле организовал это путешествие, этот тринадцатый круг рая?

Эммануэл почему-то был уверен в Жилове. Их и правда многое связывало. Да вот хотя бы то, что Генеральный по молодости тоже был космолазом, бойцом службы спасения, поучаствовавшим, как выясняется, в разгребании золы на месте сгоревшего «Сита»… но долой прошлое, шагаем в будущее. Итак, чем мы ответим Эммануэлу? А мы, наоборот, не будем его использовать, ни втемную, ни в открытую! Таков наш ответ.

Я чуть не расхохотался. Страшна была придуманная мною месть…

Рядом семенил очередной юродивый, искательно заглядывая мне в глаза. На груди его болталась здоровенная табличка: «ПРОТИВ КАТАСТРОФЫ ТЕЛА».

— А я скажу, что я просто жить хочу! Если отторгаешь хоть что-то вокруг, значит отторгнут и тебя. Порвешь ниточку, связывающую тебя с Богом, и выпадешь из самой совершенной из систем. Это мучительная, растянутая во времени гибель. Так почему человек вечно с чем-то не согласен в своей жизни! Почему среди тех семи инстинктов, которые вложил в нас Создатель, не нашлось места самому важному — инстинкту покорности судьбе?

Последнюю фразу человек выкрикнул, конвульсивно дергаясь.

— Вы мне? — спросил я его миролюбиво. — Я ведь согласен. Но чтоб покориться судьбе, разве не надо ее ощутить? Побороться с ней…

— Вы простите, я наблюдал за вами, — тут же сбавил он обороты. — Я слышал, как вы разговаривали с «юным натуралистом», — он не сумел скрыть презрения. — А потом вы разговаривали с бодрецами. Потому я и посмел к вам подойти.

Пожилой кретин, вырывавший страницы из книги, был «юным натуралистом»? В самом деле — «Даосские уроки», «сексуальная энергия»…

— И правильно сделали, что подошли, — сказал я. — К кому еще вам было подходить? Я тоже против катастрофы тела.

Человек на глазах успокаивался. Хоть кому-то мне удалось сегодня помочь.

— Чтобы жить иначе, — доверительно сказал он, — нам нужно было думать иначе. Нужны иные реакции, иные рефлексы. Вероятнее всего, нужны еще и другие инстинкты. Об одном из них я уже упомянул — инстинкт покорности судьбе. Увы, Создатель не предусмотрел для нас возможности жить и думать иначе… Вы кого-то мне напоминаете, не могу вспомнить, кого…

— Есть такие лица, похожие на все сразу, — сказал я. — А вы, значит, утверждаете, что инстинктов — семь штук? По кому считали, по Юнгу?

— По Гарбузову, конечно, — кивнул он. — Я, простите, совсем ведь о другом хотел… Как вам удается так хорошо держаться? Вы на этой аллее, как будто инопланетянин. Не посоветуете что-нибудь?

— Меня долго учили терпеть и отучали думать, вот и весь секрет, — пошутил я. — Перед вами — бывший солдат.

Человек изменился в лице.

— Солдат… — выдохнул он. — Как красиво…

Его повело вбок, он сошел с дорожки, уперся своей табличкой в шест с указателем и остался стоять, обалдело повторяя: «Солдат… До чего же красиво…», и я не стал его дожидаться.

Почему Эмма был так уверен в русском друге Максе? Неужели не знает, какой тип женщин тому нравится? Этого не может быть. Или наш стратег — просто дурак? Каким был, таким и остался. Может ли быть НАСТОЛЬКО просто? Почему бы нет, если человека раз за разом переизбирают генеральным секретарем. Дурак в кресле председателя — бесконечно удобная величина…

Два молодых подтянутых парня легко обогнали меня.

— А я говорю, на этой стране можно поставить крест, — донеслась из полутьмы энергичная реплика. — Второй попытки не будет.

— Идите вы все в задницу! — ответил оппонент. — Почему вместо «НАША страна» вы вечно говорите «ЭТА страна»? А потом у вас еще хватает совести ныть и жаловаться?

Я посмотрел им вслед. Ни вялости, ни психоза не было в их сильных уверенных голосах. Было остервенение, сжатое в тугую пружину. Я вдруг вспомнил Арно. Я вспомнил, что тотальная «ломка» никак не затронула моего юного друга, и я изумился: почему я подумал об этом только сейчас? Если Арно остался прежним, значит, есть и другие, молодые и здоровые духом ребята, которых не подчинила чужая жизненная сила, и таких, вероятно, немало наберется, а значит, и вторая попытка у этой страны будет, а если потребуется, то и третья…

Сомнения исчезли.

Я специально выбираю скамейку глубоко в тени, чтобы никто не увидел, не помешал. Буквы ложатся на сомкнутые колени. Мир вылечит только чудо, это ясно. Что еще я могу предложить, кроме чуда? Если имеешь возможность, значит, имеешь и право, говорит мертвый Василий. Возьми Буквы в руки, добавь к Ним третью, и увидишь, как крутанутся вокруг тебя звезды…

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Звезды вдруг крутанулись, и приходится включить маневровые капсулы, чтобы остановить беспорядочное вращение. Покойник — жив-живехонек; собственно, Покойником он еще не стал, он был просто трудолюбивым строителем собственной карьеры, одним из сотен хозяйчиков пространства, уверенных, что контролировать и учитывать — это единственная радость в жизни. Безмолвное пламя, в несколько секунд пожрав гигантскую атриумную конструкцию, перекидывается на все, что рядом. От титановой ячейки, которую смена так и не успела собрать, остается только космический газ. Болезненно белый язык слизывает узлы блок-полей, бежит по силовому кабелю к диспетчерскому пульту, рвется к нашему человечку в скафандре, но — не достает… Космос слишком большой, чтобы быть настоящим, он кажется студийной декорацией — обычное чувство, одолевающее изредка даже опытных космолазов. Маневровые капсулы на бедрах работают на полную мощность! Черный провал… Случайный астероид прерывает бессмысленное движение в никуда. 475 миллионов километров до Солнца (при средних 353-х). Эксцентриситет 0,27. В настоящий момент здесь астрономическая зима. Ничтожная пылинка в Космосе: если смотреть с Земли, блеск ее составит 12,7 звездной величины. Обреченный космолаз, разумеется, не знает параметров этого небесного тела, не знает он также причин катастрофы (да кто их знает? Диверсанты с мятежного Ганимеда — фу, какая пошлость!). А ведь «Сито» заполыхало из-за того, что офицеры одной из готовых ячеек попытались столкнуть с орбиты именно этот астероид, догнавший исполинскую ловушку. Казалось бы, штатная ситуация. Но кто же мог предположить, что люди в тот роковой час столкнулись с главной планетой Солнечной системы, пусть и считается она «малой»! Небесное тело прошло сквозь блок-поля, сквозь титан и плазму, не заметив преграды, попутно освободив из плена все остальные малые планеты, — и на том завершился проект «Сито». Вот куда волей случая (случая ли?) занесло нашего хозяйчика. Впрочем, все это он еще увидит, а сейчас он знает только то, что воздушной смеси остается на сто тридцать три минуты. Этот крохотный мир и станет моей могилой, думает он, хватаясь за возникшую под его брюхом твердь. Ужасно обидно…

Очередной провал — длиною в месяц. Развернут поиск тел, упавших в черную бездну: десятки спасательных шлюпок наугад прочесывают пространство. Спасатель Сашá Эммануэл садится на астероид, поймав слабый сигнал аварийного маяка, вмонтированного в скафандр жертвы. Погибший начальник лежит на спине, раскинув руки и сжав гидравлическими перчатками два невзрачных каменных обломка. Манипуляторы переносят жертву в шлюпку, вскрывают скафандр, помещают труп в холодильник, а уже на подлете к кораблю-матке труп самостоятельно выползает из холодильника… Эмма впервые в жизни нарушает служебный долг, умудряясь скрыть от всех невероятный факт спасения. Недалекий и простоватый (парень без поворотов и закорючек), этот молодой человек нутром почуял, какой шанс дала ему судьба. Не зря же он был секретарем партийной ячейки своего спасательного отряда! Он прячет существо, обнаруженное на астероиде, потому что безоговорочно поверил ему… Чудом выживший Племянник, бывший когда-то «на ты» с мирозданием, теперь желал забиться поглубже в нору, чтоб быть подальше от людей, принимающих решения (в частности, от собственного дяди). Чтобы никто и никогда не сказал ему с вежливой угрозой: «Заранее благодарим за сотрудничество» (убийственная реплика из арсенала Великого Аудитора). Вот почему вытащенный из бездны комиссар живет в спасательной шлюпке Эммы до самого возвращения на Землю…

Эмма изредка берет камни в руки, рассматривая их. Никаких камней, разумеется, он не видит: Буквы явились ему в виде роскошной коробки «Марии в пудре» и бутылки шампанского. О чем он в эти сладкие моменты думает и мечтает, какие картины рисует его фантазия? Ведь за глаза над ним посмеивались, а в глаза — беззлобно подкалывали. Эммануэл не был дурачком, нет! Боже упаси! Парторг все же, не какой-то вам пацан-несмышленыш. Однако роли в нашей жизни каждый выбирает сам, и как же сложна роль человека, страдавшего в детстве задержкой психического развития. И как же трудно освободиться от этого детства, полного скрытых и явных унижений… иначе говоря, хотелось Эмме немножечко ума себе прибавить. А если совсем честно, то хотелось ему стать умнее всех, чтобы все они… чтобы они поняли, как жестоко ошибались! Чтоб доказать им всем…

При подходе к Луне спасатель Эммануэл второй раз нарушает служебный долг, сбросив шлюпку с корабля, за что после месяца разбирательств его разжаловали, навсегда вычеркнув из реестра истинных космопроходцев. Зато ждала Эмму фантастическая карьера общественного деятеля, начавшаяся, как водится, с разнарядки. Центральному Комитету Евразийской Компартии потребовалась свежая кровь и новые лица, причем, пополнение непременно должно было быть из простых работяг Космоса. Плюс к тому, чтоб молодым оно было, пополнение! И бывший простачок выиграл в этой лотерее. Затем случилась выборная кампания, которую он с легкостью преодолел, выставив себя пострадавшим за правду; таким образом было занято депутатское кресло в Верховном Совете. Затем скандально освободилась должность Генерального секретаря, и Россия впервые решила не выдвигать никого из своих представителей, и в муках родилась договоренность, что кандидатом станет депутат от какого-нибудь провинциального округа — да чтоб из простых работяг был! плюс — чтоб не старый! — вот такая поступила разнарядка… но все это позже, много позже…

Не сумел полубог Вася уберечь от соблазнов первого из своих адептов.

А что же он сам? Крохотный летательный аппарат с тайным пассажиром на борту входит в атмосферу Земли и совершает аварийную посадку на территории Мексики, в густых лесах Юкатана. Артефакты надежно разделены: один камень остался у Эммы, второй — путешествует с Васей по землям легендарных майя. Затонувшая в болоте спасательная шлюпка, нищие индейские деревушки, банды черных археологов, одну из которых возглавляет сотрудник Индеанистского института Феликс Паниагуа, затем долгий плен, — мелькают сюжеты и персонажи, стремительно листаются главы авантюрного романа. Обломок чужой планеты явился индейцам в виде их святыни, потерянной, казалось бы, навсегда. Но ведь этот Холом-Ахпу — ложный, космическая подделка. Где настоящий? И был ли настоящий, имеют ли легенды реальное основание? Сейчас посмотрим — слегка напрячься… Не отвлекайся, звучит голос строгого наставника. Хватит с нас романов! Но почему, почему? Именно в плену Племянника первый раз неудачно убивают, пытаются зарезать, не зная, с кем имеют дело. Спасает его Мигель Ангуло, занимавшийся в то время транснациональной сетью контрабандистов и взявший банду Паниагуа. На целый год Мигель становится лучшим другом русского уникума, бережно доставляет его в Европу, и уже там, на побережье Средиземного моря травит своего друга новейшим психотропным средством — неудачно, разумеется…

Что действительно важного есть в этой истории? Жмурь… Увы, многое в мире не нравилось Василию, ох многое! И оттого не смог он удержать фантазию в границах собственной судьбы. Привычный образ мыслей взял верх над страхом ошибиться. Горячий и агрессивный, он видел для человечества только экстремальные пути выхода из тупика. Нужна селекция, думал он. Маленькая и удобная машинка, которая сильнее любого наркотика подчинит сознание подлецов и выродков. Не подсознание, а именно сознание, чтобы гарантировать избирательность действия. Убийца, будь он хоть Трижды Герой, все равно убийца, — вот как теперь думал Вася. Пусть сверхчеловек с ущербной психикой ляжет на диванчик, подключится трясущимися от нетерпения руками и отправится безнаказанно открывать новые грани жизни — в свою реальность, где он Дьявол. Пусть душонка его не захочет возвращаться обратно. Пусть все они, с больными душонками, уйдут в свои сны и там тихо передохнут. Запросто, радовался товарищ Племянник, классная идея!.. За все надо платить, в особенности за реализованные мечты. Ну-ка взглянем, что получилось на самом деле? Все азартные придумки бывшего комиссара вывернуло наизнанку. Вовсе не изъеденные молью души отбирались у презренных жмуриков, потому что жмурь оказалась не наркотиком и не селекционной машинкой! И вовсе не дьявольский Вампир Вампиров высасывал соки из людей (если б так просто, так книжно)! Энергия жмуриков, их жизненная сила аккумулировалась и перераспределялась между теми, кто более достоин долгой и здоровой жизни. В строгом соответствии со степенью нравственных успехов. Вот такое справедливое решение всех проблем. Добро, как и зло, непременно кому-то выгодно, и жмурь стала тем фундаментом, с которого должно было начаться строительство Нового Порядка. Чего, кстати, мечтательный полубог так и не сумел понять.

Вы хотели увидеть прошлое и вы достаточно его насмотрелись, говорит Покойник. Не пора ли заняться делом? Вселенная ждет. Что нужно сделать, чтобы человечество объединилось, озабоченно спрашивает Жилов. Нужно, чтобы кто-то этого захотел (приходит ответ). Единое правительство и отсутствие войн, решает тогда Жилов. Начнем с малого: покончим с двоевластием. Ау, мистер Шугарбуш! Ты слышишь меня, рыжий карлик? Наш Верховный Совет будет руководящим органом всей Земли — решено. А главными героями Будущего станут дети, это ведь так естественно и просто. Например вот этот упорный и смышленый мальчуган, который ползает по всему дому со своей восхитительной нуль-кишкой, который знать не знает, какую ему можно придумать судьбу. Так что Новый Человек нам не понадобится, достаточно того, который есть. Жесткая система естественного отбора, прав был РФ. Вечная молодость — по одну сторону границы; удовольствия, разрушающие мир — по другую; а ты выбирай, с какой стороны тебе больше нравится жить. Лучший стимул быть нравственным — это выгода. Что еще? К планете Дмитриус мы все-таки прибавим памятники Дим Димычу по всей Земле, зато памятников Жилову — чтобы ни одного! Ей-богу, это лишнее. И никаких гипноизлучателей, коллега Стайков, оставим твой юмор висельника для книг прошлого века. И нечего рефлексировать, милый мальчик Вася, будто мы навязываем кому-то свои фантазии. Неуверенность в своем праве? Ату ее. Мы с тобой коммунисты или нет? Мы знаем, каким должно быть Будущее, это право дано нам Богом.

Это право дано нам Богом…

— Вам нехорошо? — участливо спрашивает некая темная личность, с вожделением поглядывая на камни. Что ей там видится, бог весть, ясно только, что вопрос был задан вовсе не с добрыми побуждениями. Время катастроф — это и время мародеров.

— Главное, чтобы вам было хорошо, — кричит писатель Жилов, бесстыдно дурачась. Он решительно прячет камни в карманы. Мародер пятится, трусливо хихикая.

Радость, абсолютно ничем не мотивированная, комом стоит в горле. Эйфория — это, знаете ли, симптом, вспоминает Жилов и озабоченно думает: «Вот что, не сойти бы мне с ума». Когда человек постоянно обращается к себе в третьем лице — это тем более симптом, но когда автор подменяет себя героем, придуманным собой же — это чревато потерей собственного Я. «Вот что, — озабоченно думаю я, — не забыть бы мне вернуться…»

Что я тут нагородил, с веселым ужасом продолжает думать Жилов. Стоит только помянуть Бога, обязательно находится кто-то, возомнивший себя «богоизбранным», и начинает раскачивать мир, лишая его реальности. Реальность превращается в сон, и почему-то этот сон всегда оказывается кошмаром. Поставим вопрос ребром: придумать человеческую историю — цель благородного человека или фанатика?

Жилов смеется в голос, пугая бредущую мимо парочку. Парочка обнимается.

Нет, почему обязательно кошмар (возражает он себе). Национализация здоровья — это же так прогрессивно. Большевистский мир вечной молодости. Отобрать у одних и раздать другим — очередной виток исторической спирали. Но как же оно все грустно, как же оно все страшненько… (Жилов вздыхает, тщетно стараясь загрустить или напугаться.) Кстати, в эту логичную схему не вписывается Гончар! Лучший в городе инструктор, который вполне реально изменяет людей даже без помощи волшебных денег. Который внутренне улыбается невеждам — вместо того, чтобы топтать или высмеивать их; который научился наносить повреждения прежде, чем лечить. Да кто он такой, этот Гончар? Почему каждая из противостоящих сторон нуждается в нем? Наверное, потому что он — посередине. Шелест листвы он оценивает одновременно и как поэт, и как физик. Он нашел свою точку равновесия, этот простой врач из амбулатории… Не таким ли и должен быть Новый Человек — человеком посередине? Homo Medialis. Не бродит ли уже Новый Человек среди нас и не взирает ли с внутренней улыбкой на наши тщетные попытки придумать его?

Жилов с надеждой озирается. Из-за блока солнечных батарей, свернувшихся в огромный бутон, осторожно выглядывает знакомая темная личность, но это, увы, не Homo Medialis. Мародер шепотом переговаривается с кем-то по телефону. Жилов приветливо машет ему рукой и рявкает во всю мощь тренированных легких:

— Освободите, пожалуйста, мне пространство и время!

Затем целится в живую мишень указательным пальцем.

Странная просьба широко разносится по аллеям и тропинкам… и струсившего зрителя больше нет.

Что делать со Словом, вот о чем надо сейчас думать, строго напоминает себе Максим. Оставить камни в своих карманах? Подарить хорошему человеку? Сдать в литературный музей? Вот уже во имя божества по имени Метажмурь и человеческие жертвы приносят. Ты этого хотел, Васек? Безумье души…

Нет, все-таки попробуем серьезно. Давно люди голову ломают, как бы это всем вместе прожить без войн, одной семьей и тому подобное. Социальное объединение не получается, следовательно, самый очевидный путь — биологическое объединение. Человечество, как единый организм с единым разумом. Однако нужна ли нам конвергенция в таких уродливых формах, и останутся ли в результате люди — людьми? Рассмотрим другой вариант. Человечество охватывается физическим полем чьего-то желания — наподобие электронной схемы. Кванты желаний, соединившись в один пучок, дадут людям Новый Порядок, каким бы он ни был. Пусть кто-то станет в этом схеме Тем, Кто Крутит Ручки. Кто-то один, разумеется. Удобно жить в мире, который является чьей-то мечтой, не правда ли?

Таким образом, поле желания рождает не исполнение желания, а того, кто берется это желание исполнять. Поле желания рождает Бога.

Я, кажется, хотел серьезно? Это трудно. Может ли так быть, чтобы простой смертный астроном, сам того не зная, открыл Бога? Глядел в окуляры, глядел — и углядел… Столько эпох потерянные люди искали своего господина! А Он, оказывается, живет на крохотной малой планете, которую не вдруг отыщешь в циркуляре… Не ложный ли, спрашивает себя коммунист Максим Жилов. Сколько раз ложные боги бросали людям Слово, и в мире ничего не менялось!

Нелепо искать Его жилище, роняет реплику Гончар, как и нелепо искать Его самого. Каждый из нас и все мы — Он…

Нескончаемые сомнения — плод болезненной веселости, ибо опять пришло время принимать решение. Что делать с сокровищем? Человек, убивавший других людей — не совсем полноценный человек, острая заноза сидит в его рассудке, с которой ему жить (это бывший агент Максим Жилов о себе размышляет). Можно ли подобным людям доверять божественные рычаги? К кому пойти, с кем разделить чудовищную тяжесть?

У Дмитрия Дмитриевича я уже был, думает Максим, этот путь пройден. Тогда — на вечерний пляж? Выбросить камни в море, и — прощай сомнения. Пришло время со всеми попрощаться, включая здравый смысл… А что еще ты можешь придумать, старый желчный моралист?

Молодой, опьяненный счастьем Жилов встает со скамейки и шагает в ту сторону, куда дует ветер. Все что мог, он уже придумал. И никто не пугается, не шарахается, головы не поворачивает, когда этот большой и зверский с виду мужчина, наискосок пересекая аллею, озорно восклицает:

— Официант, фруктов! Любых! Только не райских яблок, хватит с меня яблок!

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Было почти, как вчера, вот только в беседе на этот раз отсутствовала благородная сумасшедшинка, которая так нравится молоденьким барышням и старым эстетам.

— Ты дура, — нашел он подходящее случаю слово. — Болванка ты дубовая.

— Я не из дуба, я из бальсы, — охотно возразила Рэй. — Я изящная и очень легкая.

И на том разбор полетов исчерпался. Не было озвучено ни одного из тех обидных слов, которые витали вокруг, как назойливая мошкара. Бывают ведь ситуации, когда на «дуру» только дуры и обижаются, не так ли? Агент Ведовато сама все понимала, переживания и так терзали ее, никаких слов не требовалось… Жилов придвинулся к ней, обнял и спросил:

— Сделаем из тебя отличницу РУБ?

— Каких «руб»?

— Угадай.

— Это ценники, которыми украшены твои лучшие подруги. Ценники на задниках, — она приспустила шорты и шлепнула себя по мягкому. — Почему в рублях, а не в копейках?

— Грубо, — удивился Жилов. — Но неправильно.

— Тогда сдаюсь.

— РУБ — это Работа, Учеба и Быт.

— Я не поняла намек. Ты меня что, с собой в Ленинград зовешь, лев природы?

— Да я просто…

— Тогда я, конечно, согласна, но должна сначала подумать.

Они сидели на влажном остывшем песке. Бриз давно поменял направление с морского на береговой. Пляж в этом месте был скверно освещен — один-единственный фонарь на пару с луной, — но в целом взморье было почти таким же, как и вчера: любителей вечерних купаний оказалось не меньше, чем дневных. Люди инстинктивно тянулись к морю, это было хорошо. Вода умеет возвращать нервную систему к норме независимо от того, перевозбужден человек или заторможен (Жилов уже объяснял нечто подобное одному знакомому бармену). С другой стороны, в таком состоянии купаться — верный способ стать жертвой несчастного случая… он спохватился:

— Кстати, ты не замерзаешь? Не хватало еще простудиться.

— На войне не простужаются, Максюша, — сказала она.

Барышня продолжала жить войной, и нельзя было ей не посочувствовать. Лаборатории были разгромлены. Прежде всего электродинамическая, занимавшаяся квантовыми рассеивателями и геомагнитными генераторами, а заодно биотехнологическая, в которой синтезировали по рецептам Рэй полюбившиеся ей «оболочки». В здешней Академии трудились головастые ребята, не зря им гостья подарила все разработки, украденные из секретных лабораторий Службы Контроля. Они не только превратили научную информацию в кучу полезных мелочей (вроде браслетов-«зонтиков», которые обтягивали сейчас запястья и Жилова, и самой Рэй), но многое усовершенствовали. Взять хотя бы «костюмчики» нашей царевны-лягушки, ее маскировочные комплекты, которые не смог распознать даже тонкий знаток Эдгар Шугарбуш. Так что разгром лабораторий, очень вероятно, был одной из главных целей нападения на Академию, теперь это видится вполне отчетливо.

Какие еще у нас новости, достойные упоминания, подумал Жилов. То, что Феликс Паниагуа прилюдно покончил с собой, и никому не пришло в голову удерживать его? Об этом и так ожившее радио не уставало сообщать. Зато о том, что автомобиль Рэй чудом уцелел во время штурма — не знал никто! Повезло. Сохранилась, разумеется, и начинка автомобиля, и содержимое обоих багажников. В настоящий момент ее верный «фиат-пластик» прятался в парке где-то неподалеку, на стоянке возле одного из гротов. По ту сторону акаций было урочище, то есть древнее кладбище, и грот давно уже обжили археологи. В этой пещере Рэй устроила себе лежбище, наблюдая за пляжем. Долго же ей пришлось ждать: она тут с шестнадцати часов томится. Это называется: встречаемся на том же месте в тот же час…

Была еще одна новость, и вот ее-то не знал никто, кроме Жилова. Поганая тварь, столько лет жившая в его мозгах, сдохла! Уродливый карлик, никогда не спавший и хозяину своему не дававший спокойно спать, был мертв, труп его смыло волной, и морская свежесть наполняла голову, выветривая скопившуюся тухлятину. Это была свобода. «Искупаться…» — расслабленно подумал Жилов.

— Может, расскажешь наконец, как ты догадался? — произнесла Рэй сварливо.

— О чем догадался, солнышко? — спросил он.

— О том, что я — это я.

На неуловимую долю секунды молодая женщина стала старушкой. Так-так, разоблаченному агенту вдруг захотелось узнать, где был прокол. Проснулось профессиональное любопытство. Отчего бы не помочь коллеге, подумал Жилов. Как я догадался… Рост? Запах? Любовь к шаркодерам? Рост я определяю с точностью до миллиметра, это да. С запахами сложнее, но главное, видимо, все-таки в другом. Я к ней неравнодушен, вот в чем разгадка. Неужели это правда, спросил он себя. Неужели впервые в жизни — это правда?

— Все просто, — сказал он. — Твоя бабуля держала ручной детектор точно такой же хваткой, как и фрау Балинская — виброфен. И юная ведьма, которая проколола мне руку, точно так же держала спицу. Ты поджимаешь особым образом мизинец, забываешь контролировать это движение.

— Дьявол, — огорчилась она. — Надо работать над собой.

И все-таки непонятно она вела себя! Никакого траура, никаких слез над телом, которое стащило воронье в пиджаках. Обойдемся без иронии, подумал Жилов, у меня есть свой Учитель, но ведь и у нее был свой. Тот, чьи покалеченные ноги достойны благоговейного целования. Или якобы неопознанный мертвец на холме — это ход, мистификация, высококлассная инсценировка?

— Василий точно умер? — спросил Жилов нейтрально. — Ошибки нет?

— Умер? — с совершенным хладнокровием удивилась Рэй. — Он давно уже был мертв, и ты прекрасно об этом знаешь. Он погиб, когда я еще в гимназию ходила.

— Когда ты к олимпиаде по звездоплаванию готовилась, — покивал Жилов. — Но по причине беременности не попала.

Она взглянула на популярного писателя так, что не понять ее было невозможно: покойники эту женщину больше не интересуют. Только живые и настоящие. Только те, у кого есть будущее. Иногда Жилов завидовал мужчинам, на которых ТАК смотрит женщина… Вот поэтому меня теперь интересует настоящее, подумал он с наслаждением. Будущее подождет.

— Кстати, — вспомнила Рэй, — мой сын нашелся! На «Пеликане-10»!

— Откуда узнала? — быстро спросил Жилов.

— Позвонила мужу в Австрию, — с вызовом сказала она. — Товарищу Балинскому. Ты против?

— Он сотрудничает с Эммануэлом? Оказывает мелкие услуги?

— Ой, да какое это имеет значение? Ты что, не понял? Мой сын — на субсветовике, в космосе! Пробрался каким-то образом, дьяволенок, и дождался старта.

— Ну ты же сама просила, — проворчал Жилов, — чтоб был подальше от людей.

— Почему ты на меня так смотришь? — напряглась она.

— Обдумываю твои слова насчет Покойника. Хочешь сбить умного с толку, заговори, как клинический идиот. Так вас учили, агент Рэй? Она же возлюбленная князя Эммы. Инной зачем-то себя назвала… Мозги сломаешь, распутывая ваши шарады.

— Если я возлюбленная Эмми, тогда ты — его цепной пес, — вспыхнула женщина.

— Князь Эмма — от санкритского слова «Яма», — сказал Жилов. — Это индийской бог, царь усопших. Изображался краснолицым демоном. Ты случайно ничего такого не имела в виду, когда вкручивала мне про погибшего Покойника?

— Дурак, — сказала Рэй и засмеялась.

— Я — бывший цепной пес, запомни. Быв-ший, — повторил Жилов по слогам.

Он упал спиной на песок и раскинул руки.

— Все мы в чем-то бывшие, — согласилась Рэй.

— Тогда иди сюда, — позвал он. — Кстати, твой краснолицый демон молил тебя о прощении. Просил вернуться в лоно прогресса. Чем мы ему ответим?

Женщина поудобнее устроилась на плече у мужчины и шепнула что-то ему на ухо. Тот произнес ошеломленно:

— Не знал таких слов. Ты мне запиши, а то я не запомню.

— Сказать, зачем Эмма в свое время отослал Букву в запасники Реестра?

— Думаю, он хотел законсервировать существующее положение. Одна Буква пусть находится в первом из противоборствующих лагерей, вторая — во втором, и никогда Им не соединиться снова. Чтобы ничто не могло помешать исполнению его мечты. Изощренная мера предосторожности.

— Ты хорошо разбираешься в людях, — удивилась Рэй. — Только с некоторых пор он начал жалеть о сделанном. Ты ведь главного до сих пор не знаешь. Эмми, как самый умный, решил получить в свое пользование астероид Владилену, весь целиком. Для начала — найти и высадиться. А потом превратить его в режимный объект с несколькими уровнями охраны, закрыв доступ для всех, кроме себя.

Жилов сел.

— Ты не шутишь? — встревожился он.

— А то, — усмехнулась она. — Кто был никем, тот стал бы всем. Экспедицию товарищ Генеральный намерен возглавить лично.

— Снимать астероид с орбиты и толкать к Земле — это в планах есть? — съязвил Жилов. Он вспомнил, что случилось с теми, кто однажды пытался поймать планету Владилену космическим «Ситом», — вспомнил и успокоился.

— Насчет буксировки не знаю, но экспедиция в обход Реестра начала просчитываться с месяц назад. Вот тогда мне и показалось, что это уже слишком!

Накатившая волна принесла на берег молчание. Кубики сюжета окончательно встали по местам, и конструкция обрела устойчивый, законченный вид. Теперь было ясно, почему Рэй сбежала от своего тайного сеньора, зачем совершила кражу из хранилища Объединенного Реестра и для чего вернула трофей законному владельцу. Теперь было ясно, почему друг Эммануэл нацелил Жилова на поиски своей возлюбленной (русского медведя послали в посудную лавку, чтобы тот побил горшки, а за углом посадили дона Мигеля с клеткой наготове). Теперь была ясна причина спешки, с которой Покойник выдернул культового писателя с привычной орбиты: понадобился человек, способный не просто разрушить или подправить, а выстроить всю конструкцию заново… но был ли Жилов таким человеком?

Лечь обратно на песочек он уже не смог.

— О чем ты все время думаешь? — спросила Рэй. — Я же вижу.

— О том, зачем было переодеваться старушкой, — ответил Жилов. — Что за балаган?

— Чтобы ходить ночью по коридорам гостиницы, не привлекая внимания, — объяснила она. — У пожилых людей редко получалось… я про сны говорю. Трудно изменяться на старости лет, не правда ли, Максюша?

— Грязные намеки, — восстал он.

— А врать не надо. Ни о каких старушках ты не думаешь.

— Ты права, на самом деле я вот о чем я думаю, — медленно сказал Жилов. Говорить вдруг стало ужасно трудно, язык больно ворочался во рту, как плод во чреве роженицы. — Спросить хочу… Стаса откопали?

Он отдалял и отдалял эту проклятую тему: все надеялся, что ответ как-нибудь сам возникнет. Рэй тоже села и сказала совершенно спокойно:

— Скребутан жив.

— Где он? — ничем не выдал себя Жилов.

— Наверное, в каком-нибудь закрытом госпитале. На материке. Его сразу погрузили в санитарный вертолет и — фьюить! — Она изобразила рукой восходящую к небу спираль.

— Откуда ты знаешь?

— Человека можно скрыть от прессы, от полиции, даже от исполнительного листа, но не от того, кто ему искусственное дыхание делает, — дернула носиком Рэй.

— Гончар? — сказал Жилов.

Он встал на ноги, отряхиваясь. Женщина встала рядом. Он оглянулся, посмотрел на уходящий к небу, усыпанный огнями амфитеатр города, и продолжил:

— Стаса будут судить?

И тут же понял, что сморозил глупость. Суд невыгоден Матке, кроме того, если бы главаря такой банды хотели судить, давно бы уже предъявили его публике.

Рэй улыбнулась краешками губ.

— Думаю, наоборот, предложат высокооплачиваемую работу. Подальше от тягот цивилизации, вернее, поглубже.

А почему бы не привязать банкира к креслу перед видеоприемником и не показать русское порно, подумал Жилов. Чего проще?

Задрав голову, он долго смотрел на луну. Разум был свободен и открыт. По дорожке лунного света спустился кто-то, очень похожий на Жилова, и вошел, не спрашивая разрешения. Не бойся, этого они с твоим Стасом не сделают, возразил второй Жилов. Почему? Потому что Стас — твой друг. Неужели ты не понимаешь, как это важно, что он — твой друг? Ему предложат работу, и он, конечно, согласится. Хм, сказал первый Жилов. На Стаса трудно воздействовать, он одинок и вдобавок не боится смерти. Второй Жилов оскорбительно засмеялся. Смерти не боятся только просветленные йоги и люди с заметными отклонениями в психике, ну еще, до некоторой степени, маленькие дети. Стас, бесспорно, ребенок, пусть и большого размера, однако он по-прежнему любит деньги. Он их любит платонически, обронил Жилов (который из них?). Во-первых, откуда ты это знаешь, ехидно осведомился гость, во-вторых, не имеет значения, как он их любит. Негоже Боевым Романтикам иметь такие слабые места в броне; опытный психолог пробьет в ней дырку одним пальцем — и вытащит душу наружу… Вон отсюда, закричал единственный и настоящий Жилов, нечего гадости болтать о моих лучших друзьях! Хотя, если быть честным с самим собой (с кем же еще), то мнение непрошеного собеседника принесло ему некоторое облегчение…

— Ты права, — сказал он вслух. — Будем надеяться.

Я свободен, напомнил он себе, затем пошел вдоль воды, перепрыгивая через языки прибоя. На полуголого Жилова заглядывались, как никогда раньше: сегодня это было для него почему-то важно. Будущего больше не существовало. Прошлого тоже. Максим медленно вынул из карманов штанов божественные Буквы…

Подбежала Рэй.

— Смотри, — сказал он, открывая ладони.

Она и так смотрела во все глаза.

— Нравится?

Она мелко покивала, не пытаясь скрыть восхищение. Как магнитом, повлекло ее к рукам мужчины, невидимая сила заставила ее изогнуться и вытянуть мордочку; изо всех сил Рэй хотела увидеть…

— Проигрыватель? — сочувственно спросил он.

— Пара звуковых синхро-капсул. Со сфероэффектом, — она прерывисто вздохнула, не смея дотронуться.

— Смотри внимательно, — предупредил Жилов, забежал по пояс в воду, после чего, один за другим, швырнул камни далеко в море.

Женщина окаменела, ничего не понимая.

Черные снаряды звучно шлепнули о волны и ушли на дно, смешавшись с одинаковой, идеально отшлифованной галькой.

Давно бы так, горько сказал он себе. Никакой метажмури — никому и никогда, ни взрослым праведникам, ни юным гениям! Живи спокойно, Новый Человек, и пусть никто не вложит в твои руки подобную тяжесть…

— Приговор приведен в исполнение, — сурово сообщил Жилов, вернувшись на берег.

Что же ты натворил, недоумок, явно хотела крикнуть Рэй, однако сказала совсем другое:

— Это преступление.

Она едва не плакала. Ну как же так, ну что же это, изнемогала она от обиды. Ее лицо в одно мгновение стало детским, непривычно растерянным; от ее лица, искаженного светом и тенью, невозможно было оторвать взгляд. Бессилие, как выяснилось, красило это удивительное существо не меньше, чем сила.

— Бывшие возлюбленные очень ранимы, — улыбаясь, сказал ей Жилов. — А также легковерны.

Он привытащил на секунду Буквы из карманов и снова спрятал. Сокровище осталось при нем, разумеется. Как же иначе? Могло ли быть иначе?

— Обманул… — с ужасом прошептала Рэй. — Ты меня обманул…

Ужас превратился в ярость. Ярость превратилась в отработанное неуловимое движение, однако писатель был настороже, сегодня он был в ударе: с любовью перехватив этот скороспелый порыв чувств, он придал летящему телу новое направление и мягко положил проигравшего соперника на песок.

— Прием не готов, — голосом инструктора объявил он. — Повторим?

— Когда ты их успел подменить? — пропыхтела Рэй.

— Говорили же тебе — смотри внимательно.

— Обманул! — повторила она уже с восхищением. — Дьявол…

Кого он обманул? Только ли влюбленную в него женщину? А как насчет себя самого? Да, выбросить ЭТО в море было бы позором и малодушием. Стремясь избавить случайного человека от соблазна стать Богом, на самом деле он всего лишь обезопасил бы собственные сны. Как однажды пытался сделать Эмма… Какой же выход? Отдать ЭТО, подарить кому-то — также было малодушием. Впрочем, как и навечно оставить себе… Существовал ли четвертый вариант?

— Пожалуйста, больше не шути так, — попросила Рэй. — А то я подумаю, что у тебя не осталось желаний.

Он оскорбился, с трудом пряча улыбку:

— У меня не осталось желаний?! Это теперь-то, когда я точно знаю, что вчера на пляже ты была права, и все на свете — игра моего воображения?!

Он помог женщине подняться. Потом притянул ее к себе, готовый к тому, что эта сумасшедшая опять станет бороться, но все обошлось, и тогда он признался:

— Помнишь, ты спрашивала, хочу ли я, чтобы ты разделась? Ответ утвердительный. А потом — чтобы раздела меня.

Когда Жилов тащил Рэй к зарослям акаций, она хохотала, как деревенская дурочка, и шаловливо задирала кислотную маечку, под которой ничего кроме загара не было.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

В доме Пшеховских все было открыто: и калитка, и окна, и входная дверь, повсюду горел свет, даже в саду, идиотскими голосами рыдал видеоприемник, вот только жизни в доме Пшеховских было маловато. Не била у них жизнь ключом. Татьяна лежала на диване в гостиной, с трудом вмещаясь в пространство мягких спинок и подушек. Ноги ее покоились на валике. Рубенса бы сюда, подумал Жилов.

— Прости, — виновато сказал он, — я попрощаться.

Татьяна, кряхтя, привела свое огромное тело в движение. Она села, спустив ноги в тапочки, и рефлекторно запахнула халат. Жилов присел рядом.

— Прости, что так поздно, — продолжал он. — Утром меня здесь уже не будет.

— Тогда чего мы ждем? — хрипло поинтересовалась она, потянулась к гостю и жадно впилась в его губы. Поцелуй был сочен и полон страсти, язык пани Пшеховской ворвался Жилову в рот, требуя ответной ласки. Именно так обычно целуются изрядно подвыпившие женщины.

— Что ты, что ты… — оторопел Жилов, не сразу высвобождаясь. Объятия у хозяйки были гидравлической мощи. Он непроизвольно кинул взгляд в незашторенное окошко: Рэй ждала его на улице в машине. И вообще, для одного вечера было как-то многовато.

— Я тебя люблю, — сказала Татьяна, выпуская жертву из рук. — Давно, еще с тех пор.

Она была совершенно трезвой.

— С каких-таких пор?

— И ты забыл…

— С тобой все в порядке? — спросил ее Жилов.

— Со мной — о’кей.

С ней, конечно, не было о’кей. Растерзанная упаковка валялась на ковре, все десять капсул были выдраны и, очевидно, проглочены. «Perfugium», транквилизатор. Впрочем, десять капсул перфугиума — это не причина для тревоги, в экстренных случаях допускается и бóльшая доза.

Ребенок до сих пор не спал, несмотря на то, что было уже без нескольких минут полночь. Укладывать его сегодня явно никто не собирался. Леонид Анджеевич лежал тут же на ковре, махая ногой, и смотрел по объемнику какой-то совершенно взрослый фильм, пользуясь попустительством взрослых.

— Думаешь, я под балдой? — усмехнулась хозяйка и пнула «perfugium» тапком. — Думаешь, эту дурь я залпом маханула? Не боись, в течение всего дня ее глотала, только не помогает что-то.

По ее щеке ползла одинокая слеза. Как будто капля с потолка упала.

— Вижу, что не помогает, — согласился Жилов, стараясь не встретиться с Татьяной взглядом.

— Была у Анджея в больнице, — сказала она. — С четверть часа, как вернулась.

— И как он?

— Говорят, в шоке, — с пугающим спокойствием сообщила Татьяна. — Врачи все дохлые, ничего путного из них не вытрясешь. В реанимацию не прорваться. Хотела уж силой Анджея забирать, чтоб дома помирал, так девчушка одна отговорила. У нее там тоже муж лежит. Не бросай меня, Максик.

— Что ты несешь! — рассердился гость. — Что ты из себя вдову-то корчишь? Твой Анджей тебе еще Нобелевскую премию в ноги постелет, в крайнем случае — Ленинскую.

— Ты думаешь, с ним будет нормально?

— Я. Тебе. Обещаю, — произнес Жилов раздельно. Хотел было успокаивающе похлопать ее по коленке… но передумал.

Столь непривычная форма истерики сделала его осторожным в словах и жестах.

Он решительно встал.

— А на кой хрен мне его премия? — спросила женщина сама себя. — Нет в доме мужика. Не было и не будет…

Она опустила плечи и ссутулилась. Жилов только головой покачал. Что тут было ответить? Он подсел к мальчику и сказал:

— Привет.

— Доброй ночи, — вежливо ответил тот, не отрывая взгляд от экрана. — Не обращайте на маму внимания, она из-за папы.

— А ты волнуешься за папу?

— Нет, — изумился он вопросу. — Я сыну главного врача нуль-фуникулер подарил, пусть теперь попробуют папу не вылечить. Они тут недалеко живут.

— Хочешь, я тебе тоже что-нибудь подарю? — осторожно сказал Жилов.

Мальчик соизволил повернуть голову. Гость сидел неподвижно, никаких подарков в его руках не наблюдалось. Правильно ли я делаю, лихорадило гостя. Хорошо, что никто эту предательскую дрожь не замечал. Понравится ли маленькому пану Леониду играть с красивыми и необычными камушками, которые дарят ему знакомые дяди космолазы?.. Ну отчего же — глупость, раздраженно подумал гость, споря непонятно с кем. С какой стати мальчик должен жить в мире, придуманном кем-то за него, тем более если этот кто-то — уставший от войны солдат, человек из прошлого. Бывший романтик, бывший циник, бывший коммунист… Леонид ждал. Очень терпеливый он был ребенок, на зависть другим мамам и папам… Ну отчего же — безумная идея? Черновой вариант Будущего мы уже подготовили, настало время проверить этот вариант на прочность. И вообще, для чего я сюда пришел, подстегнул он свою волю, как не для того, чтобы сделать малышу подарок! Для этого и пришел. Не для того же, в самом деле, чтобы утешать спятившую матрону?

И наконец — в который раз за эти сутки — камни были вытащены из карманов…

— Ого! — восторженно сказал мальчик. — Это метеориты?

Что-то сместилось у Жилова в груди, что-то встало не так.

— С чего ты взял?

— Так вы же космолаз. Папа мне всё про вас рассказал.

Он видит, понял Жилов… Неужели он видит? Неужели я не ошибся? Ликование распространялось в груди космолаза, как пожар холодной аннигиляции.

— А ты знаешь, что дареное не дарят? — строго спросил Жилов. — На тебя можно положиться? Не передаришь внучке главного метеоролога, чтобы погода была хорошей?

— Что я, маленький! — он даже обиделся.

— Тогда держи.

— Оба? — не поверил он.

— Метеориты всегда дарятся парами, это закон.

Леонид Анджеевич вскочил, крепко сжимая камни в руках. Он вытянул руки в стороны — вроде как крылья, — и пошел в пике по комнате, отдавая командирским голосом короткие и ясные распоряжения:

— «Торжок», приготовиться ко входу!.. Всем освободить зону телепортала!.. «Максим-пять», куда прешь, на двадцать киломиль ниже!..

— Зачем ты его балуешь? — укоризненно сказал Татьяна. — Зачем ему такие дорогие игрушки?

Все это время она с улыбкой наблюдала за общением двух не старых еще мужчин, не вмешиваясь и даже не прислушиваясь.

— Что это у тебя? — поймал Жилов мальчика.

— Звездолеты, разве не видно, — нетерпеливо ответил он. — Пустите.

Я искал спасения, подумал Жилов, и я нашел его…

— Ты не останешься? — уточнила женщина.

— Не могу, Танюша. Меня на улице ждут.

— Тупица. Такой шанс раз в жизни бывает.

Было видно, что ей полегче стало и что теперь она шутит. Вроде бы. А пять минут назад — что это было? Женщины — самые загадочные существа во Вселенной, никогда я их не понимал. Вот и критикессы до сих пор возмущаются, почему в моих произведениях отсутствуют полноценные женские персонажи, полагая это неким демаршем женоненавистника…

— Каких только шансов в жизни не бывает, — постарался улыбнуться Жилов.

— Позвал бы ее сюда, что ли, дал бы мне поглядеть, — показала она на распахнутую дверь.

— Кого? — непринужденно удивился Жилов.

Татьяна надула щеки и разом выпустила воздух.

— Вот кого…

Малыш носился по дому, ничего вокруг не замечая: то он на кухне, то вдруг — топает по лестнице, ведущей на второй этаж. В руках у него были звездолеты Будущего. Большая честь — увидеть их первому, подумал Жилов. Человек должен выйти в Галактику, к иным звездам, — об этом ты не позаботился, этого ты не предусмотрел, профессиональный мечтатель! И человек попадет к иным звездам. Диковинные, ни на что не похожие аппараты в руках этого мальчишки — лучшая тому гарантия.

И за папу он не волнуется. В самом деле, чего волноваться, если папа непременно выздоровеет…

— Да сядь ты снова, не трону я тебя, — устало сказала Татьяна, совершенно другим голосом. — Ко мне, на диван.

— Давай я лучше Леонида уложу спать, — предложил ей Жилов.

— Наконец-то соизволил своим ребенком заняться.

— Каким ребенком?

— Ко мне, я сказала.

— Подожди, что ты мелешь? — спросил он севшим вдруг голосом. — Ты про какого ребенка?

— Ничего не помнишь, — обиделась она. — Детей строгать — все вы мастера, папы Карлы. Хотя, пьяный ты был, Жилов. Все мы тогда косые были, но Анджей первый свалился. И беседку не помнишь?

Что-то неохотно выползало из запасников памяти: обрывки фильма без начала и конца… нечеткое изображение, отвратительный звук… голый Анджей носится по какому-то пустырю, всаживая в ночное небо сигнальные ракеты — одну за другой… Стас, отражая задницей луну, зарывает свою голову в мокрый песок, а его тогдашняя девица, вся в водорослях, вопит от ужаса и показывает пальцем… беседка…

Да, была и беседка. Кажется… Увитая диким виноградом. С большой дырой в крыше, сквозь которую удобно разглядывать звезды, попутно рассказывая кому-нибудь занимательные истории про действующие вулканы на Ио. Ио — это один из спутников Юпитера. Кому он тогда вкручивал про вулканы? Убей — не вспомнить…

— Кошмарно неудобная была скамейка, — пожаловалась Татьяна. — Узкая, как жердочка для попугаев.

— Это что, правда? — задвигал он деревянным ртом.

— Позорище, — она хрипло закашлялась. — Смарагду свою, небось, а-атлично помнишь! Ах, ах, Смарагда, перезрелая смоквочка.

Гость ужаснулся. Она шутит. Или все-таки нет? Татьяна в таком состоянии, что не может себя контролировать, это да, но есть на свете вещи, с которыми ни одна женщина шутить не станет… Почему Леонид — единственный, кто смог увидеть Буквы в истинном их обличье? Почему именно этому пацану я решился оставить камни, какой зов привел меня сюда? Здесь мой сын, подумал Жилов. Вот тебе ответ — на все вопросы. Это мой сын. Кому еще, как не сыну, передать Божий дар в наследство… Получается, я должен здесь остаться. Но как же быть с той, которая терпеливо ждет меня у ворот дома?

Бежать, подумал он. Уносить ноги — пока не закипела кровь, пока испуг не превратился в счастье…

— Ну, так мне ловить твоего сорванца или сама справишься? — сказал Жилов и отвернулся.

Нестерпимая фальшь отравляла в комнате воздух.

— Уложи его, если можешь, а то я что-то совсем… — тихо согласилась женщина. — Я лягу, хорошо? — Она легла боком на диван, поджав ноги. — Спасибо тебе, Максик…

Леониду, между тем, надоело играть внутри дома, тесновато стало, пространства не хватало, и тогда он с воплями, с гиканьем поскакал в сад.

— Когда будешь уходить, разбуди меня. Поцелуем, — сказала Татьяна в спину Жилову и засмеялась. — Ты прости, Максик, что-то у меня развязался вдруг язык. Не обращай внимания. Просто не знаю, что со мной творится. Вернее, знаю, но… Не вашего ума это дело, популярные писатели. Ты не бери в голову, главное, приезжай почаще… — Связная речь быстро превращалась в сонное бормотание. — Вот такие у нас пироги. Всю жизнь думаешь, думаешь о настоящем мужике вроде тебя, а жить приходится с каким-нибудь задохликом. Бабы — это лежачий анекдот. А ты, Макс, негодяй. А я кто? Я — стерва…

Она уже спала. Жилов накрыл женщину пледом, выключил кричащий видеоприемник и пошел в сад — объявлять экипажам звездолетов отбой.

ЭПИЛОГ

Может мелкое

Породить великое.

Как Фудзи — стихи…

Гончар, сын учителя.

«Экспресс-люкс» уносил его прочь из страны, где люди, не желавшие жить иначе, принялись вдруг думать иначе, и у них все получилось. Где деньги, спрятанные под матрацем, воспитывали не алчность, а бескорыстие; где выгода стала двигателем нравственного перерождения. Где за здоровье пили водку, которой невозможно напиться. И где, наконец, в патриотических клубах читали лекции по макробиотике…

В так называемом одноместном купе отлично разместились два человека. Пожилая дама, приходившаяся фрау Балинской родной мамочкой, спала в гостиной на диванчике; милая была бабуля, совсем не обременительная для одинокого рефлексирующего супермена. Максим Жилов, увы, не спал, хоть и полагалась ему роскошная откидная полка, кстати, двуспальная. За окном мелькали неоновые стрелы направляющих линий. Бежать, думал он. Куда? Обратно в космос? В том космосе я уже был, хватит. Прав был Вивьен, когда советовал мне не обольщаться. Вовсе не наш космос, в муках осваиваемый героями пространства, управляет этими удивительными людьми и этой планетой, которая нам не принадлежит. Так что если и искать спасение, то в настоящем Космосе — в том, которого никто никогда не видел.

А на Земле что мне делать? Какие еще цели может поставить себе человек, у которого было Слово? Если взглянуть на все сверху, бросив внизу никчемное тело, тогда не придется бежать. Однако не будет ли и это тоже бегством? И не украдут ли мертвое тело шакалы в зеленых галстуках? Как оно уже случилось с одним беглецом, который не пожелал остаться во плоти…

Кофеварка возле бара слабо жужжала, выдавая эспрессо по капельке. Когда одноразовый стаканчик был почти полон, Жилов встал и остановил процесс. Других звуков, мешающих мыслить, не было, как не было и тряски: абсолютный комфорт. Естественный Кодекс на территории поезда пока не действовал. То ли назло самому себе, то ли в силу странной привычки закусывать кофе новостями, он включил информационный канал. Голоса Европы ворвались в купе: он сделал потише, однако мысль уже вильнула в сторону.

Сразу от Пшеховских он поехал в полицейское управление — сдаваться. Ведомство Дрды, несмотря на ночной час, было полным-полно сотрудников: город все еще корчился в странных судорогах. Жилова приняли без каких-либо строгостей, наоборот, окружили искренней жалостью. Как выяснилось, здесь с особой заботой относились к лицам, подлежащим депортации, была даже предусмотрена специальная комната психологической разгрузки — с психологом наготове. Зачем? Чтобы снимать с нашкодивших гостей стресс, вызванный решением властей. Жилов этого психолога вежливо послушал, откинувшись в бездонном кресле, и в результате поспал полчасика, потому что никто его не будил. Потом его даже уговаривали задержаться до утра, предлагали простыни и ночные тапочки… А до того он мужественно принял постановление о высылке, зачитанное официально, подписал бумаги и прошел медкомиссию. Медкомиссия, как объяснили, нужна для обоюдного спокойствия, чтобы ни у кого ни к кому никаких претензий. Очевидно, был печальный опыт. Когда Жилов оплатил билет на поезд, который ему тут же вручили (билет, а не поезд), было дано разрешение покинуть здание, никто лжецу и шпиону в этом не препятствовал. Забавно здесь выдворяли! Расписался, получил билет, и свободен. Не уедешь сегодня — завтра процедура повториться в точности, включая повторную оплату билета. Однако Жилов настоял, чтобы его под конвоем, громко и с позором доставили на вокзал. Именно ночью, не теряя ни минуты. И чтобы в поезд усадили, и чтобы убедились: преступник благополучно депортирован. Нельзя же так себя казнить, неловко убеждали его, а он прятал в руках искаженное виной лицо и стонал: я негодяй, товарищи, я должен ответить по заслугам… По ходу всей этой комедии он ощущал себя зверем, который уводит охотников от норы с детенышем. Необычное ощущение. Все-таки романтики, как и агенты, не становятся бывшими. Детенышем, понятное дело, был юный Леонид Анджеевич с его «Торжком» и «Максимом-пять»…

Вообще, сотрудники полицейского департамента достойно справились со своими личными проблемами. Жилов сам видел, как многие из них выходили в ведомственный скверик и там, нисколько не стесняясь, прямо под горящими окнами обнимали стволы деревьев и подолгу так стояли, сняв форменные панамы. Подзаряжались Мировыми Линиями? Он не спросил.

Новый порядок погиб, едва успев родиться… Возможна ли вторая попытка? Можно принять красивую позу и заявить: пока люди стыдятся своего нездоровья и духовного убожества — все возможно! Но так ли это? Исчез посредник, связавший людей в одну систему, взорван и сожжен в подземном хранилище. Вдобавок проклят жрецами старой веры. Предположим, найдется новый посредник, который не будет ограничен масштабами одной крохотной страны. Например, в порядке бреда… книга, которая есть в каждом доме, которую читают перед сном и кладут на ночь под подушку. Автор: Максим Жилов. Библия грядущих чудес… В порядке бреда ли? Не загадал ли именитый автор и такое желание? Черт возьми, если это так, то чем оно отличается от планеты имени Жилова?!

Пассажир с интересом прислушался к новостям.

Было сообщено, что Сашá Эммануэл, генеральный секретарь Верховного Совета Евразии, решением внеочередного заседания Президиума в связи с ухудшением состояния здоровья и по его личной просьбе отправлен в отставку. Однако по сведениям, полученным из многочисленных источников, истинной причиной отстранения товарища Эммануэла от должности явились неожиданно вскрывшиеся тайные сношения его с господином Арбитманом, возглавлявшем в Исполкоме ООН Управление стратегического планирования. Просочились слухи, что вся текущая деятельность Сашá Эммануэла направлялась и координировалась именно Управлением стратегического планирования с целью дискредитации Верховного Совета. Заявление Президиума в связи с этими обвинениями ожидается в самое ближайшее время. Выборы нового Генерального секретаря состоятся на внеочередной сессии, и среди вероятных кандидатов называют совершенно неожиданные фамилии, например, известного литератора Максима Жилова…

Вот тебе Будущее, наслаждайся, подумал известный литератор Максим Жилов. Жутковато становится, ей-богу. Но неужели у мечтателя, придумавшего людям их новую жизнь, оказалось так много мелких желаний? Увольнение Эмми за шпионаж и вредительство — какая пошлость… И как же быстро они сбываются! Загадал с вечера, а ночью все уже готово. Или это я еще прошлой ночью загадал, удивился Жилов. Или высшие силы тут вообще ни при чем? Матка испугалась, что метажмурь вот-вот попадет в мохнатые лапы «гениального стратега» и срочно организовала утечку информации в качестве превентивного удара. Логично…

Оставим большую политику мусорщикам и золотарям. Пожалте — новости с научных фронтов. Только что опубликованы результаты грандиозного эксперимента по так называемому «прогрессивному гипнозу», сообщил журналист, сдерживая ликование. Обычным людям, введенным в состояние гипнотического транса, задавали вопросы о будущем человечества, мол, что вы там видите? К исследованиям было привлечено огромное число добровольцев разного пола, возраста и социального положения. И выяснилось, что все они видят примерно одно и то же! Их впечатления, их «воспоминания о Будущем» потрясающим образом совпали. Но… Вечно в хорошее дело влезает это «но». Картины, описываемые спящими людьми, обладали одним серьезным ограничением: датировка начиналась не ранее середины двадцать второго века. До этого — черный провал, словно некая блокировка срабатывала в памяти всех без исключения подопытных. Вот такой парадокс.

Никакого парадокса, невесело посмеялся Жилов. Творцу скучны средства, Творца интересует только конечная цель…

Так какая у меня теперь цель! — спохватился он, вернув свои мысли к началу. Каков смысл? Смысл чего? Да всего! Боже упаси, только никакого пафоса, испугался он: это устройство, вживленное в мозг каждого писателя, вечно путает обертку с конфетой. Да выключите же пафос!

Жилов сунул голову в гостиную и посмотрел на дрыхнущего без задних ног агента Рэй. «Костюмчик не жмет?» — подмигнул он симпатичной лже-старушке. Рэй пришла в гости недавно, а до того — тихо сидела в своем купе. Она приобрела билет и погрузилась в «Экспресс-люкс», разумеется, отдельно от компаньона. Конспирация, бляха-муха. Но все же рискнула, не выдержала, перебралась в конце концов сюда, и тут же отключилась, не дождавшись кофе. Устала, девочка… Дружище Эммануэл, как выяснилось, решал своей конфиденциальной просьбой множество попутных задач, но пусть это останется на его пролетарской совести. Жилов выполнил просьбу, да только Рэй уже не была возлюбленной Эммануэла. И чтобы похитить ее, не понадобились десантники и психолучевые игрушки. Она сама вошла в «Экспресс-люкс», сама спряталась в этом купе…

Шпионский роман. «Роман» — в значении «любовная история», разумеется.

Так какое желание я загадал на самом деле, пристыдил себя пассажир. В придачу к тем масштабным сценам, где каждый человек грядущего получает свою порцию счастья — что за тень мелькнула на заднем плане? Не отрываясь, он смотрел на Рэй. Честно ли это? Творя чудо, совмещать личное с общественным — достойно ли это богоизбранного коммуниста? Может ли стать Смыслом обычное купе со спящей в нем женщиной?

Есть все-таки вещи, которые сильнее твоей воли — впервые Жилов узнал это. Он допил стаканчик кофе, седьмой по счету, и спросил непонятно кого: что дальше?

Сбежавшего из интерната маленького Балинского вернут из Космоса на Землю. Обычное дело. Куда еще бегут искатели приключений, не вышедшие из мальчишечьего возраста? Рэй будет заниматься сыном, никуда не денется, кукушка хренова. Пока дети воспитываются без родителей — не ждите Будущего, и никакая фантазия вам не поможет. А я… Никогда я не вернусь в эту страну, чтобы еще раз увидеть сына. У ребенка и без меня есть папа, которого он любит. Хватит ломать чужие жизни! Бежать, уносить ноги… Я подарил Леониду Анджеевичу божественную власть, не спросив его согласия; но как же это по человечески — передать власть от отца к сыну…

Я напишу новую книгу, сказал себе Жилов. Хочу! «ТРИНАДЦАТЫЙ КРУГ РАЯ»… Только без слова «тринадцатый», мы, космолазы, жутко суеверны, чего уж там. Знавал я одного системотехника, ставшего к старости писателем, который, нумеруя главы своего романа, опустил «Главу тринадцать» (после номера «двенадцать» у него стояло пугливое «четырнадцать»)… Тогда — «РАЙ БЕЗ БОГА»?.. Нет, не годится. Поди потом доказывай у каждого книжного прилавка, что рай без Бога не построишь… Или такой вариант: «ПРЕОДОЛЕНИЕ ГЛУПОСТИ». Приспособиться к окружающей тебя глупости — что может быть важнее для человека, потерявшего Смысл?

Нет более острого чувства, чем дописать в книге последнюю главу! Вот он — настоящий Смысл. Какой еще тебе нужен?

Себе ли пишешь, про себя ли читаешь — не все ли равно, язвительно изрек поэт Гончар, внезапно шагнувший с Холма прямо в купе. Ну, дописал ты в книге последнюю главу, и что дальше? Подаришь рукопись Стасу Скребутану, если разыщешь его?.. Опять этот проклятый вопрос: «Что дальше»! В самом деле, озабоченно подумал Жилов, где печатать будущую книгу? В «Слове», согласно устной договоренности — солидно, чисто и престижно. Но скучно. А то взять и отдать роман… концерну «Луч»! Да, грязно. Зато скандал, то есть — весело. Что выбрать культовому писателю?

Слесарек, например, не брезгует дружбой с «Лучом»…

Не о том забочусь, поморщился Жилов. Вопрос на самом деле ставится по-другому: смогу ли я описать прекрасный новый мир так, чтобы не стыдно было потом перед умными людьми? Ох, плохо, когда позоришься перед умными людьми… оттого и тянутся обиженные творцы в разнообразные Империи Комиксов. Подальше от умных людей, поближе ко всеобщему веселью. Чтобы превратить стыд в гордость. Но когда творец меняет Слово на «Масс-турбо» — не означает ли это, что чуть раньше публика сменила одного бога на другого?

Разберемся…

Издатели торжественно клянутся: «Вам всем понравится», они пишут в рекламах и на упаковках: «Сделано для всех»! А что в действительности? Каков истинный смысл этого «для всех»? Для всех — для большинства и только для большинства. С вытекающими отсюда издержками. Делаешь якобы для большинства, а думаешь об идиотах, подстраиваешься под идиотов — адаптируешь, бляха-муха. И в то же время сам успешно адаптируешься. При таком подходе и взять чужое вроде бы не зазорно. Без всяких «вроде бы». Украсть — не зазорно. Точка. Разве не так, бог с планеты Владилена? Взять у сильных Жизненную Силу, превратив людей в жмуриков, и распределить этот эликсир среди слабых — среди большинства. Взять у умных их мысли и переложить на язык идиотов — на язык большинства. Воистину божественная цель! Не так ли, бог с планеты Владилена?

Опять в купе входит человек с Холма — сует мне под нос какую-то бумажку.

«Простейший способ преодоления глупости — не раскрывать рта…»

Жилов вздрогнул, очнувшись.

Он заснул, сидя за откидным столиком, — уронил голову на локти и провалился во времени. Несколько секунд слабости. В голове была пустота, и вряд ли это была пустота мудрости. Во рту был гадкий вкус. Он попытался открутить назад те несколько мыслей, которые показались ему во сне такими смелыми и даже святотатственными, но лента рвалась и наматывалась на валики. И чего было огород городить, подумал тогда он. Писательский труд — масс-турбо в чистом виде, кто бы что ни говорил про таинство общения со Словом. И вообще. Беглец решает, где ему публиковать ненаписанную книгу — смешно…

Жутко болела рука, как раз в том месте, где были следы от спицы. Наверное, это означало, что поезд давно пересек границу. «Экспресс-люкс» все отдалялся, все отдалялся от созданной кем-то реальности: это означало конец иллюзиям.

— Зачем я возвращался? — невесело произнес Жилов.

Бежать…

Никак не получалось думать о счастье для всех. Не получалось думать даже о себе. О том, что вот обрел человек на старости лет сына, и тут же отказался от него — растяпа, глупец, эгоист. И будь оно все проклято, ведь теперь вообще ничего не приходило в голову, кроме жестоких слов старца:

«НЕ ВОЗВРАЩАЙТЕСЬ ТУДА, ГДЕ ВАМ БЫЛО ХОРОШО, ТЕПЕРЬ ТАМ ВСЕ ИНАЧЕ, А ЗНАЧИТ — НЕ ДЛЯ ВАС. НЕ ДОСТРАИВАЙТЕ ТОГО, ЧТО НАЧАЛИ ДРУГИЕ, ТАМ ЖИВЕТ ЧУЖАЯ ДУША, А ЗНАЧИТ УСПЕХ СНОВА УСКОЛЬЗНЕТ У ВАС ИЗ РУК».

Ленинград, 1961–2001 гг.

Примечания

1

Знакомое лицо (чешск.)

2

Извиняюсь (чешск.)

3

Вы понимаете по-испански? (исп.)

4

Забыть родной язык — это грех (исп.)

5

Девочка (исп.)

6

Срочный разговор, Макс (чешск.)

7

Весь внимание (искаж. чешск.)

8

Стихи Владимира Гончара.

9

Здесь и далее — стихи Владимира Гончара.

10

Святая простота (лат.)

11

Нужно три микролета. Пришлите их на крышу. Черт возьми! Без пилотов, конечно! (исп.)

12

Проклятье! Если сам Мигель не знает, как они нашли этот магазин… (исп.)

13

Малыш (исп.)

14

Сбой в нумерации глав произошел по воле автора.

15

Что случилось (чешск.)

16

Честное слово (чешск.)

17

Тормоза не работают, герой (чешск.)

18

Грязь (чешск.)

19

Здесь и далее — живая немецкая речь (без перев.)

20

Таким образом (исп.)

21

Да, сеньор (исп.)

22

Ни в коем случае (исп.)

23

Браво, браво, браво (исп.)

24

Поэтому (исп.)

25

Таким образом (исп.)

26

Милостивый государь (исп.)

27

Я пришел, чтобы помочь тебе (чешск.)

28

«Моя вина», — слова из исповедальной молитвы (лат.)

29

От яйца (лат.)

Content

Щёголев Александр Львиная охота

Борис Стругацкий о романе Щёголева

Из авторского предисловия к книге

Александр Щёголев ЛЬВИНАЯ ОХОТА

ЧАСТЬ I ЛУЧ СВЕТА

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

ЧАСТЬ II ЛУЧ ТЬМЫ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

ЭПИЛОГ

Примечания