Марина Дяченко-Ширшова, Сергей Дяченко

Зеленая карта

ПРОЛОГ

Был весенний вечер.

Энергичный красноватый Ленин смотрел на мир с постамента перед Бессарабским рынком; из года в год ему открывалась одна и та же, незаметно меняющаяся картина. Сейчас перед каменным человеком лежала площадь с милицейской будкой, желтый фасад с большими часами «Минолта» — центр большого города; потоком лилась толпа, и потоком шли машины, и таращила пустые глаза разрушенная поликлиника — из года в год так стояла в руинах, ее стыдливо прикрывали щитами, но никак не могли спрятать, и укоризненный взгляд несчастного здания беспокоил Ленина по ночам.

Перед другим фасадом, куда как более художественным — перед красным фасадом Университета — застыл в горькой думе Тарас Григорьевич Шевченко. Поэт раздумывал о будущем своей страны, а потому выражение лица его выдавало глубокую депрессию.

Князю Владимиру, поставленному лицом к Днепру, было куда как веселее. У его постамента играл уличный скрипач — играл всем знакомого, чуть сладковатого «Лебедя» Сен-Санса. Вокруг не было никого, кто мог бы опустить в пустой футляр денежный эквивалент своей к скрипачу благодарности, вокруг вообще никого не было, кроме молодой женщины в поношенной курточке, которая, стоя поодаль, хотела, но стеснялась подойти…

Князь Владимир слушал скрипку и смотрел на реку, на склоны, на Левый берег. А возможно, спал с открытыми глазами; возможно, ему приснилось, что он ученик восьмого класса и что ему задали домашнее сочинение на тему «За что я люблю свой город».

«За что я люблю свой город. Сочинение. План. Первое — Киев древний город со славной историей. Скукотища… Второе — Киев красивый город с зелеными насаждениями, парками, памятниками архитектуры, музеями… что там еще? Цирком. Зоопарком. Вот блин. Третье — мое любимое место в Киеве… Если напишу, что „Макдональдс“ возле речного вокзала — точно влепит трояк. Если напишу, что Республиканский стадион — тоже влепит… Напишу, что парк имени Шевченко. Значит, так, пункт третий, мое любимое место в Киеве — парк имени Шевченко…»

Тарас Григорьевич думал, сдвинув брови.

Где-то гудел стадион.

Неподалеку от Шевченко примостился на своей скамье каменный Грушевский, очень похожий на свой портрет с дензнака. Вокруг светились рекламные щиты и нарядные пункты обмена валют; если бы первый президент знал, какой сегодня курс доллара — пошатнулся бы на пьедестале.

Бронзовый кот, невесть зачем поставленный неподалеку от метро «Золотые ворота», принимал ласки от девочки лет четырех — девочка забралась на постамент и нежно гладила «железную кисю».

Гул стадиона накатывал и отступал, подобно прибою.

«За что я люблю свой город. Сочинение ученика восьмого „Б“ класса Шубина Евгения… Абзац. Киев — мой родной город. Ему уже больше полутора тысяч лет… Полу-тора… Или „полутара“? Напишу — почти две тысячи лет. От него не отвалится…»

Залитый светом стадион казался продолговатым блюдцем, до краев заполненным страстями.

У кромки поля гарцевал, захваченный игрой, мальчик лет тринадцати — сейчас, если мяч вылетит за кромку, он быстренько подаст любимому футболисту другой, запасной. И сразу же погонится за укатившимся — еще секунду назад этот мяч был центром внимания всего стадиона, всеобщим «предметом борьбы», и, когда мальчику выпадало счастье взять его в руки, ему казалось, что мяч теплый.

Мальчик гарцевал у края поля — но ему казалось, что это он бежит сейчас по траве. Что это он подкатывается, отбирая мяч, что это он несется в прорыв, что это он в падении бьет по воротам…

«Какой прессинг, — озабоченно бормотал комментатор. — Как прессингуют гости… Сборная Украины пока не производит впечатления… Чувствуется разница в подготовке игроков киевского „Динамо“ и игроков других клубов… Атака гостей! Опасно, как опасно… Шовковский успевает отбить мяч на угловой… Какое напряжение! Отборочный матч чемпионата мира… Внимание…»

Озабоченно хмурился Тарас Григорьевич — на этот раз, очевидно, его обеспокоил угловой.

«Наши перехватили инициативу… Яшкин… Контратака… Ребров с мячом! Пас Шевченко! Шевченко… выходит… обводит… проходит… Гол!!»

Ветер эмоций пронесся по вечернему городу.

«Шевченко» — сияла надпись на табло.

На поле футболисты, устроив кучу-малу, обнимали своего форварда. Сиял от счастья мальчик, подающий мячи, вопили трибуны… А Тарас Григорьевич Шевченко отвлекся наконец от тяжких дум — казалось, он приподнял насупленные брови и чуть повернул голову в сторону стадиона.

— Шевченко! — радовался комментатор. — Какой удар!

Вокруг стадиона лежал вечер, еще прохладный, но уже остро пахнущий весной. Очень темный, кое-где сдобренный фонарями, райский вечер для целой армии киевских влюбленных…

Впрочем, не весь Киев свихнулся на сегодняшнем матче. Скрипач на Владимирской горке опустил инструмент, и его единственная слушательница сочла возможным приблизиться:

— Добрый… вечер. Спасибо вам большое, я каждый раз прихожу вас слушать… и…

— Спасибо вам, — вежливо ответил музыкант. — Я вас запомнил.

— Вы знаете, я по профессии далека от музыки… Я врач. Но я иногда хожу в филармонию… мне есть с чем сравнивать…

Музыкант чуть смутился:

— Видите ли, то, что играется на улице… это не совсем серьезно.

— Да-да, я понимаю. Может быть, вы могли бы сыграть для меня… что-нибудь… что вы считаете серьезным?

Музыкант некоторое время колебался. Потом поднял скрипку, и каменный Владимир получил возможность прослушать «Вокализ» Рахманинова. И они внимали — каменный князь безучастно, зато женщина в курточке — завороженно.

«Абзац. Кроме того, Киев очень красивый город. Он расположен на живописных склонах Днепра… Хм. На живописном правобережье, на живописном Левом берегу… Река Днепр очень живописная… Надо зачеркнуть. Напишу „красивая“. Так. Символом Киева является ветка каштана, а это очень живописное… красивое… ну как сказать?! Хорошее… полезное дерево. Из плодов каштанов делают лекарства… Ну блин! Нет. Символом Киева является ветка каштана, каштаны красиво цветут на Крещатике… От блин.

Задолбался совсем. Заколебали».

* * *

Мальчик шел из школы; его щуплая узкоплечая фигура казалась еще более худосочной по контрасту с огромной спортивной сумкой, которую мальчик нес на боку. В такую сумку легко мог поместиться ее тринадцатилетний владелец; и сумка, и фирменная куртка на мальчишкиных плечах принадлежали футбольному клубу «Динамо» и вызывали внимательные, подчас завистливые взгляды окружающих пацанов.

Мальчик шел, глядя в землю прямо перед собой, и потому не мог видеть, что на почтительном расстоянии за ним следует прилично одетый мужчина лет сорока.

Мужчина оказался неважнецким сыщиком. Бабульки на скамеечке зыркали с откровенным подозрением, наблюдая, как доморощенный джеймс бонд пытается быть незаметным; мальчик тем временем свернул с асфальтовой дорожки, чтобы срезать дорогу к остановке, и через несколько шагов оказался перед глубокой, как скорбь, коричневой весенней лужей.

В луже тихо погибал раскисший кораблик из тетрадного листа.

Через воду был перекинут мост в виде нескольких мокрых досок; мальчик будто не видел его. Не останавливаясь и не раздумывая, так же размеренно, как шел до того по суше — шагнул в лужу.

Грязная вода залила его ноги по самые щиколотки; сделав еще несколько шагов, мальчик остановился. Переступив с ноги на ногу — в ботинках противно хлюпнуло — тупо уставился на кораблик.

Имело ли смысл выбираться на кладку из досок? Теперь никакого смысла не было. Ботинкам уже все равно. Так или примерно так подумал мальчик — и продолжил свой путь по воде, аки посуху.

Следивший за ним мужчина ускорил шаг. Почти побежал, больше не прячась.

Мальчишке повезло — от остановки как раз отходил троллейбус. Он успел втиснуться в заднюю дверь — какая-то тетка отпустила замечание в адрес его необъятной сумки…

Он оглянулся.

Ему показалось, что сквозь мутное заднее стекло он видит знакомую фигуру.

Впрочем, ему могло и померещиться.

* * *

Свет от уличного фонаря не давал заснуть, но встать и задвинуть шторы не хватало сил.

Чужая квартира пахла чужой жизнью. Немного нафталина. Призрак какой-то, давно выветрившейся парфюмерии. Пыль. Устоявшийся дух сигарет. Ну, и Малдер и Скалли, разумеется, тоже пахли.

Димин одноклассник Вовка, укативший на полгода в «страну швейцаров», Швейцарию, впустил друга детства пожить за совершенно символическую плату. Плюс уплата квартирных счетов, охрана от возможных грабителей (размечтался!) и кормежка Малдера и Скалли.

Перед сном Дима выпускал мышей погулять. Иногда развлечения ради сажал Скалли на пыльный глобус (очень старый, памятный еще по их с Вовкой школьным временам). Скалли осторожно перебирала миниатюрными розовыми лапами; отчего-то мышиный хвост, свешивающийся через всю Канаду аж на территорию Североамериканских Объединенных Штатов, доставлял Диме мрачное удовольствие.

Малдер и Скалли тоже были пришельцами в этой квартире. Вовкина соседка отдала их на время летнего отпуска — а вернувшись, «забыла» забрать. У Вовки мыши чуть не подохли с голоду — зато теперь, при Диме, отъелись и повеселели. Хотя Дима совсем не любил мышей, просто проклятое чувство ответственности, то самое, из-за которого и в школе, и в консерватории на него навешивали гору пионерско-комсомольских поручений, не допускало халатности ни в чем…

Фонарь-садист все светил и светил. Дима отвернулся к стене, плотнее закрыл глаза.

Сегодня (или уже вчера?) он видел Женьку. И не решился подойти. В первый раз в жизни не решился подойти к собственному сыну. Не захотел смотреть, как взгляд пацана становится холодным, откровенно неприязненным, как только в поле зрения Жени Шубина появляется некое раздражающее препятствие — собственный отец…

И Дима смалодушничал. Смотрел из-за кустов, как Женька удаляется в сторону троллейбусной остановки, и чем дольше и внимательнее Дима смотрел, тем сильнее ему казалось, что мальчишка идет неправильно. Слишком низко опустив голову… Слишком сгорбившись под тяжестью огромной «динамовской» сумки… Или померещилось, и сын просто устал после шести уроков, не выспался, поздно вернувшись с тренировки, да мало ли что, «тройку» схватил по алгебре?

Но когда Женька, не останавливаясь и не замечая препятствия, вляпался в ту чудовищную лужу — Дима не выдержал. Почти побежал, обгоняя ребят и девчонок с портфелями. И еще успел увидеть, как Женька влез в троллейбус, рассекая толпу своей гигантской сумкой.

Показалось ему или нет, что сын глянул на него через заднее мутное стекло? Что все эти жмурки-пряталки, обознатушки-перепрятушки были разоблачены и получили соответствующую оценку?

Воспоминание об этом взгляде преследовало его весь оставшийся день. Он автоматически отзанимался с пятью оболтусами, и, едва вернувшись в пустую, пропахшую чужими запахами квартиру, перезвонил на детскую динамовскую базу.

Ему сказали, что восемьдесят шестой на тренировке. Да, и Шубин тоже.

Перезванивать домой… (Да, он по-прежнему ловил себя на этом словечке, «домой». Странно, но ту, оставленную жизнь он по инерции продолжал считать своим домом.) Перезванивать домой Дима не стал. Боялся сухого, как июльский асфальт, Ольгиного «алло». Трус.

И теперь, когда триста раз пора бы заснуть, воспоминание о сгорбленной Женькиной спине не давало ему успокоиться. Муха невнятной тревоги, укусившая Диму во время малодушного подглядывания за сыном, в сумерках выросла до размеров если не слона, то хорошего крокодила.

Трус, трус…

Побоялся догнать. Побоялся перезвонить. А вдруг действительно что-то случилось? Вдруг сын ХОТЕЛ встретить его? Именно сегодня?

Очередная соломинка на спине двугорбого чувства вины.

Он понимает, что чувствует сейчас Женька. То же, что он, Дима, когда-то чувствовал по отношению к собственному отцу. Предатель. Алкоголик. Мама — в отличие от Ольги — никогда не настраивала маленького Диму против папы, но хватало недомолвок, переглядок, разговоров с соседками за фанерной стеночкой, когда Дима, как они думали, спал. Хватало фальшивого сочувствия, с которым эти соседки на следующее утро гладили Диму по голове; а через полгода отец умер, мама сразу вспомнила, каким он был честным, порядочным и талантливым, пока не сгубила его эта проклятая водка…

Теперь Женька.

Наверное, Женька тоже думает, что его папа алкоголик. Несколько раз сын действительно видел его пьяным — от этих воспоминаний у Димы стыдом закладывало уши… А Ольга добавила от себя. И про «нищету», и про «водку», и, вероятно, про многое другое…

Прохладная постель жгла. Тихо возились в клетке Малдер и Скалли.

Если мыши тебя достанут, полушутя-полусерьезно говорил Вовка, просто выпусти их во двор. Тут же полно котов, возражал Дима. Вот именно, говорил Вовка и радостно хохотал. Вот именно…

Наверное, он все-таки заснул. Иначе не вздрогнул бы так, не подскочил бы в холодном поту, подброшенный звуком дверного звонка. Звонок у Вовки был тот еще — играл четырнадцать мелодий, на этот раз пришла очередь «Неаполитанской песенки»: «Дарагая моя бапка, дай мне жареную рыпку, я за жареную рыпку попиликаю на скрипке»…

Сон отвалился, будто высохшая короста. На бегу натягивая халат, Дима выскочил в прихожую; звонок повторился, на этот раз песенкой крокодила Гены: «Пусть бегут неуклюже»…

Выключатель нашелся не сразу. Дверной глазок показал искаженное примитивной оптикой, но вполне узнаваемое Ольгино лицо.

«Предчувствия его не обманули…»

Диме на мгновение стало стыдно за свой линялый, весь в обвисших ниточках махровый халат.

— Что случилось?

Отодвинув его плечом, Ольга прошла в комнату. На какую-то секунду Диме представилось, что он стал героем мексиканского сериала и сейчас последуют поиски любовницы с последующим громким скандалом. Надо же, какая ерунда придет в голову среди ночи…

— Что с Женькой?!

— Включи свет…

Ольга мельком выглянула на балкон. Скользнула взглядом по развороченной постели; Дима поспешил накрыть белые потроха одеялом.

— Да в чем дело, в конце концов?!

Ольга посмотрела прямо ему в глаза; он увидел, что она не ложилась сегодня. И плохо спала вчера. И что она на грани истерики.

— Значит, он не у тебя?

Ответа не требовалось; Дима почувствовал, как немеет лицо.

Значит, не померещилось. Значит…

— Евгений Дмитриевич, — произнесла она раздельно и сухо, — изволили сбежать из дома. Причем в милиции мне предложили ждать, пока оне сами вернутся.

— Ты была в милиции?

— У меня оставалась призрачная надежда, что он у тебя… Но, конечно, к тебе он прийти не додумался.

Слово «конечно», в другом контексте безобидное, прошлось по Диминым нервам, как ржавая терка.

— Конечно, — подтвердил он сквозь зубы.

Ольга выудила из сумки сигарету, подчеркнуто спокойно закурила; огляделась, сбросила с кресла ворох газет, старых журналов, растрепанных нот, уселась прямо под Вовкиным любимым постером: лягушка, уже полупроглоченная цаплей, из последних сил душит свою убивицу… Подпись под постером гласила: «Никогда не сдавайся!»

— Что случилось? — услышал Дима свой до странности равнодушный голос.

— Он развернулся и ушел, — Ольга оглянулась в поисках чего-то, куда можно было бы стряхнуть пепел. Не нашла; вытащила из кармана пластиковую упаковку из-под какого-то лекарства, положила под язык две последние горошины, в опустевшей коробочке устроила пепельницу. — Сейчас я докурю… Возьмешь машину… И поедем его искать.

Спокойно, сказал себе Дима.

— Куда? Нет, подожди… Я спрашиваю — что у вас случилось?

— Поедем к одному его приятелю, — Ольга снова затянулась. — Из его команды. У него телефона нет, но адрес в записной книжке я нашла… Это частные дома на Эстонской… Всех, что с телефонами, я еще три часа назад обзвонила.

— Что это ты принимаешь? — с некоторым опозданием поинтересовался Дима.

— Неважно, — Ольга утопила окурок в импровизированной пепельнице, поднялась. — У тебя машина где?

— Машина на стоянке… Да подожди ты! Что значит «неважно»?!

— Нитроглицерин, — устало призналась Ольга. — Тебя это так интересует?

— Нет… То есть да… Я спрашиваю, что между вами… вы поссорились?

— Да, — Ольга шагнула к двери, давая понять, что разговор окончен. — Одевайся. Я обожду у подъезда.

* * *

Оказалось, что она очень надеялась на этот адрес. На этого Славика, полузащитника, «диспетчера», как уважительно называл его Жека. Она была уверена, что маленький мерзавец — ее сын — спрятался именно здесь. И уверяла себя, что совершенно не нервничает — только воображает сладостно, как отлупит, отхлещет по щекам эту дрянь. За весь этот вечер. За эту ночь. За то, что пришлось идти на поклон к Шубину…

Славик жил в частном секторе, то есть в такой себе деревне, уютно пристроившейся под боком у станции метро. Сперва Шубин петлял по темным улочкам, потом они долго трезвонили у калитки, вызывая пароксизмы ярости у беспородного, невероятных размеров пса, по случаю ночи спущенного с цепи. Потом приковылял с фонариком очень раздраженный, очень напуганный Славкин дедушка в полосатых пижамных штанах, трогательно выглядывающих из-под накинутого на плечи бушлата; оказалось, что никакого Жени Шубина он в глаза не видел, и внук его тоже…

В конце концов разбудили Славика. Он узнал Олю и, честно хлопая круглыми со сна глазами, сообщил, что видел Женю на тренировке. Нет, завтра тренировки нет, потому что завтра суббота, единственный на неделе выходной. А в воскресенье они играют с «Зенитом». Сбор у метро «Осокорки» в одиннадцать тридцать. Вот и все.

— По крайней мере в воскресенье он точно появится, — сказала Оля, когда калитку заперли и пса снова выпустили на пост. — Он пропустит что угодно, только не игру с «Зенитом».

Шубин молчал.

Оля вытащила последнюю сигарету третьей за сегодня пачки. Теперь, когда перспектива отхлестать сына по щекам отдалилась на неопределенное время, на место картинки возмездия стали наплывать совсем другие, куда как менее приятные фантазии.

Он ничего не знает, кроме своего футбола. Ему тринадцать лет, но он ничего не знает, кроме круглого мяча и таких же, как он, чокнутых пацанов. Дом, школа, футбол; его представления о прочем абстрактны и умозрительны. Мир для него — разросшаяся до чертиков динамовская база… Дурак, сопляк, ну куда он пойдет?!

— Успокойся, — сказал Шубин.

Оля подавила приступ раздражения:

— Я спокойна совершенно. Он взрослый мужик.

— Надо, наверное, ехать на вокзал? — неуверенно предположил Шубин. — Может быть, он решил… ну, там ночуют вообще-то…

— На вокзале милиция гоняет, — проговорила сквозь зубы Оля. И похолодела от собственных слов. «Заметут», изобьют без синяков, искалечат…

Ну не станут же они хватать ни в чем не повинного парня! На нем же куртка динамовская и фирменная сумка, видно, что не беспризорник…

Куртка хорошая, сумка заметная. Могут найтись… охотники… А так как Жека сам не отдаст — могут и по голове…

— Надо ехать домой, — сказала она хриплым, не своим голосом. — И позвонить… в больницы, что ли…

— В какие больницы?! — взвился Шубин. — Прекрати истерику! Еще скажи — в морг!

Оба замолчали.

«Частный сектор» тонул в темноте. Где-то в отдалении выла цепная собака.

* * *

Перед входом в зоопарк стоя спал металлический зубр. Поблескивали медью лев и львица, отполированные детскими седалищами… В славное дело полировки вложили свою лепту и Оля, и Жека, да и Шубин, наверное. Да найдется ли в городе хоть кто-то, не сидевший в детстве на этом самом льве?

Невозмутимый Щорс перед железнодорожными кассами указывал на звезды — всегда спокойный, монументально-величественный Щорс на столь же монументальной бронзовой лошади…

Они все-таки поехали на вокзал.

Чужая спешка, чужие проблемы вертелись шестеренками равнодушного механизма; едва переступив порог главного зала, Оля уже знала, что Жеку здесь не найти. Тем не менее она позволила Шубину пробежаться по залам, по переходам, по перронам — тот вернулся подавленный, запыхавшийся. В ответ на ее взгляд отвел глаза:

— Нет.

Ну, разумеется, нет, она и так знала… Сырой ветер перед рассветом бывает особенно промозглым. Хорошо хоть не мороз на улице, слава богу, не зима.

— Стоп. Останови здесь.

Она вышла, чтобы купить сигареты в ночном киоске. Шубин ждал ее в машине. Какой-то весь беспомощный, сгорбленный, жалкий; у Оли вдруг сжалось сердце: каким великаном казался этот человек пятнадцать лет назад! И как неистово ей хотелось завоевать его, покорить, красивого и талантливого, по которому сохли и которого добивались целые эскадроны девиц…

— Так, — она закурила снова, хотя ее мутило от сигарет. — Возвращаемся. Не удивлюсь, если этот лоботряс вернулся и ждет под дверью.

Она ни на йоту не верила в это. Сказано было для Шубина. Просто из христианского сострадания.

— Слышишь? Поехали!

Шубин не шелохнулся. Все так же смотрел перед собой; в давно не мытое ветровое стекло ударила капля дождя.

— Ты слишком много куришь, Оля. Успокойся.

Он еще ее успокаивает!

Дождь пошел смелее. Вымокнет, подумала Оля обреченно. Если у него нет крыши над головой… Хотя… лучше под дождем, чем… подвалы с бомжами, притоны, приюты, «обезьянники»…

— Деньги у него есть? — спросил Шубин.

Оля поняла, что не знает точно, есть ли у Жеки деньги и сколько. Он никогда не просил. То есть он просил, когда тренер собирал на аренду спортзала, на какую-нибудь поездку… Вот, она дала ему на бассейн. Позавчера. Если он не успел отдать деньги тренеру — у него может быть гривен пятьдесят…

Он мог сделать какую-нибудь глупость, подумала она в ужасе. Уехать на электричке. Снять проститутку… То есть нет, этого быть не может, это полный бред!

— Скажи мне, что случилось, — в который раз за эту ночь попросил Шубин. Ну точно дятел: долбит и долбит…

— Я сказала, — пробормотала она, превозмогая тошноту.

Шубин вздохнул:

— Хорошо… У него есть девочка?

— Нету, — отозвалась Оля после паузы. — Какая девочка, у него есть только этот дурацкий футбол…

— Может, секта или наркотики? Ты ничего не замечала?

Оля поморщилась. Ничего не сказала; дождь барабанил вовсю, машина стояла, но Шубин зачем-то включил «дворники». В потоках воды дробились, плыли огни фонарей — белые, желтые, оранжевые…

— Наркотики… — она хотела сказать «Тоже мне, папаша», но вовремя прикусила язык. — Когда ты его видел в последний раз?

Шубин долго молчал.

— Сегодня… То есть вчера.

Она вздрогнула.

— Вчера возле школы. После уроков.

— И что он сказал тебе?

Шубин пожал плечами:

— Мы не говорили… Ты же спросила, когда я его видел, а не когда разговаривал…

Оля промолчала.

— Ты знаешь, — пробормотал Шубин, — мне показалось, что он не в себе. Может быть, он… задолжал кому-то?

Оля снова поразилась, до чего слабо сидящий рядом мужчина представляет интересы и потребности собственного сына.

Они возмутительно похожи друг на друга. Только одному тринадцать, другому сорок с хвостиком. Оба одинаково беспомощны, когда заходит речь о серьезных вещах. Оба представляют жизнь по кино и книжкам. А Жека даже книжек не читает…

Ох, лучше бы объяснить все Шубину в другое время и в другой обстановке. Многое зависит от того, как он воспримет новость, сейчас не особенно удачный момент, но и оттягивать дальше нельзя — все, время пошло, секундомер запущен…

— Никому он не задолжал, не колется, клей не нюхает, девочек у него нет. А ушел он потому, что я ему врезала по морде.

Шубин посмотрел на нее, как похмельная сова. Такими же круглыми полоумными глазами.

— Да-да, — она нервно засмеялась. — Можешь не пялиться, это я зря, конечно, сделала, но очень уж он меня достал… Он упертый, как осел. Очень похожий на своего папу.

Шубин молчал, и это ее злило.

— Поехали, — она откинулась на спинку сиденья. — Поехали обратно.

Машина плыла сквозь дождь, будто батискаф. На площади Победы мигали желтым светофоры. Фонари отражались в зеркальном асфальте. И никого. Ни одной машины.

Выехали на проспект.

Оля любила эту дорогу, особенно вечером — когда красно-белые потоки огней сливаются в одну подвижную гирлянду. Но сейчас огней почти не было. Четыре часа утра… Темень. Дождь.

Ей показалось, что Шубин едет слишком осторожно и медленно. А потом, когда после ее раздраженной просьбы он поддал газу — наоборот, что слишком быстро, что для ночной скользкой улицы такая скорость неразумна…

Олина тайна была подобна горячему углю, спрятанному под одеждой. Не было больше сил — и необходимости — терпеть. Оле захотелось поразить Шубина прямо сейчас. Прервать полупрезрительное молчание, которое установилось в салоне после реплики про оплеуху.

— Дело в том, Шубин, — она вдохнула поглубже, так, что даже закружилась голова. — Дело в том, что мы едем в Америку. Я выиграла грин-карту в лотерею. И виза у нас уже почти в кармане.

Машина затормозила. Не удержавшись на скользкой трассе, развернулась юзом, едва не перевернулась; Оля успела крикнуть «Идиот!», прежде чем из-за дождя вынырнул полосатый светящийся жезл.

Менты? В половине пятого? В дождь?! Фантастика…

В глубине души Оля была даже рада. Потому что Шубин сейчас будет выяснять отношения не с ней, а с капитаном (или кто он там по званию?).

Протянув документы гаишнику, Шубин раз пять оглянулся на Олю. Мент о чем-то спросил, потом повторил громче, раздраженно:

— Ви щось пили?

— Hi, — Шубин снова оглянулся на Олю, для этого ему пришлось чуть наклониться.

— Що ви там дивитесь?!

— Он не пьяный, — Оля обворожительно улыбнулась. — Просто мы выиграли грин-карту и едем в Америку. — Я ему сказала — и вот…

Мент некоторое время смотрел на нее, пытаясь понять, не издеваются ли над ним. Блестящая от дождя накидка делала его похожим на малость обрюзгшего Робокопа.

— Подивимось…

Шубин покорно проследовал вслед за ментом к желтой машине — дышать в трубку. Оля вернулась на свое место и закусила губу.

Пожалуй, она не станет наказывать Женьку. Пожалуй, она даже простит ему эту идиотскую выходку. Только бы он поскорее объявился…

Она вспомнила последний выходной, который они провели вместе с сыном. Это было — господи! — в сентябре, больше чем полгода назад. Тогда они поехали в Гидропарк… Она не помнит, была то суббота или воскресенье. Воскресенье — вряд ли, потому что седьмой день недели — игровой день… Выходной во всех спортшколах — суббота… Кто-то еще шутил — как в Израиле… А у нее, Оли, субботы обычно заняты. А воскресенья заняты у Жеки…

А в Гидропарке было хорошо. Они играли в настольный теннис… Потом сидели в какой-то забегаловке… Она пыталась разговорить его. Но разговор сворачивал на футбол, все время на футбол, Жека совершенно разучился говорить о чем-либо другом…

Потом они нашли старую пристань…

Гидропарк.

Стадион.

Ее начало трясти.

Так, дрожа, она смотрела, как возвращаются мент и Шубин. У Шубина в руках документы — значит, отпускают… А мент почему-то сияет, как луна. Или Шубин хорошо ему «подмазал»?

— Щастить деяким, — и мент вдруг залихватски подмигнул. — Буває ж таке… Ну, з богом! Ремiнець тiльки пристiбнiть…

Оле показалось, что он собирался взять под козырек, но в последний момент здравый смысл пересилил.

— Под мостом развернешься, — сказала она тоном, не допускающим возражений. — Мы едем в Гидропарк.

* * *

Дождь прекратился. Светало — бледнели фонари, вода Днепра отражала морщинистое, серое небо, и цепь далеких огней казалась излишним, ненужным украшением.

Что такое грин-карта, Дима приблизительно знал. Эта штука давала зеленую улицу желающим жить и работать в Америке; правда, о том, что такие грин-карты разыгрываются в лотерею, Дима прежде не слышал.

— Ты пошутила? Насчет лотереи?

— Нет. Ежегодно разыгрывается пятьдесят пять тысяч виз. В порядке тимуровской помощи прочему миру. Всем, кто не Америка. Почему-то кроме Польши, Вьетнама и еще десятка стран… Я заполнила заявку… Выиграла первый пакет. Таких первых пакетов рассылают вдвое больше, чем виз. Потом надо быстро отправить еще три анкеты. Это гонка на скорость. Кто не успел, тот опоздал… Короче, я… мы с Симой успели. Сима мне это все помогала провернуть. Все. Выиграли. Вот так.

Ольга смотрела на дорогу и говорила отрывисто, будто вколачивая гвозди. Ни о какой шутке не могло быть и речи. Диме потребовались силы, чтобы преодолеть нарастающую панику.

Увозят! Женьку увозят!

Пусть он не общается с сыном. Пусть сын отгородился от него прозрачной стенкой плохо скрываемого презрения — но, по крайней мере, так он может видеть Женьку хоть каждый день. Благо вход в музыкальную школу находится в ста метрах от входа в общеобразовательную, где учится Женька… Где он, Дима, когда-то учился, а после него — Оля… Ольга, поправил он себя.

А теперь ее вечная истерическая готовность обернулась поступком. И каким… Что за чертово совпадение, что за несчастное везение… Выходит, миллионы людей играют с жирной Америкой в эту унизительную игру… Но надо же, чтобы именно Ольга выиграла…

Если это выигрыш.

…Мост Метро. Клепаная баба с воздетым в небо мечом.

Пологий левый берег.

Сосредоточиться.

Для выезда детей требуется согласие обоих родителей… кажется. Во всяком случае, в романе «Интердевочка» было именно так.

— Тебе нужен развод? — спросил он через силу.

Несколько минут в салоне царило молчание.

— Ты меня неправильно понял, — вероятно, Ольга многое прочитала по его лицу, во всяком случае голос ее звучал непривычно мягко. — Грин-карта на нас троих. То есть я могу вписать туда и Женьку, и тебя. Если захочешь… Сейчас направо.

— Ты точно знаешь? — спросил он хрипло.

— Совершенно точно. Это условие. Именно потому, что мы с тобой официально не в разводе…

— Я про другое. Ты точно знаешь, что направо?

— Да, — на этот раз в ее голосе было куда как меньше уверенности. — Знаешь, останови машину, я хочу тебе что-то сказать…

Дима притормозил, но выключать мотор не стал. Бледный фонарь над ветровым стеклом вдруг погас, как прогоревшая свечка.

— Женька… уперся. Из-за этого, прости господи, футбола. Уже почти взрослый парень, а ума нет… не соображает. Нам уже интервью назначено!

— Интервью? — переспросил Дима.

— Это собеседование с вице-консулом… Который, если все в порядке, визу дает… На интервью все документы надо… Медосмотр, справки из милиции, фотографии, все документы, с копиями, с переводами на английский, все ко дню собеседования должно быть готово! Остался месяц… Кто не успел — тот опоздал, и все усилия тогда к черту… А этот… этот…

И Ольга вдруг заплакала. Дима лет десять не видел, как она плачет. Ему стало неловко. Как бывает во сне, когда вдруг оказываешься посреди площади голый…

— Скотина такая, — говорила Ольга, давясь слезами. — Чего мне это стоило… А Симе… Если бы не Сима… Симку ты помнить должен, она теперь в Нью-Йорке… Работа уже ждет, понимаешь ты, работа, легальная, в Америке! По специальности! Ты не представляешь, что такое было эту работу получить… Квартиру уже присмотрели… А эта скотина мне нервы крутит! Футбол у него, «Динамо» у него, Лобановский у него, прости господи… Тут и так… как будто я вьючная лошадь, и на меня поставили пирамиду Хеопса…

Она затихла. Широким мужским движением вытерла слезы, с вызовом уставилась Диме в глаза:

— Ты… если хочешь, поезжай с нами. Там анкеты… я и за тебя заполнила. Мы тогда еще… Ну… Еще думали… Это было полгода назад… На всякий случай. Вдруг пригодится. Только ты мне помоги! В очередях стоять надо, у тебя время есть, а у меня нету. Переводы, копии, все это надо организовывать… И еще — Жека. Эту дурь из него… не знаю как. Выбить, или уговорить. Придумай. Ты отец — вот и придумай!

Она отвернулась. Отогнула клапан над ветровым стеклом, заглянула в зеркальце; помнит, подумал Дима. И уверена, что это я не снял это зеркало. И я действительно не снял…

Не глядя, он включил радио — и вздрогнул от звука банджо, весело и нагло затопившего салон.

* * *

Они нашли его.

Их сын стоял перед кирпичной стенкой, сосредоточенно колотя в нее мячом. На стенке были намалеваны размеченные ворота; в воротах стоял вратарь, тоже нарисованный, в белой футболке и черных шортах до колен, с младенчески-розовым полустертым лицом: Женька методично лупил вратарю по фейсу. От стены летели чешуйки облупившейся краски.

Вставало солнце.

Дима почувствовал, что ноги его больше не держат. Отошел и сел на обломок скамейки.

Женька уже заметил их. И, возможно, струхнул — его удары стали резче, сильнее; он по-прежнему целил вратарю в лицо, но все время промахивался.

Ольгиного лица Дима не видел. Она так и осталась стоять — не приближаясь к сыну, ничего не говоря.

Немая сцена длилась довольно долго; первым не выдержал Женька.

Отлетев от стены, мяч укатился в лопухи. Сын оглянулся; лицо было злое, но с явными следами слез. И губы обветрились и распухли.

— Чего вам надо?

Голос его выдал. Твердая корочка презрения лопнула, пропустив боль, обиду и страх.

Ольга развернулась и пошла туда, где осталась машина.

— Идем, — сказал Дима как можно спокойнее. — Пошли домой.

* * *

На Мосту Метро Диму посетило видение.

Будто вместо клепаной бабы над Днепром стоит, нахально воздев к небу факел, Статуя Свободы.

* * *

(…Я бегу сквозь чужие, опасные запахи. Справа дощатый забор — я чувствую… на расстоянии. Трава пахнет приятно… у меня нет времени, чтобы валяться в траве.

Я бегу.

В каждом дворе, — опасность, тупая, не острая, но я все равно вздрагиваю… Лай. Забор… Плоская крыша сарая… Мусорный бак — нет времени…

Бегу.)

* * *

Он был здесь впервые за полгода. Он очень соскучился за этим домом. И очень боялся переступить порог.

Как когда-то, вернувшись из армии, боялся увидеть маму — постаревшей.

Эта квартира была ЕГО. Он вырос здесь. Он спал и учил уроки в той комнате, где теперь спит и учит уроки Женька.

Он ревниво отмечал все изменения, произошедшие с того времени, когда он в последний раз переступал этот порог. Изменений было больше, чем он мог предположить: обои в передней переклеены, мебель переставлена и еще не прижилась на новых местах. Да и вряд ли приживется — раньше стол, шкафы и кресла стояли на естественных, годами выверенных позициях. А теперь их переставили просто затем, чтобы изменить обстановку.

Чтобы выветрить память о прошлой жизни. О нем, Диме, который здесь вырос…

Он пожалел, что вообще пришел сюда.

— Я пойду спать, — сказал Женька. — Мне в школу.

Это были первые его слова за весь последний час. До этого говорили Дима и Ольга — перебивая друг друга, поочередно, дуэтом.

Ольга вошла в комнату, не снимая ботинок. Обрушилась в кресло; сейчас ей, моложавой тридцатитрехлетней женщине, можно было дать все сорок пять. Дима даже испугался.

— Ты… — сквозь зубы сказал он, взяв сына за тощее плечо и с трудом удерживаясь, чтобы не сдавить сильнее. — Ты посмотри, до чего мать довел…

Глаза у Женьки были Ольгины — большие и серые. И холодные, как осень.

— Уж как ТЫ ее довел, мне за всю жизнь не довести.

Стряхнул враз ослабевшую отцову руку. Двинулся в спальню, но на пороге остановился. Обернулся к безучастно глядящей в окно Ольге:

— Все, ладно, убегать не буду. Договорились. Мир, дружба, жувачка.

Ольга молчала.

— А в Америку свою езжайте сами, если хотите, — сказал Женька куда менее уверенно.

— И поедем, — отозвалась Ольга, не оборачиваясь. — Мы с отцом поедем, а ты останешься здесь. В интернате или как хочешь.

Сын постоял еще — но Ольга так и не посмотрела на него. Женька ушел в спальню, очень аккуратно и очень плотно прикрыв за собой дверь.

* * *

В машине ей казалось — только доползти до квартиры, упасть хоть на коврик в прихожей и спать, спать, спать!

Теперь сна не было ни в одном глазу.

Жекины ботинки стояли у входной двери — два комка грязи. Оля взяла их, чтобы нести в ванную — они показались ей неподъемно тяжелыми; загадка скоро разъяснилась: вытаскивая стельки, она чуть не выронила себе на ноги две металлических пластинки — одну за другой.

— Бли-ин… Это что еще такое?

Ясно, что за два часа ботинки не высохнут, и Жеке придется идти в школу в кроссовках…

Шубин мешал ей. Мешал больше, чем неудобно стоящий шкаф; зря она пригласила бывшего мужа зайти в квартиру. Непонятно, что на нее нашло, что за благие намерения… Объяснить Шубину его задание она могла бы и на нейтральной территории.

И еще — ей было стыдно за ту истерику в машине. Развезло. Раскисла. Укатал ее этот маленький негодяй.

— Что ты стоишь на дороге? Сядь куда-нибудь, я сейчас кофе сварю…

Он сел на табуретку — но уместнее от этого не стал.

— Что ты расселся посреди кухни? Как я пройду?

Оле хотелось пересадить его куда-нибудь еще. А лучше — выставить в коридор. Сослаться на усталость и перенести встречу на завтра. А тут еще и брошенные бигуди валялись на стуле горкой каких-то доисторических костей…

Но Шубин нужен ей. Нет худа без добра — Женькин фортель естественным образом свел ее с бывшим мужем.

Собеседование — в Варшаве! — назначено на девятнадцатое мая. Осталось ровно тридцать девять дней, из которых нельзя терять ни одного. Предстоят очереди, очереди, беготня. Шубин возьмет на себя черновую часть работы… и еще квартира, будь она неладна. Квартиру придется оценивать и продавать, это ясно как божий день…

— У тебя кофе убежало, — сказал за ее спиной Шубин, и она с удивлением увидела, что размышляет, глядя в совершенно пустую джезву. Что белая плита стала коричневой, а горелка, залитая первоклассной «Арабикой», захлебывается и шипит.

— Убежал, — сказала Оля раздраженно. — Кофе — мужского рода. Убежал.

* * *

Он слушал монотонный Ольгин голос, разглядывая лист ватмана с нанесенной на него «сеткой» оставшихся до собеседования дней.

— У тебя как в новом паспорте написано — «Шубин» или «Шубiн»? А заграничный паспорт у тебя просрочен?! Немедленно продлевай! Да, еще сфотографироваться, вполоборота, чтобы левое ухо было полностью открыто и безо всяких украшений…

Дима механически потрогал собственное ухо. Какие, интересно, тут могут быть украшения…

— Говорят, что копии можно нотариально не заверять, — буднично продолжала Ольга, — но Сима советует все-таки заверить. Опять-таки переводы на английский — часть сама переведу, а часть Боря сделает за бутылку, я договорилась. Медосмотр стоит сто баксов, семьдесят за интервью, то есть собеседование с вице-консулом, еще тридцать — за визу. Может быть возня со справкой об отсутствии судимости… Копии сделаем сами на компьютере. Да, еще сфотографироваться… На квартиру приготовить документы, оценить на бирже, справку тоже скопировать и перевести… Маклера зовут Антонина Федоровна, она уже приводила двух покупателей смотреть квартиру… Пока просим двадцать тысяч, но, возможно, придется уступать, сейчас квартиры подешевели… Продавать будем сразу после девятнадцатого, как только получим визу…

— Квартиру? — механически спросил Дима. Сонная дымка лопнула, будто пробитый иголкой шарик.

Ольга вздохнула. Села напротив, вытирая полотенцем и без того сухие руки:

— С Симой договорено. Нас там ждут.

Дима смотрел на нее с таким ужасом, как будто ему предлагали продать собственный глаз.

— С квартирой так и так надо было бы что-то решать, — сказала Ольга мягко. — Ну… ты понимаешь.

Дима молчал.

Раньше он старался об этом не думать. О том, что будет, когда вернется из командировки Вовка, и ему, Диме, надо будет искать жилье. И что квартира, в которой он вырос, к которой привык, станет разменным товаром. И что обойтись без этого никак нельзя.

— Нам нужны деньги, — сказала Ольга жестче. — Оплатить интервью, медосмотр, билеты… Кстати, ищи покупателя на машину. Желательно поскорее, но не продешеви. И, кстати, сфотографироваться…

Дима молчал.

Оказывается, Ольга уже успела оценить квартиру.

Такая бешеная деятельность…

Если бы не этот Жекин финт — он узнал бы об их отъезде? Вообще — узнал бы?

Под его взглядом Ольга занервничала:

— Шубин… Я так и так собиралась тебе звонить. Если бы не этот Жекин финт — позвонила бы завтра или послезавтра. Понимаешь? Блин, сколько народу зубами выгрызают эту грин-карту, а ты смотришь на меня, как будто тебя мешком прибили!

Ольга поднялась, снова взялась за мытье плиты; плескалась вода в раковине.

— А если… — Дима запнулся.

Ольга обернулась от плиты. Медленно опустила выпачканные кофейной гущей руки:

— Шубин… Не надо, пожалуйста, усложнять. Ты поможешь мне здесь, я помогу тебе там. Все.

Дима узнал это «все». После такой точки в разговоре доказывать что-либо обычно бывало бесполезно.

Она уже все решила.

Триста раз решила. И не остановится на полпути. Кажется, именно это называется «целеустремленность».

Ему вдруг сделалось страшно.

— И ты не боишься…

— Боюсь, — Ольга снова вытерла руки, хотела закурить, но одумалась, отбросила сигарету. — Боюсь, что ЗДЕСЬ меня выкинут с работы и придется идти на базар торговать трусами. Боюсь, что Жека заболеет, а у меня не хватит бабок, чтобы его вылечить… Боюсь остаться старухой, больной и на тридцати гривнах пенсии… А ты не боишься?

— А там? — спросил Дима после паузы.

— ТАМ, — Ольга пощелкала зажигалкой, — там Симка, она уже все сделала. Мы договорились еще в прошлый мой приезд… Уже есть работа, квартиру снимем — легально… Через пару месяцев машину купим. А через пару лет вы мне оба — и ты и Жека — спасибо скажете. Так что не тормози, пожалуйста, Шубин…

Дима вдруг представил себе, как горят мосты над Днепром. Мост Метро, мост Патона, Пешеходный… Даже маленький парковый мостик возле стадиона «Динамо» — и тот горит, не оставляя дороги назад…

— Перепиши расписание приемных дней в нотариальной конторе. По поводу квартиры надо будет в ЖЭК, в ИТК, в опекунский совет… Опекунский — это когда на руках будет виза.

— Сжигаешь все мосты? — спросил Дима.

— Иначе нельзя. Надо решать. Надо делать. У нас есть возможность делать свою жизнь — и делать жизнь для Жеки… Если снова грохнет Чернобыль — какая цена будет этой квартире?

Дима опустил глаза. Давнее пугало. Жека родился в восемьдесят шестом — Дима помнит опустевший город, вереницы автобусов, увозящих детей, растерянную Олю с младенцем на руках… Они тогда уехали на целое лето и половину осени, снимали дом в селе где-то в Фастовской области, было ужасно трудно — без горячей воды, на чужом месте, без денег, и уж, конечно, без памперсов, о которых тогда они слыхом не слыхивали…

Оля (Ольга, поправил он себя) поняла, что попала в точку, и надавила чуть сильнее:

— Ты хочешь, чтобы твой сын жил в ЭТОЙ стране? Чтобы он получал двести гривен, как ты в своей школе? А по вечерам смотрел телевизор и пил водку?

Диме захотелось встать и уйти, но он пересилил себя. Ольга знала, что говорит. И знала, как подействуют эти слова на недавнего мужа.

— Я пробыла в Штатах месяц, — сказала Ольга после паузы. — Я знаю, о чем говорю… Жека выучит язык запросто, голова у него есть, не только ноги.

В последних словах был явный и нелестный намек на футбол.

— А я? — спросил Дима, и это была уступка. Он с ужасом понял, что смирился с неизбежностью поездки, и теперь прикидывает, как бы обойтись малой кровью.

— И ты выучишь, — жестко сказала Ольга. — Надо будет — выучишь. Самоучитель с кассетами я тебе прямо сейчас дам.

И она удалилась в комнату, где принялась рыться в ящике стола; Дима отхлебнул кофе, встал и подошел к двери, за которой спал Женька.

Спал? Или притворялся? Сам Дима Шубин столько раз лежал на этом диванчике под этой стеной и успешно прикидывался спящим, пока мама жаловалась соседке на алкоголика-мужа…

Он осторожно-осторожно приоткрыл дверь.

Женька спал — в этом не было никакого сомнения. Укатали Сивку крутые горки…

Сквозь задернутые шторы пробивалось утреннее солнце.

Стены комнаты в три слоя были увешаны футбольными плакатами — одних изображений «Динамо» Дима насчитал штук десять. Лучезарно улыбались лучшие футболисты мира; Дима узнал только Шукера, Гуллита и Пеле. На цветных, сделанных «мыльницей» фотографиях улыбался сам Женька в динамовской форме, то один, то в команде, то с каким-то кубком в руках…

Под кроватью затаился мяч — белый с черными отметинами, он обретался там, где у маленьких детей обычно стоит ночной горшок.

Дима осторожно прикрыл дверь.

— Вот, нашла, — сказала Ольга. — Вот блин-компот, было девять кассет, осталось две. Номер семь и номер пять…

На захламленном столе лежали дешевый плеер и две кассеты — одна с надписью «Любовь», вторая — «Свадьба, медицина, кладбище». Дима взял их в руки — не без любопытства.

— Значит, так, — Ольга вытащила откуда-то записную книжку. — Сегодня… нет, завтра у нас прием в милиции с одиннадцати утра, значит, к десяти надо приехать, занять очередь. Я тебе буду звонить на пейджер, как продвигается…

— У меня завтра ученики, — сказал Дима.

Ольга посмотрела на него с раздражением; он наблюдал, как она прямо-таки на глазах берет себя в руки. Она умела здорово владеть собой — когда возникала такая потребность.

— Шубин. Учеников перенесешь на другой день. Главное сейчас… Ну ты понял. Девятнадцатого мая у нас интервью в Варшаве. С вице-консулом. Это надо зарубить на носу. И тебе, и мне.

Они вернулись на кухню; допивая остывший кофе, Дима смотрел на разграфленный ватман.

День «икс», угрожающе разукрашенный красной тушью, казался пунцовой кляксой на белой простыне и рождал у Димы ассоциации, совершенно сейчас неуместные.

* * *

У подъезда на лавочке отдыхал дядя Боря. Рядом стоял линялый, видавший виды рюкзачок; тронь его — зазвенят пустые бутылки, сегодняшний Борин улов.

Разминуться с соседом не было никакой возможности. Пришлось поздороваться. И тут же отвести глаза — слишком проницательно смотрел пожилой переводчик с трех языков, а ныне алкаш, промышляющий сбором бутылок.

— Давненько тебя не видно, Димочка… Что, помирились?

Дима неопределенно мотнул головой.

* * *

В Исторический музей их повезли после третьего урока. Очень удобно — полетели география и физика.

Экскурсоводша рассказывала длинно и скучно; Женьку угнетала необходимость полчаса пялиться на одну и ту же витрину и не иметь возможности спокойно и вволю осмотреть остальные. Ему хотелось внимательнее рассмотреть диораму — древний город на холмах, голубая река с притоками, крепостные валы, храмы, слобода… Видны были даже крохотные фигурки людей. Ради диорамы Женька попытался понемногу отстать — но классная засекла его и загнала обратно в толпу, покорно топтавшуюся перед какой-то схемой.

— …город Ярослава. А здесь на схеме вы видите первое, еще примитивное футбольное поле, основанное по приказу самого князя. Сохранились протоколы нескольких матчей с варягами… Здесь, в витрине, вы можете увидеть окаменевший мяч того времени — он несколько тяжелее нынешних…

Женька оценил на глаз — да, наверное, тяжелее.

* * *

(…запах железа, отвратительно. Грохот… Я ложусь на землю, но земля дрожит тоже. Лезть на дерево не имеет смысла, я знаю… лежу, пока земля не успокаивается и этот железный…

Я бегу дальше. Трава пахнет плохо. Здесь все пахнет не так, как надо, но я должен бежать… Голод. Я устал.)

* * *

Она ворвалась в кабинет, не собираясь даже скрывать раздражения:

— Що трапилось? Якi проблеми?

— Ти вiздила в Верховну Раду? I де ж сюжет? — Валентин по обыкновению делал вид, будто свалился с луны.

— Там немає сюжету. Там немає новин, самi лише внутрипартiйнi чвари… Я не бачу, що з цього можна зробити.

Шеф вздохнул. Хорошо знакомым жестом ткнул пальцем в потолок:

— ТАМ хочуть. Обов'язково.

— Якщо так, — сказала Ольга почти весело, — якщо вам настiльки потрiбний цей сюжет — робiть його самi! Або дайте кому-небудь, щоб зробили… Давати це неподобство в новинах — повне проститутство, але якщо хочете — вирiшуйте самi…

Возможно, еще несколько дней назад она ничего бы подобного сказать не решилась. Но теперь испытывала острое удовольствие, наблюдая за реакцией шефа. Как он сперва чуть краснеет, потом играет желваками, потом закуривает…

Наконец, поднимает телефонную трубку:

— Таню? Зайди… — и через минуту, подошедшей журналистке: — Вiзьми в Олi касету i прес-релiз, подивись матерiал i змонтуй сюжет. I одразу покажешь менi…

Таня вспыхнула до корней волос, но ничего не сказала, Ольга молча удивлялась. Такого поворота событий, такой скорой капитуляции она не ожидала.

Валентин прошелся по комнате; повернул ключ в дверях. Ольга вопросительно на него воззрилась.

— Значит, проститутство? — шеф открыл маленький бар, вытащил початую бутылку коньяка и две крохотных рюмки. — А когда тебе хотелось поехать в Америку, ты ведь делала все, что угодно, правда?

Ольга пожала плечами:

— Нет, не все. Только то, что надо было делать, чтобы поехать в Америку.

— Ты молодец, — протянул шеф, разливая коньяк. — И как ты думаешь, у тебя есть перспектива… в нашей программе?

— Это угроза увольнения? — Ольга обворожительно улыбнулась. — За коньяком, при закрытых дверях?

— Ты сильно изменилась в последнее время, — признал Валентин.

— Все течет, все меняется, — Ольга улыбнулась еще обворожительнее.

— Тебе предложили другую работу? Кто?

Ольга прищурилась:

— Отвечать обязательно?

Шеф уселся, но не на свое место, а рядом с Ольгой; над глубоким креслом начальника висела круглая мишень с тремя торчащими из нее дротиками. Две шестерки и семерка, слабенько. Это когда же Валик в последний раз упражнялся?

— Когда кидаешь дротики, ты кого-то перед собой представляешь? Начальство? Сотрудников?

Он улыбнулся:

— Отвечать обязательно?

Ольга улыбнулась в ответ. Валентин внимательно посмотрел ей в глаза, поднял рюмку:

— Ну… за отсутствие в нашей жизни проститутства!

Тост был более чем двусмысленный. Ольга засмеялась:

— Зачем так сложно? Проще — за честное сотрудничество!

Валик усмехнулся в ответ. Как бы невзначай положил руку на Ольгино колено:

— Съездим в сауну? Сегодня? Расслабимся?

Она помедлила — может, чуть больше, чем следовало. Потом аккуратно убрала руку:

— Сегодня я не могу.

— Завтра?

— Не выйдет.

— В воскресенье?

— В воскресенье, — она прикрыла глаза, — я занята. У сына матч… Кстати, я хотела бы делать интервью с Лобановским.

Валик плеснул коньяка себе в рюмку, залпом выпил:

— Знаешь, Оля… Не знаю, кто и что тебе предложил, но мне его немножечко жаль, — фразу про Лобановского он будто бы пропустил мимо ушей.

— Не понял? — Ольга приподняла брови.

— И не надо, — шеф встал, раздраженно завинтил пробку на коньячной бутылке, убрал хозяйство обратно в бар.

— Но, может быть, в воскресенье, где-то с шести… если получится, — как ни в чем не бывало продолжала Ольга. — А насчет Лобановского есть классная концепция — футбол и искусство…

— Ты до него не доберешься, — прохладно сказал шеф. — Даже ты. Он сидит сейчас на базе в Конча-Заспе и никого не принимает. И я организовать не могу, уж извини.

Ольга рассмеялась.

* * *

Человеку постороннему трудно вообразить себе, до чего противен бывает звук самого благородного музыкального инструмента — скрипки, например. Человек непосторонний не обращает внимания. Привык. А кое-кому, вот как Диме например, нравилось слушать, как противный ученический звук понемногу облагораживается, приобретая право именоваться «музыкой»…

Но вот к надсадному пиликанью пейджера невозможно привыкнуть.

— Ирочка, повтори, пожалуйста, вот эти два этюда, я сейчас подойду… Мне надо к завучу зайти на пять минут…

Надо понимать, именно завуч общается со своими педагогами посредством пейджера. Какие новости в сфере народного образования!

Дима вышел из класса, неторопливо прошелся по коридору, от кабинета завуча резко свернул к входной двери; рысью пробежал под окнами, вскочил в машину, с третьего раза завелся, вырулил на дорогу.

Надо думать, Ирочка честно повторяет этюды. А может, тщательно расчесывается перед стеклянной дверцей шкафчика — сейчас это не важно.

В нотариальной конторе было душно и людно; Дима всей душой ненавидел атмосферу застарелой очереди. Когда любой человек априори враг — он может вписаться в кабинет нахально, против правил, в обход положенных трех часов ожидания…

В первый момент Диме показалось, что его очередь прошла, и волосы на его голове моментально встали дыбом; бог, однако, миловал — женщина по имени Наталья Петровна по-прежнему сидела в углу, читала газету «Факты» и смотрела на Диму с укоризной:

— Что вы так долго? Обещали — на пять минут…

— Так получилось, — стал оправдываться Дима. — А сколько перед нами осталось?

— Еще двое, — в голосе Натальи Петровны слышалась гордость, как будто столь скорое продвижение очереди было ее, Натальи Петровны, личной заслугой.

— Так я звоню жене… Она сейчас придет вместо меня.

Стыли руки на кнопках уличного таксофона.

Когда он вернулся — под конец урока — Ирочка делала вид, что все еще повторяет этюды.

Едва вошел следующий ученик, мальчик Женькиных лет, — пейджер закурлыкал снова.

* * *

Все бесконечные очереди слились в один крысиный хвост. ОВИР, нотариальная контора, милиция… Опять нотариальная контора… Опять милиция…

Дима сам себе казался сумасшедшей белкой в механическом колесе, у которого полетели предохранители. И потому белка обречена бегать, выпучив глаза, пока не сдохнет на бегу или пока не лопнет приводной ремень…

Иногда он забывал покормить Малдера и Скалли. И уж конечно не хватало времени выпустить их из клетки на прогулку; мыши затосковали. Дима решил про себя, что в первое же свободное воскресенье сходит на Птичий рынок и продаст их в хорошие руки.

Как обычно, когда времени нет, косяком пошли частные уроки. Да такие, от которых нельзя отказаться; в пятницу позвонил старый приятель, еще по оркестру, слезно просил выручить — по субботам он играет дуэт с каким-то скандинавским послом, который самодеятельный пианист, и завтра как раз суббота, а он, приятель, как раз не может, а разочаровывать посла совершенно невозможно, кроме того, десять баксов за полтора часа — это ведь тоже деньги, ты не находишь?

…Посол жил, как водится, на Печерске. Дима любил бродить здесь пешком, они когда-то и с Женькой тут гуляли, разглядывая затейливые фасады — «шоколадный домик», «дом с плачущей женщиной»… Сегодня Дима почти не смотрел по сторонам, а если и оглядывался, то только в поисках нужного адреса.

В последний раз сверившись с бумажкой, он вошел в подъезд огромного, с высоченными потолками дома; обитую кожей дверь открыла блондинка-Домработница.

В гостиной журчал фонтан и потрескивал дровами камин; Дима заинтересованно разглядывал потолки с лепниной, картины на стенах — до чрезвычайности абстрактные, зато очень большие.

В углу стоял белый рояль, похожий на дрессированного мамонта.

Дима достал из футляра инструмент, стал тихонечко его подстраивать — в эту секунду из соседней комнаты, из-за приоткрытой двери, явился молчаливый мраморный дог в шипастом ошейнике. Не то чтобы Дима боялся собак — собак он как раз любил; но ему не нравилось, когда собаки смотрят на него долгим оценивающим взглядом.

— Здравствуй, здравствуй, хорошая собака! — ласково сказал он, стараясь, по вычитанной где-то рекомендации, не смотреть догу прямо в глаза.

Дог молчал, не разделяя Диминой радости.

— Я тут по делу, — пояснил Дима. И добавил, раздосадованный тем, что приходится оправдываться, да еще перед псиной: — Знаешь что… Шел бы ты, а?

Дог стоял не шевелясь; Дима попытался продолжить свое занятие — но взгляд собаки мешал ему.

— Слушай, ты, собачка Баскервилей…

Дог сделал шаг вперед, приоткрыл зубы, сделавшись неприятно похожим на своего родича, столь опрометчиво упомянутого Димой.

— Ты, э-э-э…

Дог сделал следующий шаг.

Какая-то мысль болталась у Димы на краю сознания, какая-то вполне здравая мысль…

— Гуд дог, гуд дог! Гу-уд до-ог!

Собака насторожила уши — и вдруг завиляла мускулистым хвостом, да так энергично, что от ударов зашаталась и чуть не грохнулась на паркет огромная напольная ваза.

Выискивая в памяти обрывки английских реплик, Дима попытался построить следующую обращенную к собаке фразу — когда в комнате появился хозяин квартиры, рояля и собаки. Веселый, лощеный и очень разговорчивый. И говорил он по-английски, разумеется.

Теперь уже Дима оказался в роли мраморного дога, языка не знающего. Правда, в отличие от собаки он был обременен приличиями и хотел получить свои десять долларов — а потому слушал и кивал, кивал и слушал, несмотря на то что в эмоциональной речи посла ему были понятны только отдельные слова. «Музыка», «друг», «вечеринка», еще раз «музыка»…

По счастью, посол не требовал от Димы ни ответа, ни хотя бы адекватной реакции. Ему хватало того, что в ответ на его белозубую улыбку Дима улыбался тоже.

На рояле разложены были ноты; положив руки на клавиатуру, посол некоторое время медитировал с закрытыми глазами — Дима поднял смычок. Раз, два, три…

Все сипы и скрипы районной музыкальной школы были всего лишь прелюдией к партии ф-но под руками посла. Как говаривал когда-то Димин педагог по специальности — «неритмично, зато фальшиво».

Лицо посла прямо-таки светилось вдохновением, экстазом истинного творчества.

Мраморный дог слушал с видом знатока; звук пейджера заставил пса насторожиться. Чтобы заглушить предательское курлыканье, Дима заиграл втрое темпераментнее…

* * *

— …Не хочу! Я устал!

Из-под башни из «Лего» торчали детские ноги в ярких носках, ноги молотили по цветному, расписанному гномами паласу:

— Не хочу! Сперва давай в машинки!

— Давай пять ноток сыграем — и в машинки, — терпеливо повторял Дима, чувствуя, что в следующую секунду не удержится и приложится ладонью по упитанной, обтянутой дорогими джинсами попе.

Зачирикал пейджер. Дима стиснул зубы. «Как продвигается очередь?» — немо интересовался электронный тиран.

— Дмитрий Олегович, вы обещали в машинки! Обещали! А-а-а! Я устал!

— Хорошо, — сказал Дима, вытягивая нервы в звенящую, но еще прочную струну. — Один раз в машинки — а потом сыграем песенку про елочку…

Из-под «Лего» появилось круглощекое, перемазанное фломастерами лицо.

— Не хочу про елочку! Дайте мне ноты, я покажу, что я хочу!

Нет, Женька таким не был… И уж, конечно, у Женьки не было такого количества игрушек, и Женька не обращался с ними так по-варварски…

Прощаясь, Дима получил от няньки-гувернантки портрет очередного американского президента в зеленых тонах. Мужчина с купюры смотрел несмешливо, всепонимающе.

«А куда ты денешься, Дима?» — будто хотели сказать его тонкие сомкнутые губы.

* * *

…Ирочка скрипела гамму… И Юра, и Тоня, и Саша, которому в среду играть на академконцерте…

Трезвонил пейджер.

Дима шел по улице, покачиваясь, как сомнамбула. Уши его были залеплены наушниками плеера; вкрадчивый голос повторял и повторял английские фразы, а Дима смотрел, как беззвучно открываются губы прохожих. Как люди немо смеются, сидя на кромке фонтана, разговаривают, грызя мороженое, как бойко просит милостыню цыганчонок у метро…

Кассета номер семь. Свадьба, медицина, похороны. «У меня нарушения менструального цикла», — жаловался незнакомый мужчина. Он посещал последовательно стоматолога, кардиолога, гинеколога; кроме того, его бабушке надо было делать операцию. «Мне надо записаться к доктору немедленно, мне плохо! — жаловался он и получал в ответ вежливое: — А какая у вас страховка?» Наконец, закономерно попав на кладбище, он живо интересовался, во сколько обошлась родственникам столь пышная церемония и сколько стоит этот прекрасный гроб…

Прохожие косились на Диму. Слушая плеер, он смеялся как сумасшедший.

* * *

— Можна вас на хвилинку? — Оля улыбалась доброжелательно, искренне, несмотря на то, что это была сорок первая улыбка здесь, на этом перекрестке перед Золотыми Воротами. — Ви не могли б вiдповiсти на кiлька питань? Скажiть, що ви вважаєте обличчям нашего мiста? Що знають про нас у свiтi? Що згадують при словi «Киiв»?

— Чорнобиль, — сказала веселая краснощекая девушка, явно видевшая АЭС только на картинках.

— Отстаньте, — сказал высокий парень.

— «И быше три брата, — вдохновенно продекламировала пожилая женщина, по виду типичная учительница младших классов. — Кий, Щек и Хорив. И сидяши Кий на горе, где же ныне увоз Боричев»…

— Дякую, — оборвала ее Ольга.

— Киевское «Динамо»! — бодро предположил мужчина лет пятидесяти. — Футбол!

Стоящая рядом бабка скептически поджала губы:

— Хай iм грець… Бiгають по полю такi здоровi мужики! Краще б працювали, тодi б вiдразу страна вийшла з кризиса…

* * *

Женька увидел это интервью — уже по телевизору.

Ему привиделось футбольное поле, наполовину вскопанное. Игроки поддевали зеленый дерн лопатами; вдоль лунок шагал вратарь в перчатках и с оцинкованным ведром на сгибе локтя. Бросал в ямки наполовину проросшую картошку.

В строю своей группы — восемьдесят шестого года рождения — Женька стоял ближе к хвосту; тем не менее Олег Васильевич считал, что это дело поправимое. Он, Женька, свое еще наверстает…

Ноги у него короче — зато он бегает наравне с самыми высокими пацанами. А значит, когда ноги вытянутся — он их обгонит.

Сегодня тренировку смотрел незнакомый тренер, которого привел Олег Васильевич и который — Женька чувствовал — наблюдал прежде всего за ним, Женей Шубиным, а потом уже за прочими ребятами. Краем глаза Женька видел, как два тренера переговариваются; возможно, незнакомец присматривает игроков в юношескую сборную. Возможно, именно теперь Олег Васильевич говорит ему: «Если Шубину попадет мяч, то отобрать его можно только с помощью конной милиции…»

Под конец тренировки они разбились на две команды и сыграли мини-матч на малом поле. «Противники» были в синих нейлоновых майках поверх спортивных костюмов, их центральным нападающим был Витька, которого Олег Васильевич недавно взял из «Зенита». Взял, как поговаривали, затем, чтобы составить конкуренцию Женьке.

Под Витькой играл Славик, который отдает не пасы, а подарочки — только что бантика на них нет. А под Женькой играл новенький пацан, которому еще и форму-то не выдали. И который и будет, может быть, когда-нибудь играть… Когда-нибудь потом.

Женька понял, что его подставили, и злился все больше.

— Шубин, — кричал Олег Васильевич, — чего ты ждешь? За тебя кто-то сделает черновую работу? Отбирай мяч, отбирай!

Женька промазал раз и два; а потом споткнулся, с разгону приложился щекой о жесткую, едва покрытую весенней травкой площадку — и почему-то успокоился. Не дожидаясь, пока увалень-новичок отдаст ему пас, рванул на свою половину поля. Славик почуял неладное — но ничего сделать не смог; Женька отобрал у него мяч, паснул Вовке, а Вовка, умница, паснул в ответ. Раз, два, три…

В Жекиной жизни бывали минуты, когда мяч становился частью его тела. Ради этих звездных мгновений он отдал бы все кубки мира; играючи, он оторвался от преследования. Легко паснул новичку — и тот понял его, отправил мяч на ту самую точку, где быстрый Женька оказался в следующее мгновение!

Центральный защитник Валька, против которого сейчас предстояло играть, был выше Женьки на голову и раза в полтора тяжелее. И обожал силовые единоборства, каждый сезон пожиная урожай желтых карточек за грубую игру; он шел навстречу Женьке, как паровой каток, но Женька обыграл его так просто и непринужденно, что Валька нарушил строго установленные тренером правила — заругался в голос…

Женька бежал, и ему виделось поле, по которому он, центральный нападающий, победоносно ведет мяч. И конные милиционеры, окружившие его, ничего не могут сделать.

Удар! Гол!

Краем глаза он увидел, как улыбается Олег Васильевич, как он что-то говорит незнакомому тренеру и как тот согласно кивает головой.

Счастливый Женька попытался сдержать улыбку — но не смог. Из-за сетчатой ограды на него восторженно смотрели малыши — девяносто первый год, возвращавшийся как раз с тренировки.

А чуть подальше за железной сеткой стоял Женькин отец.

Улыбка сползла с лица — сама собой.

Что-то говорил Славик, но Женька не слышал его. Он видел, как отец подходит к Олегу Васильевичу, здоровается за руку. Что-то говорит, и улыбка у него заискивающая. Женька терпеть не может, когда люди вот так, заискивающе, улыбаются…

— Шубин, заснул? Пошли…

Он сделал вид, что вообще не заметил отца. И поспешил вслед за ребятами в раздевалку, туда, где на двери красуется красноречивая табличка — «Батькам вхiд суворо заборонений».

В раздевалке — облезлой, давно требующей хоть какого-нибудь ремонта — стоял застарелый запах пота, мокрой обуви, резины. Женька быстро ополоснулся в душе, стал одеваться, сперва торопливо, потом все медленнее и медленнее.

Торопить встречу не хотелось.

И колом в горле стояла догадка: рассказал! Отец все рассказал! Про грин-карту… Сейчас Олег Васильевич пожелает ему счастливого Диснейленда, пожмет руку и попросит вернуть форму — зачем она юному американцу?!

От одной этой мысли в Женькином животе разливалась противная, вяжущая слабость.

Если он рассказал, я его возненавижу, думал Женька, завязывая шнурки ботинок. Если он рассказал…

Там ведь был тот, другой тренер! Зачем-то Олег Васильевич привел его — именно сегодня! Посмотреть на Женьку, это же ясно, они верят в него, они видят для него перспективу… «Шубин — будет забивать»…

Ведь Шевченко когда-то тоже было тринадцать лет!

Женька закусил губу. Он был легок на слезы — и знал за собой этот грех.

Раздевалка опустела. Женька сидел, прижав к животу мяч. Смотрел в покрытый рваным линолеумом пол.

* * *

Все мальчишки давно переоделись — Женьки не было видно.

Дима ждал, покусывая травинку. Повернуться и уехать сейчас было глупо. Означало признать поражение. В конце концов, может быть, Женька и не заметил его…

Если бы не заметил — вышел бы вместе со всеми.

Дима смотрел, как пацаны прощаются — надолго, до завтра. Как несколько парней рассаживаются по великолепным машинам — юных футболистов ожидают два «Мерседеса» и джип. Как прочие, помахав рукой, отправляются к троллейбусной остановке пешком.

Шикарные авто отъехали, оставив Димин «жигуль» в одиночестве.

Да где же он, в конце концов?!

Будто почуяв скорый конец Диминого терпения, приоткрылась дверь. Вышли двое — маленький Женька и его огромная динамовская сумка.

— Эй, мистер Ребров!

В Диминой веселости была изрядная толика фальши. Сын посмотрел на него, как на чужого. Нехотя, чуть прихрамывая, подошел.

— Женька, ты чего? Нога болит?

— Ты сказал? — враждебно спросил сын.

— Что? — растерялся Дима.

— Ты сказал Олегу Васильевичу… про Америку?

— Нет, — Дима удивился, как такое могло прийти Женьке в голову. — Я поздоровался… и спросил, как у тебя дела.

Женька помолчал; лицо его чуть просветлело, но враждебность не исчезла до конца:

— Зачем приехал?

— Подвезти тебя, — терпеливо сказал Дима. — Я как раз был рядышком, и решил тебя подвезти.

Женька перевел взгляд с отца на «жигуль» и обратно.

— Тогда бы хоть машину помыл…

— Что?

— Машина грязная.

Дима смотрел на сына, пытаясь понять, издевается он, провоцирует — либо просто говорит первое, что пришло на ум.

— Помоем, — сказал он через силу. — Ну, садись…

— Обойдусь.

И, закинув на плечо свою огромную сумку, Женька пошел прочь по дороге — один. Всем своим видом показывая, что лучше ходить пешком, чем путешествовать в облепленной грязью развалюхе.

* * *

Наспех сделав математику, он поставил в видик кассету с лучшими голами столетия — то была его гордость, его коллекция. Уселся в кресло, положил на колени учебник истории; нажал на «Play».

…Его величество гол — квинтэссенция игры. Его величество гол — момент экстаза; гол — красота и поэтика любимой игры. Гол — мгновение, ради которого миллионы людей забывают о своих заботах, гол — это восторг и траур, в зависимости от того, чьи ворота поражены. Женька собирал голы по разным передачам, переписывал у ребят; тут были и старые голы в черно-белой записи, и новые, последние; в цвете, с повторами и рапидом… Из классики — великолепные голы «с ходу» короля футбола Пеле, потрясающие финты Гарринчи, заканчивающиеся отчаянием вратаря… А вот Бышовец с лету, через себя «ножницами» забивает в девятку в далекой Мексике — недаром ему там поставлен памятник за красоту игры… Тут были голы на разный вкус — и с пенальти, и с игры, забиваемые и головой, и ногами, и даже руками — знаменитый гол Марадоны, лукаво забитый сборной Англии при позорном недосмотре судьи — и, как говорил потом хитрющий виртуоз, то была «рука Господа»… Тут были немыслимые по траектории голы Шукера и Ривалдо на последнем чемпионате мира, и знаменитый недавний удар Шевченко на последних минутах — резаный со штрафного, нокаутировавший выигрывавшую сборную России и повергший ее болельщиков в состояние шока. Тут был и коварный, с центра поля, «парашют» Ачимовича на 84-й минуте, наказавший не успевшего вернуться в ворота Шовковского — гол, размазавший по стенке сборную Украины и лишивший ее возможности играть в Европейском первенстве…

Особенно красив гол со стандартного положения. Стандартное — это поединок команд, психологическая схватка; это спорт, цирк, балет, война…

Учебник что-то там талдычил про Запорожскую Сечь. В это время молодой Лобановский пробивал с углового знаменитый «сухой лист»… Черно-белая старая запись…

Ныли мышцы. Слипались глаза.

Женьке виделся Богдан Хмельницкий, отдающий пас казаку с оселедцем, в широченных шароварах, Шаровары разлетались на ветру, пряча в складках мяч; узкоглазый татарин в воротах широко раскрывал руки, прыгал — и пропускал, ревели трибуны, гол, гол…

Учебник истории соскользнул на пол.

Женька спал.

* * *

Он набивал мяч во дворе у стеночки и уже собирался домой, когда подошли соседи Игорь и Леха, один на два года старше Женьки, другой на три.

— Шуба, дай мяч поиграться с пацанами.

Один раз он уже давал им мяч. Через две недели получил, наконец, обратно — никуда не годный, черный, тряпку, а не мяч.

— Это не мой, — соврал он. — Мне его завтра надо отдать.

— Так слушай, мы до завтра вернем.

— Не мой это. Не могу.

И, подхватив мяч, заторопился домой.

Уже у подъезда услышал за спиной презрительное:

— Зазнался, бля… Динамовец…

* * *

(…Они… туда-сюда. Иногда все стихает, тогда я решаюсь перейти… но как только я выхожу на твердое, они появляются снова. От них идет ветер… Запахи… Бензин, резина… Они сигналят, увидев меня, я лежу, прижавшись к земле брюхом… Они задавят меня, как только я выйду из кустов… Я должен бежать туда, за дорогу… я должен бежать! Туда… Они перекрыли мне путь… Что мне делать?! Что делать?!)

* * *

В субботу класс повели в планетарий.

Здоровенная фиговина посреди зала называлась «скаймастером», то есть делателем неба; Женьке понравилось это слово. Чем-то похоже на «плеймейкер».

Симпатичная тетка недолго рассказывала про звезды, про созвездия, а потом предложила всем посмотреть рассвет.

Это было классно — темнота, звезды, такая музыка, потом край «неба» стал наливаться красным, светлеть, светлеть…

И вот из-за «горизонта» выкатился круглый красный мяч — такой яркий, что Женька даже зажмурился.

* * *

Украинка была не то чтобы противной, но, если не сдать ей вовремя сочинение — слетала с катушек.

Кроме Женьки, домашнее сочинение про «За что я люблю мой город» не сдали еще человек десять; они стояли за своими партами и слушали, понурив головы и молча соглашаясь с тем, что оценка им будет снижена на балл; Женькина парта была у окна, и это было очень удобно, потому что, слушая украинкины нотации, можно было украдкой смотреть на школьный стадион.

Красивейшие голы столетия.

На этот раз забивал Роналдо. Шоколадный и гологоловый, лицом совсем пацан, великий Роналдо забил головой — в прыжке; первоклашки, выведенные на физкультуру, смотрели, восторженно разинув рты.

Роналдо обернулся, Женька видел его глаза. Их взгляды встретились.

«Не надо ехать, парень. В ихней Америке и футбола-то нет, один соккер».

Женька вздрогнул.

* * *

… Он поспорил с Витькой — на пять долларов — что пронесет мяч, не роняя на землю, через весь подземный переход под Майданом Незалежности, через всю «трубу», и до самого фонтана!

И Женька пошел.

А народу было! Нищие на ступеньках… Торговки цветами. Люди у телефонных автоматов…

— Ты что делаешь это, шкет?!

— Хулиганье малое…

Группа поддержки бежала вокруг, создавая лишнюю суматоху.

Тяжелее всего пришлось на выходе из перехода. Женьку толкнули, он потерял равновесие, грохнулся на четвереньки, но все-таки успел поймать мяч на голову, и так, с мячом на голове, встал; кто-то зааплодировал. С мячом на голове Женька одолел последние ступеньки, дальше было легче…

Испуганно отшатнулись лошади для платного катания (они стояли у кромки фонтана под надзором каких-то девчонок).

— Е-е-ес! — вопили пацаны. Витька, хмуро улыбаясь, отсчитывал пять долларовых купюр…

Женька взял деньги в руки — и вдруг помрачнел. Несколько минут стоял, разглядывая изображение Капитолийского холма.

— Ты че, думаешь, фальшивые? — возмутился Витька. — Настоящие!

— Настоящие, — эхом отозвался Женька.

И твердым шагом направился к ближайшему обменному ларьку — купюры нес за уголок, будто дохлую крысу.

* * *

Почти год назад от Бори ушла жена. Ушла к неведомой зверушке, которая, по ее словам, была чуть ли не «новым русским», хотя Дима пребывал в уверенности, что это миф. Что за интерес мог возникнуть у «нового русского» ко вздорной, полненькой, не первой молодости Раисе?

Конечно, Рая преувеличила социальный статус своего «хахаля». Тем не менее хахалев дом где-то в Ирпене не был мифом; Рая вывезла грузовик всяческого добра — шмоток и мебели, ковров и посуды, и в ответ на вопросительные взгляды соседей приводила единственный железобетонный довод — «все равно пропьет»…

И была права. Все, что не влезло тогда в Раин грузовик, Боря пропил достаточно быстро.

Теперь его однокомнатная квартира походила на оставленный беженцами приют — голые стены, пыль и мусор, старый письменный стол, черно-белый телевизор шестидесятых годов, тахта в углу, такая ветхая, что ее и пропить-то невозможно — неликвидна…

В первом базовом состоянии Боря был умнейшим собеседником и светлейшей личностью. Во втором — спал, преклонив голову куда придется, хоть на подушку, хоть в салат. А промежуточных фаз у него практически не было — то трезв, трезв как стеклышко, потом — хоп! — пьян, пьян как свинья…

— Паспорта и дипломы я вам обоим перевел, вот ваши свидетельства о рождении, вот Жекино свидетельство, вот свидетельство о браке…

— Я принес справку из военкомата, — сказал Дима, разглядывая свое отражение в пыльном зеркале. В углу зеркала была скотчем прилеплена фотография распавшейся семьи — Боря, Рая, их взрослая дочка Ксюха и полосатый кот с белым пятном на груди — у Раи на коленях.

— Давай свою справку, — позвал из комнаты дядя Боря.

Он был мастером перевода — в свое время долго сотрудничал с журналом «Всесвiт», с какими-то издательствами; английским деловым он владел даже лучше Ольги — зная это, она передоверила переводы Боре, тем более что оплата осуществлялась «по бартеру» — за бутылку.

— Так, Шубiн, Дмитро Олегович, росiянин, тисяча дев'ятсот п'ятдесят восьмого року народження… вiдбував вiськовий обов'язок… Ну, Димка, хоть какая-то польза оттого, что ты тогда не послушался маму, не пошел в мединститут и угодил в армию… Соединенным Американским Штатам будет приятно принять на проживание такого отличника боевой и политической подготовки…

Дядя Боря говорил — и одновременно быстро-быстро переписывал на лист бумаги содержание справки — по-английски.

— Послезавтра будут справки про отсутствие судимости, — сказал Дима.

— Замечательно! — дядя Боря цокнул языком, как будто мысль о таких замечательных справках доставляла ему подлинное наслаждение. — Справка об отсутствии судимости — это же класс, не каждый может похвастаться… Сейчас-сейчас, подожди… А справка об отсутствии геморроя не нужна? А знаешь, что коты, например, в Штаты принимаются только кастрированные? Хорошо, что ты не кот… Правда, у меня знакомый купил справку у ветеринара за пять гривен… Они же на справку смотрят, а не на кота…

Дима постоял, переминаясь с ноги на ногу (в комнате был один только стул). Потом прошел на кухню, вытащил из сумки бутылку «Пшеничной» (ему было дважды стыдно — за то, что принес водку, и за то, что она такая дешевая, в захудалом киоске купленная и, наверное, паленая). По возможности беззвучно поставил бутылку на пустой, в темных шрамах, стол.

— Димочка, а ты со мной выпьешь? — тут же спросил из комнаты дядя Боря. Как будто у него была возможность видеть то, что происходит на кухне.

Дима замялся.

Именно его посиделки с Борей в свое время привели к тому, что Женька поверил в то, что его отец «пьянчуга».

В старших классах школы дядя Боря помогал Диме делать уроки по математике и физике. О французских переводах нечего и говорить (французский Боря знал хуже, но в рамки школьной программы вполне укладывался); в какой-то степени Боря, тогда молодой и относительно счастливый муж тети Раи, сделался для мальчика Димы эрзац-отцом…

— Спасибо, дядь Боря, я в другой раз, — он постарался, чтобы голос его звучал естественно и весело. — Труба зовет. Надо копию на компьютере…

— Так ведь Оли еще дома нет, — сказал дядя Боря после паузы. — Если у тебя ключи есть — это одно…

У Димы, конечно, не было ключей от собственного дома. Почему-то именно теперь это обстоятельство показалось ему очень унизительным.

Выйдя на площадку, он некоторое время трезвонил в такую знакомую дверь. И прислушивался, как отдавался звонок в пустой квартире.

— Она обещала к восьми, — сказал он, вернувшись. — До полдевятого подожду — и все.

— Ага, — сказал Боря.

Перевод справки из военкомата — косые каракули на желтом листе — лежал в прихожей под зеркалом. Рядом с оригиналом — неприятной серой бумаженцией. И почему-то вид этой безобидной, в общем-то, бумажки вогнал Диму в глухую тоску.

— Димка… Ты чего загрустил?

Дима отвел глаза. Сказал неожиданно для себя:

— Тогда надо закуски какой-нибудь… У меня есть пара яблок…

— Так в холодильнике возьми, — обрадовался Боря.

Холодильник был крохотный, непонятной породы, со сломанным замком — отчего дверцу приходилось всякий раз подвязывать резинкой. В холодильнике царил январь, среди снежного запустения лежал сверток с докторской колбасой, пачка плавленого сыра и две огромные луковицы.

Маясь вялыми угрызениями совести, Дима отыскал нож, дощечку, нарезал колбасу и раскромсал сыр.

Водка, против ожидания, оказалась не такой уж и скверной.

— На Первое мая хочу на рыбалку поехать, — сказал Боря. — Вот если бы кто-то еще с машиной нашелся, чтобы на Десну…

— Дядя Боря, — Дима развел руками. — Ничего не могу сказать. Обломался вот… не заводится, зараза. В воскресенье чинить будем… А до Первого мая еще дожить надо…

— Индивидуалист, — беззлобно усмехнулся Боря. — Тренируешься быть американцем? Не тренируйся, Димка, все равно у тебя ничего не выйдет…

Дима осторожно поставил свой опустевший стакан. Укусил луковицу, как яблоко; овощ оказался слишком горьким даже для своей луковой репутации. У Димы перехватило дыхание, но он мужественно жевал — и луковицу, и слова:

— Я… не хочу… ехать, дядь Боря, но я же не могу… не ехать. Я же без Женьки… И… Оля права, все-таки Женьке надо… в нормальную страну. А там, в Штатах, мы с Женькой наконец-то… ну, все переменится. И мы с Женькой…

— Не переменится, — Боря разлил по второй. — Все это иллюзии, Димочка, Америка никого не объединяет, Америка разъединяет. Особенно разные поколения. У всех своя жизнь, все живут сами по себе, и все счастливы своим особенным американским счастьем… Ну, поехали? За американскую мечту?

— Черт с ней, — сказал Дима с неподдельным отвращением.

— Есть такая история, — Боря смачно жевал бутерброд с докторской колбасой. — Вернее, научное предположение. Не так давно водолазы нашли на дне Атлантического океана затонувший корабль… который по описаниям идеально подходил под судно Америго Веспуччи. И который никогда не добирался до берегов Америки, которую якобы открыл… Так-то. Вот ты подумай, Дима, как человек с фантазией: если бы некие пришельцы захотели захватить Землю, как бы им сподручнее было поступить? Как у Уэллса? Треножниками?

— Не знаю, — сказал Дима.

— Вот-вот, — Боря улыбнулся. — Завоевание Земли уже заканчивается, Димочка. Ни Колумб, ни Веспуччи, ни первые поселенцы так и не добрались до американского берега… Их подменили в пути. Эти пришельцы создали ТАМ филиал своей цивилизации, и надо быть слепым, чтобы не видеть, как разительно она отличается от всего остального человечества! — Некоторое время Боря со значением смотрел Диме в глаза, потом подмигнул и расхохотался.

Дима бледно улыбнулся в ответ.

От водки кружилась голова. Он целый день был на ногах, целый день почти ничего не ел… Плохо, если Ольга увидит его в раскисшем состоянии.

Но если увидит Женька — случится катастрофа.

— Дядь Боря… Спасибо, я пойду, наверное. Документы Ольга заберет…

— Кстати, об Ольге, — Боря откинулся на спинку стула. — Вероятно, ей будет хорошо там… Вероятно, она действительно приспособится, найдет себя… Гм. Вот еще об открытии Америки Веспуччи. Один мой приятель, обучаясь в аспирантуре в Мичигане, вел группы студентов. При первой встрече он раздавал коротенький тест, по результатам которого пытался выяснить, с кем имеет дело… Вопросы были как специальные, так и «общие». На вопрос «Почему Америка называется Америка?», большинство студентов из года в год отвечало: «Потому что это страна свободы и открытых возможностей…» («Because this is the land of opportunity and freedom».) Так вот у них мозги устроены… Потому и грин-карту среди нас, калек, разыгрывают, по доброте душевной, чтобы помочь прочему человечеству, кривому и косному, увидеть лучик в темном царстве…

Дядя Боря засмеялся — в одиночестве.

— А Женька? — неожиданно для себя спросил Дима.

— Что Женька?

— Он… ему там будет хорошо?

— Не знаю. Я же там никогда не был, — сказал Боря неожиданно сухо.

Зависла пауза.

В паузе дядя Боря налил по третьей.

— Женька не хочет бросать свое «Динамо», — убито признался Дима. — Я там был, с тренером говорил… Знаешь, что он мне сказал? Что Женька, он вроде бы перспективный. Я и сам видел…

— За Женьку, — сказал дядя Боря.

Выпили.

— Я вот хочу понять, — проговорил Дима, жуя проклятущую луковицу. — Ведь эти современные подростки, они же спят и видят, как бы смотаться в Америку. Во всяком случае, мои ученики, у кого я спрашивал… Вот и Оля уверена, что для Женьки его «Динамо» — это вроде как игрушка. Я хочу понять, как мне с ним… о чем мне с ним говорить…

Дяди-Борины глаза влажно блеснули:

— Дима… Ты знаешь, что такое «сухой лист»? Это такой эксцентричный удар, когда мяч летит по непредсказуемой траектории, будто падающий с дерева сухой лист… Потому и название. Ты знаешь, футбол — самая древняя игра в мире, за тысячелетия своего существования она успела оформиться в философию… Округлый предмет в языческом ритуале символизировал солнце. И потом, пинание ногами вражеских черепов, как это ни прискорбно… Планета круглая, как мячик… И не она одна… Воистину, создавая наш мир, Бог играл не в кости, как предположил Эйнштейн, а в футбол! Футбол, Димочка, о-бъе-ди-няет, даже на уровне вселенной… Какое событие собирает одновременно больше всего зрителей Земли? Финал чемпионата мира! Четыре миллиарда! Футбол — это ноосфера по Вернадскому, интеллектуальная оболочка земли. Понимаешь?

Дима помолчал. Поводил пальцем по краю стакана:

— Дядь Боря, я пошел… Пора.

Сделал над собой усилие, поднялся с табуретки и побрел в коридор.

— Футбол объединяет, — напутствовал его дядя Боря, стоя в дверях. — Женька — правильный парень… Может, из него и вышел бы толк… Все, Димочка, заходи. Пока…

Дверь закрылась; почти одновременно внизу послышался Ольгин голос, что-то ответил Женька… Хлопнула дверь парадного…

Не успев толком ничего осознать, Дима взбежал по лестнице на третий этаж и затаился там, стараясь не дышать, чтобы запах алкоголя его не выдал.

— …Ну буквально отваливаются ноги, — говорила Ольга. — Жека, ты себе супа разогрей, а я ничего не хочу…

— А бутерброд с «Янтарем» будешь? — озабоченно спрашивал сын.

— А есть?

— Я купил.

— Тогда буду. А хлеба купил?

— Купил.

— Ой, класс… Знаешь, мне сегодня…

Дверь закрылась, оборвав Ольгину фразу.

Тихо, как разведчик — унизительно, как унизительно! — Дима спустился по лестнице и вышел через парадную дверь.

Он не чувствовал себя пьяным. Но Женька — Женька! — может учуять проклятый запах, и тогда еще труднее будет убедить его, что его отец не «пьянчуга»…

И еще — ему было очень грустно.

Потому что эти двое так тепло разговаривали друг с другом. Они вместе, они разделят сейчас по-братски хлеб и сыр «Янтарь» и вместе поужинают.

А он, Дима, отправится в общество Малдера и Скалли.

* * *

(…Собака!

Злоба. Острая, настоящая, возьмет… сзади. Настигает. Дерево, дерево мне!

Внизу. Пусть лает внизу. Люди, смеются… Пусть смеются. Ветки, железная крыша… Там. Вперед…)

* * *

Ко второму занятию Оксана уже знала ноты. К третьему — принесла скрипку.

Кто-то из Оксаниных знакомых когда-то играл, закончил музыкальную школу, а потом отложил инструмент за ненадобностью; Оксана выкупила его за бешеные, в соотношении с ее зарплатой, деньги.

Это была «дровеняка», гроб, а не скрипка, грубо и топорно изготовленная на какой-то еще советской фабрике. К этому-то горе-инструменту Оксана прикасалась так, как будто над ним всю жизнь трудился Страдивари.

С Оксаной было легко. Дима и не предполагал, что будет так просто — когда, скрепя сердце, соглашался на эти уроки…

Брать с нее по пять долларов он не мог — у нее вся зарплата, наверное, долларов двадцать. С самого начала они уговорились, что урок стоит пятнадцать гривен; в третью их встречу Дима попытался скостить сумму до десяти — но Оксана не согласилась.

Она приходила уставшая, придавленная какими-то своими заботами; с Димой она никогда не разговаривала ни о жизни, ни о своей работе — торопилась поскорее начать урок.

Взяв скрипку, она преображалась, как наркоман после дозы.

Она вытягивала звук за звуком; она с надеждой вслушивалась в свой робкий скрип. К пятому занятию она научилась играть «Мишка с куклой» — пока щипком. И вполне прилично водила смычком по открытым струнам; со слухом у нее было все в порядке — в отличие от подавляющего большинства прочих Диминых учеников.

В суматохе с ОВИРом и нотариусом ему несколько раз приходилось отменять Оксанины уроки; когда он впервые сказал ей по телефону, что сегодня не может с ней встретиться — ответом было такое убитое молчание, такое потерянное «как жаль», что в следующий раз он вертелся ужом и отменял Оксанины занятия только в самом крайнем случае — когда деваться было совсем уж некуда.

Он стал ловить себя на том, что вместо оговоренных сорока пяти минут его уроки с Оксаной растягиваются на час, полтора, два. Совершенно естественно и без напряжения; после занятий он усаживал ее пить чай, суетился на маленькой Вовкиной кухне, а Оксана застенчиво вытаскивала из сумки то пару яблок, то пачку печенья.

Она полюбила возиться с Малдером и Скалли, сажала их на глобус, позволяла бегать по своим плечам; так получилось, что поход на Птичий рынок совпал с разговором об отъезде.

Оксана пришла, как обычно, в десять; они позанимались — с удовольствием, часа полтора — а потом Дима вспомнил, что сегодня воскресенье и можно нести мышей на базар.

Продать, удивилась Оксана, зачем? Такие славные мыши… Все равно придется куда-то их девать, сказал Дима, ведь я через пару месяцев уезжаю. Уезжаете, вздрогнула Оксана, куда?!

В Америку, сказал Дима, уже понимая, что совершает ошибку. Наверное, это известие надо было придержать. Или сказать по телефону. Или вообще не говорить пока, мало ли еще могло случиться, может быть, Оксана сама охладела бы к этим урокам…

Она стояла — жалкая, бледная, будто пораженная громом.

Это не страшно, сказал Дима. Я договорюсь с хорошим педагогом, вы будете ходить к ней, это очень милая женщина…

Оксана молчала.

А пойдемте со мной на Птичий рынок, предложил Дима, как будто пытаясь искупить какую-то свою несуществующую вину. У вас есть время?

Оксана молча кивнула. Убрала в футляр свою скрипку; футляр был тот еще, наверное, Димин ровесник.

Дима чувствовал себя идиотом.

Из футляра вылетела упитанная желтенькая моль; Дима механически захлопал в ладоши, но насекомое не далось. Сгинуло где-то в недрах Вовкиной квартиры; а ему, Диме, что за забота. Пусть жрет остатки Вовкиных ковров, побитых многими поколениями прожорливых насекомых; ее детенышам не добраться до Диминого свитера — моль не летит через океан, если, конечно, не пронести ее с собой в самолет…

И почему-то именно от вида этой бледной бабочки ему стало тоскливо, прямо-таки тошно. Он был на грани того, чтобы, сказавшись на плохое самочувствие, отменить поездку на Птичий рынок…

Но было неудобно перед Оксаной.

…Клетку с мышами завернули в махровое полотенце.

Молча уселись в машину. «Жигуль» завелся с четвертого раза, Оксана даже спросила испуганно: что, не работает?

Машина тронулась; Оксана, прежде ни слова не упоминавшая о своей жизни, сама вдруг начал рассказывать.

Она работала участковым терапевтом — уже второй год после ординатуры. У нее большой участок… а когда болеют ее коллеги, то приходится работать и на два участка тоже. Полдня прием — полдня по вызовам… Очень трудно со стариками и старушками. Летом легче, чем зимой. Зимой грипп…

— А я чуть было не поступил в медицинский, — неожиданно сказал Дима.

— Да? — удивилась Оксана.

— Моя мама работала в мединституте. И она организовала мое поступление, то есть меня процентов на девяносто уже брали. Это было ясно еще до экзаменов…

Они остановились перед светофором.

— А почему… — начала Оксана.

Дима пожал плечами:

— Не захотел.

Мимо, по переходу, шли люди. Малыш лет пяти размахивал красным шариком с эмблемой «Макдональдса».

— А я вот именно в медицинский хотела, — призналась Оксана. — Поступила… на третий год. Три года ходила на экзамены, как дятел…

— Не жалеете?

Светофор переключился на зеленый свет.

— Нет, — сказала Оксана после паузы. — Не знаю…

Дима в последний момент удержался, чтобы не спросить, какая, у Оксаны зарплата.

Он и без того догадывался, какая.

— Оксана… если бы вам принесли на блюдечке эту самую грин-карту… вы бы поехали?

— Не знаю, — повторила она после паузы.

Возле Куреневского рынка толпились машины, он едва нашел место, где приклонить свой «жигуль». Оксана взяла свою скрипку — не захотела оставлять в машине; Дима взял клетку с Малдером и Скалли.

И они пошли.

— …Почем эти мыши?

— Двадцать гривен вместе с клеткой.

— Десять — но без клетки.

Дима кивнул; он удивился, что все случилось так просто и быстро. В конце концов, клетка кушать не просит, клетку можно кому-нибудь потом подарить…

Парень лет шестнадцати молча полез за деньгами. Расплатился; уверенно пересадил Малдера и Скалли из клетки в картонный ящик с дырками, канул в толпу.

— Всех мышей скупает, — сказала старушка, торгующая птичьим кормом.

— Что?

— Каждое воскресенье всех мышей скупает. Питон у него…

— Питон?!

Оксана смотрела беспомощно. Дима сунул ей клетку, велел стоять и не двигаться, кинулся в толпу вслед за парнем с картонной коробкой.

Успел уже отчаяться, прежде чем в толпе обозначилась памятная куртка.

— Слушай… — схватил парня за плечо. — Ты… Вот тебе твоя десятка, мышей отдай.

— Оборзел, дядя? — непочтительно поинтересовался подросток.

— На свои бабки! Мышей отдавай обратно!

— Они уже мои! Я их уже купил!

Дима готов был задушить его голыми руками — наверное, это было заметно невооруженным глазом; парень решил не связываться. Покрутил пальцем у виска. Поднял крышку ящика; у Димы потемнело в глазах. Мышей там было штук двадцать, всем было неуютно, все толкались…

— Ты своих не узнаешь, — сказал парень насмешливо. — Бери любых, дядя.

Дима выхватил Скалли — у нее была метка на ухе. С Малдером он сперва ошибся — ухватил другого самца, но сразу же обнаружил ошибку и исправился.

Мышиные лапы щекотали ладонь. Диме захотелось выкупить всех, предназначенных питону — он даже полез в карман за деньгами, но, кроме возвращенной парню десятки, там были только три двушки. И все.

Парень уже ушел; Дима вернулся к Оксане, пустил мышей обратно в клетку. Некоторое время они стояли молча, глядя в разные стороны; старушка с птичьим кормом косилась на Диму, как на сумасшедшего.

Дима не любил Птичий рынок. Не любил в детстве — тогда можно было сколько угодно канючить щенка, мама все равно не соглашалась и правильно делала. Не любил в юности — ему безумно жаль было всех этих котят, которым бабушки-продавщицы «для привлекательности» привязывали на шею нейлоновый бант…

В торговле с лотка котятами и щенками есть что-то от работорговли. Кафа, невольничий базар. Рыбы — вот идеальный товар, рыбам плевать, покупают их или продают. Или готовят на корм какой-нибудь аквариумной щуке. Рыбы — столь же разумны, как камни на дне аквариума или декоративные осколки амфор…

Хомяки немногим лучше. И мыши… Казалось бы, безмозглое существо, но продавать их на корм питону… Или, например, вот этому крикливому пацану…

Пацану было лет девять, Дима прекрасно помнил, что Женька в таком возрасте был уже вполне взрослый. Этот орал как младенец, ревел в голос, топал ногами — видимо, ему не купили щенка…

— Тарасик, идем тебе купим мышку. С мышкой нет никаких забот — с ней гулять не надо… Даже две мышки. Хочешь?

Тарасик заинтересовался. Перестал орать, но губки держал все еще в надутом положении.

— Они не кусаются? — поинтересовалась Тарасикина бабушка. — Их можно покупать ребенку?

Дима пробормотал нечто невразумительное. Тарасик ему не нравился.

— У вас есть справка от ветеринара, что животные здоровы? Что у них нет клещей, блох?

— Какой хво-ост, — сказал Тарасик, пытаясь просунуть палец сквозь прутья клетки. — Как в мультике…

Дима представил, как, наученный «Томом и Джерри», Тарасик станет раскручивать за хвост беднягу Скалли. И подвешивать Малдера на веревочке к люстре…

— Как же без блох? — сказал он добродушно. — Где вы видели мышей без блох?

— И клещи найдутся, — радостно подтвердила Оксана.

— Так… Тарасик, идем, лучше тебе рыбку купим… Идем-идем, вон аквариумы, видишь?

Протестующие вопли Тарасика утонули в толпе; Дима с Оксаной постояли еще немного, но покупателей не было. Зато подошел неприятного вида парень в кожаной куртке и спросил, уплачено ли за место…

— А давайте я их куплю, — сказала Оксана. — У меня как раз есть двадцать гривен…

— Ну что вы, — сказал Дима испуганно. — Какие деньги… А они вам действительно нравятся?

* * *

— …Просто миф. В Америке есть все, в том числе футбол.

Женька не раз видел его на экране телевизора — Сергей Полховский вел спортивные программы. Этот человек летал в одном самолете с киевскими динамовцами, этот человек был вхож к Лобановскому; Женька мог сколько угодно хмуриться и принимать независимый вид, но слова Полховского было очень трудно пропустить мимо ушей. Мама знала, что делала, когда организовывала эту встречу.

Дома, лежа на кровати при свете фонаря за окном, Женька смотрел в потолок и вспоминал сегодняшний разговор.

— В Америке есть все, — говорил журналист. — И футбол есть. Там богатейшие футбольные школы, футбольные общества, причем возглавляют их в основном наши эмигранты. Балтача, помнишь, был такой футболист? Поля там не чета нашим… не чета тем, что у вас на базе. Материальная база — что там говорить, нашим такое и не снилось. А вот техническая подготовка игроков… Техника у них, конечно, отстает. И ты с твоей техникой там сразу будешь лидер. Автоматически. У тебя будет колоссальная фора. Они за тебя передерутся… Здесь ты просто подаешь надежды, а там ты сразу сделаешь карьеру. Вот, посмотри…

Женька смотрел на разложенные на столе открытки. Почему-то не верилось, что в этих апартаментах, белоснежных душевых, раздевалках с кожаными диванами может вонять потом так, как воняет у них в спортшколе…

Поля — зеленые скатерти. Выходи и играй.

…Женька откинулся на подушку. Великие футболисты смотрели на него с плакатов и календарей.

— Не слушай, — сказал Пеле. — Я играл в Америке. Ничего там хорошего нет, можешь мне поверить.

Ухоженные ребята в яркой форме. Белые мячи на траве. Все улыбаются до ушей — наверное, так умеют улыбаться только очень счастливые люди…

— Поезжай, — сказал Шевченко. — Это сперва кажется, что на «Динамо» свет клином сошелся… А потом все рвутся куда-нибудь за бугор, можешь мне поверить, я знаю, о чем говорю… Мне в «Милане» нравится!

И только Валерий Васильевич Лобановский молчал.

* * *

Звук принтера — пытка после напряженного бестолкового дня. Дима испытал мгновенное облегчение, когда мерзкий аппарат вдруг заткнулся.

Правда, одновременно замолчало радио на кухне. И сделалось темным-темно, как будто уши и глаза разом заткнули ватой.

— Вот блин-компот, — сказала Ольга.

Диме не хотелось подниматься с кресла. Он зажмурился — ничего не изменилось; под веками тоже была темнота.

— Эй, ты где? — спросила Ольга.

— Все там же, — отозвался Дима, не открывая глаз.

— И в соседнем доме нету, — пробормотала Ольга. — Авария, опять… Блин, как некстати…

Дима открыл глаза; внешняя темнота стала чуть менее темной. Обозначились углы мебели, спинки кресел, прямоугольник двери, ведущей в коридор.

— Где-то здесь была свечка, — бормотала Ольга. — Вот черт, где зажигалка…

Единственный слабый огонек подсветил ее лицо снизу.

— Ты переставила кресла? — спросил Дима.

Она не сразу поняла:

— Что? А, кресла… Сейчас я позвоню в «Киевэнерго».

И она ушла звонить на кухню.

Дима снова закрыл глаза; он ужасно, запредельно устал. Наверное, он даже заснул на секунду — потому что когда он открыл глаза, свечек было уже две. Вторую держала Ольга.

— Занято, — сообщила она. — В «Киевэнерго» занято, в ЖЭКе не отвечают… Хочешь есть?

— Есть?

— Я проголодалась. Ты — как хочешь.

— Который час? — Дима потер лицо.

— Не знаю… Где-то полдвенадцатого. Еще рано…

На серванте под стеклом стоял Женькин паровозик от железной дороги. Как стоял, так и стоит. Уже лет пять — с тех пор как, занявшись футболом, Женька забросил игрушки…

Дима глубоко вздохнул. Живя в этой квартире, он не ощущал ее запаха. Теперь, став чужим — ощущает. Запах дома.

В свете желтого огонька он стал разглядывать фотографии на серванте. Раньше их было куда больше; сейчас остались только Женькины — в младенчестве и теперь. И еще Ольгина — институтская, выпускная. Исчезли те, где Дима с Ольгой засняты были вместе. Свадебная, например. Только одна осталась — старая, желтая, глубоких советских времен. Первый звонок. Десятиклассник Дима несет на плечах первоклашку Олю…

— Бутерброды, — сказала Ольга. — И банка маслин. И полбутылки вина… Живем.

…Был даже фильм такой, любительский. Отчего был — есть, если поискать… Если пленка не осыпалась. Десятиклассник Дима Шубин с первоклашкой, своей соседкой Оленькой, на плечах… Идет осторожно, прежде ему не приходилось носить на плечах маленьких девочек, зато Оленька облюбовала его плечи уверенно и уютно, ей очень нравится плыть вот так над толпой, в центре общего внимания, и, довольная, она звонит что есть силы в медный колокольчик…

Маслины были черные, блестящие и одинаковые, и почему-то напоминали о первомайской демонстрации. Есть не хотелось.

— Ешь. Хочешь вина?

Она разлила «Монастырскую избу» в две чайных чашки. Он выпил, не почувствовав вкуса. И послушно стал жевать.

Во всем доме было тихо. В мире было тихо. Из комнаты сына не доносилось ни звука.

— Знаешь, — Ольга закурила, — мне даже не верится, что все это закончится.

Она явно ждала ответа, и потому он отозвался:

— Мне тоже не верится. Мне эти очереди уже снятся.

— Я не про это. Когда мы переедем и устроимся…

Дима вздохнул. О переезде думалось плохо. Вообще не думалось. Наверное, из чувства самосохранения.

— И ты устроишься, — сказала Ольга. — Ты же талантливый человек!

Он поморщился. «Талантливый» звучало в ее устах как упрек. «Ты талантливый человек, так почему ты не смог, не стал, не попытался…»

Он продолжал жевать — через силу; Ольга тоже жевала. Когда занят рот — молчание проще оправдать…

Потом бутерброд закончился. И не было никакого желания надкусывать следующий; Дима перевел взгляд на фотографию десятиклассника с малышкой на плечах.

Малышка радовалась жизни.

Бантики, белые бантики, море детских голов, родители с фотоаппаратами «Смена», песенка «Чему учат в школе» и вереница учеников, втягивающаяся в распахнутые двери…

— Мне иногда хочется туда, — шепотом сказал Дима.

Он покривил душой. В последнее время ему ВСЕГДА хотелось вернуться. В сорок лет он начал жить воспоминаниями. Что это, преждевременная старость?

— Куда тебе хочется? — чуть насмешливо спросила Ольга. — В Штаты?

— Нет, — Дима кивнул на фотографию. — Не в Штаты… Вернее даже, не туда, а в тогда.

— Ностальгия? — На этот раз насмешка в ее голосе и не думала прятаться.

По столбику свечки скатывались прозрачные капли; Скапывали на майонезную баночку.

— Просто мне кажется, — сказал Дима, будто оправдываясь, — что тогда было хорошо.

— А теперь плохо?

Я кажусь ей смешным, подумал Дима. Я кажусь ей нытиком, который сидит посреди цветущего луга и плачет по своему потерянному болоту… Даже нет. Я кажусь ей слепым посреди супермаркета. Когда вокруг полным-полно ярких этикеток, а я бормочу что-то про опустевшие полки…

Кто-то прошел под окном. Тишина; далекие пьяные голоса. Снова тихо.

Ольга допила свою чашку до дна; долила остатки вина из бутылки:

— Как у тебя в школе?

— Нормально. Никто не хочет учить детей музыке, все хотят учить детей каратэ или, на худой конец, английскому…

— Кстати, как твой английский?

— Ничего. Учу, — Дима вздохнул.

— Учи…

— А как у Женьки? — спросил Дима после паузы. — Я имею в виду, в школе?

— Тройки, — Оля пожала плечами. — Ничего не читает, ничего ему не интересно, только мяч гонять.

— Ну, он устает, наверное…

— Устает… Но это, может, и к лучшему. Во всяком случае, у него нет времени на ерунду… Знаешь, какие сейчас пацаны. Тут выйти во двор вечером бывает страшно. Шпана… Мат-перемат, шприцы потом валяются, презервативы, бутылки… Страшно за Жеку. Он же не в безвоздушном пространстве живет… А что у них в школе делается… Нет, у Жеки еще класс хороший, там у них классный руководитель — математик, мужчина, мужчина в школе — это теперь такая редкость… Да ты сам знаешь…

Дима сдержался, чтобы не поморщиться. Нет, она не хотела уязвить его. Она прекрасно знала, что в их музыкальной школе он единственный мужчина.

Потому что профессия — женская. Прибежище неудачников…

— Да… — Ольгины щеки порозовели, вино понемножку делало свое дело. — Видишь ли, Дима… Ты ведь хороший мужик, ты… я понимаю. Я отдаю себе отчет, что тогда… что ты, в общем-то… Я тоже в чем-то была неправа. Я понимаю.

Дима зачерпнул ложкой маслины. Положил в рот, стал жевать; до него как-то не сразу дошло, что Ольга назвала его по имени. Впервые за полгода.

— Видишь ли… Я хочу, чтобы и Женьке было хорошо… чтобы у него было будущее. И чтобы тебе было хорошо. Потому что я все-таки… я к тебе… хорошо отношусь, что бы я там ни говорила… Да, я сказала немножечко лишнего.

— И Женьке? — не удержался Дима.

Ольга сделала круглые глаза:

— Да ты что! Женьке — никогда! Клянусь! У мальчика должен быть отец, это как дважды два…

Дима отвел глаза. Снова сделалось тихо.

— А как у тебя на работе? — спросил Дима, чтобы хоть как-то избыть неловкость.

Ольга прожевала маслину. Сказала, глядя мимо Димы, в темноту за окном:

— Как мне это все надоело, Шубин. Осточертело. Я вкалываю, как лошадь… С утра до ночи. Выезжаю на политические разборки, на дутые презентации… то заседание горсовета, то гомики, то опрос на улице, то какое-то сборище коммунальных работников, то эта… трансплантация органов — репортаж из операционной… Всем все надо. А когда я делаю что-то по-настоящему классное, интересное… мне говорят, что это уж точно не надо никому. Что этого никто не будет смотреть. Что это «искусство ради искусства», бесконфликтно, без экшена, без драйва, еще без чего-то… Мне все это о-сто-чер-те-ло, — сказала она по слогам.

— Ты же всегда любила свою работу, — пробормотал Дима.

— И сейчас люблю, — Ольга сухо усмехнулась. — Сквозь слезы… странною любовью.

— А… ТАМ? — рискнул спросить Дима. — Там, если ты и устроишься…

— Уже устроилась, Шубин…

— Да… ты думаешь, там будет по-другому, и тебе дадут делать то, что ты хочешь? А не то, что хотят все эти… которые будут сидеть перед ящиком?

Ольга хрустнула пальцами, разминая суставы кистей:

— А там есть все, Шубин. Каналы для сытых, каналы для эстетов. Еще посмотрим…

Они помолчали. Свечи горели ровно, торжественно, будто в церкви. Впрочем, как раз в церкви Дима не был достаточно давно.

— У меня недавно сюжет убили, — сказала Ольга глухо. — Замечательный был сюжет… студенты кинофака в воскресенье на Андреевском устроили такую, как это сейчас говорят, инсталляцию… Очередные поминки по украинскому кино, но это было, по крайней мере, талантливо! Все, приняли, пошла программа… смотрю — нет моего сюжета! Оказывается, времени не хватило. На то, чтобы во всех видах показать скандал с какой-то девчушкой-попсушкой, времени как раз хватило…

Снова молчание.

— Шубин… — говорила Ольга оттуда, из внешнего мира. — Я понимаю… Если бы ты тогда послушал этого Лукова… Лукового… Он ведь наверняка говорил тебе, что бросать оркестр — глупость. Что… Слушай… Я была молодая, глупая… многого не понимала…

Ольга вдруг замолчала. Взяла свечу, подошла к двери в Женькину комнату; Дима видел, как мягко ступают ее ноги в серых махровых носках.

У нее всегда был маленький размер обуви. Тридцать пять. Золушкина ножка…

Ольга приоткрыла дверь в Женькину комнату. Тихонько закрыла опять. Вернулась:

— Этот Луков… точно говорил тебе, что ребенком должна заниматься мать. Я уверена. Наверное, не он один говорил. А ты не послушал…

Черный шарик маслины соскользнул с Диминой вилки, прыгнул на пол и укатился в темноту. Дима молча полез за ним.

— Оставь, я завтра подберу…

— А вдруг кто-то наступит? — спросил Дима из-под стола. — Будет пятно на ковре…

Судьба ковра не волновала его нисколечко. Ему хотелось малодушно спрятаться от этого разговора. От этого «вечера воспоминаний».

— …Тогда мне казалось, что это правильно, нормально… Я не знаю, как ты теперь все это… на все это… Может быть, ты раскаиваешься… так я хочу тебе сказать, что я понимаю. И… ценю, что ли… Вот если бы я пошла учиться на заочное, да, так все тогда делали… или вообще никуда не поступала, дождалась, пока Жека подрастет… Кстати, он страшно вырос в последнее время, — с переменой темы изменился и ожил тусклый Ольгин голос. — Ты знаешь, у него нога выросла сразу на два размера, всю обувь можно выкинуть, абсолютно всю… Никаких денег не напасешься. Хорошо хоть в «Динамо» им форму дают, бутсы знаешь как смешно называются? «Копачки»… Нет, ты не думай, что я тебя деньгами попрекаю. Деньги, они… Я просто хочу сказать, что прекрасно понимаю, что, в принципе, должна быть тебе благодарна. Я действительно… Да где же свет, черт побери?!

— Цибулько, — сказал Дима из-под стола.

— Что?

— Его фамилия не Луков, а Цибулько. Дай мне Женькин паровоз…

— Что?!

— Паровоз, на тумбочке стоит…

Она все равно не понимала, и ему пришлось выползти из-под стола. Взять с серванта будильник (рука сама помнила, как открывается блок питания). Вытряхнуть две батарейки, вставить в Женькин паровоз.

— Значит, Цибулько… — эхом повторила Ольга. Перевела дыхание: — Дима. Все, что мы делаем — для Жеки, понимаешь? Ты подумай… Жека уже почти взрослый. То, что у вас тут не сложилось… Это понятно, в общем-то. Он взрослый, он многое понимает… выводы какие-то сделал, я тут ни при чем. Тебе надо заново… с ним налаживать. Авторитет, если хочешь, завоевать. Ну не может сын уважать отца, когда отец сам себя… Димка, ты прости, что я такие вещи тебе говорю. Но я ради тебя говорю, чтобы ты с ним смог… найти контакт. Но мне что-то не верится, что ЗДЕСЬ ты смог бы его найти. Здесь ты никто.

— А ТАМ?! — не выдержал Дима.

— А там, Димка, еще неизвестно что будет. С нуля… но нам помогут. Я верю, что мы устроимся. И ты верь в себя, верь, что ты талантливый… Язык поскорее учи… Надо верить в себя, надо работать, нельзя опускать руки, нельзя смиряться… Понимаешь?

Паровоз заурчал, колеса завертелись и над кабиной зажегся крохотный прожектор. Подсвечивая паровозом, как фонарем, Дима снова полез под стол.

— Если бы ты тогда удержался в оркестре… — сказала Ольга. И замолчала.

Если бы да кабы…

Дима знал, что он в любом случае не удержался бы в оркестре. Анатомическое устройство его языка не позволяло ему лизать чужие задницы. В то время как этот простой и для кого-то приятный процесс был единственным настоящим способом удержаться в прославленном, богатом, более того — выездном коллективе.

Так что Ольга зря казнится.

— …Ты бы состоялся как музыкант… Ты же талантливый мужик! Да, можешь не смотреть, ты такой-сякой, но в таланте я тебе не отказывала никогда. И все могло по-другому сложиться… Ты был бы выездной… Ладно, давай так: кто старое помянет… Мы же с тобой друзья, Димка. Друзья детства. Может быть, ТАМ у нас будет какая-то другая жизнь, другие знакомства…

Она запнулась.

— А с Женькой… Думаешь, мне с ним легко? Нелегко, переходный возраст… А если ты думаешь, что это я ему про тебя… клянусь — я ему никогда слова про тебя плохого не сказала!

Наверное, пока Дима возился под столом, ей тоже было легче говорить. Будто по телефону; он давно нашел маслину, но медлил. Сидел под столом, сжимая в ладони черный маленький плод. Слушал сбивчивые Ольгины откровения; услышав последние слова, болезненно поморщился.

— Ни слова плохого, клянусь тебе! — с жаром продолжала Ольга, будто уловив его недоверие. — Потому что у парня должен быть отец… А что у вас с ним не сложилось — так это… ты сам виноват. Понимаешь?

Дима покатал в пальцах беглую маслину. Медленно вылез из-под стола; Ольга слишком горячо и слишком часто клялась в том, что не настраивала Женьку против него, против неудачника-Димы…

Но он кивнул, соглашаясь. Пряча глаза.

— А в Штатах, — она заговорила быстро, почти весело, — надо будет помочь ему привыкнуть… Он быстро привыкнет. Там будет Сима, будет Санька… Я ту свою поездку — помнишь? — вспоминаю, как праздник. И ты привыкнешь. И у меня на душе будет спокойнее, если я буду знать, что у тебя все в порядке, и…

Она замолчала.

Дима вертел в руках игрушечный паровоз. Щелкал выключателем; фонарик зажигался и гас. Крутились пластмассовые колеса.

Вспомнился вокзал. Кто-то кого-то не то провожает, не то встречает… Красные и белые гладиолусы. Маленький Женька у Димы на руках. Огромные колеса…

— Симкин сын, Сашка, помнишь его? — Она говорила и говорила, путаясь и повторяясь. — Он там как рыба в воде. Полным-полно друзей, хорошо учится, какие-то у них экзотические экскурсии, костюмированные праздники, и, главное, не болеет совсем… А как он здесь болел, этот Сашка, помнишь? Симка все тряслась над ним. Пишет, что впервые с его рождения успокоилась. Поверила, что все будет в порядке…

Ее голос дрогнул.

— Все будет в порядке, — глухо сказал Дима, глядя на паровоз.

— А?

— Все будет в порядке.

Ольга смотрела на него поверх огонька свечи.

В ее глазах не было ни обычного напора, ни привычного в последнее время холодка, ни даже уверенности в себе, той уверенности, которая выделяла девочку Олю среди соседок и одноклассниц — и той не было. Тоска, усталость и просьба о помощи. Дима вспомнил: «Будто я вьючная лошадь, и на меня положили пирамиду Хеопса…»

— Оля, — сказал он через силу. Его язык уже разучился произносить это имя. — Все будет хорошо.

— Хорошо, — отозвалась она эхом. — Спасибо… что ты мне помогаешь, Димка. Одна бы я…

Она замолчала.

Прошла минута, другая, третья — они смотрели друг на друга поверх пламени свечи.

В какой-то момент Диме захотелось протянуть руку и коснуться ее плеча. Просто, чтобы ободрить, чтобы поддержать; он почти решился — но в этот момент зажегся свет, такой с непривычки яркий, что пришлось зажмуриться.

И они зажмурились — оба; потом Ольга молча задула свечу в майонезной баночке (вторая, недомерок, давно сдохла сама собой), подхватила поднос с объедками и пошла на кухню.

Почти сразу послышался крик, грохот посуды, частые удары по столу. Забыв о принтере, Дима кинулся на кухню.

Все происходило очень быстро. Таракан метался, Ольга бестолково колотила шлепанцем по столу. Диме до боли знакома была эта сцена — Ольга люто ненавидела тараканов, но брезговала давить их и потому постоянно промахивалась.

— Овода расстреливаем?

Это была дежурная шутка, но Ольга улыбнулась. Дима смахнул насекомое на пол и недрогнувшей рукой — вернее, тапкой — завершил экзекуцию.

— Это невозможно, Я уже устала их травить. Их потравишь здесь — они к соседям, потравят соседи — они сюда…

— Заведи муравьев, — посоветовал Дима, убирая с пола тараканьи останки. — Говорят, они с тараканами не уживаются. Муравьи, они все-таки приятнее… Маленькие.

— Мама, что ты тут делаешь?

Недовольный сонный Жека стоял в дверях кухни. Сейчас он выглядел младше своих лет — ему можно было дать от силы десять-одиннадцать…

В следующую секунду его помятое о подушку лицо изменилось. Пропала расслабленность, и обманчивая детскость пропала тоже.

— Что ОН тут делает? Так поздно?!

Ольга почему-то смутилась.

* * *

Голова гудела, как улей. Пронзительная музыка марша Мендельсона заставляла морщиться от боли.

Сюжетец выйдет забавный… такая себе развлекаловочка на потребу публике. Не имеющая отношения ни к жизни, ни к искусству — собачья свадьба…

Ольга не любила пекинесов. А тут их было два — жених стоически переносил надетый на него фрак с бабочкой, зато невеста то и дело норовила избавиться от неудобной белой фаты.

— …Идея совершенно простая, но сколько радости у любящих хозяев! У нас, как во всяком дворце бракосочетаний, есть видеосъемка, услуги фотографа, гости и хозяева молодых распивают шампанское… Колоссальный успех такого нашего начинания, о колоссальном успехе говорит хотя бы то, что торжества расписаны уже на год вперед! — сухощавая хозяйка заведения, крашеная блондинка, светилась самодовольством.

Жених и невеста шествовали вверх по лестнице — на поводках. Перед входом в зал торжественных событий между ними едва не случилась крикливая свара — хозяева вовремя растащили брачующихся.

— А скажите, пожалуйста, — со вздохом спросила Ольга, — не бывает такого, чтобы друг за другом шли свадьбы собак и кошек и, как бы сказать, несчастный случай, драка…

— Для безопасности брачующихся у нас введены раздельно собачьи и кошачьи дни, — радостно пояснила блондинка. — Думаем ввести еще и птичьи — уже поступают заявки на свадьбы канареек, попугайчиков…

Я схожу с ума, уныло подумала Ольга.

— Свадебные наряды мы выдаем напрокат, — рассказывала дальше блондинка. — У нас есть разные размеры, для пекинесов, болонок, спаниелей, даже догов…

Подвыпившие гости улыбались до ушей, совершенно счастливые, чего нельзя было сказать о молодоженах. Ольге почему-то не хотелось смеяться; происходящее не казалось ей забавным, скорее глупым.

— …Объявляю вас мужем и женой!

Хозяева опустились перед молодоженами на корточки — надеть им на лапы обручальные кольца. Невеста визгливо тявкнула.

Ольга посмотрела на часы.

— Поехали, — сказала она оператору. — Закругляйся.

— Надо еще доснять, — заупрямился оператор, молодой и оттого излишне старательный.

— Хватит, мне еще монтировать… Поехали!

И, не обращая внимания на происходящее, вытащила из сумки мобилку:

— Оператор такой-то, номер такой-то… Диктую: «У фотографа в четырнадцать тридцать. Встретишь Жеку из школы».

Оператор танцевал вокруг брачующихся псов, и вид у него был такой, как будто он снимает по меньшей мере встречу президентов Украины и Соединенных Штатов. В последнее время Ольгу раздражали эти игры: жрать торт из папье-маше и чувствовать при этом вкус крема…

— Егор, поехали!

— Еще минуту.

— Егор, у меня нет времени!!

Она говорила сущую правду. До встречи с фотографом оставалось полчаса.

* * *

Шубина отсняли быстро; в костюме с галстуком, серьезный и причесанный, ее бывший муж поражал импозантностью. Наметанным глазом Ольга определила заинтересованность, мелькнувшую в глазах девушки-приемщицы; девица даже порозовела, выдавая Шубину квитанцию.

Ольга мрачно усмехнулась.

Но с Жекой начались проблемы.

— Ты можешь сидеть, как тебя посадили, и не шевелиться?! Ухо должно быть видно полностью!

— Мне на тренировку надо, — повторял сын сквозь зубы.

— Ну так и посиди нормально, сразу же пойдешь на тренировку…

Пока она разбиралась с Жекой и фотографировалась сама, Шубин сидел в углу, в наушниках, и глаза у него были совершенно стеклянные.

— У него музыка для медитаций? — с опасливым восторгом поинтересовалась девушка-приемщица.

— Конечно, — сказала Ольга.

Шубин смотрел сквозь нее, погруженный в звуки чужого языка; вот что значит стимул, подумала Ольга. Выучит, за месяц выучит.

* * *

Дима медитировал. Кассета номер пять, «Любовь». «Вы знаете статистику? — Ду ю ноу зе статистик? — Из семидесяти женщин пятьдесят изменяют! — Фром зе севенти вумен фивти фуллчит! — А как насчет верного мужчины? — Вы найдете одного в зоопарке. — Ю вилл файнд ван ин зе зоо! — Самцы в клетках, как правило, верны… — Где ты провела вечер, дорогая? — Не твое дело. Я не могу видеть тебя, ты дерьмо! — Шлюха! — Негодяй! — Иди к черту!»

* * *

— Стрелец, — говорил Славик с придыханием, — после тюрьмы уже и бегать не мог. Мне папка рассказывал… Все бегают, а он стоит! Но удар у него был пушечный. Пас ему отдадут, или там стандартное, так он сразу забивает. Сколько дают, столько забивает!

Женька переобувался.

Ему виделось зеленое поле, посреди которого стоит раскладной стул. Некто в форме сидит, читает газету, в то время как вокруг носятся, сбивают друг друга, отбирают мяч…

Свисток судьи — штрафной.

Игрок — легендарный Эдуард Стрельцов — встает со стула, аккуратно складывает газету, медленно, пешком, идет к мячу…

Соперники, стоящие в «стенке», бледнеют и прячутся друг за друга. Закрывают в ужасе глаза.

Удар! Стенка разлетается, мяч летит, как из пушки, виляет по немыслимой траектории, уходит прямо из рук вратаря, влетает в «девятку»… Рвет сетку ворот…

— А еще говорят, что ему запрещали бить пенальти! — бубнил Славка. — Потому что он мог ударом убить вратаря!

— Врут, наверное, — сказал Женька нарочито равнодушным голосом.

…Вечером выстирал форму. Вывесил на балкон сушиться.

* * *

— Скажите, пожалуйста, вы бы хотели эмигрировать в Америку? Получить визу, легальную работу, жилье?

— А что, можно? — оживился молодой парень.

— Я б хотiв, тiльки мене там не чекають… — промямлил другой.

— Да куда угодно, — раздраженно признался пожилой мужчина.

— Що ви! Я хочу жити у своїй країнi! Це моя вiтчизна…

— Я поеду. У меня уже там брат с женой устроились.

— А мне вообще не нравится жить в этой стране…

— Я бы хотел.

— Я бы хотела.

— Нет, ну что вы! Как там можно жить среди этих американцев!

— Я не хочу быть эмигрантом. Эмигрантов никто не любит.

— Я бы поехал…

* * *

(…Много машин, но собак нет. Ни одной. Жестко бежать. Болят лапы. Я должен бежать. Мокро. Вода с неба. Дождь. Хочется есть… Хочу есть. Ни одного мусорного бака. Мыши… дождь смыл все запахи. Кроме запаха гари и железа. Бежать…)

* * *

Была суббота — единственный выходной в рабочей Женькиной неделе.

Ночью шел дождь, и форма не высохла. Женька аккуратно поправил футболку и трусы, перевесил так, чтобы влажные места оказались на воздухе. Выбежал на зарядку, пробежался по обычному маршруту, размялся на пустынной в это время детской площадке, попрыгал на скакалке, подтянулся десять раз на турнике. Когда вернулся, мама уже завтракала — обычно она так рано не вставала.

— Доброе утро!

Он не видел ее несколько дней — утром он уходил, когда она еще спала, вечером она возвращалась, когда спал он. Сейчас, глядя в ее румяное со сна лицо, он понял, что соскучился.

— Привет, ма…

— Можно я дерну тебя за нос?

Он не выдержал и улыбнулся:

— Дергай…

Ее руки пахли травой. То есть Женька знал, что это крем, но все равно всякий раз ему казалось, что это самая настоящая трава. Как в детстве.

— У тебя сегодня съемки?

— Поедем в Лавру. Большой сюжет, будем снимать в пещерах…

Сковородка уже плевалась маслом на плите; Женька автоматически шлепнул на нее одно за другим два яйца. Глазунья смотрела на него сперва пристально, потом со все возрастающим равнодушием и, наконец, тупо и покорно.

Глядя в глаза яичнице, Женька почему-то вспомнил свою украинку. И что она говорила относительно сочинения про Киев; и что его сочинение так и не дописано. Он хотел закончить его вчера, но так устал, что, раскрыв тетрадку, сразу и закрыл ее…

Украинская мова шла вторым уроком. Литература — третьим; двух коротких перемен явно не хватит, чтобы добить сочинение, которое киснет уже две недели.

— Ма…

Мама сразу поймала Женькину многообещающую интонацию. И перестала жевать:

— Что?

— Ты мне обещала съемки показать…

Мама проглотила кусок бутерброда, отхлебнула кофе из чашки — не сводя с Женьки испытующего взгляда:

— У тебя же школа?

— Да что за школа, — Женька махнул рукой. — Два труда, два украинских… еще история, кажется…

Мама молчала.

Женька знал, что ей льстит интерес к ее работе и обижает равнодушие. А он, сын, слишком часто бывал равнодушным — ну не интересовали его все эти политические разборки, опросы на улицах и собачьи свадьбы. Маминым сюжетам он предпочитал спортивные программы — а ее это обижало.

— Ты знаешь, ма, я так давно в Лавре не был… Так интересно, как ты пещеры снимешь…

Он шел ва-банк, потому что мама же не глупая, она прекрасно понимает природу Женькиной заинтересованности.

— Я за всю четверть ни одного дня не пропустил. А тут… два труда… Ты мне потом записку напишешь.

— А так можно? — спросила мама после паузы, и Женька понял, что победил.

* * *

Это прямо праздник какой-то!

В микроавтобусе с надписью «Телевидение» они прокатились по городу, и разомлевшему от такой удачи Женьке даже пришли на ум два-три предложения на тему «Почему я его люблю». Наверное потому, что в этот момент он действительно любил его — перекресток перед стадионом «Динамо», вычурные фасады Печерска, парк, Мариинский, зеленеющие липы, пулемет перед станцией метро «Арсенальная», снова липы, сирень, каштаны…

В Лавру вошли не через главный вход, а через боковой; на этой круто спускающейся вниз улочке Женька никогда раньше не был. Слева тянулась крепостная стена с окошками, навстречу шли два высоких черных монаха, Женьке на секунду показалось, что его перебросили в другой мир, в другое время…

Откуда-то вынырнуло семейство попрошаек, затараторили, обращаясь к маме, и Женька тут же спустился с небес на землю. Едва отбились…

Археолога звали Максимом. Они с мамой поздоровались, как давние знакомые; мама сказала оператору, что первым делом надо отснять вид с колокольни, оператор стал возражать, и они с мамой слегка погрызлись. Победа, как всегда, осталось за мамой; Максим сказал, что пока подберет им комбинезоны, чтобы лезть в пещеры. Втроем — мама, Женька, оператор — прошли к недостроенному Успенскому собору, и кирпичные дорожки с поперечными выступами-ступеньками были похожи на корабельный трап. Небольшими стадами бродили по заповеднику экскурсанты; снаружи царило солнце, внутри колокольни было темно и прохладно, и крутые ступеньки, раз начавшись, никак не желали заканчиваться.

— То же самое в соборе Святого Петра в Риме, — прервала молчание мама.

Женька никогда не был в Риме. Но надеялся когда-нибудь попасть — может быть, уже скоро…

Он помогал оператору нести штатив. И мама, и оператор скоро выдохлись; Женька легко обогнал их.

— Ну, видно, что ты футболист, — уважительно сказал оператор откуда-то снизу, из-под ног.

Несколько раз им встретились компании, идущие вниз; чтобы разминуться, приходилось прижиматься к холодной стенке и прижимать штатив к груди.

Потом они вышли на открытую площадку — отсюда уже открывался вид вполне ничего себе, но ступеньки вели вверх, и Женька, не задумываясь, пошел.

…Снизу нельзя было предположить, что эти колокола такие здоровенные. Даже страшновато смотреть на них.

Пока оператор устанавливал штатив и камеру, Женька успел облазить всю смотровую площадку.

Внизу лежал Днепр.

Внизу лежал город; это было немногим хуже, чем смотреть с самолета.

От горизонта до горизонта залитый солнцем; Женька почувствовал, как подошла мама и остановилась рядом. И тоже смотрела.

Оператор уже снимал, и лицо у него было как у вратаря, когда он отслеживает угловой у ворот соперника.

Мама положила руку Женьке на плечо, и он, сторонившийся поцелуев-объятий, на этот раз не вывернулся.

Над стадионом «Динамо» высились четыре вышки с прожекторами. Далеко-далеко шел по мосту поезд — энергичный поджарый червяк.

* * *

— Здесь полным-полно подземных ходов, — говорил археолог Максим. — Подземные помещения, мы даже подозреваем, что в одном из них может быть Лаврская библиотека… Вот здесь — отсюда и туда — минная галерея…

Там ответвления, ниши, в них хранили бочонки с порохом. А здесь тоже, вот, земля все время проседает, время от времени надо сверху насыпать новую…

— А почему? — спросил Женька.

Максим пожал плечами:

— Подземная полость какая-то… Исследовать ее не можем — нет денег. Просто следим, чтобы землю вовремя досыпали…

— А бывают обвалы? — спросил Женька.

— Конечно, — охотно закивал Максим. — Особенно весной, когда талые воды, или там когда дожди…

— А не опасно спускаться? — поинтересовался оператор.

— Сейчас нет, — заверил Максим. — Мы все время ходим…

Женька молча восхищался. Он был действительно храбрым, этот парень. Надо быть воистину смельчаком, чтобы вот так лезть под землю, в темноту, в неизвестность, где случаются оползни и обвалы, где полным-полно неисследованных помещений, да еще и говорить об этот так просто, как будто речь идет о прогулке по Крещатику: там был оползень, мы сказали монахам, чтобы они не спускались в пещеры пока мы не решим, что там безопасно…

— …Крест, высеченный, предположительно, самим Антонием. Кто такой Антоний, знаешь?

— Знает, конечно, — быстро сказала мама.

— Не знаю, — сказал Женька.

— Ты меня позоришь, — пробормотала мама со вздохом.

— Основатели Лавры — Антоний и Феодосий… Так вот, этот крест высечен тем же инструментом, что и сама пещера — а ее, предположительно, копал Феодосий…

Женьке пришлось преодолеть себя, спускаясь в темноту.

В детстве у него было два повторяющихся сна: кошмар про метро и кошмар про лифт. Наверное, он не рожден для темных закрытых помещений. Тем более под землей.

Рядом сопел оператор. Женька давно заметил — операторам хоть потоп, их интересует только то, что у них в видоискателе. Так и на стадионе — даже когда нашим забивают гол, операторы только и думают, чтобы его снять посмачнее. Циники…

В стене стали попадаться ниши с мощами. Женька боялся покойников, даже таких древних.

— А вот… — Максим обернулся, пропустил оператора вперед, посмотрел Женьке прямо в глаза. — Где-то здесь, по преданию, была келья одного затворника… То есть затворником он стал потом. А знаменит он был одной оригинальной ересью, он выдвинул предположение, что, мол, Иисус с двенадцатью апостолами были первой футбольной командой с тренером и запасным вратарем. Он и сам хотел команду собрать, но братия его не поддержала… Остаток жизни он прожил под землей… Там, чуть дальше, есть такая большая полость, просторная и подозрительно четырехугольная. Руками высечено. Так что не исключено, что он и под землей играл в футбол. А могилу его до сих пор не нашли…

Женька смотрел, пытаясь понять, шутит археолог или говорит правду.

— А кстати, — сказал оператор, — в Софии есть такая фреска: «Киевляне играют в мяч». Сам видел.

— В футбол, — автоматически поправил Женька. — «Киевляне играют в футбол».

* * *

Пообедать зашли в маленькое кафе — там включен был видик с мультиком про Короля-Льва. «Никто не может не бояться твоего папу!»… Несколько лет назад это был любимый Женькин мультик, его подарил отец…

Женька вздохнул и оторвал глаза от экрана. Уставился в тарелку.

— Ты когда чего-то не знаешь, — негромко говорила мама, — лучше молчи. Не позорься.

— Подумаешь, — сказал Женька.

Мама вздохнула:

— Вот что… Когда ты последний раз был в филармонии?

— А это где?

— Блин, — сказала мама в сторону. — А какую ты книжку последнюю прочитал?

— Блохин. «Футбол на всю жизнь».

— Блин-компот, — сказала мама.

* * *

В подземном переходе, длинной заасфальтированной кишке между станциями «Крещатик» и «Площадь Независимости», сидел веселый мужичок с гармошкой. Перед ним на земле лежала засаленная кепка с россыпью пятаков; мужичок наяривал «Амурские волны», Женька невольно ускорил шаги. Почти побежал, стараясь поскорее миновать гармониста.

— Куда ты рванул? — недовольно спросила мама. — Жека…

И осеклась. Оглянулась на гармониста, ускорила шаг вслед за Женькой.

Все эти уличные, подземные и надземные музыканты кололи ему глаза. При мысли, что и его отец где-то вот так же стоит, положив перед собой… ладно, не кепку — футляр… при одной этой мысли у него загорались уши и холодело в животе.

И он отлично помнил слово, сказанное мамой в сердцах и положившее конец их с папой ссорам.

Потому что сразу после этого слова отец собрался и ушел к дяде Володе…

Попрошайка, сказала мама.

Женька покачивался в вагоне метро; в полудреме — а в метро ему постоянно хотелось спать — ему мерещились часы, такие, как когда-то виденные им в Москве на фасаде театра Образцова. Из одной дверцы выплывают фигурки, одна за другой идут по невидимой рельсе, прячутся за другой дверцей…

Женьке казалось, что такой рельс проходит вдоль любого вагона метро. И по нему вереницей следуют традиционные фигуры: цыганская девочка с чернявым мальчишкой лет пяти… Инвалид в камуфляже, на коляске… Беременная женщина с самодельным плакатиком… Снова цыганчонок… Продавец «Фактов»… Снова инвалид… Продавец «Вечернего Вестника»… Снова беременная женщина с плакатиком…

— Жека, вставай, мы приехали…

Он едва продрал глаза. Устоявшаяся привычка — досыпать в транспорте.

* * *

С утра в субботу Дима вышел поиграть на Владимирскую горку. Встал неподалеку от беседки, у балюстрады; положил у ног раскрытый футляр, натер канифолью смычок, посмотрел вниз, на реку и на город, решая, какая мелодия лучше других ляжет на погоду и на пейзаж.

Выбрал «Сонату ля-минор» Баха. Поднял скрипку; несколько секунд стоял неподвижно, позволяя еще не рожденной музыке овладеть его мыслями и настроением. Потом с облегчением вздохнул — и заиграл.

Сразу несколько десятков голов повернулись в Димину сторону; глаза заинтересованные, равнодушные, удивленные, даже восторженные глаза попадаются на этом поле, да, и таких хватает… Зеваки и гуляющие, нейтральные и к музыке, и к мату, на короткое время превратились из праздношатающихся — в слушателей.

Поднимался от земли разогретый солнцем воздух.

В беседке сделалось тесно; люди приходили и садились, потом поднимались и уходили прочь. Вокруг Димы собралось широкое, то редеющее, то вновь густеющее кольцо.

Он играл, покуда не устал. А устав, опустил скрипку.

Послушались редкие хлопки; живое кольцо зашевелилось, люди разбредались по своим делам — гулять с детьми, любоваться видами, сопровождать знакомых иностранцев…

У самой балюстрады стояла, облокотившись, Оксана. Дима понятия не имел, когда и откуда она здесь появилась.

— Привет…

— Добрый день, — она улыбнулась.

Дима опустил глаза; в футляре, оказывается, лежала пригоршня мелочи и несколько бумажек. Ого, даже пару долларов бросила чья-то щедрая заморская рука…

— Гуляем, — сказал Дима, желая скрыть невесть откуда взявшееся смущение. — Разбогатели.

— Вы еще будете играть?

— Нет, я, правда, уже домой собирался… Подвезти?

У лотка с мигающей лампочкой охрипшая тетка расхваливала преимущества почти беспроигрышной лотереи.

— Хорошее название, — сказала Оксана. — Лотерея «Патриот».

— Не люблю лотерей, — сказал Дима.

— И я не люблю…

— Это полное надувательство, — сказал Дима уверенно. Потом порылся в кармане, насобирал гривну мелочью, подошел и купил лотерейный билет. Ногтем содрал защитный слой, прочитал микроскопическую надпись — «нет выигрыша».

— Да, — вздохнула Оксана.

— Продул я свой патриотизм, — сказал Дима весело. Но билет выбрасывать не стал — сунул в карман джинсов.

— Зачем он вам? — спросила Оксана, когда они спускались к машине.

Дима пожал плечами:

— Не знаю. На счастье.

— Вы сегодня… как-то очень легко играли, — сказала Оксана после паузы. — У меня даже на душе стало легче.

— А у вас тяжело на душе?

— Ну так… не очень, — Оксана вздохнула. — Малдер и Скалли ведут себя хорошо. Сестра, правда, хочет котенка…

— Главное, чтобы не питона, — сказал Дима, думая о другом.

Машина завелась, как ни странно, с первого раза.

* * *

Они сидели у Вовки на кухне и пили чай с гематогеном, когда зазвонил телефон.

— Шубин, — сказала Ольга. — Сегодня вечером можешь пойти с Жекой на «Лебединое», в Оперный?

— Сегодня? — Дима быстро посмотрел на часы. — Могу, конечно… Конечно, могу! А он — как?

— Сейчас, — сказала Ольга.

Трубку она прикрыла ладонью, поэтому слов Дима не мог разобрать, но раздражение, с которым Женька отвечал матери, не оставляло ни малейшего сомнения в содержании разговора.

— Отменяется, — сказала Ольга. — Извини.

И повесила трубку.

Под аккомпанемент коротких гудков Дима некоторое время стоял с трубкой в руке; когда он вернулся на кухню, Оксана уже совсем собралась уходить:

— Я прошу прощения, я пойду… Ой. Что-то случилось?

— Нет, — сказал Дима, отхлебывая из чашки остывший чай. — Все в порядке.

— Извините, — Оксана потупилась. — Мне показалось…

— Нет. Ничего.

Спасибо Оксане — она не стала провоцировать его на откровенность.

* * *

Вечером Женька с мамой все-таки оказались на «Лебедином озере». Все шло хорошо, пока в середине первого акта не назначили штрафной.

Что тут скажешь — прыгали они здорово, на «втором этаже» борьба шла на равных…

И вот в обыкновенной игровой ситуации, где не было никакого нарушения, судья показал желтую карточку и назначил пенальти!

Грянул оркестр…

И Женька проснулся. Уже в антракте.

Мама смотрела с осуждением.

* * *

На воскресенье была назначена игра с ДЮСШ № 11. Женька встал в шесть, как обычно. Вернувшись с пробежки, пошел снимать форму с балкона…

Сперва он тупо стоял, глядя на пустую веревку. Потом поспешил в комнату — возможно, он еще не проснулся, может быть, он сам уже снял форму или мама сняла…

Нигде ничего.

— Ма! Ты мою форму снимала с балкона?!

Мама просыпалась долго и трудно. Открыла один глаз, потом другой:

— Отстань… дай поспать… нет, не знаю, не трогала…

— Форму! Форму!!

Присмотревшись к его лицу, мама наконец-то проснулась. Села на кровати:

— Жека, что случилось?

— Форма! Форма… У нас же… нам же… мне же играть сегодня… на первенство…

Он все еще метался по квартире, ворошил белье в ванной, выворачивал шкафы, разглядывал дорожку и палисадник под балконом — а внутри уже сложилось холодное, как сосулька, понимание.

Форму просто сперли.

Это просто — залезть на яблоню перед балконом… Там было полторы прищепки, и те дохлые…

И он приблизительно знает, кто мог это сделать.

Сперли, сперли… Невозможно. Сегодня игра!

Столбом стоя на опустевшем балконе, Женька смотрел, как возвращается с уловом — со звякающим бутылками рюкзачком — дядя Боря. Увидел Женьку, заулыбался… посерьезнел:

— Ты чего?

Женька не ответил. У него хватило сил только на то, чтобы в отчаянии махнуть рукой.

* * *

Весь матч он просидел на скамеечке. Просидел, не поднимая глаз.

В последний момент ему хватило мужества не сказаться больным, не симулировать травму — приехать на игру. И сказать Олегу Васильевичу, что… в общем, что он не готов играть. Что формы нет.

Пацаны смотрели на него, как на… нету такого слова. На марсиан смотрят с большим пониманием.

— Шуба, ты оборзел?!

Один Витька, кажется, был доволен. Понятно почему — его выпустили играть вместо Женьки.

Команда продула два-один.

Олег Васильевич не смотрел на Женьку.

Как будто его не было.

* * *

В понедельник он сидел на уроке, тупой, как бревно, когда под локоть ему подсунули мятую записку.

Женька механически развернул…

На клочке бумаги были нарисованы футболка со значком «Динамо» и тщательно заштрихованные шариковой ручкой трусы.

Если бы на стуле под Женькой оказался слепень, если бы этот слепень сумел прокусить шерстяную ткань школьных брюк — эффект был бы куда меньшим.

Женька оглянулся. Буценко по прозвищу Буца, его сосед и одноклассник, улыбался от уха до уха. Со значением улыбался.

* * *

— Хлопцы пошукают, — сказал Буца. — Только хлопцы на тебя обижаются. Потому что ты куркуль, Шуба. Ходишь такой надутый, мяч не даешь… с пацанами не играешь…

Дело было в школьном туалете; Буца курил, глубоко затягиваясь. Поглядывал испытующе — чего он ждал? Что Женька начнет плакать и клянчить?

Или надо сделать вид, что поверил в каких-то злых «пацанов», которые форму сперли, и добрых Буцыных приятелей, которые «пошукают»?

— Ты ко мне заваливай сегодня, — Буца выпустил к потолку толстую струю дыма. — Хлопцы придут… Поговорим.

Женьке стало неприятно. Как будто суют в рот уже обслюнявленную кем-то конфету.

Он наглядно знал Буцыных родителей. Они с утра до ночи торчали на базаре около метро «Петровка» — торговали утюгами, микроволновками и еще чем-то, во всяком случае, Буца в деньгах никогда не нуждался; он здоровался с Буцыным отцом, высоким измученным дядькой, и недолюбливал его мать, тетку крикливую и скорую на мат.

Ему меньше всего хотелось идти к Буце в гости — да еще на разговор с какими-то «хлопцами».

Но он надеялся вернуть форму.

— Когда? — спросил он подчеркнуто небрежно.

Буца прищурился:

— Часикам к трем…

— К шести. У меня тренировка.

Некоторое время Буца молчал, оценивая Женькину наглость; потом вдруг заулыбался:

— Ну да, ну да… У вас же там нельзя прогуливать… К шести. О'кей. Забили.

* * *

И вот он сидел перед Ольгой — человек с неподвижным, одутловатым лицом, Женькин Бог, облаченный в просторный спортивный костюм. Сколько кордонов ей пришлось одолеть, пробираясь на прием к футбольному божеству, проще, наверное, пробиться к Президенту…

Теперь она пробралась на знаменитую базу в Конче-Заспе, в элитный садок-питомник украинского футбола. Как и полагается государству в государстве, база отделена была границей, и граница эта пребывала на замке — хватало одного взгляда на охранявших ее пограничников; сопровождавший Ольгу оператор все охал и ахал и порывался снимать, за что был строго предупрежден.

База и вправду поражала размахом, продуманностью, какой-то даже элегантностью; говорят, такого нету и у богатейших западных клубов. Да, Ольга в чем-то понимала сына — приманка весьма аппетитна, тысячи пацанов спят и видят, как бы оказаться полноправными птичками в этой золотой клетке…

— Валерий Васильевич, вот вы неоднократно говорили о сходстве футбола и театра. И там, и там присутствует режиссер, он же тренер, и там, и там присутствует ансамбль игроков-исполнителей… И в футболе, и на театре опасно премьерство… И в футболе, и на театре режиссер спрятан за кулисами…

Она замолчала, ожидая реакции от собеседника, но проще было дождаться отклика от скифской бабы.

Ольга не растерялась. Она была готова к сложностям и не собиралась отступать:

— Я, признаться, не знаток футбола, да я и не люблю футбол, честно говоря…

Она подождала реакции теперь уже на свою провокацию — тщетно.

— Так вот, я хотела спросить вас — вы по-прежнему любите театр? Вы посещаете киевские театры? Какие спектакли вы посмотрели в последнее время?

У ее собеседника запищала в кармане мобилка.

— Да. Нет… Нет. Все, — он спрятал телефон опять в карман.

— Вы читали Пелевина? Каких современных авторов вы предпочитаете? — Ольга говорила не умолкая. И — будто с гранитной глыбой.

Мобилка запищала снова. Ольгин собеседник чуть шевельнулся:

— Футбол — искусство. Я уже об этом говорил. Извините… У меня нет времени.

— Две минуты! Видите ли… О футболе с вами будут говорить специалисты, а я не специалист, я вообще не понимаю прелести футбола… — Ольга сбилась, растерялась, что случалось с ней очень редко; сидящий напротив человек гипнотизировал ее, как кролика. — Мой сын играет в футбол, занимается в спортшколе «Динамо», он буквально фанатеет…

— У меня нет времени на эти разговоры, — голос Ольгиного собеседника был по-прежнему мягок, тих и весок, тем не менее он поднялся из кресла, и усадить его обратно не было никакой возможности.

Ольга подалась вперед:

— Валерий Васильевич, у меня к вам колоссальная личная просьба. Отпустите моего сына, Валерий Васильевич. Он занимается в школе «Динамо»… Скажите сейчас в камеру, что вы отпускаете его, что он спокойно может ехать в Америку и там играть в футбол… вы ведь спокойно ездили в Эмираты, Шевченко спокойно поехал в Милан… Я вас умоляю, это очень важно, вы можете буквально спасти человека… Пожалуйста…

Ольгин собеседник помолчал еще несколько секунд — разглядывая Ольгу, как удав разглядывает кролика, причем такого, который на вид неаппетитен. Потом, ни слова не говоря, вышел.

— Ну ты даешь, — сказал за Ольгиной спиной потрясенный оператор. — Эксклюзив, блин.

* * *

Весь коридор Буцыной квартиры загроможден был коробками от «Филипса». Протискиваться пришлось боком; в комнате кто-то громко застонал, Женька покрылся холодным потом.

— Проходи, — торопил его Буца.

Женька сделал над собой усилие и вошел.

В комнате царили полумрак и духота. Трое «хлопцев» сидели на диване: двое были Игорь и Леха, третьего Женька никогда не видел, но ему тоже было лет пятнадцать-шестнадцать, и он тоже завороженно пялился на мерцающий в углу экран.

Женьке махнули рукой: садись, мол, не мешай.

Он остался стоять у двери; прямо на паласе у противоположной стены сидел еще один парень, на коленях у него была девчонка, здоровенная, лет семнадцати. А может, Женькина ровесница — в полумраке и под слоем косметики не разобрать…

Стон повторился; Женька перевел взгляд на экран — и отшатнулся.

На огромной кровати раскинулась голая грудастая тетка, и двое мужиков, тоже голых, удовлетворяли ее сразу с двух сторон. Вернее, это она их удовлетворяла; кто из них стонал, непонятно — наверное, стонали по очереди все трое…

Женька почувствовал, что его сейчас вырвет. Быстро отвел глаза — на лицах «хлопцев» лежал мерцающий отблеск экрана, Женька видел, что хлопцы заведены, что они истекают слюной, что они готовы облизывать этот маленький паскудный видик и стонать, стонать, как те, на экране…

Девчонка захихикала, наблюдая за Женькиной реакцией. А может быть, просто потому, что парень, на котором она сидела, по-хозяйски ее лапал.

— Выпить хочешь? — свистящим шепотом спросил подошедший из кухни Буца.

Женька мотнул головой:

— Поговорить… когда?

— Да успокойся, малый, — раздраженно сказал Леха. — Сядь.

К троице на экране прибавились еще две бабы и мужик.

— Еще минут десять, — все так же шепотом сказал Буца. — Да посмотри, ладно… Разрешаю…

У одной из новоприбывших теток груди были, как два мяча — адидасовские, черно-белые в какую-то странную сеточку, с аккуратным отверстием ниппеля. Женьку снова стало подташнивать; неизвестно, чем бы закончился для него этот просмотр, но пленка, по счастью, закончилась, телевизор зашипел так же сильно, как до того стонал, и серый экран подернулся будто сеткой из ползающих мух. Парни на диване завозились, обмениваясь полувнятными репликами; минут через пять заметили Женьку.

— Сядь, динамовец!

— Закуришь?

Женька переступил с ноги на ногу:

— Я, это…

— Леха, дай ему цыгарку…

— Я не курю, — сказал Женька тверже. — У меня режим.

— Тю-у-у, — протянул незнакомый парень. — У тебя режим, а мы тут порнушку крутим… Светка, посмотри на этого пацана, у него режим.

Веселая Светка не без труда выцарапалась из объятий своего ухажера, поднялась с ковра, подошла к Женьке так близко, что он уловил запах пота пополам с дешевой туалетной водой:

— Режим? Как это, трахаться тоже нельзя?

— Он футьболисть, — сказал Леха. — Были у отца три сына — двое умных, а третий футьболисть…

— Тут такое дело, пацаны, — вступил Буца с притворной серьезностью. — Беда у динамовца, форму у него сперли…

— Как?! — театрально удивился Игорь.

— Не может быть, — подхватил Леха.

— Да-да! — закивал, давясь от смеха, Буца. — Форма, она бабок стоит… Кто же это спер?

— Суки, — сказал Леха. — Какие-то суки сперли.

— А он динамовец? — спросили из угла. Светкин ухажер вернулся к своему занятию; облапываемая Светка радостно смеялась.

— Динамовец, — сказал Буца. — «Хто вище б'е, той краще грае».

И все радостно заржали.

…Через полчаса Женька вернулся домой. Радуясь, что мамы нет, сбросил куртку и кроссовки, босиком прошел в ванную, открыл воду и намылил руки.

«Три гола, — сказал Леха. — Закатаешь этим три гола — тады пошукаем твою форму и тех сук, что ее сперли, накажем. Только не подкачай, малой, на тебя ставка делается, если не закатаешь — у тебя бабок не хватит, чтобы потом расплатиться…»

Женька намылил руки во второй раз. Пробиваясь между пальцами, пена делалась белой и нежной, как подтаявшее мороженое.

«Этих» он несколько раз видел на площадке за гаражами. Площадка принадлежала соседнему ПТУ; пэтэушники иногда играли в футбол на деньги, хотя футболом эту толкотню, возню и драку можно было назвать только с большого перепугу…

Женька намылил ладони в третий раз. Руки дрожали мелкой противной дрожью.

* * *

(…Я близко. Я почти добежал. Здесь полно собак. Здесь полно мусорных баков с едой… Запах! Запах сводит с ума… Я не могу не идти на запах… Рыжая. Она. Зовет. Черный. Рядом с ней. Рвать, драться, рвать его… Она зовет… Только желание, только жажда — взять ее… Взять, сейчас… рыжая… Выгибается… ее голос… ее запах… хвост… Черный шипит. Он большой. Он хорошо ел… Я могу порвать его. Он молодой и глупый. Я сильнее… Я хочу эту рыжую… хочу… ХОЧУ! Ничего… Не могу. Я должен бежать дальше. Я не могу. Я должен…)

* * *

— В чем дело, Оля? В чем дело? Зачем тебе потребовалась эта лажа с Лобановским? Какого черта… Ты же профессионал! Ты же дискредитировала себя, программу… всех людей, которые тебе помогали, за тебя просили… Зачем?

За спиной шефа помещалась круглая мишень; два дротика торчали из «яблочка», и только один чуть отклонился, попал в «восьмерку». Ольга и сама не понимала, почему и зачем допустила такой вызывающий прокол — и потому злилась все сильнее.

— Я понимаю, — продолжал шеф, — у тебя есть свои интересы, сын, футбол и так далее… Но мне кажется, еще пару месяцев назад ты поостереглась бы, не стала бы так откровенно… использовать служебное положение. Ты думаешь, ты уже в Штатах? А после тебя — хоть потоп?

Ольга вздрогнула. Подняла глаза.

— Ты думала, это большая тайна? — насмешливо спросил шеф.

— Это мое личное дело, Валентин Васильевич… Откуда вы узнали?

Шеф усмехнулся:

— Откуда надо. Город наш ма-аленький… Но неприятно, Оля, наблюдать, как ты меняешься на глазах. Где раньше сдержалась бы — хамишь… Где раньше постеснялась бы — не церемонишься… Ясно, что тебе здесь уже не работать. Но вот не слишком ли торопишься? Пока визы на руках нет… Вдруг еще и откажут, чем черт не шутит?

Типун тебе на язык, раздраженно подумала Ольга.

* * *

Она сидела на продавленной тахте; одна ножка у тахты была сломана, ее место занимала стопка книг: в основном современная английская литература, в основном — в подлиннике.

Дядя Боря сидел напротив — на пластмассовой табуретке, похожей на безобразно разросшуюся шахматную фигуру.

— Все было хорошо, — устало повторила Ольга. — Димка… Ты ведь его с детства знаешь, дядь Борь. Он в своем классе три года комсоргом, — она чуть усмехнулась. — Но не ради карьеры… он не способен, Димка… Просто потому, что не мог отказаться… Вот. Все было хорошо, пока не наступил девяносто первый год. Девяносто первый, как у Гюго, да? Независимость! Рынок! Свобода! И все! Нельзя тихо сидеть на своем стуле, как раньше, ждать аванса, ждать получки, тихо сидеть — и получать понемножку, но каждый месяц! Надо двигаться, что-то делать… как-то выкручиваться… А у него ответственность перед семьей, он же ответственный! Но и трусами торговать не может. Ответственный — но не может! И в ночном ларьке не может… Это ладно. Но другие люди находят и другую работу! Он же классный музыкант! Он мог бы устроиться… Не умеет. Но ответственный. Это что же получается, дядя Боря, ему, чтобы себя уважать, надо на грошах своих сидеть в музыкальной школе… И на улице со шляпой стоять…

Оля перевела дыхание. На табуретке перед ней лежала последняя переведенная справка, ей поблагодарить бы Борю и уйти восвояси, но мысль о том, что придется дожидаться сына в пустой квартире, нагоняла на нее тоску. Да и сын наверняка не пойдет на разговор — в последние дни он как мешком из-за угла прибитый — из-за того, что сперли эту проклятую форму…

— Дядь Боря… я тебя не задерживаю?

Ее собеседник чуть заметно усмехнулся. Надо было обладать воистину садистским юмором, чтобы задать такой вопрос пожилому интеллигентному пьянчуге — да за бутылкой вина, да в семь часов вечера…

— Димка… он… ты же знаешь. Я была в первом классе, он был в десятом. Я его с первого класса… смешно? Я уже тогда подумала — этот парень будет моим мужем. И сказала однокласснице, Витке. Так эта Витка через десять с лишним лет была у нас свидетельницей на свадьбе! Всем эту историю рассказывала, но никто не верил. А ты, дядь Боря… он такой красавец… отличник был, медалист. Сколько за ним девчонок бегало, из его, между прочим, класса. Все они сейчас… Нинка на базаре торгует, обрюзгла, опустилась… Людка медсестрой работает, выглядит сейчас на пятьдесят… Мать у нее парализованная. И дочь — без мужа… Почему я это все рассказываю? Они такие девки были… красивые. За Димкой… И Димке они нравились, с Людкой они даже целовались… вечером во дворе, на скамейке… Когда я еще октябренком была. Вот… Такой интересный парень, и с характером… Слава богу, что у них с Людкой ничего серьезного не было, а то бы он женился. Да, Дима — он женился бы… Он такой. Старорежимный. Про таких в книжках… Но нет. Теперь все будет по-другому. Потому что Димку я отсюда вытащу, ты что хочешь думай, дядь Боря, а я его вытащу хоть за шиворот из этого… из всего этого. Потому что… дядь Боря, для него же главное, что его сын не уважает. А за что его уважать? За кепку… ну ладно, футляр, в который медяки кидать?

Дядя Боря, до того сидевший безучастно, теперь поднял глаза:

— Ты, Оля, ветку пилишь, на которой сидишь.

И опустил голову. Замолчал.

— Ты чего? — тихо спросила Оля. — Дядь Боря… ты к чему, а?

— Ты, — тихо сказал Боря, — ты Женьке говорила, что отец у него тряпка? Говорила или нет?

Ольга поджала губы. Некоторое время смотрела на соседа; потом подалась вперед так, что старая колченогая тахта скрипнула:

— Знаешь, дядя Боря… — она сделала длинную паузу. — Я этот футбол… ненавижу. Ноги. Ноги, ноги, ноги! Иду по улице — ноги, ноги… Футбол. Футбол сожрал Жеку… не читает книжек, никуда не ходит, ничего ему не надо, только мяч… Ничего не интересует… даже телек… Да… Ну что ты так смотришь? Что, он нормальный современный мальчик? В ботинках куски свинца таскает — чтобы ноги укреплять! Это же додуматься надо! Когда ему выдали бутсы — он в бутсах в школу ходил! Цокал, как лошадь… Под подушку клал грязные бутсы! Это нормально? Я понимаю, все они понемножку от чего-то фанатеют… Но не настолько же!

— А иначе не выходит, — тихо сказал дядя Боря. — Чтобы стать Шевченко, надо быть именно фанатиком…

Ольга горько усмехнулась:

— Не смеши меня. Шевченко! Зидан! Ривальдо! Он думает… дурачок. Да, они богатые… но это элита! Жека думает, что он так прямо в сборную покатится, что его там ждут с распростертыми… А ждет его вторая лига где-нибудь… И ради этого он… по шесть часов ежедневно! Считая дорогу на базу и обратно… А пишет с ошибками, по математике — тройки…

Боря улыбнулся — улыбкой горькой и безжалостной:

— Ты сыну говорила, что отец у него не мужчина? Ни на что не способен, все за него надо решать самим? Говорила?

Стало тихо, и слышно было муху, безуспешно пытающуюся пробиться сквозь мутное оконное стекло — на свободу.

— Мужчина, — тихо сказал Боря, — это гордыня. Это… философия. Вон видишь — жужжит? А тут — жужжи — не жужжи… Вот как он.

— Это она, — сказала Ольга. — Муха.

— Это он, — сказал Боря чуть снисходительно, будто школьнице. — Это он…

— Мух?

— Не знаю… Мужчина. Стекло… бейся — не бейся… Вот так. А лекарство — одно, — он кивнул на почти пустую бутылку. — От всего — от чувства собственной беспомощности… от концепции мира как бо-ольшой кухни с липучками… Концептуальные липучки. Вот как. А гордыня… она не позволяет подавать вид, что прилип. Она… как бы ты пришел на прием… на концерт в филармонию. Такой делаешь вид. А на самом деле ты на липучке… И еще — структура твоего восприятия не позволяет… А ты — сыну… Нельзя.

Оля долго смотрела на муху.

А когда снова глянула на Борю — философ спал, положив щеку на недоеденный ломтик батона.

* * *

Оксана играла «Вислу». У нее были хорошие руки — мягкие от природы. И даже звук получался вполне приличный; безусловно, она была одаренным человеком. Другое дело, зачем ей это нужно?

— Оксана, — спросил он неожиданно для себя. — А зачем вам это нужно? Играть?

— Нравится, — сказала она удивленно. И добавила: — А почему вы спрашиваете, вам ведь тоже нравится?

— Мне? — Дима подумал. — Гм… Все-таки «нравится» — не совсем точное слово.

— Люблю, — сказала Оксана очень тихо.

— Что?

— Люблю… скрипку. У меня пока не получается, но…

— Что вы, Оксана! Для того десятка уроков, что мы отзанимались, у вас получается просто отлично!

Одумавшись, он глянул на часы. Так и есть, они отзанимались полтора часа вместо сорока пяти минут, и он уже опаздывает в милицию, где ему наконец-то должны выдать справку об отсутствии судимости…

Оксана уже вытащила из кошелька аккуратно сложенные пятнадцать гривен. Положила на край стола.

— Знаете что, — сказал Дима, задумчиво глядя на эти деньги, — знаете, Оксана, лучше в следующий раз рассчитаемся.

— В следующий раз будут следующие…

— Знаете… что. Если за любовь платить… Это уже не любовь, а проституция. Заберите.

Неожиданно для него Оксана покраснела, как помидор. До слез. Решительно поднялась, взяла деньги, снова положила, направилась к двери…

— Оксана! Да я пошутил! Неудачно… Да что вы в самом деле! Любовь к музыке… Ну я пошутил… По-дурацки… Оксана…

Она замедлила шаг. Ей было стыдно за свою реакцию, но она ничего не могла поделать.

— Дмитрий Олегович…

На Оксаниных глазах явно блестели слезы, эти слезы злили ее, а злость не позволяла высохнуть слезам, замкнутый круг…

— Я… позвоню.

Прижала к груди футляр со скрипкой и шагнула к двери; в ту же секунду Вовкин звонок разразился песенкой «Прекрасное далеко». Оксана отшатнулась; Дима посмотрел в глазок.

— Это Ольга, — сказал как можно спокойнее. — Моя жена… бывшая.

Звонок грянул «Не слышны в саду даже шорохи». Дима поспешил открыть — иначе темпераментная Ольга прокрутит весь репертуар звонка, все четырнадцать мелодий.

— Здравствуйте, — сказала Оксана, пытаясь проскользнуть между Ольгой и дверным косяком. — До свидания…

Ольга окинула ее внимательным взглядом: покрасневшие щеки, слезы на глазах, скрипка…

— До свидания…

Дима не успел глазом моргнуть, а Оксана уже выскочила в коридор. Ольга захлопнула дверь; подошла к Вовкиному зеркалу, вытащила из сумочки расческу, тщательно расчесалась — Дима был готов руку отдать на отсечение, что еще минуту назад Ольга не помышляла о своей прическе. И явилась без звонка вовсе не затем, чтобы прихорашиваться перед зеркалом.

А потом он заметил, что на полочке под зеркалом лежит забытая расческа Оксаны.

— Скажи ей, что в ее возрасте женщине надо пользоваться косметикой, — сказала Ольга, поправляя прическу. — Только очень красивая женщина может позволить себе пренебрегать карандашом и помадой.

— С какой стати, — сказал Дима, чувствуя себя полным дураком. — С какой стати, это моя ученица, ее косметика — не мое дело…

Ольга поморщилась:

— Слушай… Меня это мало волнует. С тех пор как ты ушел из дому, ты можешь делать все, что хочешь… я, кстати, тоже. Понятно?

— Это моя ученица!

— Зачем ты оправдываешься? — резонно поинтересовалась Ольга. — Меня интересует дело, а не… — она оборвала сама себя. — Так. Ты получил справки в милиции?

Дима молчал.

Прием в милиции закончится через пять минут. Нет, уже через три минуты.

— Ты получил справки? — спросила Ольга почти шепотом, но в голосе ее прорезалась сталь. — Ты сегодня должен был заехать в милицию за справками! Когда там приемные часы?

— Я заеду завтра, — сказал Дима.

Ольга сжала губы, глаза ее превратились в две маленькие острые щелочки:

— Завтра, дорогуша, уже надо будет заверить копии!

— А копии заверим послезавтра.

— А послезавтра суббота!

— Не психуй, — сказал Дима. — Мы все успеем…

— Мы успеем, — сказала Ольга почти спокойно. — Успеем… Пока я упираюсь рогом с утра до ночи, пока я тащу на себе Жеку… Пока Жека там с ума сходит из-за этой хреновой формы…

— Погоди, да погоди ты… Что с Женькой? Какая форма? Да перестань психовать, мы успеем…

— Успеем! — выкрикнула Ольга. — Пока я вкалываю как лошадь и маюсь с этим его футболом, мы успеем и погулять, и в носу поковырять, и девку привести!

— Ты… — Дима задохнулся.

— Нет, ты. Ты! Ты мужик? Ты баба в штанах, тварь безответственная, бездельник, бездельник! Тебе, дрянь, все принесли на блюдечке, ведут тебя за ручку, вытаскивают из дерьма… Так ты еще… тебе поручили! Ты… пустое место, неудачник, тебе подарок сделали, так ты сраную справку не можешь принести! Ты… Тебе плевать, что происходит с сыном! Тебе плевать… Ты тряпка, пустое место! Ты… Ты…

Ольгины слева еще долго отдавались у Димы в ушах. Даже когда дверь за ней давно закрылась, и каблуки простучали вниз по лестнице.

* * *

(…Бегу… Бока ввалились. Нет сил. Хочу есть. Бегу… Уже скоро… Я должен… Машины. Собаки. Неопасно. Глупые. Незлые. На поводках. Я бегу…)

* * *

Наконец он оставил машину возле бывшего кинотеатра имени Чапаева, сел на парапет дохлого фонтана возле Дома одежды и стал смотреть в толпу.

Подходили и уходили троллейбусы и «Автосвиты»; переключался светофор, процеживая туда-сюда идущих людей и туда-сюда текущие машины. Рядом с Димой на парапет уселась парочка — по виду студенты; молодые люди почти сразу принялись целоваться.

Дима слепо смотрел на толпу; в горле и в груди застрял будто комок пластилина.

Невероятно толстая толстушка купила три трубочки с кремом и уселась рядом на парапет, счастливая, как Золушка на свадьбе.

«Вы прекрасно выглядите! Где ваши эрогенные зоны?» — интересовался диктор в наушниках.

* * *

Ближе к вечеру Дима купил бутылку «Старки» и пошел к дяде Боре.

Возле подъезда стояла «Мазда» соседа с третьего этажа; Диме пришлось оставить «Жигули» в стороне, у площадки для сушки белья. Парусами колыхались чьи-то простыни; Дима терпеть не мог, когда белье вот так бесстыдно вывешивалось на улицу. Сам бы он никогда не стал бы вывешивать простыни, пусть даже очень чистые, на чужое обозрение…

На балконе стоял дядя Боря в одной только белой майке. Смотрел куда-то за гаражи, и лицо у него было мрачнее тучи.

— Дядь Боря!

Сосед увидел Диму. Торопливо поманил пальцем.

* * *

Площадка была покрыта асфальтом, ни о какой разметке, разумеется, речь не шла. Ни о каком судействе — тоже…

В ожидании соперников пэтэушники курили на скамейке; к Женькиному удивлению, на них было даже какое-то подобие формы — одинаковые желтые футболки с какой-то картинкой на животе. Картинка изображала, кажется, орла…

— Ну, ща будем вас рвать, — беззлобно пообещал самый маленький из них, конопатый мальчишка лет пятнадцати.

Играть предстояло пять на пять. За Женькину «команду» выступали трое полузнакомых парней и Буца — на воротах; матч должен был продолжаться до тех пор, пока одна из «команд» не забьет пять голов.

— О, это тот самый крутой пацан? Типа, динамовец?

— Это ж мелочь пузатая.

— Не, он, говорят, крут… Супер-пупер…

Переглянулись со значительными ухмылками. Бросили бычки. Вразвалочку вышли на площадку; на скамейке и около осталось человек десять — среди них пара взрослых мужиков; Женька видел, как к одному из них подкатился Игорь, что-то зашептал с заискивающей улыбочкой, показывая то на одни ворота, то на другие. Вытащил из кармана зеленую бумажку, сунул мужику; тот кивнул, достал записную книжку. «Букмекер»? — вяло подумал Женька.

В животе было холодно, ноги ступали, будто ватные; парни смотрели с ухмылкой. В ПТУ идут после девятого класса, Женька в восьмом, значит, все соперники старше его года на два-три.

— Давай!

Свистка не было. Просто высоко над площадкой взлетел Женькин белый мяч.

Началась игра — бестолковая, пересыпанная азартным матом. Буца отбил мяч Женьке, высоко и неточно; Женька выпрыгнул, но его отбросили плечом, будто котенка. Несколько минут обе команды с равным успехом возили мяч по полю, Женька по возможности старался беречь ноги. Наконец кто-то из пэтэушников издалека и на удивление точно долбанул по воротам, Буца неуклюже прыгнул, мяч проскочил у него под руками и запрыгал в голом каркасе ворот, у стальной сетки ограды…

— Один-ноль, — сказал дядька, которого Женька определил как букмекера.

— Тю, — сказали со скамейки.

— Блин! — заорал на Буцу полузнакомый парень. — Руки дырявые, куда смотришь, падла!

— Динамовец, — сказал парень в желтой майке и сплюнул длинной липкой слюной. — Мудак ты, а не динамовец.

Не время и не место, казалось бы, но от обиды у Женьки свело челюсть, он на время забыл и про страх, и про отвращение, и про то, что нужно вернуть украденную форму.

— Ладно, — сказал он сквозь зубы. — Ладно.

Мяч отпрыгнул от чьей-то ноги, будто от протеза, как от деревянной колоды. Женька подхватил его, выдернул из-под неуклюжей попытки отобрать, перепрыгнул через подставленную ногу, и еще… Рванул вперед, разом оставив позади этих неумех с их костылями, легко обвел здоровенного защитника, и еще одного, встретился глазами с вратарем в желтой майке… Вратарь бежал на него, Женьку, тянул руки к мячу, будто доярка к вымени… Непонятно, откуда всплыло это сравнение, кажется, однажды так сказал о ком-то Олег Васильевич — тянет руки, будто доярка к вымени…

Женька ударил мимо удивленного вратаря, в левый верхний угол. Мяч прошел под перекладиной и ударился в сетку с такой силой, что ограда задребезжала.

— Один-один, — удовлетворенно сказал букмекер.

— Оба-на, — пробормотал кто-то из пэтэушников. — Кирюха, держи этого шкета, если он еще раз забьет…

А, подумал Женька мстительно. Держи, как же…

Ему довольно-таки точно паснул Леха — Женька подхватил мяч и рванул к воротам, когда по ногам ударили будто дубиной. От неожиданности Женька вскрикнул, потерял мяч, и уже без мяча получил еще раз — по щиколотке.

От боли потемнело в глазах. Никто не думал останавливать игру — костоломы уже толкались у противоположных ворот, и рядом с Женькой никого не было — тот, кто бил, успел смыться.

По асфальту перед глазами полз муравей. Совершенно не понимая, что через минуту-другую на него обязательно наступят…

У ворот радостно заорали пэтэушники — Буца пропустил гол.

Женька сжал зубы, сперва похромал, потом побежал. Костоломы колотили сильно и по-дурному, будто протезами; Женька перехватил мяч, паснул парню, ожидавшему на фланге… этот парень, пожалуй, самый толковый из них, мог бы, мог бы…

Додумать ему не дали. Толчком сшибли с ног, бросили на асфальт, не давая добраться до мяча. Он встал.

* * *

Дима стоял за опрокинутой баскетбольной стойкой. За лежащим на боку щитом, из которого жалобно торчало ржавое кольцо без сетки.

Женька рехнулся. Что там за история с этой украденной формой… Какого черта… Его заставили играть? Стоит ли какая-то форма… Да что же они делают!..

Сына снова сшибли. Нагло, уверенно, без правил.

Игра без правил.

Почему я стою, спросил себя Дима. Позвать, остановить, забрать домой… Ох, не пройдет этот номер. Грань, за которой папин голос еще служит для сына серьезным раздражителем, давно перейдена. И по возрасту, да и… Что уж там говорить.

Женька встал. У него было маленькое, бледное, очень злое лицо; он вообще казался очень маленьким среди этих переростков — они хватали его за футболку, били по ногам, толкали всей своей немалой массой…

Они ничего не могли с ним сделать.

Женька забил. И еще.

Среди парней в желтом начались свои разборки. Кто-то был виноват, кто-то пропустил, кто-то не так сыграл; мат-перемат стоял до неба, как оглобля.

Краснощекий парень в воротах Женькиной команды исполнял одновременно роль сектора болельщиков — прыгал и орал невразумительно, но бодряще.

Женьку снесли снова.

Он снова встал.

И — в следующую минуту — забил.

— Все! — заорал парень в воротах. — Пять-два, спускайте воду!

Сидевшие на скамейке парни завопили и заулюлюкали; кто-то пожимал кому-то руку, кто-то был явно доволен, кто-то не скрывал досады. Парни в желтом топтались на площадке, все еще выясняя отношения; на них уже не обращали внимания.

Дима смотрел на Женьку.

Он видел, как он идет к площадке, ровно идет, стараясь не хромать. Останавливается перед длинным парнем в куртке с красным быком-«Чикагобуллсом» на спине, что-то говорит, едва разжимая разбитые губы.

Тот переспрашивает.

На Женькиных бледных щеках проступает румянец; он повторяет свой вопрос, парень в куртке с красным быком пожимает плечами. Разводит руками, смеется, что-то спрашивает у приятеля; Женька сделал еще один шаг, и лицо у него было такое, что Дима сразу вышел из-за щита.

Женька его не заметил.

— Ты обещал! — кричал сын уже со слезами в голосе. — Вы же мне обещали, гады!

— Ты фильтруй базар, — угрожающе протянул парень с быком на спине. — За такие слова…

— Вы мне обещали отдать форму!

— Какую-такую форму?! Мы в глаза никакой формы не видели, пошел ты на фиг!

Женька всхлипнул и схватил парня за куртку. Парень сбросил его руку и оттолкнул так, что мальчишка еле удержался на ногах.

— Хлопцы, гля на этого сцыкуна, тут еще права качает…

Дима уже бежал. Дверь на площадку была с противоположной стороны, но железная сетка прорвалась во многих местах, и Дима легко протиснулся в прореху.

Парень с быком оказался почти одного с ним роста.

— Слушай, — Дима старался говорить спокойно. — Или отдавай ему форму, или…

Пацаны вокруг притихли — от неожиданности. Парень с быком насупился:

— Чего надо? Иди себе, дядя…

Дима протянул руку и крепко взял парня за плечо:

— Где форма? Ну-ка, побежал, принес, слышишь?!

— Да пошел ты на фиг! — выкрикнул парень, вырываясь. — Какую, бля, форму?

— Эй, в чем дело? — один из мужиков, сидевших на скамейке, поднялся, другой остался сидеть, но оба смотрели на Диму.

Совсем рядом, за спиной, был Женька. Дима чувствовал его взгляд.

А если ошибка? Если этот пацан с быком на спине действительно не имеет к Женькиной форме никакого отношения?

Дима обернулся. Женька был очень бледен, маленький бледный мальчик с обветрившимися губами.

— Женя, это он тебе обещал отдать форму?

Вокруг протестующе заматерились.

— Это ОН? — переспросил Дима.

— Мужик, чего надо? Иди отсюда, пацаны играют в футбол, чего ты лезешь? — тот, со скамейки, уже стоял рядом.

— Он у моего сына форму…

— Да какую форму?! — взвизгнул переросток. — Ты, дядя, уху ел…

Выворачиваясь, парень лягнул Диму по колену. Дима не почувствовал боли, схватил за ускользающий воротник…

Его ударили по ноге. И сразу еще раз ударили; в следующую секунду мужик ухватил Диму за грудки, от резкого движения рукав его куртки поддернулся, обнажая синеватую татуировку. Дима рванулся…

— Ах ты, сука?! Ты на кого руку поднимаешь?! — рявкнул мужик…

* * *

На специальных зажимах им вынесли рентгеновские снимки, мокрые, блестящие, как дельфинья шкура:

— Несите доктору, пусть опишет…

Дима прекрасно помнил, как выглядят спрятанные Ольгины слезы. Затертые, тщательно запудренные, их мог разглядеть только человек, хорошо знающий Олю… Ольгу, поправил он себя.

За ухом у Димы надулась шишка, из рассеченной брови постоянно что-то сочилось, колено не желало сгибаться. Женька был весь в синяках, собранный, очень сосредоточенный; сильнее боли его донимал страх перелома.

— …Нет, перелома нет. Отечность — за счет сильного ушиба… Повреждены связки. Мы можем наложить гипсовую повязку…

— Гипс?! — взвился Женька. — Но ведь перелома нет!

Дяденька-травматолог глянул на Женьку из-под очков:

— Ты же хочешь, чтобы зажило без последствий?

— Мне играть надо, — сказал Женька тихо. — У меня первенство… Мне нельзя гипс!

Травматолог перевел взгляд на Ольгу:

— Вы мать, решайте… Что до вас, молодой человек, — это Диме, — то сотрясения, на ваше счастье, тоже нет, легко отделались…

Дима потрогал шишку за ухом. Поморщился.

— Пошли, — Женька шагнул к двери, но, ступив на больную ногу, побледнел и схватился за Димин рукав.

— Жека… — растерянно сказала Ольга. — Может, гипс?

Дима давно не видел энергичную Олю такой беспомощной.

Женька замотал головой:

— Я знаю… Упражнения специальные… я восстановлюсь.

Травматолог покачал головой:

— Бог мой, какие упражнения? Впрочем, смотрите сами…

Ковыляя и держась друг за дружку, выбрались на улицу.

— Я пойду машину поймаю, — сказал Ольга. И пошла — с каждым шагом ее походка обретала обычную упругость и уверенность.

Дима с Женькой молчали.

Прохожие косились на них с подозрением — вид у обоих был тот еще.

За все время, которое потребовалось Ольге, чтобы поймать и подогнать машину, они не проронили ни слова.

Бэтмена из Димы не вышло. И украденную форму, разумеется, уже никто никогда не вернет.

* * *

С утра стоял туман, такой густой, что даже соседнего дома не было видно. Свет фар тонул в тумане — две желтых беспомощных культяпки. Дима ехал со скоростью осенней мухи; до кладбища они добирались почти сорок минут.

У ворот остановились, чтобы купить цветы. Машину оставили на горе, перед шлагбаумом; побрели сквозь опустившуюся на землю влажную вату, мимо чужих могил, оградок, плит. Шли медленно — и Дима, и Женька заметно хромали.

Ухоженные, опрятные могилы чередовались с забытыми, поросшими бурьяном, с облупившимися оградками. Женька догнал Олю и пошел рядом.

На могиле матери Дима в последний раз был пару месяцев назад. С тех пор остался маленький венок — он высох и пожелтел, но его, по крайней мере, не стащили.

Молча, в шесть рук, навели относительный порядок. Выбросили сухие стебли, повыдергали сорняки, протерли плиту с надписью «Шубина Анна Александровна»; Дима дал Женьке цветы, тот все так же молча положил их на дерн.

С эмалированной пластинки смотрела Женькина бабушка, которую он почти не помнил. Димина мама.

Дима стоял и смотрел — минут десять, и рядом так же молча стояли Ольга и сын.

Говорят, теперь существуют интернет-кладбища. Никуда не надо ехать и идти, не надо носить цветы и убирать на могиле, не надо ни о чем думать… Просто кликнуть мышкой, по-быстрому почтить память и жить дальше с чистой совестью.

— Идем…

И они пошли, не оглядываясь. Ольга говорила, что ее брат будет присматривать и за могилой Диминой мамы, что она договорилась, что ее брат очень исполнительный человек…

Дима молчал. Женька молчал тоже.

Они прошли в другой конец кладбища — туман и не думал рассеиваться — и так же прибрали на могилах Ольгиных бабушки и дедушки; положили второй букет, пошли дальше.

— Это здесь, — говорила Ольга. — Где-то в этих участках… Я была тут осенью, кажется… А, вот!

Две могилы рядышком. Родители Симы, Ольгиной американской подруги.

— Здесь надо ограду подкрасить, — сказал Дима, когда они прибрали на могилах и положили цветы. — Может, мы с Женькой в следующую субботу…

— Да, — согласился сын быстро, даже поспешно. — Ма… а за теть-Симиными… кто будет смотреть?

Ольга промолчала.

Тишина стояла над миром. Тишина, туман, безветрие.

* * *

…В «Макдональдсе» суетились ребята в униформе официантов. По очереди вскидывали руку:

— Свободная касса… Свободная касса…

— Три чизбургера, — сказала Ольга, — две картошки, два вишневых пирога… Жека, ты будешь пирог? Значит, три вишневых пирога, два кофе, три маленьких кока-колы…

— Я не буду кока-колу, — сказал Дима.

— Значит, две кока-колы… Все?

Парень у кассы назвал сумму.

— Ого, — сказал Дима. Ольга молча расплатилась.

Сели за свободный столик; в противоположном углу праздновали детский день рождения. Гости в картонных шапочках, похожих на кокошники, шарики, флажки с изображением веселых уродцев, картонные стаканы с торчащими соломинками, довольные взрослые вокруг…

Чизбургер не лез Диме в рот. Он был какой-то очень неудобный, слишком большой; вишневый пирог оказался приторным до невозможности. Кофе в картонном стаканчике обжигал пальцы.

Урна для мусора была похожа на почтовый ящик. Туда сбрасывали посуду вместе с подносами — хлоп, хлоп, хлоп…

Женька уплетал вовсю — ребенок проголодался, у него большой расход энергии. Ольга ела аккуратно, красиво, привычно.

Поймав его взгляд, подняла голову:

— Тебе здесь не нравится?

Дима пожал плечами:

— Я подумал… что сейчас миллион людей по всему миру вот так же кусают точно такой же чизбургер. Конвейер…

Женька хмыкнул, но жевать не перестал.

— Да? — Ольга прищурилась. — А помнишь, какие были вонючие котлеты в нашей столовой, еще в школе?

Дима невольно улыбнулся:

— Отчего же не помнить… Помню.

— Молоко с пенками… — мечтательно улыбнулась Ольга.

— Чай из тряпки… — подхватил Дима.

— Рыба с костями…

— Перестаньте! — возмутился Женька. — Вы мне аппетит, на фиг, перебьете!

— Ты не видел эту столовую, Жека, — сказала Ольга со вздохом. — Вам, малышне, не понять… Я была в первом классе, а твой папа — в десятом.

— Вы кормились на первой большой перемене, а мы — на второй, — вспомнил Дима. — А я старался носить из дома бутерброды… — он посмотрел на зажатый в руке чизбургер.

— Ешь, — сказала Ольга. — Это закусочная, а не ресторан, это для скорости и удобства, а не для эстетствования… И как для закусочной — вполне прилично. Вкусно, Женька?

Сын кивнул, потягивая из трубочки кока-колу.

Дети с картонными шапочками на голове убежали кататься на принадлежащей заведению причудливой горке. Дима положил недоеденный чизбургер обратно на поднос.

— Только не подумай, что Америка поголовно питается чизбургерами, — усмехнулась Ольга. — Штамп номер пятьдесят два. Человеку, который никогда там не был, очень легко оперировать штампами. Америка — страна целлулоида, Америка — страна бездуховности, прямо советская пропаганда сразу вспоминается… Блин. Диснейленд, «Макдональдс», Голливуд.

Дима молчал.

Ольга вздохнула. Заговорила негромко и сбивчиво:

— Когда Симкин папа выезжал в Израиль с новой женой… сдавал в парткоме свой партбилет. И все знали, что он ни-ког-да сюда не вернется. И была, между прочим, целая трагедия, я помню, как Симка ревела белугой… Как бежала за поездом… Они почему-то на поезде уезжали, уже не помню, почему. Какие письма были в первые месяцы — ну слезы! И скучают, и мучаются, и все чужое… Уже через три года они приехали повидать родных — сияли, как помидоры! И все у них класс, и дом, и работа, и друзья, и жизнь наладилась, и нас, бедных, им жалко. И это было лет семь назад! А сейчас…

— Ма, я возьму мороженого, — сказал Женька. Встал и пошел к кассам, Ольга проводила его взглядом.

— Дима… Ты прости меня, идиотку. Я себе места не нахожу… Что мне сделать, чтобы ты меня простил? Забудь, что я тебе наговорила, я…

— Конечно, — быстро сказал Дима. — Ну конечно.

— Я дура, — покорно признала Ольга. — Когда меня зашкаливает, я… говорю всякое, а потом жалею ужасно. Честное слово. Прости. Мне примерещилось… на ровном месте примерещилось какое-то… Но все дело в том, что я тогда психовала из-за Женькиной формы, и вообще, из-за этой истории… Дима, ты не заслужил тех… таких слов. Хочешь, обзови меня как-нибудь. Мне будет легче.

— Оля…

— Да ну, обзови. Я эгоистка. Скандалистка. Черноротая баба… Согласен?

— Нет, — Дима невольно улыбнулся.

— Драная кошка. Может, даже «сраная» — для экспрессии.

— Оля!

— Ты меня простил? Я идиотка, паразитка, брехуха, дрянь…

Вернулся Женька. Перевел взгляд с Ольгиного лица на Димино, хмыкнул.

— …Вот Жека уже все понял, — продолжала Ольга как ни в чем не бывало. — И он хочет ехать. А ты сидишь и всем своим видом показываешь, что тебя насильно тянут. Да в конце-то концов, если тебе там не понравится — вернешься! Ты же ничего не теряешь! Я знаю людей, которые с грин-картами живут здесь, а туда ездят только в гости. И наоборот — живут там, а сюда мотаются чуть не каждый месяц. Это же совсем другой мир, не то что десять лет назад! Тогда люди уезжали — это была трагедия. А теперь — это путешествие! Захотел — живешь там, захотел — живешь здесь… И не суди о Штатах с чужих слов. Сам посмотришь и тогда решишь — ладно?

Дима пожал плечами:

— Да я как бы и не против…

Недоеденный чизбургер так и остался лежать на подносе.

* * *

В шесть утра Женька поднялся. Нога за ночь отекла и всячески сопротивлялась его намерениям.

Стиснув зубы, он облился холодной водой. Натянул треники и футболку — старую еще, с фальшивой надписью «Найк». Завязал кроссовки, хромая, спустился во двор.

Отец сидел на лавочке перед детской площадкой. Как вчера. Как позавчера. Во дает…

Женька прекрасно знал, что отец никогда не вставал раньше полдевятого. И это особенно интересно, потому что сейчас двадцать минут седьмого, а отец сидит на лавочке в спортивном костюме, свеженький и чисто выбритый…

— Привет.

— Привет.

Все. Больше ни слова. Женька потихоньку, преодолевая боль в ноге, потрусил вдоль бровки.

И отец за ним.

Ночью был дождь. Бледное небо отражалось в больших овальных лужах.

Поднималось солнце.

Каждый шаг давался легче. Женька бежал мягко, боясь перетрудить ногу; отец очень скоро сбился с дыхания.

Как вчера. Как позавчера.

Женька чуть прибавил скорости — просто посмотреть, отстанет отец или нет.

Не отстал. Даже чуть выдвинулся вперед — выпендрежник, хочет показать, что и он не лыком шит…

Женька сбавил бег. Ничего, еще минут пять — тогда посмотрим…

Отец не собирался сдаваться. Дыхалка у него короткая, зато ноги длиннее; некоторое время отец с сыном бежали «ноздря в ноздрю».

Ранние прохожие торопились на работу.

Болела нога. По-хорошему, надо было закругляться с пробежкой, но Женьке хотелось, чтобы отец сдался. Спекся, остановился, делая вид, что у него развязался шнурок… Доказал свою слабость. Как позавчера.

Отец не отставал.

Обежали вокруг клумбы — на ней копошилась целая бригада тетушек в спецовках, по специальному трафарету высаживали рассаду. Деловитые дворники подбирали метлами вчерашние фантики, обрывки полиэтиленовых пакетов, окурки…

Легли на обратный курс.

— Как нога?

— Нармальна…

Отец не отставал. Жека сжал зубы — нога болела. Возле дома, на детской площадке, он подтянул штанину; присвистнул. Блин-компот, как говорит мама.

— У Буряка была такая история, — сказал отец, превозмогая одышку. — У него клиновидная кость была переломана в трех местах… Месяц в гипсе… А потом он стал восстанавливаться — бассейн, пробежки босиком, бег трусцой…

Женька подумал и снял кроссовки. Пошел по траве; от холодной росы боль притупилась.

— Да, я читал, — сказал Женька снисходительно. — И он поехал на чемпионат мира восемьдесят второго… А ты откуда это все?…

Отец пожал плечами:

— «Горячие точки поля»… Не лыком шиты.

Женька посмотрел недоверчиво; под его взглядом отец будто бы смутился. Отвел глаза:

— Я вот тут тебе привез…

Засуетился, полез в машину, вытащил из папки бумажный листок:

— Вот… Возьмешь?

Женька посмотрел на картинку: наполовину проглоченная цаплей лягушка прямо из птичьего клюва тянет передние лапы — и душит свою убийцу.

Надпись гласила: «Никогда не сдавайся».

— Забавно, — все так же снисходительно сказал Женька.

* * *

— Против этого Сидоренко играть — все равно что против бульдозера, — озабоченно делился Славик. — Сносит на фиг…

Женька сидел на скамейке, привалившись спиной к ребристой батарее.

Ему привиделось: на пустынном футбольном поле только он, Женька, да мяч, да бульдозер с необъятным ковшом. Бульдозер рычит, выбрасывая из-под гусениц комья земли и травы… Женька пытается обвести его справа и слева — все впустую, бульдозер отражает мячи и надвигается, надвигается, будто танк в старом фильме про войну…

Женька поежился.

В коридоре разговаривал с кем-то Олег Васильевич; Женька боялся встречаться с ним.

Он боялся, что его не поставят играть на первенство.

Он боялся.

* * *

(…Не дойду.

Я знаю, что уже скоро… Но я не дойду. Нет сил… Любая собака догонит… Отчаяние. Болит грудь…

Там, на новом месте, была еда… Двор… Сад… Трава… Тепло… Нет собак… Гладят… любят… Но я не дойду…)

* * *

— Ну, в принципе, участок хороший, но эта смородина — старая… надо все выкорчевывать и сажать заново. Яблони не плодоносят…

— Плодоносят, — сказала Ольга. — Та, что возле калитки, это «Белый налив». Правда, яблоки раз в два года.

— Место здесь действительно хорошее, — покупатель смотрел за забор, туда, где за переплетенными ветками пряталась Десна. — Было хорошее до Чернобыля… Официально здесь какая степень загрязнения?

— Здесь как в Киеве, — сказала Ольга. — В Киеве же мы живем? Живем. И здесь…

— Давайте за три пятьсот, — сказал покупатель. — Дом ветхий…

— Нет, — сказала Ольга, и в голосе ее скользнула сталь. — Дом еще вполне крепкий, да и участок стоит больше. Мы и так уже уступили.

Покупатель на сегодняшний день был единственный, Дима бы на месте Ольги сразу согласился. Нужны деньги, билеты в Варшаву надо брать уже сейчас, медосмотр обойдется в копеечку, да и за интервью, то есть собеседование с вице-консулом, придется выкладывать несколько сотен долларов…

И неизвестно, когда они найдут другого покупателя, если с этим не удастся сторговаться.

Он смотрел, как Ольга с покупателем оживленно жестикулируют у высокого деревянного крыльца. Как идут в дом, действительно старый и подгнивший, памятный Диме дом.

Еще пацаненком Дима приезжал сюда в мае, после окончания занятий в школе, а уезжал к первому сентября.

У него было полно друзей в поселке. Ловили рыбу, валялись на песчаных косах… Десна тогда была быстрая-быстрая, сбивала с ног… Или это так помнится?

Потом они с Олей провели здесь несколько замечательных летних месяцев.

Потом грохнул Чернобыль, и родился Женька, и они на несколько лет поставили на даче крест…

А потом оказалось, что ничего страшного, в Летках люди живут, и в Пуховке живут, Дима приезжал сюда с дозиметром, и хитрый приборчик ничего особенного не показал.

И они привезли сюда маленького Женьку… И он плавал на круге под Диминым присмотром, под строгим Олиным надзором. Вон там — тропинка к берегу, после дождя она делалась упругая и черная, будто резиновая, после ливня — раскисала…

Видео тогда только начиналось, а любительская кинокамера Олиного отца была уже старой и часто ломалась, но они все-таки успели снять несколько пленок — маленький Женька в песке, Оля, бродящая по пляжу с дозиметром в руке, красный от ягод малинник…

Утром, еще до завтрака, они бежали на речку, теряя в песке резиновые «вьетнамки». Женька боялся коровы, которая обязательно была привязана вон там, на лужайке.

У хозяина коровы, дяди Толи, была длинная, как такса, моторка с деревянными скамьями вдоль бортов. Плавали на заливные луга, делали, что хотели… Или это теперь кажется, что тогда было так хорошо? Симптом почти старческой ностальгии, которая так раздражает Ольгу?

Олю…

Они вышли из дома — покупатель был чем-то недоволен. Ольга держалась, как скала.

— Три восемьсот — мое последнее слово.

— Четыре, — не дрогнула Ольга.

— Тогда извините…

Покупатель, сопя, направился к своей машине.

— Ты что, — сказал Дима, порываясь бежать следом. — Из-за двухсот долларов…

— Стой на месте, — ледяным тоном скомандовала Ольга. — И не мешай.

Дима хотел еще что-то сказать — но встретился с ней взглядом и замолчал.

Покупатель тем временем сел в свой старый бежевый «Опель». Завелся, выпустил облачко сизого дыма из выхлопной трубы…

— По-глупому, — устало сказал Дима. Но в душе даже радовался — продавать домик ему очень не хотелось.

Машина еще постояла, отравляя округу дымом — и замолчала. Покупатель выбрался, насупленный, злой:

— Ладно, четыре. Настойчивая вы женщина, однако…

В голосе его слышалось уважение.

— В пятницу в десять со всеми документами — у нотариуса…

Ольга улыбалась. Они с покупателем пожали друг другу руки; Дима стоял столбом, как случайный свидетель сделки. Значит, все. Раз-два-три — продано.

— Вы поезжайте, Игорь Владимирович, — любезно сказала Ольга покупателю. — Нам еще вещи собрать и мусор этот сжечь. Мы тут сами все запрем, ключ вам в пятницу отдадим…

Покупатель распрощался. Снова сел в машину, по кочкам выехал на дорогу и скрылся за поворотом. Ольга обернулась к Диме:

— Ну? Поздравляю…

— Поздравляю, — сказал он без энтузиазма. — Торгуешься ты… лихо. Ты же не скупая…

— Не в скупости дело, — невозмутимо отозвалась Ольга. — Правила игры такие… Уважай себя сам — и тебя будут уважать другие.

— Да, наверное, — согласился Дима печально.

— Который час? — Ольга посмотрела на небо. — Тут еще работы — начать и кончить.

Они съели по бутерброду и взялись за дело.

Вытряхнули пару ватных одеял, чудом не тронутых мышами. Свернули в скатки и сунули в багажник. Добавили к ним три подушки, плоских, как блины.

— А зачем мы это все берем? — озабоченно спрашивала Ольга. — Мы же с собой эти шмотки не потащим, продать их некому…

— Дяде Боре отдадим, — предложил Дима.

— Ну разве что… Так, прочий хлам брать не будем. Сейчас костер сделаем и спалим все к чертовой матери.

В домике пахло пылью и волглым деревом. И еще чуть-чуть — гнилью.

Здесь, на крыльце, они играли по вечерам в карты.

Старые шторы, когда-то надувавшиеся от ветра, как белые паруса, теперь свисали грязными тряпками.

— Помоги мне… Кухню надо освободить от хлама, я этому Игорю пообещала, да и правильно, в общем, мы же не свиньи какие-то…

Кухня — старый газовый баллон, плитка на две конфорки, изрезанный ножами столик — была завалена связками старых журналов. Дима пригляделся — «Знание-сила», «Семья и школа», «Химия и жизнь», «Огонек», «Пионер», «Юный натуралист»…

— Оля, жалко жечь. Это же… теперь такого не бывает.

— Ты что, Плюшкин? — Ольга посмотрела укоризненно. — Они тут сколько провалялись, погнили… Грязные… Куда мы их денем? С собой возьмем? В самолет?

Дима молча признал ее правоту.

Ветхий шпагат лопался, рассыпая пачки; Дима сгребал журналы, стараясь не рассматривать особенно иллюстрации и нe вникать в содержание. И все-таки пару раз не удержался — и начал читать прямо посреди царившего вокруг разора, и только Ольгин голос возвращал, его в реальность.

Рассказы, которыми когда-то зачитывался Женька. Повести с продолжением в «Пионере», которыми зачитывался сам Дима… Даты — семьдесят девятый год, восемьдесят пятый, восемьдесят седьмой, девяностый… Перестройка…

Все сложили на мусорной куче в углу двора и подожгли.

Горящую груду бумаги привалили деревянными быльцами Женькиной детской кроватки, которая тоже нашла на даче последнее пристанище. Что ж, она уже была не новая, когда баюкала Женьку. Она помнит еще пару младенцев до него…

Помнила.

Как и этот развалившийся детский стульчик.

Плетеное кресло, все в дырах. Старые кеды. Лыжная палка, обломок удочки.

Ритуальный костер.

— У тебя такое лицо, будто бы ты сжигаешь Жанну д'Арк, — сказала Ольга. — И тебе ее жалко.

— Жалко, — признался Дима.

Ольга подошла близко. От нее пахло дымом. Положила руку на плечо:

— Не грусти. Все будет о'кей. Через полгодика мы вспомним этот вечер… Ага?

Дима посмотрел на нее; подсвеченная живым огнем, Оля была особенно красивая, живая, молодая, почти такая же, как десять лет назад, когда они вот тут же жгли костер, чтобы печь картошку.

«Мы вспомним этот вечер».

Ему вдруг сделалось жарко, несмотря на то, что вечер намечался достаточно прохладный.

— Ага, — сказал он.

И вздохнул — кажется, с облегчением.

* * *

Машина заглохла в полукилометре от шоссе — на проселочной дороге. Дима сперва не очень-то обеспокоился — в последнее время «жигуль» глох чаще, чем он, Дима, обедал.

— Ну блин-компот, — сказала Ольга. — Ну блин-блинович.

Дима покопался под капотом, но ничего предосудительного не нашел. Наверное, отошел, как обычно, какой-то окислившийся контакт, а где его искать, как чистить и что на это скажет не новый уже аккумулятор — это вопрос вопросов…

— Если бы с горки — завелся бы, — сказал Дима неуверенно. — Подождем, сейчас кто-то будет ехать — попросим дернуть…

Они подождали.

Было уже одиннадцать часов, из источников света были только звезды и фонарь-радиоприемник, трещавший и моловший всякую ерунду: «Итак, у нас уже есть один звонок… Алло? Девушка? Здравствуйте. Как вас зовут? Ира? — Я бы хотела поздравить с днем рождения свою сестру Юлю и пожелать ей здоровья (смех)… Юленька, тебе привет, большой-большой… И хороших оценок… И поздравить ее друга Сашу… — У вас есть шанс выиграть два пригласительных билета в ночной клуб… И пойти туда вместе с Сашей… — Это Юлин друг, а моего друга зовут Костя…»

— И что? — нервно спросила Ольга. — Что теперь?

— Знаешь что, — Дима раздумывал, — сядь-ка за руль… я толкну. Попробую разогнать… тут вроде дальше дорога под уклон…

Метров двести они проехали «в упряжке» — Дима толкал, Ольга пыталась завестись. Наконец, «жигуль» покатился с горы, мотор заработал — и сразу же замолчал опять.

— Я идиотка, — в сердцах сказал Ольга. — Я его случайно заглушила!

— Ничего, — утешил ее Дима. — Если раз завелся, заведется и второй… Попробуем еще.

— Только ты сядь за руль. Я уже боюсь.

— А ты что — машину толкать будешь?

— А почему нет? — осведомилась Ольга воинственно, и Дима решил не возражать.

Еще метров тридцать они проехали на мускульной силе Ольги. Потом позади показались фары.

— Кто-то едет!

Дима выскочил из машины, и они с Ольгой принялись энергично «голосовать».

Машина — кажется, пыльный «Москвич» — притормозила, чтобы сразу же дать газ и укатить по дороге дальше.

— Вот сволочь, — возмутилась Ольга. — Ну что ему стоит?!

— Может, еще кто-то проедет, — без уверенности сказал Дима.

Становилось по-настоящему холодно.

— У нас одеяла в багажнике, — сказала Ольга. — Видишь, пригодились…

Они выждали еще полчаса; в начале первого ночи стало ясно, что ждать рассвета придется здесь, а значит, надо подумать о ночлеге.

Машину столкнули на обочину. При свете фонаря выбрали более-менее удобное место в лесополосе, под соснами. Из ватных одеял и подушек соорудили подобие гнезда. В тишине сгрызли яблоки, оставшиеся от съестных припасов.

— Может, костер?

— Зачем?

— Согреться…

— Полночи топливо собирать? Проще побегать кругами, сразу согреешься…

— А Женька… волноваться будет? — помявшись, спросил Дима.

— С чего ему волноваться? Решит, что мы остались в хате на ночь…

В траве неподалеку что-то зашуршало — мышь? Ежик? Ольга бросила зверю огрызок яблока, но тот воспринял это как агрессию — затаился.

— Так мы же не собирались оставаться на ночь?

— Ну и что? Женька — взрослый мужик уже…

— И он не удивляется, когда ты не приходишь на ночь? — тихо спросил Дима.

В темноте он не видел Ольгиного лица. И уже сам жалел, что дурацкий вопрос.

— Бывает… — медленно сказала Ольга. — Бывает, что я на ночь остаюсь… поработать. Иногда.

Возможно, ее позабавила Димина ревность. Дима молчал. Пахло травой и хвоей.

— Давай спать, Шубин?

— Давай спать.

Они легли рядышком и укрылись общим одеялом; Дима боком чувствовал Ольгин локоть. Теплую грудь под ветровкой. Бедро — в джинсовых заклепках…

— Не спишь?

— Не сплю.

Шорох. Тишина. Сверчки.

— Не спишь?

— Не сплю… Олька, а у тебя кто-то был?

— Отпусти, — она попыталась вывернуться.

Он крепче прижал ее к себе:

— Кто-то был? А?

— Не было, — сказала она сердито. — А если б и был, я бы тебе не призналась.

Он выпустил ее.

— Почему? Признавайся, мне-то что…

Она молчала.

Он выбрался из теплого гнезда. Пошел к машине; устроился на заднем сиденье, укрылся курткой, подтянул колени к животу.

Заснул не сразу и ненадолго; снилась какая-то чушь.

Проснулся оттого, что замерз до дрожи. Скрючившись, выбрался наружу, попрыгал, пытаясь согреться…

Рядышком, в лесополосе, включился фонарик — уже слабенький, на севшей батарейке. Погас и снова включился, и снова погас, и включился, будто желая подать сигнал. Качнулся вправо, влево, вниз, вверх, потом снова мигнул…

Дима постоял, злясь на себя, смущаясь, переминаясь с ноги на ногу.

Посмотрел на небо, вспомнил, какое у нее было лицо — подсвеченное огнем…

И на негнущихся ногах зашагал к месту Ольгиного ночлега.

Орали сверчки. Все небо было в звездах — таких, какие горожанину и не снились.

Помедлив, нырнул под одеяло.

И сразу одурел от тепла. От ее запаха. Он горячих рук.

— Димка, ты прости меня, дуру… Я хочу, чтобы ты был счастлив, Димка… Ты заслужил…

Он, оказывается, не забыл вкус ее губ.

И никогда не забудет.

— Олюшка… Олюшка… Оля…

Ночь имела явственный привкус нереальности. Возможно, это было продолжением сна; до сих пор только во сне Диме бывало так хорошо и свободно.

И, может быть, в прошлом. В воспоминаниях.

— Оля, — бормотал он, имя каталось у него во рту, гладило губы, холодило язык. — Оля… О-лень…ка…

Одеяло куда-то свалилось. Дима, не глядя, подтянул его; ночь была на грани душного жара — и сырого холода.

— О господи… Оля…

И он стащил с нее свитер, сдернул неподатливые джинсы и присвоил — он присвоил ее, независимую, принадлежавшую доныне только себе, а теперь — ему, мужу.

По праву и навсегда.

Она плакала, а он слизывал ее слезы.

Потихоньку мерк брошенный в траве фонарик — умирала батарейка. И по мере того, как угасал фонарик, гасли звезды и светлело небо.

…На рассвете по их ватному одеялу пробежалась белка. Оттого они и проснулись. И, проснувшись, на ощупь нашли друг друга.

Белка влезла на сосну и оттуда смотрела — удивленно. У них в беличьем царстве ЭТО делается по-другому.

* * *

Возвращаясь с пробежки, Женька увидел, что у подъезда стоит отцов «жигуль». Приехали, слава богу…

В следующую секунду он увидел, как из подъезда выходят родители. Отец открывает машину, но не спешит садиться за руль — мама стоит рядом и как-то странно улыбается.

Женька замедлил шаг.

— Ну, пока, — сказала мама. Но вместо того, чтобы развернуться и уйти, вдруг положила руки на папины плечи.

Давным-давно Женька не замечал между родителями подобных нежностей. Но то было только начало.

Отец неуверенно, будто боясь отпора, обнял маму за талию — и они поцеловались! Ни фига себе! ПОЦЕЛОВАЛИСЬ, да так, что Женька чуть не покраснел.

Они, которые уже давным-давно терпеть друг друга не могли! Мама, которая ТАКОЕ говорила про отца! И отец, который… который…

Поцеловались! И обнялись!

И так стояли, обнявшись, не замечая Женьку.

Они помирились. Они не просто помирились, они…

Женька вздохнул и пожал плечами.

* * *

Она специально выбрала этот час — когда в комнате почти никого нет. Когда можно избежать ненужных взглядов и вопросов; ей нужно было забрать с работы кое-какие свои вещи. Сувениры, Жекину фотографию, туфли на низком каблуке, которые она иногда использовала вместо домашних тапочек… Затейливый коврик для «мышки» — подарок с какой-то компьютерной выставки…

Она собрала вещи быстро и профессионально, как вор. Во рту пересохло — в автомате с напитками она взяла стаканчик «Коки». И, допивая на ходу, у входа в лифт столкнулась с Валентином. В руках у шефа был листок бумаги, в котором Ольга узнала свое заявление об уходе.

— Уходишь, не попрощавшись?

— Я собиралась к вам… к тебе зайти.

— Мы столько лет знаем друг друга, что могла бы и не врать, — устало сказал шеф. — Я помню тебя маленькой начинающей журналисточкой… Мы помогали тебе… все, помогали, понемногу, по крупице. И радовались, между прочим, когда у тебя, соплячки, что-то начинало получаться…

— Я благодарна, — сквозь зубы сказала Ольга.

— Твоя благодарность… это такая специфическая вещь. Благодарность к использованному презервативу.

— Валентин Васильевич… — Ольга вспыхнула.

Шеф двумя пальцами вытянул у нее из руки целлулоидный стакан из-под «Коки», пустой стакан с отпечатком напомаженных губ:

— Да. Сперва ты использовала меня… Когда тебя интересовала карьера, поездки…

— Кто еще кого использовал, Валентин Васильевич! Разве вы… — она осеклась.

— …А теперь вот использовала мужа… — как ни в чем не бывало продолжал шеф. — Он-то думает, что ты его берешь в Штаты из большой любви. А ты его берешь, потому что развод тебе дороже обойдется! Потому что это «перемена статуса», а значит, придется переделывать все документы… Да, еще раздел квартиры.

— Неправда! Он достойный человек и замечательный отец! И… я его люблю!

Шеф хмыкнул. Смял хрустнувший под рукой целлулоид:

— …Ты и в Америке устроишься. Журналист ты неплохой, школа есть, и хватка есть — по головам пойдешь… Только не оступись как-нибудь. Мой тебе совет — смотри под ноги.

И он ушел, уронив на пол остатки стаканчика. Оля взяла себя в руки. Вошла в лифт. Посмотрела в зеркало. Поправила прическу. Улыбнулась.

* * *

В раздевалке царило приподнятое настроение — пацаны обсуждали планы на лето. Вчера на родительском собрании Олег Васильевич рассказал и о сборах в Крыму, и о турнире в Вильнюсе, и о предстоящей в сентябре поездке во Францию… На вопрос, почему не явились его родители, Женька промямлил что-то невнятное. Заняты, на работе, не могут…

Теперь он чувствовал себя лгуном и обманщиком. Потому что ни на сборах, ни на турнире в Прибалтике, ни тем паче во Франции его уже не будет — зря они улыбаются, зря хлопают по плечу, зря говорят, что Шуба сильно вырос за последнее время и теперь будет забивать еще больше… Что они на него надеются, что он будет забивать…

— Шуба, ты сегодня опять смурной?

Он улыбнулся через силу.

Что они скажут, когда наконец узнают? Что скажет Олег Васильевич?! Эта минута приближается, ее нельзя оттянуть, Женька знает, что НЕ СМОЖЕТ ему сказать…

Пацаны, может быть, и позавидуют, когда узнают. Скажут: «Гуд бай, Шуба». И побегут разминаться, и поедут на сборы… На турнир…

Поле было не то чтобы блеск, но вполне приличное. Залитый солнцем стадион, трибуна сбоку — места почти полностью заняты; в первом ряду сидели отец и мать. Конечно, почему бы им теперь не сидеть рядом…

Думай об игре, оборвал себе Женька. Остальное — потом…

У каждого перед выходом на поле был свой ритуал. Трогали поле, шептали специальные молитвы, почти все крестились; Женька по очереди погладил бутсы, и правому, и левому шепотом приказал: «Забивай».

Построились — большого труда стоило сдержать нервную дрожь в коленках. Поприветствовали соперника; игрочки были из Донецка, сильная, говорят, команда. Судья, высокий тощий дядька, бросил жребий, по которому мяч должны были разыгрывать донетчане.

Свисток!

Игрочок под номером шесть сразу паснул мяч назад, себе в тыл; там его подхватил белобрысый парень-полузащитник, аккуратненько двинулся вдоль фланга вперед — на него набежал Витька, но мяч отобрать не успел: белобрысый перевел на центр, номеру пятнадцать, тот обвел Славика, паснул вперед…

— Разобрали игрочков! — кричал Олег Васильевич. — Шубин, что ты там делаешь?! Вперед выдвигайся! Вперед!

В голосе тренера было раздражение.

Вратарь Вовка Плаксий выпрыгнул, поймал мяч, махнул рукой, показывая ребятам, чтобы шли вперед; за Женькиным плечом сопел защитник донетчан, конопатый и широкий в кости, поглядывал на Женьку с явным намерением держать его до конца матча и не пропустить к воротам. Наверное, ему сказали, что вот этого Шубина под номером десять надо специально опекать…

Вовка ударил от ворот. Не очень хорошо и не очень высоко, к мячу кинулись сразу четверо…

Над головой висело белое и круглое, как мяч, маленькое злое солнце.

— Шубин, предлагай себя! Где предложение?!

Женька предложил себя и получил пас; справа и сзади навалились защитники, Женька почувствовал, что сейчас потеряет мяч, и отдал пас Витьке — но неточно. Мяч ушел прямиком к полузащитнику донетчан.

— Шубин, ты за кого играешь? За какую команду? А?

Футболка прилипла к спине. Все шло не так, все шло неправильно; мяч был чужой, и поле чужое, неудобное, и атака никак не складывалась…

Пот заливал глаза. Холодный пот поражения.

* * *

— Ничего не понимаю, — сказала Оля, глядя на тренера. — Чего он так все время орет? Женька что-то делает не так?

— Вообще-то он паршиво играет, — признал Дима после паузы. — Все время мяч теряет… вон, смотри, ну прямо пас вратарю отдал! Чужому вратарю!

Тренер Олег Васильевич уже и не орал — обреченно смотрел из-под ладони, как его воспитанники пытаются играть осмысленно — но вместо этого то и дело срываются на бестолковую беготню. Даже отобрав у соперников мяч, даже разыграв его, команда не могла организовать мало-мальски острую ситуацию у чужих ворот. Женька старательно «предлагал себя» — но, получив мяч, все время ошибался.

Удар не шел. Женька МАЗАЛ по воротам. Бил по воронам. Терял мяч или вообще пасовал сопернику…

— Ну зараза, — бормотал тренер себе под нос. — Ну… Парализованный, блин. Ах ты… — и тренер добавил несколько слов, не предназначенных для чужих ушей.

И Диме, и Оле неприятно было слушать, как их сына костерят на чем свет стоит. Оба подавленно молчали. Дима старался не смотреть на поле, чтобы лишний раз не расстраиваться; вместо этого он стал наблюдать за публикой, а уж она-то была разношерстная: пацаны и девчонки, мамы с колясками — жительницы соседних домов, бабушки с внуками, малыши с резиновым мячиком, устроившие свой футбол на асфальтовом пятачке перед раздевалкой, и, конечно, родители — мамы и папы Женькиных товарищей по команде…

— Что-то они так бестолково…

— Ну что он делает? Что делает, а?!

— Беги! Да беги же! Пас давай, вон же парень открыт!

— Куда ты пасуешь, балбес! Ну вот…

Свисток — команды пошли на перерыв; Дима и Оля видели, как Олег Васильевич, собрав команду на краю поля, что-то втолковывает, размахивает руками, показывает на ворота, стучит себя по лбу…

— Может, поедем? — нарушила молчание Оля.

Дима покачал головой.

Установочная минутка закончилась — мальчишки побрели на поле, кто-то приседал, растягиваясь, кто-то перебрасывался мячом; в противоположном конце поля промывал мозги своей команде тренер донетчан, немолодой уже грузный мужчина.

На поле снова вышел судья; игроки разошлись по местам. Даже на таком расстоянии Дима видел, как нервничает Женька.

Свисток!

Мяч почти сразу же попал к Женьке, тот побежал вперед, обводя защитника…

Упал.

Судья не остановил игру — невооруженным глазом было видно, что нарушения нет; мяч переместился к воротам динамовцев, что-то закричал с противоположного конца поля донецкий тренер… Женька медленно, слишком медленно встал.

Дима перевел дыхание.

По огромному полю бегали двадцать два еще не взрослых, но уже преданных футболу мальчишки; единственная трибуна — бетонные ступеньки с облупившимися деревянными досками сидений, родители и друзья, да просто случайные прохожие — вопила и ругалась так азартно, как будто на не очень ровном поле стадиона «АТЭК» происходил по меньшей мере полуфинал чемпионата мира…

И Женька — цепкий и легкий Женька — не мог попасть по мячу, будто слепой или колченогий.

Свисток; судья показал желтую карточку Женькиному приятелю Славику. Тот едва не заплакал, открыл было рот — но снова закрыл, потрусил прочь…

— От зараза, — бормотал тренер. — От зараза…

Вперед выдвинулся Женькин конкурент по команде — Витя. Ударил опасно — попал в штангу; мяч отлетел прямо к Женькиным ногам, но Женька растерялся, или оступился, или промахнулся, или и то и другое разом…

Мяч перешел к донетчанам.

Тренер молчал. Играл желваками.

Оля поднялась:

— Я к тренеру.

— Зачем?!

— Надо объяснить ему…

— Оля, ты что…

Но Ольга уже перелезла через невысокую железную оградку. Подошла к тренеру, стоявшему рядом на беговой дорожке; Диме, как и многим сидящим в первом ряду, было прекрасно слышно каждое слово.

— Он что, заболел? — раздраженно спросил тренер, обращаясь к Ольге. — У него гепатит, у вашего сына? Что с ним такое, черт побери?

— Мы едем в Америку, — сказала Оля. — Вы извините, он очень переживает…

— Не мешайте! Идет игра!

— …Что придется бросать команду, но мы выиграли грин-карту в лотерею, поэтому…

— Уйдите с поля! После игры… Да что они… Что?! — он обернулся к Оле.

— Мы едем в Америку, — с той же интонацией, как магнитофон, повторила она. — Всей семьей. Мы выиграли грин-карту в лотерею, у нас будет виза уже через неделю, а в июне мы улетаем в Нью-Йорк…

— Что?!

— В Нью-Йорк. Мы улетаем. Навсегда.

Некоторое время тренер молчал, забыв про игру, глядя на Олю так пристально, что Дима счел нужным встать и тоже перелезть через ограду.

Свидетели разговора оживленно переговаривались:

— Это Жени Шубина родители…

— Вот везет людям!

— Все, Шуба теперь на бейсбол переучится…

— Кла-асс…

— Что же он, — тихо и раздельно произнес тренер. — Что же он… Я же его в заявку включил на Прибалтику! И на Францию тоже!

— Вы простите, — сказал Дима как можно убедительнее. — Вы простите. Конечно, нам надо было… ему надо было…

— Что же он мне не сказал! — повысил голос тренер. — Я же его на игру поставил! Я же… с ним… на него…

— Простите, мы не хотели… для него это травма… вы нас поймите тоже…

Тренер смотрел на Диму, как на марсианина. Будто сквозь толстый слой льда.

— Вот что, папаша. Вы… уйдите с поля. Уйдите. Потому что…

Трибуны загудели сильнее; тренер обернулся, специально чтобы увидеть, как Женька наконец-то пробивает по воротам соперника, как долговязый вратарь донетчан выпрыгивает и отбивает мяч рукой.

Угловой.

Теперь Дима смотрел в коротко стриженный затылок тренера.

— Мы просим отнестись с пониманием, — сказала Оля. — Но, конечно, играть он больше не будет… То есть играть в «Динамо». Он в Америке будет играть… Он вас очень уважает, он вам напишет…

Тренер, не оборачиваясь, отмахнулся, как от мухи. Дима взял Олю под руку:

— Пойдем…

Женька устанавливал мяч на траве — и никак не мог установить.

* * *

Мяч не желал становиться, как надо. Долгую минуту Женька устанавливал его на отметке; в ушах бухала кровь.

Из штрафной площадки на него смотрели Славик, Витька, все свои пацаны, и при каждом сторожил донетчанин. На кого выбивать?

Они ждали.

Хлестко ударить по мячу. «Отпустить» ногу… Блохин тренировался с утяжеленным, мокрым мячом…

Сколько раз Женька прокручивал на видике черно-белые кадры — молодой Лобановский пробивает с углового свой знаменитый «сухой лист»!

Сейчас верзила-вратарь из Донецка выпрыгнет, как кошка, выхватит мяч из теплого, струящегося под солнцем воздуха, выбьет в поле — и шансы на победу в этой игре потихоньку стекут к нулю…

Хотя Женьку это, строго говоря, не должно интересовать. Результат этого матча… что он изменит в Женькиной судьбе?!

Он отошел. Примерился, побежал.

Удар получился звонкий, будто пнули тяжелый бубен. Мяч завертелся в воздухе, как волчок, как планета. Полетел прямо в руки вратарю — и вдруг изменил направление. Вильнул, уходя от чьей-то подставленной макушки, вывернулся, нырнул под верхнюю перекладину — и соскользнул в сетку, Женьке показалось, что он слышит этот специфический звук, хотя на таком расстоянии расслышать шелест мяча по сетке — затруднительно…

Несколько секунд стояла тишина. Оглядывались Женькины товарищи, недоумевали, где же мяч; удивлялся вратарь, глядя в сетку собственных ворот, столбами стояли защитники…

— Гол! Гол!! — закричали с трибуны, и тогда Женька побежал.

* * *

— Он забил! Ты видела, КАК он забил?! Ты видела?!

— С ума сошел, отпусти меня…

— Нет, ты видела?!

Шли последние минуты матча, судья то и дело смотрел на секундомер. Что-то кричал тренер донетчан; мальчишки устали, мяч катался через силу.

— Как он забил… Нет, это невозможно… Ты видела?!

— Видела, успокойся…

Грянул финальный свисток.

Вопили и прыгали пацаны из Женькиной команды, довольно переглядывались родители; понуро шли со стадиона донетчане. Женьку обнимали и хлопали по плечу, легонько толкали, подначивали; он не отвечал, и его оставили в покое. Команда уходила с поля, последним шел герой матча Шубин.

Тренер Олег Васильевич шагнул к нему навстречу:

— Значит, так, я уже все знаю, такой подляны мне не делал еще ни один ученик за пятнадцать лет…

И осекся.

Женька молча плакал. На ресницах болтались слезы; он стыдился их, но не мог остановить. Хотел что-то сказать — но не мог, потому что у него перехватило горло.

— Ты… — пробормотал Олег Васильевич. — Это…

Женька отвернулся. Вытер лицо и без того мокрым рукавом футболки; расходились с трибуны зрители, ребята из «АТЭКа» волокли по траве снятую с ворот сетку, несли на плече выдернутые из земли угловые флажки — как на параде…

Дима и Оля стояли в отдалении, не зная, стоит ли подойти — или лучше не вмешиваться.

Женька молчал, глядя в землю.

На противоположном конце поля выскочил на траву чей-то пес в погоне за резиновым красно-синим мячиком.

— Я не хочу ехать, — сказал Женька, глядя тренеру в глаза. — Я не хочу ехать. Но я ничего не могу сделать… Я маленький.

Тренер чуть не поперхнулся. Оглянулся на Олю и Диму; развел руками:

— Ну что ты… Туда все хотят. Все будет в порядке… Удачи тебе… Чтобы все на новом месте было хорошо.

* * *

Девятнадцатого мая они получили свои визы.

Дима запомнил все как в угаре — длинная дорога в эту проклятую Варшаву, молоденький польский таможенник, который, узнав, что они едут за визой, рассмеялся и пожелал удачи…

Несколько очередей у посольства, фотограф, предлагавший услуги тем, кто не успел сфотографироваться… Сперва у них приняли документы, потом вызвали на интервью. Беседовали по-русски — через маленькое окошко; молодая приятная американка спрашивала, кто ждет их в Штатах, как и где они будут жить, где работать… Беседу завершила непривычная процедура клятвы: надо было поднять правую руку ладонью вперед и сказать «Да». Приятная собеседница очень напряглась в этот момент, видимо, у нее были особые инструкции относительно распознавания лгунов…

Говорят, по прибытии в Штаты, прямо в аэропорту, с них снимут отпечатки пальцев. К выходцам ОТСЮДА там относятся с подозрением: как если бы в колледж для преуспевающих, чистеньких, богатых детишек пустили трудного подростка с улицы. Разумеется, за ним глаз да глаз…

В пять часов того же дня им выдали визы. Все трое не чувствовали ничего, кроме усталости; и, разумеется, красот Варшавы они так и не увидели.

* * *

Следующий месяц прошел в безумии, но в безумии теперь уже размеренном, вошедшем в колею, рациональном безумии, если так можно выразиться. Квартиру продали, вещи частью продали, частью сдали в комиссионки, частью раздали знакомым. Старая мебель, которую комиссионки не брали, переместилась к дяде Боре.

За неделю до отлета стало известно, что Женьку допустили до обслуживания матча «Динамо» с «Реалом». Прощальный жест тренера Олега Васильевича; впрочем, Женька отреагировал на него как-то подозрительно вяло.

Всю Женькину комнату занимал упакованный багаж — чемоданы и огромные полиэтиленовые сумки, в каких носят товар базарные торговцы. Димины вещи тоже были здесь, в общей куче; поверх вещей лежала скрипка в футляре, на ее вывоз пришлось оформлять специальное разрешение…

Все свои плакаты Женька аккуратно снял, частью раздарил, частью взял с собой. На голых стенах остался только постер — полупроглоченная цаплей лягушка душит своего палача…

«Никогда не сдавайся».

…Само собой получилось, что день накануне матча стал днем прощания. Приходили соседи — Ольга всем пыталась всучить какие-то вазочки, статуэтки, разрозненные чашки от разных сервизов. Приходили Олины сотрудники — пили на кухне водку, желали удачи, хлопали Диму по плечу.

Пришли и Димины коллеги из музыкальной школы. Принесли букет ромашек; охали и ахали, вспоминали знакомых, в разное время уехавших в Америку. И всем хорошо, у всех подрастают дети-американцы… А у некоторых уже и внуки… Конечно, жаль, что Дима уезжает, Дима хороший парень и прекрасный педагог, его будут вспоминать, без него будет грустно…

Пришли Олины родители и брат с женой.

Соседка с третьего этажа не умела сдержать жгучую зависть. Наблюдать за ней было одновременно забавно и печально.

— Знаете, нашим так трудно в Штатах устроиться на работу… — сетовала соседка с фальшивым, преувеличенным сочувствием. — Скорее всего придется посуду мыть в ресторане или мусор вывозить… Вот у меня знакомая семья… он театральный закончил, подавал большие надежды как артист… Так вот он там устроился ванны чинить, и пока ехал в автобусе на работу, повторял про себя монолог дяди Вани…

Оля, улыбаясь, объясняла, что у нее работа уже есть, и неплохая, по специальности. И что у Димы работа тоже будет — посуду мыть ему вряд ли придется.

— Это же у вас все родственники тут остаются… — соседка сочувственно качала головой. — Наверное, заскучаете…

Оля объясняла, что она уже была в Штатах, что у нее полно знакомых в Нью-Йорке, в том числе лучшая подруга — Сима. И что родственников — отца, маму, брата и жену, и их ребенка — она перетащит в Штаты, как только устроится сама.

— Эти американцы — они такие жлобы, — говорила соседка, поджав губы. — Никакой духовности, никакой культуры. «Чи-из», зубы наружу, фальшивые эти улыбочки… Терпеть не могу.

Она говорила, а в глазах ее стояла тоска. Было совершенно ясно, что покажи ей хоть издали вожделенную визу — побежит в объятия жлобов-американцев, готовая хоть посуду мыть, хоть ванны чинить, если, конечно, эта дородная немолодая женщина умеет чинить ванны…

Разговор то и дело сворачивал на грин-карты и лотерею, Оля была центром компании. Всех интересовали подробности, всем хотелось попытать счастье.

— …в течение месяца, причем если твое письмо придет в первый день, но раньше двенадцати ноль-ноль, хоть на минуту раньше — его не примут… — охотно объясняла Оля.

— Что ты! Какой е-мейл! Только почта, и только обыкновенная почта, не заказное, не срочное — только обыкновенное… По американской почте… — удивлялась Оля чьей-то наивности.

— …Да что вы говорите! — то и дело восклицала завуч Диминой школы, пианистка.

— …обязательно. Обязательно напишу, как только устроимся. Конечно, это удобно… Я сразу дам знать, когда объявят очередной прием заявок… — щедро обещала Оля; в голосе ее проскальзывали вполне барские интонации.

— …говорят, что выигравшие заявки определяет компьютер совершенно случайно. Ну а верить или не верить — это уж наше дело, правда? — и Оля многозначительно усмехалась.

— …ерунда. Знаем мы эти случайные отборы, эти компьютеры… Дураков не берут, наверное? — весело спрашивала Олина коллега-журналистка.

— …образовательный ценз, — охотно делилась Оля. — Только с высшим образованием.

— Ну я и говорю! Здесь людей забесплатно выучили… И ведь лентяй не поедет, нет. Едут все сплошь активные, образованные, энергичные, вот как Оля… Вот вам и вся лотерея, — журналистка развивала собственное предположение.

— …Абсолютно реально, — продолжала Оля. — Анкету можно оформить и отправить самому, главное — узнать срок и точно выполнить все условия. Абсолютно реально!

Дима слонялся по квартире, как привидение.

— С Олиной энергией — она весь город в Штаты вывезет! — шутил полузнакомый молодой мужчина, Дима не раз видел его на телеэкране, в новостях.

— Если бы на Украину свалились с самолета пятьдесят миллионов грин-карт, — пошутил кто-то из соседей, — все бы скопом снялись с места и…

Дима вздрогнул.

— Я бы не поехала, — сказала молоденькая соседка с первого этажа. — У меня подруга три года с грин-картой живет. У нее в Штатах родители, брат, а она здесь живет. Не хочет.

— Да я бы и сам не поехал, — смутился Димин телезнакомый. — Это все так, шуточки…

Завистливая соседка с третьего этажа переменилась в лице, но ничего не сказала.

Бренькнул звонок. Пришел — совершенно не вовремя — новый хозяин квартиры. Новый хозяин жизни — шумный и бесцеремонный — привел с собой мастеров-строителей, и в квартире, и без того людной, сразу сделалось тесно, как в троллейбусе в час пик.

— Так. Полы… мда. Короче, все поменяем. Рассчитайте площадь… Вот эту стенку снести на фиг, здесь, короче, поставим ванну, в санузле должно быть просторно. Ну и обои… Подвесные потолки? А смету ты мне, короче, потом составишь…

Рабочие что-то отмечали в блокнотах, замеряли длину стен, долго и придирчиво рассматривали старенький, видавший виды сортир, стучали в перекрытия… У Димы потихоньку приливала кровь к лицу. Как будто он продал на базаре собственную мать — и теперь смотрит, как ее ощупывают чужие грязные руки.

Он всегда был чуть-чуть сентиментален. Непозволительно… Это уже не его квартира, не его дом. Это труп его дома, распотрошенный труп…

Ерунда! Это всего лишь стены. Не стоит выдумывать всякую чушь. Это стены, и не очень уютные. Будут и лучше, и комфортнее, надо только немножко потерпеть…

На дверном косяке в прихожей сохранились карандашные отметки — когда-то мама отмечала Димин рост. А потом он сам отмечал фломастером, как месяц за месяцем растет Женька…

— А я за последние месяцы пять сэмэ прибавил, — сказал незаметно подошедший сын.

— Да ты что, — сказал Дима.

— Идем пить чай! — позвала появившаяся из кухни Оля. И обеими руками обняла одновременно Диму и Женьку: — Мальчишки! Какие вы у меня оба классные!

Оля была чуть пьяна, и немудрено — сегодня ей не однажды приходилось пить за счастливый переезд. И еще — она была опьянена азартом, она пребывала в кураже.

Олина мать, сухощавая маленькая женщина, улыбалась, стоя в дверях кухни:

— Ну вот, это другое дело… Когда все вместе…

— Жить-то вы будете вместе? — спросил телевизионный молодой человек. — В одной, ну, квартире?

— Конечно! — радостно заявила Оля, и Дима подумал, что хоть эту новость следовало скрыть от соседки с третьего этажа — теперь она совсем позеленеет от зависти.

— Слава богу, — искренне обрадовался Олин отец.

— Все-таки есть на свете справедливость! — чуть патетично проговорила завуч Диминой школы, пианистка.

— Р-разрешите…

Небрежно отодвинув Диму, по узкому коридору прошли новый хозяин с рабочими. Вошли в Женькину комнату; Диме слышно было каждое слово.

— Так… Так. Ну и жлобские обои, это же надо было додуматься… Короче, развели тут срач…

У Димы подобрался живот. Он медленно двинулся по направлению к бывшей комнате сына; остановился на пороге.

— Столярку поменяем везде, — говорил новый хозяин, а рабочие строчили в блокнотах. — Да, короче, стеклопакеты… Что тут с окнами?

И новый хозяин одним движением оборвал с карниза старенькую штору с гномами — уже ветхую Женькину штору.

— Папа, — сказал за спиной Женька. — Мама звала чай пить…

Дима понял, что стоит, сжимая кулаки. Что ногти впились в ладони. Что кровь отхлынула от лица.

— Папа… Пошли!

В прихожей снова бренькнул звонок (двери на лестницу не закрывались, но каждый очередной гость считал своим долгом бренькнуть).

И сразу послышалось Олино радостное:

— А! Добрый день, добрый день! Заходите, не стесняйтесь… Дима, к тебе пришли!

— Я принесла ноты, — сказал тихий и неуверенный Оксанин голос. — Дмитрию Олеговичу…

Дима перевел дыхание.

— Да, да… Мы как раз послезавтра улетаем… Дима!

Он вышел в прихожую, позабыв о новом хозяине и о его строителях.

Вместо обычных джинсов и свитера на Оксане было летнее платье, длинное, совершенно преображающее фигуру; Дима не сразу понял, что изменилось в Оксанином лице, и только минуту спустя догадался — появилась косметика. Оксана подкрасила глаза и губы, макияж очень шёл ей.

— А вы прекрасно выглядите, — все так же радостно сообщила Оля.

— Спасибо… — смутилась Оксана.

— Дима, — Оля улыбалась широкой покровительственной улыбкой. — Предложи… э-э-э… Оксане вина?

— Нет, спасибо, я ненадолго… — Оксана еще больше смутилась. — Я… вот.

Это был сборник «Юный скрипач», который Дима давал ей давным-давно и про который совершенно забыл.

— Как кстати, — сказал Дима через силу; возможно, Оксанин приход действительно оказался кстати. — Давайте, я дам вам телефон преподавательницы, которая будет с вами заниматься…

Оксана замялась:

— Мне не хотелось бы отбирать ваше время…

— Что вы! Это одна минута!

— Я прощаюсь, — сказала Оля. — Всего хорошего, Оксана.

— До свидания…

Оля вышла; скажи ей кто-нибудь, что чуть больше месяца назад она способна была ревновать Диму к молодому участковому врачу — совершенно искренне приняла бы за шутку.

Дима записал номер телефона в Оксанин блокнот. В какую-то секунду ему захотелось дописать что-то вроде пожелания, прощального напутствия «самой преданной своей ученице» — но в последний, момент он удержался. Кто его знает, как это будет воспринято…

Оксана спрятала блокнот, даже не взглянув на запись. Дима был почти уверен, что она не позвонит преподавательнице; ему стало неловко.

— Спасибо. Я пойду? — спросила Оксана.

Дима заколебался. Вокруг ходили какие-то люди, переговаривались, ели бутерброды, курили прямо в комнатах… Входная дверь не закрывалась, из коридора тянуло сквозняком.

Он вдруг почувствовал себя чужим в собственной квартире. Настолько чужим, настолько лишним, что перехватило горло. Даже тогда, когда он ушел из дома, оставив здесь Олю и Женьку, чувство потери не было таким острым.

— Стоим, как на вокзале, — сказал он тихо.

Оксана кивнула.

Разговаривать было не о чем, но просто так сказать «До свидания» Дима почему-то не мог.

Он повертел в руках потрепанного «Юного скрипача»:

— Знаете что… Наверное, оставьте себе. Вам пригодится… А мне его тащить через океан…

— Спасибо, — сказала Оксана после паузы. — Может быть, дадите мне задание?

— Задание?

— Да, как обычно… — она бледно улыбнулась. — Правда, проверить его вы не сможете — но мне было бы приятно.

— Знаете что… — сказал Дима после паузы. — Идемте на балкон.

На балконе было не прибрано — валялись под ногами старые газеты, обрывки веревки, полиэтиленовые пакеты. Старая яблоня совала ветки чуть ли не в окно. Под балконом мяукал невесть откуда взявшийся кот.

— Вот, этот этюд на память, и этот… И эту пьесу разобрать, — он привычно ставил против названий карандашные «птички». — Хватит?

Оксана улыбнулась снова:

— Да. Спасибо.

Говорить было не о чем, но они все-таки стояли — молча, под аккомпанемент истеричного требовательного мява.

— Это всегда тяжело — переезд, — сказала наконец Оксана, будто желая его подбодрить. — Потом будет легче.

— У меня что, такой удрученный вид? — Дима через силу улыбнулся.

Оксана отвела глаза:

— Нет… Просто я знаю. Мне приходилось переезжать… Правда, всего лишь на другую улицу, но все равно страшно.

— Страшно?

(May! — орал кот. — Маау!)

— Ну, неприятно…

— Как у вас дела, Оксана? Как на работе?

— Ничего. Летом легче… может, в августе дадут пойти в отпуск.

— Поедете на море?

(May! Мау-ау-аау!)

— Нет, что вы… На огород…

— Я теперь, наверное, никогда не попаду в Крым, — сказал Дима.

— Зато попадете куда-нибудь получше, — улыбнулась Оксана. — Там океан…

— Да… Да заткнется он наконец?!

Дима перегнулся через перила; у плотно закрытой двери в подъезд вертелся серый, худой и грязный, в репьях, кот.

— Он хочет в дом, — сказала Оксана. — Кажется, дешевле будет его пустить…

Дима присмотрелся к коту; да, конечно, он сильно исхудал и вымазался, белое пятно на груди стало серым — но не узнать его, это пятно, было трудно.

— Дядя Боря! — позвал Дима.

Сосед был уже изрядно выпивши; не сразу понял, чего от него хотят, а перегнувшись через перила, едва не вывалился с балкона:

— Мур… зик! Мурзик!

Кот услышал. Поднял морду и посмотрел на балкон.

— Мурзик, — дядя Боря, кажется, слегка протрезвел. — Елки-палки… Это…

Шлепая по лестнице разношенными тапками, сосед сбежал вниз — и тут же бегом вернулся, причем облезлый кот несся, опережая его на полкорпуса. Уверенно подбежал к двери Бориной квартиры, встал на задние лапы и принялся когтями драть дерматин.

— Мурзик! — повторял Боря. — Мурзик, это ж надо! Откуда?!

Кот не обратил на него никакого внимания.

Боря распахнул дверь:

— Мурзик… Ну елки-палки… Димка! Я… Мурзька… дрянь такая серая… прибежал… Рая уже три месяца как за ним убивается… Три месяца! Из Ирпеня! Димка, колбасы тащи, у меня ж нет ничего, колбасы ему, докторской…

Кот шел по квартире, неторопливо и методично, как наступающая армия. Последовательно и подробно выявлял произошедшие за время его отсутствия изменения: обнюхал углы, урча, потерся о край тахты, о ножки стола, полез под тумбочку, под шкаф, собрал на себя чуть не всю пыль и паутину, потом принялся рыть лапами линолеум в коридоре — Боря спешно вытащил откуда-то огромную кювету для проявки фотографий, древнюю, бурую от реактивов. Торопливо изорвал подвернувшуюся под руки газету; кот торжественно сел в приготовленную таким образом кювету и справил нужду — под одобрительные охи-ахи гостей, набежавших из соседней квартиры.

— Это Рая, Борина жена, как уехала жить в Ирпень, так кота взяла с собой, — объясняла Диминым коллегам соседка с третьего этажа. — А кот вернулся…

Толпа прощающихся почти полностью переместилась к Боре — смотреть на героического кота. Коту тащили колбасу и кусочки сыра, йогурт в баночке, молоко в блюдце — скиталец ел все.

— А Рая переживает, — сообщила соседка с третьего этажа. — Райка его любила, как не знаю что, и он у Райки на подушке спал…

— Не трогайте его, он грязный, — говорила жена Олиного брата. — Он мог подцепить лишай, у него полно блох… Оля, обязательно руки помой…

— А вот это, за ухом, не лишай?

— Не, это шерсти клок выдранный. Кто-то выдрал по дороге…

— Бедное животное!

— Да нет, вполне нормально себя чувствует… Дай ему еще пожрать…

— Так вот, он Райку любил, а к Борьке сбежал.

— Он в свой дом сбежал… Коты — они такие паскудные…

— Ерунда. Вот у меня был один кот…

Дима вернулся к себе, вошел на опустевшую кухню; для чего-то полил чахлые цветы на подоконнике.

— Я пойду, — сказала неслышно подошедшая Оксана. — Ну, я пойду?

— До свидания, — помедлив, сказал Дима.

— До свидания, — шепотом отозвалась Оксана. — Только… — она запнулась.

— Что?

— Синдром кота, — она улыбнулась. — Не болейте. Счастливого пути.

Он пожал протянутую руку:

— Синдром…

— Не болейте, — повторила Оксана. — Счастливо.

Стоя на балконе, он смотрел, как она идет к троллейбусной остановке. А шла она необыкновенно прямо, по-королевски неторопливо, высоко подняв голову — как никогда раньше не ходила.

Мимо молодых мам с колясками… Мимо развешенного на веревке белья… Мимо малышей на детской площадке… Не оглядываясь.

* * *

Они шли по городу.

На пешеходном (воскресенье!) Крещатике катались на скейтах и роликах мальчишки и девчонки. Гуляли влюбленные и пенсионеры; какие-то припанкованные подростки распивали пиво, поблескивая донышками банок. Малыши несли на палочках шарики, как когда-то на первомайской демонстрации, только вместо голубя мира — теперь на шариках белел значок «Макдональдса». Из многих динамиков доносилась музыка, и, сливаясь, ее потоки образовывали неповторимый звуковой коктейль.

Они шли рядом — Дима, Оля, Женька. Картинки пешеходного Крещатика проворачивались перед их глазами, создавая странный «эффект отсутствия». Как будто они смотрят на свой город издалека, сквозь толстое стекло. Так бывает в последний день на море — тебя уже не интересует прогноз погоды на завтра, потому что завтра тебя здесь не будет. Потом, дома, ты положишь под стекло фотографии с этим днем, зафиксированным, засушенным, будто бабочка в коллекции, будто цветок между страницами книги. И будешь вспоминать с ностальгией… А пока ты еще здесь, и ностальгии нет, есть только отстраненность.

Оля положила пригоршню мелочи на ладонь маленькой тихой старушке в белом-белом платке.

И они пошли дальше.

В музыкальную кашу, в общий галдеж добавился новый ингредиент — мрачноватый, размеренный звук барабана. Никак не сочетаясь с расслабленной воскресной обстановкой, на Крещатик вышла колонна людей в черной униформе; перед колонной два мужика в шароварах несли огромный барабан. Над головами идущих колыхалась хоругвь, а замыкали процессию женщина в национальном наряде и маленькая девочка — тоже в вышиванке и в веночке.

Роллеры уступили место колонне — и тут же снова заняли всю ширину улицы; звук барабана удалялся, растворяясь в шуме этого странного дня. Дима, Оля и Женька пошли дальше.

Перед Софийским собором висело солнце; Дима прищурился. Он так и не успел сходить и посмотреть на экзотическую бытовую фреску — «Киевляне играют в мяч»… А когда-то он окажется здесь в следующий раз? И вспомнит ли, и сохранится ли фреска?

У входа в Михайловский Златоверхий кучковались пожилые немцы — ухоженные бодрые бабульки и дедульки, человек двадцать. Глазели на аляповатую роспись-новодел. Шубины прошли мимо.

На Андреевском торговали сувенирами; толпа расступалась перед гурьбой молодых людей — ролевиков в кольчугах и с огромными деревянными мечами. Ребята звали друг друга странными звучными именами; эльфы, подумал Дима.

Он тоже любил Толкина. Правда, не до такой степени.

В переходе торговали с пола каким угодно товаром — расческами, книгами, яблоками; Шубины миновали Речной вокзал и остановились возле парапета над Днепром. Отсюда видны были чуть ли не все мосты города, сейчас они были подкрашены закатом, и заходящее солнце отражалось в далеких окнах на Левом берегу…

Зазывал покататься прогулочный теплоходик — часовая речная прогулка; не сговариваясь, Дима, Оля и Женька направились к кассам.

…Плыли мимо знакомые берега. Хрипел динамик, развлекая пассажиров нестерпимой для слуха музыкой.

Дима, Оля и Женька стояли у борта.

* * *

В свете этих прожекторов каждый предмет имеет четыре тени. Четыре фасеточных солнца висели над Республиканским стадионом, четыре светящихся грозди.

Стадион был единым живым существом. По трибунам прокатывались волны, а значит, что и Оля с Димой, и сумасшедшие фанаты с размалеванными лицами, и президент в своей ложе, и президентская охрана, и все, кто пришел сегодня посмотреть на матч, жили в одном ритме, ловили ритм друг друга, в этом единении множества разных людей было что-то низменное и одновременно захватывающее, потому что нет такой силы, которая могла бы объединить и Диму, и Олю, и этих орущих фанов, и крупного чиновника в привилегированном секторе, и демобилизованного солдата, и всех их, разных и разобщенных, но болеющих за одну команду, болеющих так искренне и темпераментно, как будто судьбы мира зависят от того, попадет ли пестрый мяч в большую деревянную раму и забьется ли в сетке, как пойманная рыбина, переменится ли счет на табло, и запрыгают ли от счастья парни в динамовской форме — редко кому выпадает в жизни такое самозабвенное счастье. Разве что первая любовь и первое свидание, разве что рождение первенца, разве что поступление в вымечтанный, выстраданный институт… Но не со всеми и не для всех, не каждый способен испытывать эмоцию такой силы, какая исходит от человека, только что забившего важный гол. Такое счастье… и такая боль — вынимать мяч из собственных ворот. Пожимать плечами, всем своим видом показывать стадиону, что ты сам не знаешь, как это произошло. Что это судьба, или это случайность, что пропади оно все пропадом, и что надо отыгрываться…

Оля смотрела чуть скептически — как подросток, оказавшийся среди малышей на новогодней елке и через силу подыгрывающий Деду Морозу — не потому, что это интересно, а просто из вежливости. Но Оля держала Диму за руку — а значит, сама того не желая, подключена была к общему действу; Дима держал за руку незнакомого парня в «динамовском» шарфике, а парень держал за руку свою девушку, а девушка… и так далее, весь стадион держался за руки, время от времени пропуская по живым цепям импульсы-волны, а там, внизу, у кромки поля, почти неузнаваемый с такой высоты, Женька ждал мгновения, чтобы подать на поле улетевший мяч.

А совсем неподалеку под стеклянным тентом, похожим на автобусную остановку, неподвижно сидел человек, превративший футбол в искусство. Сидел безучастной скифской бабой, спрятав под забралом равнодушия все свои страсти и весь свой темперамент. И Женька нет-нет да и оглядывался на него…

Дима сжимал холодную Олину ладонь. Ему хотелось, чтобы и она почувствовала азарт сегодняшнего матча.

Оля вежливо улыбалась.

* * *

«И пораженья от победы ты сам не должен отличать…»

Он прав, этот Пастернак. Наверное, хороший был футболист.

Люди шли по вечернему городу. Хрипели горны, дудели дуделки, трещали трещотки; фаны шли, завернувшись в желто-голубые знамена, как в банные полотенца, потому что это был теплый, душный, летний вечер.

«И пораженья от победы…»

— Что с тобой, Дима? — обеспокоено спросила Оля.

Он не понимал, почему она так спросила. Ему казалось, что с ним — ничего. Наоборот — ему легче, чем вчера, и намного легче, чем позавчера…

Стихали горны и трещотки. Люди шли, держась за руки; над улицей плыло звездное небо, бледное из-за света фонарей.

Женька шел рядом. Сегодня после матча он был как зомби, этот Женька. Его приходилось тащить, уводить со стадиона, вести за руку, как младенца; он, казалось, не замечал этого. Для него матч еще не кончился…

Они шли и шли и не сворачивали к метро, толпа становилась все реже; в какую-то минуту Диме показалось, что стекло, все эти дни отделявшее его от города, треснуло, разошлось, осыпалось осколками.

И в этот лопнувший иллюминатор хлынул звездный теплый вечер.

Город не станет бежать за автобусом, как добрый привязчивый пес с турбазы. Но городу, как и псу, трудно что-либо объяснить.

Оля говорила и говорила; Дима слышал обрывки ее фраз. О том, что жизнь их только начинается, что скоро они вот так же будут гулять по вечернему Нью-Йорку, что это феерическое зрелище, что, когда они вернутся сюда погостить, им будет с чем сравнить…

— Да что с тобой, Димыч?!

Кажется, он начинал понимать, что с ним.

Осознание ошибки. Не такой, которую можно исправить красными чернилами, и даже не такой, которую можно исправить в ЗАГСе, аннулировав штамп о браке…

Они шли по Крещатику, но Дима не видел Крещатика за светящимися рекламными щитами. А на щитах — на всех — почти взрослый десятиклассник нес на плече первоклашку с бантами в полголовы, с колокольчиком в маленькой руке…

— Димка, ты какой-то не такой сегодня…

Он, не глядя, кивнул.

Как пелось в фильме о приключениях Электроника, «своими руками судьбу свою делай».

А если делаешь чужими — не обессудь… Правда, роль жертвы обстоятельств имеет и свои плюсы. В любой момент можно сказать — так я и думал. Что я мог поделать?

Когда-то мама пыталась устроить Димино счастье. Потому что профессия врача — это стабильно и уважаемо… Во всяком случае, в те годы было так. Тогда он нашел в себе силы и нашел в себе наглость поступить наперекор… Он был молодой, считал себя сильным…

С тех пор многое изменилось.

…Миновали площадь Независимости. Молча, не сговариваясь, свернули к Владимирской горке.

На фасаде филармонии лежал теплый желтый свет.

В аллеях было темно, зато Владимир высился под лучами прожекторов, и у балюстрады стояли, попарно обнявшись, штук шесть романтичных влюбленных.

— Димка… посмотри на меня?

Он посмотрел.

— С тобой все в порядке?

Он кивнул; у него все сильнее кружилась голова. Все смутные ощущения последних недель сложились, как кусочки головоломки-«пазла», и получившаяся картинка пугала. Когда-то школьником, впервые увидев карманный калькулятор, он попытался обмануть хитрую машинку и попросил ее поделить что-то там на ноль. Error, укоризненно ответил калькулятор.

При чем здесь это воспоминание? Да ни при чем.

Error, мигала красная лампочка в глубине сознания, ошибка, error…

От камня тянуло теплом. Хотелось прислониться к нему, а лучше — лечь, закрыть глаза, ни о чем не думать; не думать — не получалось. Он смотрел на Олю, как она курит, как с наслаждением затягивается, и с ужасом понимал, что между ним и этой женщиной уже лежит океан, уже давно лежит, а может быть, лежал всегда… И ЭТОТ океан не переплыть, не перелететь, она уже — там, он навсегда — здесь… А кто из них до смерти будет чужаком и эмигрантом — решит завтрашний авиарейс…

Над городом плыл самолет. Правое крыло — зеленый огонек. Левое — красный. И подмигивающий желтый глаз. Кто-то уже улетал, кто-то уже сделал свой выбор…

Олина сигарета казалась в полутьме пульсирующим пурпурным угольком. Справа и слева горели вдоль балюстрады такие же огоньки, романтичные влюбленные курили.

Оля вздохнула, стряхивая пепел:

— Ну вот, мальчишки… Запомните его таким. Мы, конечно, еще вернемся, может быть, скоро… в гости. Но на всякий случай — запомните. Мало ли…

Женькина ледяная рука выскользнула из Диминой ладони.

Сын медленно отошел в сторону, в темноту.

Оля загасила окурок о балюстраду; во всем мире было тихо, только еле слышно гудел уходящий за горизонт самолет.

Дима подумал, что лучше бы стекло, окружавшее его последние дни, удержалось и не треснуло. Лучше бы оно не впускало в трещину ни этот вечер, ни эти огни, ни этот самолет. Он наверняка бы осознал ошибку — но не сейчас, когда еще можно все изменить. Потом он вспомнит этот вечер; ТАМ он будет несчастлив, и, что самое страшное, Женька будет несчастлив тоже. И вот он вспомнит этот вечер и поймет — все можно было изменить…

И не захочет жить.

Он тряхнул головой.

— Что с тобой? — спросила Оля.

ОНА будет счастлива.

Коту не ужиться с собакой.

— Да что с тобой, Дима?!

Он хотел ответить — и тут увидел Женьку.

Их сын стоял в нескольких шагах, у балюстрады; курил, неумело затягиваясь, кашляя и затягиваясь снова. Глаза его странно блестели — может быть, от первой закуренной сигареты…

Женька смотрел вниз, на Днепр, на мосты, на огни.

Оля хотела что-то сказать, уже открыла рот…

И осеклась.

Женька молчал. Курил, глотая попеременно дым и слезы. Дима понял, ЧТО именно сейчас, сию секунду, чувствует его сын.

— Женька, ты… Брось… ты что…

— Он уже взрослый, — стеклянным голосом сказала Оля… Ольга. — Я в его возрасте уже закурила…

Женька не посмотрел на нее.

Дима подошел к сыну. Встал рядом — и увидел, как вырос Женька за последние месяцы. Вытянулся. Стал шире в плечах.

— Женька…

Молчание.

Господи, да что же делать?! Он проявил слабость, он дал втянуть себя в эту гонку, в чужую, чуждую ему игру, и ведь для его сына эта игра тоже никогда не станет своей! Он будет сыт, одет, пристроен… Несчастен.

Что делать?!

— Ничего, — сказал сын сдавленным тусклым голосом. — Я просто… что «Динамо» проиграло… я… в порядке. Все…

* * *

Все.

Аэропорт, таможенники, чемоданы и сумки… Заграничные паспорта… Визы… Спокойный и свободный мир между контролем и посадкой, мир «дьюти-фри», где пахнет кофе и духами…

«Объявляется посадка»…

Дима вытащил из внутреннего кармана авиабилет в ярком конвертике.

Вытряхнул на балюстраду несколько листков, скрепленных скрепкой.

Вырвал оранжевый листок — мелькнули номер рейса, номер места, еще какая-то подробная доброжелательная чушь.

Спокойно, аккуратно сложил маленький самолетик…

Он не должен был лететь, этот самолет. Слишком узенький клочок бумаги, слишком малая площадь крыла.

Но он полетел.

Поймал восходящий поток — и полетел не вниз, а вверх. К Владимиру с его крестом, над верхушками деревьев, над Днепром…

«Пристегните ремни»…

Ольга открывала и закрывала рот — как будто разом растеряла все обидные слова для обозначения умственно неполноценных.

Женька вдруг улыбнулся.

Дима удивленно на него глянул — его сын смеялся. Облегченно, радостно, будто сбросив тяжелую ношу; сын смотрел на него так…

В последний раз Женька смотрел так на папу лет десять тому назад.

Женька смотрел на Диму, как смотрел бы на Лобановского.

Нет… пожалуй, нет.

Как на отца.

Огромная тяжесть, гора, ледяной горб, наросший на Димину спину в последние несколько лет, отвалился и истаял. Он видел белое, застывшее лицо жены — но, преодолевая горечь, улыбался, глядя, как кружит в воздушных потоках маленький самолетик.

Все правильно.

Теперь все будет хорошо.

* * *

Самолет заложил вираж и пошел набирать высоту.

Они сидели в самолете — вдвоем, а рядом было пустое кресло.

«Я люблю мой город не за то, что ему почти две тысячи лет, и не за то, что он красивый… Мало ли красивого на свете…»

Под крылом лежала земля в лоскутках полей.

«Я люблю мой город не за то, что я здесь родился… Мало ли кто где рождается…»

Потом наползли облака, и земля пропала из виду.

«Я люблю мой город… да не знаю, за что его люблю. Вот устрою маму… чтобы у нее все было в порядке… И вернусь к тебе».

КОНЕЦ

Content

Марина Дяченко-Ширшова, Сергей Дяченко
Зеленая карта