Брагинский Эмиль Вениаминович

Звоночек

Эмиль Вениаминович Брагинский

Звоночек

Майя сняла с антресолей элегантный кожаный чемодан и стала укладывать в него самое необходимое – всякие там мэйк-апы, крем дневной, крем ночной, крем для рук, тушь для ресниц, коробочку с разноцветными красками для век, разные карандаши для подводки глаз, лосьон для протирки лица, коробочки с масками – грязевой и фруктовой, коробочки с прессованной пудрой, всякие кисточки и пуховки, дезодоранты, духи, маникюрный прибор, фен, потом положила лифчики, трусики, шелковую пижаму, пару туфелек, пару кофточек, вельветовые джинсы. Потом добавила крайне необходимую вещь – длинный пестрый шарф. Застегнула чемодан. Приподняла – нет, не тяжелый. Майя заглянула в сумку – денег там было, по ее мнению, достаточно. Даже доллары имелись, правда немного, Майя пересчитала – шестьдесят пять. Губная помада лежала, вернее, две помады – коралловая и бесцветная. Тут Майя всполошилась. Метнулась в ванную комнату, вынесла оттуда зубную щетку и тюбик разрекламированной зубной пасты «Сигнал». Щетку и пасту тоже кинула в сумку. Кажется, все. Погляделась в зеркало – черт побери, я прелесть! Это была, кстати, сущая правда.

С чемоданом в руке Майя заглянула в соседнюю комнату. Гуннар развалился в кресле и, как обычно, читал латышскую газету, которую получал по подписке. Мужа Майя вывезла из Латвии.

– Я ухожу! – сказала Майя.

– Куда? – спросил Гуннар. – Ты помнишь Матиса, вот тут написано: он на каком-то конкурсе получил первую премию!

– Я ухожу насовсем! – продолжила Майя.

– Как это говорят у вас по-русски, – Гуннар не выказал ни малейшего беспокойства, – не мели чепухи!

Олимпийское спокойствие Гуннара было той самой чертой характера, которая раздражала Майю больше всего. Она развернулась и нервно, нарочито широким шагом, неестественным при ее маленьком росте, шагнула к выходу. Гуннар продолжал читать газету.

Во дворе у самого подъезда Майю поджидал автомобиль василькового цвета. Однако в машину Майя не села. Она лишь поглядела на нее и улыбнулась. «Жигули» были записаны на ее имя, муж ездил по доверенности. Но Майя уходила, оставив все материальные ценности. Думая об этом, Майя любовалась сама собой, своим неслыханным благородством, редкостным в наши денежные времена. Но она вот такая!

Майя вышла на улицу и села в трамвай номер двадцать третий. Он без проблем доставил ее до остановки, которая называлась улица Лизы Чайкиной. Майя и чемодан перешли на другую сторону Ленинградского проспекта, потом прошагали в глубь квартала, потом свернули во двор, где высился престижный дом светло-розового кирпича. В подъезд можно было зайти запросто – ни кнопочного кода, ни хитрого домофона, зато внутри дежурили два битюга. Один из них сначала вперился глазами в чемодан, затем лениво передвинул ноги навстречу Майе:

– Вы к кому?

– К Мокрых Всеволоду Ивановичу!

– Минуту! – Второй битюг набрал номер телефона: – Всеволод Иванович, к вам…

– Майя Шустрова, – подсказала посетительница.

– Госпожа Майя Шустрова, – официально повторил второй битюг, положил трубку и сказал: – Сейчас Всеволод Иванович спустится.

Майе это не понравилось. Но Всеволод уже бежал вниз по лестнице с максимальной скоростью, на которую был способен.

– Вот я к тебе и пришла! – во всеуслышание, звонко провозгласила Майя, оправдывая прозвище Звоночек.

Всеволод машинально оглянулся на охранников, те делали вид, будто происходящее их вовсе не интересует, но делали вид так старательно, что становилось ясно: очень даже интересует.

На лбу Всеволода выступила испарина. Нервным движением он потер ладони одна о другую:

– Может быть, выйдем во двор, поговорим?

– Мне стесняться нечего! – громко объявила Майя, теперь она смотрела на любовника с нескрываемым презрением. – У тебя ладони от страха липкие!

– Понимаешь, – лепетал Всеволод, – она ведь здесь тоже прописана и имеет все права на площадь. Она вернулась и…

Под прокурорским взглядом Майи Всеволод замолчал и понурил голову.

– Ты потный слизняк! – вынесла приговор Майя. – Открой мне дверь!

– Да-да, конечно. – Всеволод угодливо распахнул входную дверь. – Ты меня извини, Майя, я ведь тебя…

– Не надо! – перебила Майя. – Пойди домой и сразу прими душ, а то от тебя дурно пахнет! – И ушла от Всеволода навсегда.

Сводная сестра Майи Алина курила американскую сигарету «Кэмел», мелкими глоточками отхлебывала кофе и сочиняла при этом на компьютере очередную критическую статью на актуальную тему «Кино и галлюцинации». Что писала Алина, не понимал никто, но ее охотно печатали. Во-первых, Алина знала всех и вся, считалась модной журналисткой, а во-вторых, стыдно признаться, что не понимаешь написанного. Комната Алины была насквозь прокурена, как московский мужской туалет или лондонский паб.

– Открой форточку! – попросила Майя. – Здесь нечем дышать!

– Я прочла у одного писателя: «От свежего воздуха люди простужаются и умирают, а от затхлого – никогда!» Терпеть не могу проветривать! Ты уходила от Гуннара к этому, к Вячеславу… Менять шило на швайку!

– Он не Вячеслав. Он Всеволод!

– Я и говорю: Мокрых Станислав. Как можно спать с такой фамилией. Фамилия непременно накладывает на человека отпечаток. Мокрых! Ты что, русалка?

Майя знала, что спорить с кинокритиком – занятие абсолютно бессмысленное, и потому не стала возражать, а Алина продолжала вещать, не прекращая при этом насиловать компьютер:

– Вот был такой авиаконструктор Лавочкин. Если б появились пассажирские самолеты «Лавочкин», я бы никогда ими не пользовалась. Лавочки должны не летать, а торчать перед избами. Что ты нашла в этом мокром Всеволоде, отвечай!

– У него необыкновенно ласковые пальцы! – мечтательно произнесла Майя, и это возмутило Алину:

– Чушь! Нельзя влюбляться в пальцы! Пальцами ковыряют в носу! Вот, теперь твой голубой Всеволод Мокрых проник в мою статью!

– Он подлец и трус, – сказала Майя, – но уж никак не голубой!

– Ничего, он отлично вписался в статью, послушай: «Режиссер, ползая на поводу у сценариста, не понял, что вместо банальной лошади, лошади устарели, надо было вводить в кадр голубого Мокрых, это было бы адекватно современному пофигизму!» Ну как?

– Гениально! – Майя искала пристанище и потому шла на откровенную лесть.

– Я убеждена, что гениально! – кивнула Алика. – А твой Всеволод – он… он не подкаблучник, он хуже, даже не знаю, как его обозвать!

Майя рассмеялась.

Алина все не успокаивалась:

– Его жена расселась на нем рыхлой задницей…

Майя искренне удивилась:

– Ты видела его жену?

– Не видела и не желаю видеть! Только не вздумай просить прощения у Гуннара! Ничего ему не рассказывай! Ты обиделась на него, оскорбилась, придумай на что, и ушла ко мне. Если он позвонит, я его пошлю по матери! И замолчи, ты мне мешаешь работать!

Майя поднялась и ушла на кухню пореветь. Она была сильной женщиной, но все-таки женщиной. Еще вчера вечером Всеволод умолял ее уйти к нему, а сегодня… Майя плакала и размышляла – любит ли она Всеволода или нет? Пришла к выводу, что не любит, и заплакала еще пуще.

На кухне показалась Алина:

– В холодильнике пельмени с творогом! Вон кастрюля, свари и поешь! Без секса жить можно строго определенное время, зато без еды никак нельзя! Ты не возражаешь, если я вставлю твой банальный случай в статью? Тебя не назову.

– Возражаю!

– Спасибо, я вставлю! – И Алина ушла.

Майя перестала плакать. На холодильнике лежали сигареты. Майя взяла сигарету, отыскала спички, зажгла, закурила.

Тотчас опять возникла Алина и отняла:

– Ты же не куришь! Курить вредно, это известно любому кретину! И не распускай слюни! Хочешь, я поделюсь с тобой моим киноактером?

– Нет.

– Ну как хочешь!

В кухне было тепло и уютно. Сидя на табурете, Майя прислонилась к кафельной стене, белой с розочками. Жить Майе не хотелось, а спать хотелось. Она заснула. Когда проснулась, то увидала, что напротив, на таком же табурете сидит Гуннар, высоченный, золотоволосый, и читает латышскую газету.

– Ты еще откуда взялся? – спросила Майя. Злости в ее голосе не было.

– Добрый день! – Гуннар сложил газету и улыбнулся: – Сегодня отличная погода, я прогулялся и решил зайти сюда, разумеется за тобой!

– Алина не послала тебя по матери? – строго спросила жена. – Она обещала непременно послать!

– Нет. Как раз наоборот. Она позвонила, посоветовала приехать и забрать тебя отсюда. Ты забыла, Майя, что сегодня вечером мы идем в театр.

Майя внимательно поглядела на мужа, в глазах ее плясала хитринка.

– Совершенно забыла, – согласилась Майя, – ты когда взял билеты?

– Только что.

В кухню влетела Алина:

– Не ходите в театр. Театр – это реликт, аппендикс прошлого. Театр безнадежно устарел.

– Да, – сказал Гуннар, – это старый театр. Это театр Маяковского.

– Он театр имени Маяковского, – сообщила Алина, – потому что в нем за семьдесят с лишним лет лишь однажды поставили Маяковского, да и то скверно!

– Мы на что идем? – Майя поднялась со стула.

Гуннар тоже встал. Майя не доходила ему до плеча, и это ей очень нравилось. Впрочем, ему тоже.

– Понятия не имею, – искренне признался Гуннар, – в принципе, мне было все равно. Купил билеты, и точка!

– О Боже! – воскликнула Алина. – С кем я имею дело!

– Я люблю эту пьесу, на которую Гуннар взял билеты! – с вызовом заявила Майя.

Алина возмутилась:

– Что ты несешь? Люблю! Ты же не знаешь, какая именно пьеса? Нельзя идти на что попало! Это безграмотность и быдлизм!

– Мне всегда нравилась неизвестность! – возразила Майя. – И не учи меня жить!

– Чемодан где? – спросил Гуннар у жены.

– В комнате. – Оставив рассерженную хозяйку на кухне, Майя повела его забирать чемодан.

Гуннар вышагивал рядом с женой как ни в чем не бывало. Потом вдруг широко и беззаботно улыбнулся:

– Ты забыла положить в чемодан, как это, в круглой коробочке, красные…

Гуннар не мог вспомнить нужное русское слово.

– Румяна, – подсказала ему Майя. Они уже пришли в комнату Алины.

– Ты всегда что-нибудь забываешь, – Гуннар поднял чемодан, другой рукой обнял Майю и повел к выходу, – в прошлый раз ты забыла взять ночной крем, Звоночек мой…

– Интересно, что я забуду в следующий раз? – Голос Майи хрустально звенел, она лукаво сверкнула глазами и прижалась к мужу.

Content

Брагинский Эмиль Вениаминович Звоночек

Эмиль Вениаминович Брагинский Звоночек