Брагинский Эмиль Вениаминович

Одна, но пламенная страсть

Эмиль Вениаминович Брагинский

Одна, но пламенная страсть

Первый Аллин муж, студент архитектурного института, оказался половым психопатом. Он мог заниматься любовью исключительно в минуты крайней опасности. К примеру, являлась Аллина мама, и они с дочерью мирно пили на кухне чай с вареньем из китайских яблочек, которое принесла мама. Муж вызывал жену в комнату и буйно на нее набрасывался. Он обожал развлекаться сексом в подъезде или… в укромном уголке зоологического сада. Алла прогнала будущего архитектора с позором.

Второй муж, специалист по древним рукописям, оказался идеальным мужем. Он никогда не повышал голос, никогда не спорил, только соглашался. Он безропотно отрывался от рукописей, найденных на дне моря, и шел чистить картошку. Он выносил мусор, мыл пол в коридоре, стирал белье. Он отдавал Алле все заработанные деньги до последней сторублевки. Он не пил, не курил, никогда не перебивал жену. Он подружился с Аллиной мамой. Словом, был абсолютно невыносим. И так и не понял, почему от него сбежала жена.

Третий, политик средней руки, был хорош собой, мог громогласно вещать на любую тему, носил Аллу на руках, в постели совершал подвиги, но… пил по-черному, по-зеленому, а в пьяном виде пел дифирамбы царю Николаю Первому, женщинам из Рио-де-Жанейро и норовил драться.

Алла была особой влюбчивой. В каждого из мужей была влюблена до полного самозабвения и с каждым надеялась прожить до конца дней мирно и счастливо. Но не получалось, и не по ее вине. Алла терпела пьянство политика, наловчилась прятаться от побоев, но… политик ушел от Аллы по собственному желанию – влюбился в богатую барышню из княжества Люксембург. Позабыл про политическую карьеру, про любовь к Родине и отбыл в княжество.

Правда, перед самым отъездом возникла проблема. Дело в том, что бывший третий муж был не только алкашом и политиком, но еще и филателистом, чокнутым на марках, как большинство филателистов. Марками он увлекся тогда, когда случайно на дне старого, развалюшного платяного шкафа, выставленного из комнаты в коридор, обнаружил гору альбомов, конвертов, пакетов. Коллекцию эту, как выяснилось, собирал даже не отец Аллы, а ее дед, после смерти которого пылилась она без толку в шкафу, лежала там мертвым грузом. Ни Аллин отец, ни сама Алла в нее не заглядывали. Третий муж заглянул, кому-то рассказал, с кем-то посоветовался, купил современные каталоги – наши и иностранные – и пожизненно погиб. Коллекция и до Третьего мужа была хороша, но он что-то менял, подкупал, и коллекция сложилась отменная.

Однако российский закон запрещает вывоз коллекционных марок, приравнивая их к золоту или драгоценностям, или еще к чему-то, словом, приравнивает. Связываться с таможней – дело малоприятное. Третий муж робко попросил люксембургскую невесту спрятать марки в ее личном багаже. Вряд ли таможня привяжется к молодой иностранке. Но люксембурженка ответила категорическим отказом. Она вовсе не желала рисковать. Либо любовь, либо марки. Третий муж поспешно ответил, что выбирает любовь, но в сердце филателиста кровоточила рана.

Он явился к брошенной жене и сказал так:

– Я тут размышлял, в марках ты ни бельмеса не смыслишь, тебя любой фрайер накроет, лучше ты их не трогай, а? Может, в Люксембурге не сложится, тогда я к тебе вернусь. Если по-честному, ты ведь как женщина на целый порядок выше!

– Заткни пасть, ублюдок! – Алла умела за себя постоять. – Забудь навсегда и про меня, и про эти поганые марки! Между прочим, они дедушкины, следовательно, мои!

Третий муж зашелся гневом:

– Но сколько лет я ими занимался! Сколько раритетов раздобыл! Сколько в них денег всадил!

Алла широко улыбнулась, на максимально возможную ширь:

– Конечно, я в марочном деле тупая. Но чтобы лучшие марки ты оттуда не повынимал и в кармашек не попрятал, я все сховала в надежном месте, и фиг ты их найдешь!

Третий муж в сердцах замахнулся на Аллу, но Алла успела поднять стул:

– Сейчас испорчу твой фас, и не возьмет тебя твоя заморская паскуда!

То, что государство Люксембург находится вовсе не за морями, Аллу в этот момент не волновало.

В итоге Алла осталась одна в компании с почтовыми марками и с четким ощущением, что семейная жизнь – гадость, а все мужики – мразь!

Буквально назавтра Алла услышала в телефонной трубке вкрадчивый голос:

– Добрый день, Алла Владленовна, это вас беспокоит Рыжаков, может быть, вы помните меня, я у вас бывал, у меня борода черная, а волосы на голове, наоборот, блондинистые… – Голос был вкрадчивый, сладкий, казалось, с языка говорящего капала карамель: – Я бы желал, если вас не затруднит, с вами встретиться!..

– Затруднит! – коротко рубанула Алла.

Она помнила этого типа. Он, как и многие другие проходимцы, входил в квартиру крадучись, неслышно ступая, следовал в кабинет Третьего мужа и там доставал из пухлого портфеля пухлые марочные альбомы, которые, это Алла знала, назывались кляссерами. Это значит, что марки в них не были наклеены в альбом, а рядами лежали под прозрачным прикрытием.

– Затруднит! – повторила Алла и соврала: – Марки он увез!

– Как же он умудрился… – начал было Рыжаков, но Алла уже положила трубку.

Звонки посыпались градом, не давая Алле передышки. Звонки навели Аллу на мысль, что, должно быть, эти разноцветные клочки бумаги действительно ценность.

Алла достала один из кляссеров, открыла, и… марки не произвели ни малейшего впечатления, разве что каждая была упакована в прозрачный пакетик. А сбоку от пакетика был присобачен какой-то номер. Алла начала ломать голову, что может обозначать этот номер. Цену? Вряд ли. Что же еще? Алла думала, думала и вспомнила, что бывший Третий муж книг не читал, зато читал и перечитывал французский марочный каталог, хотя французского языка не знал.

Она отыскала каталог – толстенную желтую книгу, стала листать и обнаружила, что на каждой странице есть фотографии марок, а под ними мелко – столбики цифр. Алла была не такая уж темная – все-таки работала регистратором в ведомственной поликлинике.

Алла открыла альбом, там были сплошь советские марки. Алла прочла номер на бумажке под прозрачным пакетиком, снова полезла в каталог. Отыскала в нем ту самую марку, что лежала в кляссере, и прочла цену «500». То, что стоимость марки определяется в швейцарских франках, Алла неоднократно от бывшего Третьего мужа слышала. Бросилась искать газету «Известия», нашла в ней курс иностранных валют. Оказывается, один швейцарский франк стоит более четырех тысяч рублей!

Алла обомлела. Она лихорадочно стала узнавать цену марок, ее марок. Тут были и дешевые, а были и по тысяче франков каждая. Альбомов, то есть кляссеров, было семь. Алла поняла, что в руках у нее, вернее, на столе, в этих альбомах, лежат большие деньги.

Алла потеряла самообладание. Она забыла про поликлинику, про сбежавшего мужа, про мужика из второго подъезда, делавшего ей намеки. Она забыла поесть, забыла положить на лицо любимую огуречную маску. Она приросла к стулу и к кляссерам, не подходила к телефону, нашла франко-русский словарь и переводила из каталога непонятные французские слова.

– Неужели! – ахнула Алла. – Ведь это же просто марки…

Третий муж, сматываясь в Люксембург, предупредил, что ее любой фрайер обманет.

Алла мысленно поблагодарила бегуна и стала вспоминать всех мошенников и бедолаг, которые оставляли в коридоре грязные следы. Она выбрала самого приличного – тихого, подслеповатого старичка в пенсне, которые теперь никто не носит. Алла помнила, что фамилия старичка – Вострохвостов. Разыскала его телефон и попросила зайти.

Вострохвостов явился в тот же вечер. Медленно уселся в кресло и достал из портфеля лупу, глаза из-под пенсне слезились:

– Я должен прочесть вам целый курс. Займет это недели две!

Алла не поверила:

– Так это же, всех дел, просто марки!

Вострохвостов улыбнулся:

– Это не просто марки! Из-за них грабят и убивают, из-за них с собой кончают, на них состояние делают! Знаете, Алла Владленовна, я вас уверяю, скоро это будет у вас, как писал классик, одна, но пламенная страсть!.. Про мужчин вы навеки забудете!

Алла прозанималась всего четыре раза. После четвертого урока, вечером, не поздно, часов около девяти, в дверь позвонили и в ответ на стандартный Аллин вопрос: «Кто там?» – сказали, что телеграмма, международная.

Алла сдуру открыла, и в квартире оказалось двое, на голове черные чулки с прорезями для глаз, как в американских дрянных фильмах, что любит показывать наше телевидение. Бандиты приставили к Аллиному горлу ножи, один с левой стороны, другой – с правой.

– Не рыпайся и говори, где марки! – прохрипел один из налетчиков.

От страха Алла не могла произнести ни единого слова. Тогда бандит слегка нажал на нож, тот впился в нежную Аллину кожу. Теперь уже не только от страха, но и от боли Аллу стошнило прямо на костюм охотника за марками.

Перепачканный бандит матерно выругался.

И в этот момент произошло чудо. В жизни встречаются не только бандиты, но и чудеса. Кто-то ударом мощного кулака сбил с ног одного из бандюг, а затем, прежде чем второй опомнился, повторил с ним ту же процедуру. Наклонился, отнял ножи. Ударил ногой, хорошо двинул, содрал чулки. Под ними обнаружились две девушки.

– Так! – сказал спасатель. – Вам надо под мужиками валяться, а не квартиры грабить! Лежать и не двигаться, слышите! Алла, прекрати тошнить и вызывай милицию!

Позже, когда милиция уже увезла неудачливых грабителей, сосед из второго подъезда, тот, что доставал Аллу эротическими намеками, рассказывал:

– Я собаку прогуливал, ты знаешь, у меня эрдель, смотрю – машину поставили за углом, а сами бочком-бочком к твоему подъезду, мне это не понравилось. Я отвел эрделя домой, вернулся во двор, дошел до угла, машина стоит. Ну чувство у меня было…

– Предчувствие, – поправила Алла.

– Да. Побежал к тебе, и здрасте, грабеж!

– Ты мне жизнь спас. Тебя как звать?

– Эдуард. Чего улыбаешься? Не я же себя так назвал, родители.

– Кулачищи у тебя! – с уважением произнесла Алла.

– Так я боксом увлекался, а теперь ушел в охранники при структуре. Платят нормально.

– Похоже, мне тоже охранник требуется, – задумчиво произнесла Алла.

– Я готов! – немедленно отозвался Эдуард.

– Погляди, шею мне сильно поранили?

Эдуард не только поглядел, но и бережно приложился губами к поврежденному месту:

– До свадьбы заживет! Я на тебя давно глаз положил, оба глаза. Все про тебя разузнал. Ты мне в душу пролезла! Но я ведь заслужил?

– Заслужил! – подтвердила Алла и рассмеялась: – Скажи спасибо тем двоим, а то не было бы у тебя никаких шансов!

Уже в постели Алла опять рассмеялась:

– Мне тут один старичок предрекал, что я с мужчинами завязала, что у меня на уме будут одни только марки!

– Одно другому не мешает! – серьезно ответил Эдуард. – А на марках можно делать хороший бизнес. Берешь меня в долю?

– Беру! – сказала Алла. – И больше ни слова ни про бизнес, ни про эти чертовы марки, а то выгоню!

– Не выгонишь! – убежденно произнес содольщик Эдуард, был он, конечно, прав.

Наутро Алла, сладко зевнув, спросила:

– Ну как я тебе, только по-честному?

Эдуард посерьезнел.

– Класс! – сказал Эдуард. – Эпоха!

– Что ты сказал?

– Я сказал – эпоха!

– Ты сказал «эпоха»? – переспросила Алла.

– Я сказал – эпоха!

– Что значит «эпоха»?

– Значит, что ты – уже двадцать первый век!

Алла светло улыбнулась:

– Значит, я – это прогресс!

– Да! – четко рубанул Эдуард.

Теперь Алла заговорила – тихо-тихо:

– И мне с тобой тоже двадцать первый. Вон какой ты сильный, внушительный, смелый. С тобою спокойно, как в детстве… Женись на мне, Эдуард, пожалуйста! Я рубашки буду тебе стирать, крахмалить, гладить! Я тебе обеды буду варить вкусные и завтрак горячий. И главное, я тебя любить стану и женой буду верной… Пожалуйста!

Эдуард ответил тоже тихо и с грустью:

– Не могу! У меня жена в Калуге!

Алла резко поднялась и встала с постели босиком на пол. Своего голого тела Алла не стеснялась никогда. Конечно, не подходило оно под современный стандарт – ни по длине ног, ни по другим промерам, но было зато крепко и ладно сбито. Из окна с плохо прикрытой форточкой дуло. Алла сдернула с постели одеяло и завернулась в него, как в тогу, а ногами нащупала тапочки:

– Один может трахаться только у клетки со львом, иначе у него ноль любви, другой – ни рыба ни мясо, а так – протертый овощ, у третьего баба в Люксембурге, у тебя жена в Калуге, а я для кого? За что мне такая одиночная судьба выпала?

Охранник Эдуард был философом:

– Не в женах счастье, то есть не в мужьях! Счастье в любви. Я тебя сегодня ночью круто полюбил, Алла! И мы с тобой попробуем делать бабки на почтовых марках. Ты тут вспоминала про старичка, он что, по этой части дока?

Алла вздохнула:

– Наверно.

– Бери его в консультанты, а сейчас залезай обратно, у меня еще два свободных часа. Не пропадать же им…

А перед самым уходом Эдуард строго наказал:

– Дверь никому не отворяй! Девки приходили по наводке, это и котенку ясно! Можно ждать новых гостей!

– Эдик, не уходи! – запаниковала Алла.

– Временно у тебя поселится мой эрдель по кличке Фома. По-моему, тебе тоже на работу?

– Я про нее забыла, – созналась Алла.

Она еще раз повстречалась со старичком Вострохвостовым, и тот, войдя в курс дела, спросил:

– Если я вас правильно понял, Алла Владленовна, вы желаете не умножать коллекцию, а на ней зарабатывать?

– Правильно! – сказала Алла.

– А я должен быть у вас как бы художественным руководителем?

– Вот именно.

– Жаль! – огорчился старичок. – Коллекция сильно пострадает. Что-то придется поменять, с чем-то вообще расстаться, все время идти на обман, марочный круговорот, он только на обмане и замешан… Кто кого!..

– Пойдем на обман! – нисколько не смутилась Алла. – Вы ведь тоже не на пенсию живете?

Старичок хитро подхохотнул:

– Я и в советские годы на марках недурственно жил, а теперь-то и подавно. На вашем бывшем муже, кстати, неплохо поживился. У вас кроме альбомов должны быть конверты с двойниками. Мы их начнем потихоньку толкать купцам.

– Кому?

– Ну, тем новеньким коллекционерам, которые ни хрена в марках не смыслят, которые в них деньги вкладывают. Им можно подсунуть что угодно… – Вострохвостов уже вошел в азарт: – Мы для затравки будем им показывать вашу коллекцию. Она станет тем самым бычком, который ведет коров на бойню. А на биржу вы сами будете ходить и сами торговать и торговаться…

– При чем тут биржа? – не поняла Алла.

Художественный руководитель охотно разъяснил, что биржей называется убогое, обшарпанное помещение, нечто вроде клуба филателистов, где в Москве собираются по субботам марочные дельцы и те, кто честно собирает марки и кого здесь облапошивают.

Когда старичок уходил, эрдель по кличке Фома пытался его покусать. Алла с трудом оттащила собаку.

Алла послушно стала ходить на биржу, что-то продавала, что-то покупала, все по указанию Вострохвостова, но доходы выходили ничтожными.

Пришла повестка от следователя, Алла позвонила по телефону, он был указан в повестке. Оказалось – вызывают на опознание грабительниц. Эдуард строго наказал – опасно, не ходи! Могут отомстить! Позвони и прямо скажи следователю – боюсь и не приду ни за что!

– Но ведь их взяли на месте преступления вместе с ножами! – Алла недоуменно пожала плечами и пошла к следователю.

Увидела двух девчонок, лет по шестнадцать, не больше, в уме посчитала, что в сумме им лет столько же, сколько ей самой.

– Нет, не узнаю! – сказала Алла. – Может, они, а вполне может быть, и не они!..

Сказала это Алла вовсе не от страха, а просто жаль ей стало погубленных юных жизней. Эдуард Аллу похвалил. Алла полюбила его жадно, жарко, как любила всех трех утраченных мужей, хоть Эдуард ей мужем и не был. Должно быть, выпала Алле такая планида – быть преданной одному человеку, как бывает преданной только собака. Не случайно, когда Эдуард возвращался с ночного дежурства, Алла и эрдель Фома встречали его совершенно одинаково – прыгали и повизгивали от восторга. Про жену Эдуарда Алла сначала старалась не вспоминать, ну живет где-то, на краю света, в какой-то Калуге, на улице с симпатичным названием Поле Свободы, какая-то женщина. Калуга казалась ей чем-то далеким-далеким, вроде Австралии. А потом Алла вовсе выбросила из головы калужскую соперницу. Женат Эдуард, да, а кто не женат? Важен не штампик в паспорте, а живая реальность. С кем живет Эдуард? С ней. Это факт, неоспоримый причем. Жизнь прекрасна, луч быть не может.

В регистратуру Алла ходила по привычке, а по субботам на марочную биржу. Стоило ей там появиться, как в пределах видимости возникал лощеный хлыщ с линейным пробором на напомаженной голове и незажженной трубкой в зубах. Он нахально вперялся взглядом в Аллу, но поступков не совершал. Аллу он активно раздражал.

Наконец он все-таки приблизился:

– Зовут меня Федором Сергеевичем Вас – Аллой, знаю. Вы мне давно и упорно нравитесь Как насчет того, чтобы провести со мной вечерок в милом французском ресторанчике?

При этом опытная рука Федора Сергеевича скользнула по Аллиному бедру.

– Руку убери! – грубо приказала Алла. – Нету там марок, ни чистых, ни гашеных! И никуда я не пойду! У меня уже есть мужчина!

– Двое мужчин лучше, чем один мужчина, ровно в два раза! – попробовал пошутить ухажер.

– Брысь отсюда! – так же грубо прогнала его Алла. – И голову вымой, смотреть тошно, липкая головешка! И пахнет от нее дешевой парикмахерской!

Вечером Алла пожаловалась Эдуарду:

– Надоел мне марочный бизнес, старичок Вострохвостов осточертел своими советами и поучениями, отличить фальшак, как отличить подлинный клей на обороте марки от наведенного клея…

Аллу перебил звонок. Тотчас отчаянно залаял Фома. Эдуард глянул в дверной глазок и обнаружил легкого на помине Вострохвостова. Он прибыл в состоянии, которое у врачей называется состоянием повышенной возбудимости. Не поздоровался, даже не кивнул, а сразу выпалил:

– Есть фантастическая коллекция и, по достоверным сведениям, отдается за четверть цены. Провинция. Город Калуга. Надо ехать, Алла Владленовна!

Услышав слово «Калуга», Алла побледнела и отрицательно помотала головой:

– Сами езжайте!

– Нет, мне никак нельзя. Раз такой старичок-грибок прибыл, значит, эта коллекция особо стоящая.

– Не поеду! – решительно отказала Алла. – Такая даль!

– Какая даль? – изумился старичок. – Километров, я думаю, двести!

Эдуард внес поправку:

– Если по шоссе, то сто пятьдесят восемь.

– Не поеду ни за что! – повторила Алла.

… Поезд отошел от Киевского вокзала утром, без четверти девять. За окном старательно, густо валил снег. Алла пыталась вспомнить стихи, которые учила в детском саду и по маминому приказу безропотно декламировала гостям. Сначала всплыла только одна строчка:

«Было все белым-бело».

Алла мучительно напрягала память и злилась сама на себя, ранний склероз, потом вдруг отчетливо вспомнила:

«В чистом поле, в белом поле было все белым-бело, потому что это поле белым снегом замело».

На душе стало легче. Поезд резво бежал в белой круговерти и через четыре часа примчался в старинный город Калугу.

Алла легко отыскала нужную улицу, дом, квартиру. Отворила старушка, божий одуванчик в кружевном переднике поверх чистенького ситцевого платья.

Алла выдала обворожительную улыбку:

– Добрый день, Александра Александровна, я от Игната Павловича!

Игнат Павлович – друг Вострохвостова, его имя должно было служить паролем для деловых переговоров. Старушка подозрительно оглядела Аллу:

– Поздно Игнат засуетился, опоздал Игнат. Продана коллекция!

Алла извинилась и ушла. От того, что теперь не нужно смотреть марки, проверять, определять цену, торговаться, Алла почувствовала облегчение. И в голове опять замелькало: «В чистом поле, в белом поле…» От стихов нельзя было отвязаться, ну и пусть.

Старушка же вернулась в комнату и сказала раскормленному пестрому коту, который глядел на хозяйку прищуренными зелеными глазами:

– Игнат не на такую напал. Этот Игнат жулик, в Москве все жулики. Я мою коллекцию только иностранцу продам за их настоящие деньги, понял?

Кот, очевидно, понял, потому что ничего не сказал. А молчание – знак согласия.

На улице снег больше не падал. Солнышко показалось. Погода стояла удачная, и Аллу потянуло… Нет, Алла заранее знала, что ее туда потянет. Зачем? Разве издалека взглянуть, что за жена у Эдуарда. Алла добралась до Поля Свободы, номер дома она знала – четыре.

Вот он, номер четыре. Вышла из него женщина. Сколько ей? Никак не меньше пятидесяти. Нет, не она. Алла вроде небрежно прогуливалась по другой стороне улицы. На языке разведчиков это называется – вести наружное наблюдение. Алла вела. Вот мужчина открыл дверь, придержал, потому что вез сумку на колесиках, втолкнул ее внутрь и исчез в доме вместе с сумкой. Кто-то входил, выходил. Алла, хоть прежде и решила ждать до победного, намеревалась уже уйти, ноги стали подмерзать, как вдруг из дому показалась женщина – стройная, в спортивной куртке и спортивной же вязаной шапочке. Она вела за руку девочку лет семи, не больше, улыбалась ей, и при улыбке на лице жены Эдуарда – Алла не сомневалась, что это именно так, – на лице появлялись веселые ямочки. Первый Аллин муж называл подобные ямочки «сексуальным сигналом». Алла вынуждена была признать, что ее соперница – женщина классная. Но вот то, что у Эдуарда имеется дочь, – явилось для Аллы ударом. Жену можно бросить, не проблема, а дочь оставить – это уже вопрос вопросов. Сам Эдуард про дочь не говорил никогда – прохвост, подумала Алла. А может, и не прохвост, а наоборот – не хотел ее расстраивать.

Жена оставила девочку во дворе поиграть, подышать свежим воздухом, а сама ушла куда-то быстрым шагом, наверное, за покупками, потому что в руке у нее был пластиковый пакет с нарисованными па нем яркими рыбами.

Алла пересекла улицу и во дворе осторожно приблизилась к девочке, которая рисовала по снегу прутиком.

– Здравствуй. Тебя как звать?

– Мама не разрешает мне разговаривать с незнакомыми! – ответила девочка. – Вы можете меня похитить, а потом требовать выкуп. Звать меня Катя.

– Я не буду тебя похищать, честное слово. Я с твоим папой знакома, его зовут Эдуардом.

– От того, что вы знакомы с папой, – по-взрослому продолжал ребенок, – еще не значит, что я стану с вами знакомиться. Папа охраняет в Москве важный государственный объект. Какой – не скажу, это большой секрет.

– А мама? – тихо спросила Алла.

– Вам-то какое дело? – Девочка была отлично проинструктирована. – Вы хотите все разузнать, чтобы потом обчистить нашу квартиру?

– Разве я похожа на разбойницу? – улыбнулась Алла.

– Похожа! – кивнула Катя. – Вы все на лицо симпатичные, но это обман. Мама ушла купить муку, у нас мука кончилась. Если вы сейчас же не уйдете – я вызову милицию, и вас скрутят! А мама у меня тоже очень сильная – она кандидат в мастера спорта по восточным единоборствам. Она вам как даст ногой!

Алла полезла в сумку:

– Конфету хочешь?

– Нет! – твердо отказалась Катя. – Конфета, может, отравленная!

– Всего тебе хорошего, Катя! – Алла повернулась и пошла прочь.

Настроение у Аллы стало подавленным. Надо же – дочь, что за невезуха! И дочка умненькая. Красивенькая. Внешне, как говорится, вылитый отец. Во всем виноват проклятый Вострохвостов, именно он! Вот такой неожиданный поворот приняли Аллины мысли: не придумал бы он эту поездку в Калугу, жила бы она себе спокойно и счастливо. Все! Она завязывает с проклятыми марками. Точка и восклицательный знак!

Так впрямую и рубанула Вострохвостову, ошеломив его по понятной причине – он терял небольшой, но постоянный доход. Так и Эдуарду объявила:

– Про марки забудь, видеть их больше не хочу! Пусть лежат себе в шкафу, как лежали сто лет, есть не просят. Мы уже не партнеры по бизнесу. Ты меня перестанешь любить?

– Нет! – четко произнес Эдуард. – С тобой в постели я как в невесомости, при чем тут марки?

– Как в невесомости – это хорошо?

– В космосе – не знаю, не был. А на земле – очень хорошо, отлично!

– Я твою дочь видела… – Алла не умела ничего таить в себе.

– Мировая дочь, верно? – широко улыбнулся Эдуард.

– Мировая! – согласилась Алла.

Эдуард поднял ее на руки:

– Выбрось из головы и думай только про меня, лады, и с песнями?

– Лады! – ответила Алла и снова стала счастливой. – И с песнями!

Жизнь пошла привычная, хорошая жизнь. Однажды Алла прогуляла Фому, вернулась с ним домой, вытерла ему лапы, – Фома был приучен к подобной процедуре, сопротивления не оказывал, одну за другой послушно поднимал все четыре мохнатых лапы, – как вдруг Фома задрал кверху морду и завыл. Протяжно завыл, отчаянно.

У Аллы сдавило сердце: предчувствуя недоброе, она обняла собаку, прижалась к ней:

– Что ты, Фомушка, ну перестань, родной, пожалуйста!

Но эрдель по-прежнему выл, больше того, из его коричневых глаз текли слезы.

Зазвонил телефон. Алла с ужасом глядела на аппарат, который звонил, не унимался. Алла с опаской сняла трубку и услышала то, что боялась услышать. На фирму, где работал Эдуард, был вооруженный налет, и Эдуарда убили. Алла, выронив трубку, опустилась на пол рядом с псом, который все еще изливал свое собачье горе.

Алла осталась жить вдвоем с Фомой. На похоронах, конечно, была. Держалась в сторонке. Народу пришло порядочно. Алла видела издалека жену, теперь уже вдову Эдуарда, и его дочку Катю. Алла подождала, чтобы с кладбища все ушли, все до единого, подошла к холму с лежащими на нем цветами и положила свой один цветок – белую розу. Эдуард если приносил ей цветы, то всегда приносил только один, любил, чтобы тот красовался в вазе в гордом одиночестве.

Смысла в дальнейшей жизни Алла не видела, разве в памяти об Эдуарде и дружбе с эрделем Фомой. Но жизнь, она ведь непредсказуема, и это хорошо. Ведь если бы люди заранее знали, что с ними случится завтра или послезавтра, то помнили бы только о будущих несчастьях, ведь нельзя прожить только на ковровой дорожке, каждому суждено оступаться и падать, и страдать.

И вот однажды опять зазвонил телефон, который Алла невзлюбила и хотела поменять аппарат, но новый стоил дорого, а с деньгами у Аллы было туго.

Алла подошла к телефону.

– Госпожа Алла Владленовна, это вас беспокоит Пологов Андрей Викторович. – Выговор был с отчетливым иностранным акцентом. – Я приехал из Люксембурга и хотел бы с вами встретиться.

– Спасибо! – резко ответила Алла. – Но именно с Люксембургом я уж никак не желаю встречаться!

– Но я прилетел специально для встречи с вами!

– Боже мой! – воскликнула Алла. – Что, вам больше делать нечего?

– Я не прошу вас приглашать меня к себе, но, если вы выберете время, мы вполне могли бы увидеться в холле гостиницы «Палас». Это угол Тверской и Большой Грузинской. Вход с Грузинской. Я вас, разумеется, встречу.

– Хорошо! – сдалась Алла. – Если вы на самом деле специально приехали. Только одно условие – вы ни разу не произнесете слово «Люксембург».

Пологов ждал Аллу у входа в отель – несмотря на холод, по-западному, без головного убора. Его черное кашемировое пальто и белый шарф хорошо гармонировали с волосами – редкими, но аккуратно подстриженными, тоже черными с белым. Выглядел Пологов лет на пятьдесят с небольшим хвостиком.

Аллу он встретил церемонным наклоном головы, а затем поцеловал ей руку:

– Рад вас поприветствовать!

– Что ж вы без шапки, – сказала Алла, – простынете! Быстро пошли внутрь!

Они заняли в баре угловой столик. Пологов заказал два коктейля. Алла оглядывалась по сторонам с явно недовольным видом:

– Вон здесь все какие разнаряженные, могли бы предупредить. Хотя у меня, все одно, ничего такого и нету, я здесь чувствую себя замарашкой!

Пологов глядел на Аллу с улыбкой:

– Интересная женщина всегда и во всем остается интересной!

Слова его звучали искренне, однако Алла продолжала беседу с иронией:

– Разве я интересная? Никогда об этом не знала!

– Ваш бывший супруг, давая мне телефон, отзывался о вас исключительно в превосходной степени.

– Неужто он? В жизни бы не догадалась! – Алла откровенно насмешничала, а Пологов изображал, что не замечает этого.

– Представьте, он. И он мне рассказывал…

– Про коллекцию марок! – перебила Алла. – При слове «марки» у вас глаза засветились, вон как ярко вспыхнули!

– Алла Владленовна, – Пологов отложил соломинку и отпил глоток коктейля прямо из бокала, – я страстный филателист! Немцы говорят – «Ich bin ein starker Briefmarkensammler». У вас в коллекции есть моя мечта…

– Консульская почта. Зеленая. Тысяча девятьсот двадцать второй год. Надпечатка тысяча двести германских марок на пятидесяти копейках. Так называемый полтинник, – выпалила Алла и поглядела на иностранного гостя свысока.

– Да!.. Да! – подтвердил Пологов. – Существует масса подделок, но ваш экземпляр имеет заверку, подтвержденную международным сертификатом. Оказывается, вы разбираетесь…

Алла вновь не дала договорить, что было не слишком вежливо, но ей сейчас было наплевать на вежливость:

– Коктейль допила, могу идти, как вас зовут, забыла?

– Андрей Викторович. Я вызову вам такси?

Алла поднялась:

– Общественный транспорт у нас пока еще ходит.

Пологов тоже поднялся:

– Я могу хотя бы взглянуть на этот шедевр?

– Об этом подумаю! – кивнула Алла. – Позвоните мне через пару-тройку дней!

– Но я в Москве только ради того, – взмолился Пологов, – чтобы увидеть…

– Меня вы уже увидели, Андрей Викторович, а марку тоже увидите, может быть… Кстати, она не продается. – И тут Алла позволила себе на прощание прочесть нотацию: – Искусство собирателя требует терпения, долгого терпения. Через пару-тройку дней! Извините, меня собака ждет! – Эти слова она произнесла уже в гардеробе, надевая зимнюю куртку.

Пологов позвонил не через два или три дня, даже не назавтра, он позвонил через час:

– Вы балованная, красивая женщина!

– Час назад я была интересная, теперь стала красивая? Или у вас перед глазами – заветная марка?

– Вы надо мной издеваетесь, Алла Владленовна!

– Жизнь издевается надо мной, – вдруг грустно сказала Алла, – вы подвернулись, и я отыгрываюсь на вас!

Пологов уловил изменение интонации и смягчил голос:

– Я ведь нахожусь возле вашего дома!

– Как же вы тогда звоните?.. Поблизости нет пи одного автомата. Ну да, я забыла, теперь есть телефоны, которые в руках носят.

– Выгляните в окно, пожалуйста! – попросил Пологов. – Если у вас окна на улицу.

– У меня во двор.

Пологов решительно шагнул в арку, которая, очевидно, вела во внутренний двор.

Алла вместе с Фомой, который для этого встал на задние лапы и оперся ими на подоконник, глянули в окно. Внизу стоял Андрей Викторович Пологов, по-прежнему без шапки, и махал левой рукой, в которой держал букет сирени, в правой был телефон. Он что-то прокричал, но Алла не слышала. Чтобы услышать, приоткрыла окно.

– У меня тоже был когда-то эрдель, – кричал Пологов, – чудная девочка!

– А у меня мальчик, – ответила Алла, – а вы с виду такой приличный, такой интеллигентный, а на самом деле приставучий, наглый!

Два старичка во дворе с удовольствием прислушивались к этому милому разговору.

– Нет, – возражал Пологов, – просто я упорный в достижении цели!

– Квартира девять на третьем этаже! – крикнула Алла. – Вход с улицы, первый подъезд.

Пологов заторопился обратно на улицу и буквально через пару минут звонил в девятую квартиру.

Алла открыла дверь на цепочке и в образовавшуюся щель просунула руку:

– Сирень давайте! Обожаю сирень! Где вы добыли сирень в начале декабря? Хотя теперь все можно добыть, были бы доллары!

– У меня дойчмарки! – уточнил Пологов.

– А почему вы русский, а живете невесть где? – Алла все еще не снимала цепочки с двери.

– Мои дедушка и бабушка эмигрировали из России в одна тысяча девятьсот девятнадцатом году!

– Все ясно, – Алла понюхала сирень, – майская пахнет лучше, чем эта, оранжерейная, но все равно спасибо, вкусно пахнет!

Пологов расхохотался:

– Вы прелесть!

– Завтра я работаю до шести, значит, в половине восьмого вечера! – назначила деловое свидание Алла и захлопнула дверь.

Пологов постоял немного, задумавшись, а затем ушел, улыбаясь. Он не знал, что из кухни, которая как раз выходила на улицу, Алла внимательно за ним наблюдала.

Прежде чем сесть в ожидавший его «БМВ», Пологов обернулся и поглядел на Аллин дом.

– Мы все равно, Фома, – поделилась с собакой Алла, – марки ему продавать не будем, пусть он хоть всю сирень, какая в Москве имеется, к нам в дом перетаскает.

Назавтра для встречи с Пологовым Алла одолжила у молодой медицинской сестры из ее поликлиники платье, вернее, огрызок платья, потому что в нем плечи оставались голыми, руки тоже оказались без рукавов, вырез впереди достигал морской глубины, а доходило так называемое платье до… в общем, оно едва прикрывало трусики.

Алла погляделась в зеркало и задергала головой:

– Нет, ни за что!

Хотела снять, примерка происходила в комнате у медсестры, но та прикрикнула зло:

– Дура! Дура стоеросовая! Это высокая мода! Это от кутюр!

– От кого? – переспросила Алла. – Я в нем похожа на вокзальную проститутку!

– Ты похожа на даму из модной тусовки, где рядом сплошные актрисы, эстрадные звезды и крутые мужики во фраках. К тебе не кто-нибудь заявится, а иностранец, будь на высоте!

– А это высота? – Алла спросила шепотом.

– Поднебесная! – закончила дискуссию медицинская сестра, которая крутила роман с администратором гостиницы «Метрополь» и, следовательно, была полностью в курсе светской жизни.

Пологов позвонил в дверь с точностью до минуты, то есть ровно в половине восьмого. Он снова был при букете цветов и, кроме того, держал в руках пакет, из коего достал бутылку французского шампанского, которая, к Аллиному изумлению, была обернута в бархотку.

– Так положено! – прокомментировал Пологов.

– Понято, – кивнула Алла, – заведу бархатную тряпочку и каждый раз стану оборачивать в нее шампанское.

– Это делают на заводе. – Пологов не отрывал взгляда от Аллы. – Сегодня вы совсем иная!

– Потому что сегодня я полуголая! – Алла освободила букет от целлофана и впихивала его в вазу. – Говорят, когда принимаешь иностранца, следует нацепить на себя как можно меньше тряпок!

– Вы выглядите восхитительно! – искренне произнес Пологов. – А чувство юмора у вас весьма своеобразное.

– Не подлизывайтесь, Андрей Викторович, я не продаю свои марки!

– Я в том возрасте, – возразил Пологов, – мне уже пятьдесят семь, когда говорят правду, времени на вранье не осталось!

Алла расхохоталась:

– Есть такие, их сколько угодно, которые врут и будут врать даже в девяносто! Какой установим порядок – сначала ужин, потом я показываю марки, или наоборот?

Пологов улыбнулся. Надо отдать ему должное – улыбка у него была располагающая:

– Сначала, с вашего позволения, перекусим, а то если я сразу же увижу марки, то все, я пропал, меня от них не оторвать!

Так и поступили. Алла подала простенький ужин. Выпили шампанского. Поговорили о том и о сем, то есть конкретно ни о чем. Пологов пробовал шутить, но получалось не слишком удачно. Алла так и сказала со свойственной ей непосредственностью:

– Шутите вы так себе!

Пологов спорить не стал:

– Да, это не моя стихия.

– Человек без юмора – тяжелый случай.

– Нет, чужой юмор я нормально воспринимаю, – стал защищаться Пологов. – Мне анекдот рассказывают, всегда смеюсь сразу и в нужном месте, но анекдот не запоминаю. Мне назавтра можно его же опять рассказать, и я буду заново смеяться.

– С вами весело! – с иронией подытожила Алла.

– Не очень, – признал Пологов. – Я не зануда, но и не весельчак. А сегодня к тому же сильно волнуюсь!

– Из-за марок?

– Разумеется, но из-за вас тоже, говорю это прямым текстом, вы меня наводите на молодые мысли!

– Сейчас я прикроюсь! – сделала вывод Алла. Достала шаль и набросила на плечи. – Так вам легче?

– С вами удивительно просто! – Пологов покивал. – Да, так легче!

После ужина гость приготовился смотреть коллекцию. Алла положила на стол альбомы, то есть толстые, здоровенные кляссеры, и уселась рядом:

– Вы не обижайтесь, я вас мало знаю. Я тут одному показывала. Писатель, между прочим. Так он палец указательный послюнявил и норовил, переворачивая страницы, чтобы к пальцу марка прилипла…

– Я никогда не слюнявлю пальцы! – Пологов в нетерпении ожидал, чтобы Алла сама открыла кляссер. – Это неприлично и негигиенично тоже!

Рассматривая марки, Пологов постепенно терял выдержку, а когда добрался до главных редкостей, то и вовсе поменялся в лице.

– Все! – Алла решительно захлопнула кляссер. – А то вас удар хватит!

– Эту возможность я допускаю! – Пологов поднялся и прошелся по комнате взад и вперед, взад и вперед. – Значит, не продаете?

– Нет!

– А если я вам заплачу миллион американских долларов?

Алла пошатнулась:

– Сколько?

– Один миллион сто тысяч долларов!

Алла тяжко вздохнула:

– Неужели все это тянет на такую дикую сумму?

– Раз я предлагаю столько, – Пологов в азарте собирателя уже говорил лишнее, – значит, стоит еще дороже!

– Нет, – отказалась Алла, – не нужны мне такие космические деньги. Ну квартиру поменяю на лучшую, машину куплю заграничную, ну платьев накуплю ворох, самых наимодных, и тут же меня засекут эти, как их, рэкетиры, а еще ненароком подстрелят. Нет уж, я буду лучше перебиваться на мою грошовую зарплату!

Пологов продолжал убежденно:

– Вовсе не нужно сразу демонстрировать богатство. Я открою вам счет в солидном западном банке, и вы будете брать понемножку.

– Нет, – опять возразила Алла, – во-первых, банки горят, а во-вторых, понемножку – это не в моем характере.

– Хорошо! – У Пологова на каждое возражение находился новый драматургический ход. – Назначу вам ежемесячную выплату, вроде пенсии, скромную, тысяч двадцать в месяц.

– Двадцать тысяч долларов в месяц – это очень скромно! – согласилась Алла. – Можно сказать, пустяки. У нас все население так получает. Но вам уже под шестьдесят, мне тридцать с небольшим, вы, извините, раньше меня умрете, типун мне на язык!

– Я раньше, обещаю! – Ради получения марок Пологов был согласен на все.

– И после вас…

– Так это я предусмотрю, – не сдавался коллекционер, – после меня вам продолжит выплачивать мой единственный наследник. У него ферма по разведению гусей. Он славный малый, помешанный на мотоциклах.

– А вдруг он разобьется на мотоцикле? – упрямилась Алла. – Вы знаете, как называют заядлых мотоциклистов – прощай, Родина! Все! Кончили торги!

Алла схватила со стола кляссеры, понесла обратно в шкаф, шкаф заперла на ключ, оборотилась к Пологову спиной, пряча ключ, чтоб он не заметил, куда именно. Снова повернулась, от резкого движения шаль слетела, и Алла опять стала почти что нагая.

– Дорогой Андрей Викторович! Не создана я для миллионов, понимаете?

Пологов не сказал в ответ ничего. Он сделал резкий шаг вперед, наклонился, поцеловал Аллу в плечо, схватил с вешалки пальто, белый шарф и ушел. Эрдель Фома, честно отрабатывая собачью службу, проводил его оглушительным лаем.

Алла вздохнула, Алла закусила губу, Алла включила телевизор. По нему передавали рекламу. Симпатичная девушка бесстыдно делилась со всей страной, что, купив прокладки какой-то фирмы, она во время менструации чувствует себя чистой и раскованной… Алла выключила телевизор, сняла с гвоздика поводок. Фома на радостях взвился в воздух.

– Пойдем прошвырнемся, Фома!

Известно, что собаки замечательно снимают стресс.

Вечером Алла ждала, что Пологов опять позвонит. Но он не позвонил. Алла понимала, что он делает это нарочно, и злилась. Обсудить ситуацию, посоветоваться было не с кем. Каждый скажет – бери миллион, идиотка! А потом раззвонит по всему городу. Может, взять деньги? Ну да, а после дрожать. Но так-то жить – практически не на что. Зарплата – смех, да и этот смех не вовремя выплачивают. Фоме пора уже мясо купить, каблук отлетел на единственных выходных туфлях. Теперь совсем обнаглели в сапожной службе: каблук присобачить – минутное дело, выкладывай сто тысяч. А тут двадцать тысяч, и не рублей, а баксов, отчего так прозвали, кстати? Можно и сразу хапнуть миллион! Сколько это получится, если в деревянных? Помножить на пять тысяч, нет, я не сумею помножить, столько нулей, это не для моих мозгов. Сегодня доллар пять тысяч рублей и еще сколько-то, кажется, пятьсот или шестьсот, а все дорожает доллар и дорожает. Обожди, Алла. Может, этот Пологов обыкновенный жулик? Что ты про него знаешь? Только, что он из Люксембурга. Как будто там нету жулья. Может, доллары у него фальшивые? Может, заначит марки, а доллары не отдаст! Куда жаловаться? Пожалуешься – еще хуже, припаяют незаконные валютные операции с представителем иностранной державы. Хотя этот хлиплый Люксембург – какая вообще держава! Господи! За что мне все эти мучения…

Ночь Алла почти не спала. Фома залез к ней постель, сначала робко прыгнул на одеяло, а после, оценив хозяйское настроение, умудрился под это одеяло залезть. Осторожно, тихонько стал продвигаться от ног к голове и успокоился лишь тогда, когда положил кудрявую башку рядом с Аллиной головой.

– Плохо нам с тобой, Фома! – Алла уже привыкла беседовать с собакой вслух, как многие одинокие люди, что заводят собак именно по этой причине. – Нам угрожают бешеные деньги!

Назавтра в поликлинике Алла путала медицинские карточки больных, пребывала в полузабытьи. Пришел больной, жаловался, что пропадает от стоматита, от воспаления слизистой оболочки полости рта, Алле послышалось, что пропадает от «уретрита», что вовсе воспаление мочевыводящих путей, и она, вместо стоматолога, отправила пациента к урологу.

Войдя к врачу, больной широко разинул рот, а врач приказал ему спустить штаны!

Больной закричал диким голосом. Потом уже орал уролог, в регистратуре, на Аллу:

– С каких это пор вы не знаете разницы между зубами и мочеточником?

– Не шумите, пожалуйста, – тихо сказала Алла, – что он изменит, ваш крик?

Потом она перепутала отчество главного врача. Тот поглядел сердито:

– Что с вами, Алла?

– Со мною все в полном порядке. Катастрофа со мной!

Главный поспешно удалился, боясь, что Алла начнет его посвящать в подробности катастрофы. Вечернее платье Алла вернула.

– Пригодилось? – с нескрываемым интересом спросила подруга.

– Спасибо, наоборот. Я завернулась в шаль. А то он смотрел на меня, как на продажную!

Подруга покровительственно сощурилась:

– Темнота ты, болото! Он глядел не на продажную, а на желанную!

В четырнадцать часов девять минут в регистратуре появился Пологов Андрей Викторович.

– От марочной болезни здесь не лечат! – грустно поведала ему Алла.

– Вы не соблаговолите пойти со мною в театр? – Пологов наклонил голову, ждал ответа.

– Что вы ко мне липнете! – простонала Алла. – В театр, в кино, в цирк, на хоккей! Марки мои не продаются! Какой хоть спектакль?

– Гоголь. «Женитьба».

– Про женитьбу я проходила три с половиной раза! С меня достаточно!

– Что значит «с половиной»? – не понял Андрей Викторович.

– С последним мы не расписывались, – пояснила Алла.

Театр на улице Покровке показался Алле невзрачным, не настоящим.

– Не театр, а забегаловка! – поморщилась Алла. – Фойе нет, буфета нет! А что за театр без буфета?

– Вон, в уголке! – робко показал Пологов. – Чай подают, шоколадки «Марс».

– Именно «в уголке»! – передразнила Алла. – Смотрите, даже туалет – не обозначено, где для мужчин, а где для женщин. Срамота!

Когда вошли в зал, он оказался крохотным, человек на семьдесят, может быть, на восемьдесят.

– Ну привели вы меня! Как вы вообще в Москве сыскали этот чулан?

Алла усаживалась в первом ряду, и ноги ее оказались на сцене.

– Это знаменитый на всю Европу театр. И режиссер знаменитый – Арцыбашев, – вполголоса сказал Пологов.

– Отродясь не слыхала, – парировала Алла. – Станиславского слыхала, кого еще, про Фоменко все время по телевизору говорят, а этого я не знаю.

Спектакль начался с того, что на сцену вынесли таз с водой и поставили у Аллиных ног. Алла испуганно поджала ноги. Тут появился артист Игорь Костолевский, кумир всех женщин, сел напротив Аллы и опустил в таз босые ноги. Захотела бы Алла, запросто бы дотронулась до кумира рукой. От близости со знаменитым и любимым актером Алла обомлела и в этом состоянии обомления и обалдения пребывала до самого конца спектакля. Он оказался диво как хорош. В конце Алла яростно отбивала в аплодисментах ладони и недовольно шепнула на ухо Пологову:

– Ко мне вы все время с цветами, с цветами, а здесь махнулись. Я бы их вручила Костолевскому!

Пологов довольно улыбался, тоже аплодировал и молчал.

Он продолжал молчать, когда они ехали домой на такси. Заговорила Алла, и не без иронии:

– Какое мероприятие для моего покорения будет следующим?

Ответ был холодно-вежливым:

– Если вы не возражаете, завтра мы могли бы посетить Третьяковскую галерею.

– Я там бывала, – сказала Алла, – давно. Впрочем, почему бы нет?

В Третьяковской галерее Пологов передвигался из зала в зал медленно, подолгу выстаивая чуть ли не у каждой картины, что раздражало Аллу. Но она понимала: признаться в этом означало бы выставлять напоказ свою необразованность. Подражая спутнику, тоже внимательно всматривалась в картины, но удовольствия в данном занятии не находила.

Стоя у полотен Валентина Серова, Пологов вдруг резко обернулся и столь же резко спросил:

– Вам здесь скучно?

– Да! – Алла не смогла солгать. – Я в картинах ничегошеньки не понимаю.

– Спасибо, что честно ответили. Мне ваша честность нравится!

– Марки не продаются! – Алла поглядела Пологову в глаза, он не отвел взгляда:

– Как это ни странно, но я уже это слышал! И не один раз!

Вечером Пологов не позвонил, и назавтра тоже. Аллу это удивило поначалу, а затем она, вольно или невольно, принялась ожидать звонка. Не мог же он просто так, раз – и пропасть, не сказав: до свиданья и рад был с вами познакомиться.

Звонок последовал, но через неделю. Телефон надрывался звонком без пауз, как это всегда бывает, когда прорывается международная.

– Слушаю! – сказала Алла.

– Добрый вечер! – послышался мягкий баритон Пологова. – Как поживаете?

– Что ж это вы, как говорится, извините, смылись без предупреждения?

– Дела, Алла Владленовна, уйма дел. Я должен был срочно вылететь в Берлин.

– Так вы из Берлина звоните?

– Нет, из Милана. Я очень занятой человек, Алла Владленовна.

– Что-то в Москве я этого не заметила.

– В Москве у меня был антракт. Всего вам доброго, Алла Владленовна!

– И это все? – вырвалось у Аллы.

– Почему все, я вам еще позвоню как-нибудь!

Связь оборвалась, должно быть, Пологов положил трубку.

– Жмот! – вслух произнесла Алла, как обычно обращаясь к Фоме. – То миллионами заманивает, то экономит на телефонном разговоре, сволочь!

Тотчас раздался еще один звонок, но уже в дверь. Залился лаем эрдель Фома. На телефонные звонки он, слава Богу, не лаял.

– Кто там еще? – недовольно спросила Алла.

– Получите пакет!

– Оставьте под дверью, я боюсь открывать незнакомому.

– Мне надо, чтоб вы расписались.

– Сами распишитесь, мой почерк никто не знает!

Посыльный рассмеялся:

– А может, я на чаевые рассчитывал?

– Я их все равно не дала бы, я жадная, бедная!

– Пакет под дверью, берите осторожно, там есть что-то бьющееся!

Алла услыхала одно слово «осторожно» и подумала – бомба, конечно, ее хотят взорвать, чтобы добраться до этих проклятых марок. Но нет, если хорошенько рванет, то и марки могут взорваться вместе со мной.

Тихонько-тихонько приоткрыла дверь, пакет, перевязанный шикарной цветной лентой, лежал на плиточном полу. Алла смело взяла пакет, Фома подлетел, понюхал и отошел – ничего для него интересного. Алла развернула пакет и обнаружила здоровенную коробку шоколадных конфет, в жизни не видела таких больших коробок, флакон духов, наверно, французских, подумала Алла, и бутылку шампанского в бархатном одеянии.

– Атака продолжается! – произнесла Алла, но, надо сознаться, весьма довольным тоном.

Она отнесла шампанское в холодильник, вскрыла коробку, попробовала – вкусно! И стала уничтожать конфеты одну за другой, напевая при этом, что именно – понять могла лишь она сама, со слухом у Аллы было не очень.

Однако звонка после нежданного подарка не последовало, и жизнь потекла обыкновенная, нудная, число конфет в коробке уменьшалось, радостей не прибавлялось.

А потом и вовсе случилась беда. Пока Алла прогуливала Фому, в квартиру забрались воры. Взломали замок и унесли, жалко очень – шубу унесли, кроликовая, недорогая, но все ж таки, приемник взяли, старенький приемник «Спидола», но тоже денег стоит, коробку конфет недоеденную прихватили, значит, пацаны залезли…

Тут у Аллы дрогнуло сердце, шуба-то в шкафу висела, а там, на дне… Нет, вот они, марки, лежат, по невежеству махнулись пацаны.

Беда, как известно, не приходит одна. Еще говорят – пришла беда, отворяй ворота! Новый год приближался. От Пологова ни слуху ни духу, исчез – вроде и не было его. Как всегда, Алла раскошелилась на елку, поставила ее в деревянную крестовину. Фома обнюхал елку и в знак одобрения поднял, подлец, на дерево ногу!

Алла влезла на стул, чтоб на самый елочный верх воткнуть серебристый шпиль. То ли нога соскользнула, то ли в коленке что-то подвернулось, словом, сверзилась Алла со стула, упала на пол как подкошенная, от дикой боли потеряла сознание. Когда очнулась, то поняла – двинуться не может, попробовала – закричала на всю квартиру. Что делать? Вытянула руку, сумела схватить телефонный шнур, потянула за него. Аппарат с грохотом, как прежде Алла, свалился на пол, но в отличие от нее не сломался. Алла набрала ноль-три, вызвала «скорую». Только продиктовала адрес, как снова ушла в небытие.

«Скорая», как это ни странно, примчалась скоро. Позвонили в дверь. Только Фома откликнулся, но он отпирать не умел. И был занят тем, что лизал хозяйке больную ногу, оказывал первую помощь.

Хорошо, что в квартире побывали воры и повредили замок. Один из санитаров разбежался и плечом высадил хилую дверь.

Аллу быстренько привели в чувство, и диагноз доктор установил сразу – перелом.

– Сейчас увезем вас в больницу!

– Нельзя! – простонала Алла. – С кем же собака останется?

Доктор тоже любил собак:

– Друзей, родственников каких-нибудь имеете? Телефон сообщите!

Так вот и вызвали подругу, медицинскую сестру.

В больнице Алле сделали рентген, определили, что перелом простой, не оскольчатый, ногу загипсовали, вернули Аллу домой – лежать, пока не срастется. Фома при виде хозяйки от радости завыл.

Медики уложили Аллу на постель, сказали, что ей необходим человек – ухаживать за ней…

– Где я его возьму? – ахнула Алла.

Вежливые медики оставили номер телефона специальной службы.

– Так это наверняка дорого, где я деньги добуду? – Алла была в отчаянии.

– Только не у нас, – невесело пошутили медики и добавили: – Квартира ваша вся загаженная, собаку-то, похоже, не выводили!

Вскоре после их ухода позвонил телефон, и знакомый баритон весело поинтересовался:

– Где будем встречать Новый год?

– На том свете! – ответила Алла.

Пологов заволновался, а узнав, в чем дело, тяжко вздохнул:

– Беда!

– Это я и без вас знаю! – И Алла бросила трубку.

Объявилась подруга, пожаловалась, что совсем замоталась и не было практически времени приходить сюда ради Фомы. Надела на собаку поводок, возмущенно посетовала:

– Что он, не мог пару дней потерпеть?!

– Ты можешь пару дней потерпеть? – сердито переспросила Алла.

А назавтра, в полдень, в квартире возник, да, как принц из сказки, Пологов Андрей Викторович. Он позвонил в дверь и сквозь лай услышал Аллин голос:

– Входите, не заперто!

Пологов возник не один. Вместе с ним появились врач, медицинская сестра, нянечка тоже появилась.

– Все оговорено, – сказал Пологов, – все оплачено. Вы, Алла Владленовна, находитесь отныне под командованием этих господ. Я очень занят, извините, зайду позже. Лекарства, продукты питания – вам все доставят!

И ушел.

– Как наши дела? – вежливо спросила врач. Была она маленькая, кругленькая, улыбчатая. Алла невольно улыбнулась в ответ, первый раз улыбнулась за последние дни.

– Все будет хорошо! – продолжала врач. – Мы с вами скоро поправимся. Собачка у вас симпатичная. А Нонна Григорьевна будет убирать и готовить до тех пор, пока вы сами не сможете всем этим заниматься!

Нянечка тоже заулыбалась:

– Нонна – это я!

Пологов соизволил явиться поздно вечером, конечно с букетом.

– Палочка-выручалочка – Пологов? – Алла сама не понимала, почему спасительный приезд Пологова и радовал ее, и злил тоже.

– Я всего на один день, – повинился Пологов. – Завтра важная встреча в Цюрихе!

– Вы чем торгуете, наркотиками? – задиралась Алла.

– У меня серьезный туристический бизнес, – сообщил Пологов. – Как вы, Алла Владленовна, все еще болит?

– Спасибо вам, конечно, за все, благодетель мой! Но я терпеть не могу быть обязанной. Почтовые марки, ради которых вы так стараетесь, в шкафу, в самом низу. Берите, какие хотите и сколько хотите!

Пологов обиделся. До этого он сидел, а теперь порывисто встал:

– По-моему, у вас температура! Из Цюриха я позвоню!

Так же внезапно, как появился, Пологов ушел. Было логичным предположить, что Алла сейчас расплачется, – так оно и произошло.

Медицинская сестра, которая дежурила возле Аллы и по приходе Пологова тотчас скрылась в кухне, возвратилась в комнату, принялась утешать Аллу и заставила ее принять утешительную таблетку.

Пологов звонил, справлялся о здоровье – из самых разных городов, по его звонкам можно было изучать географию. Звонил, но не приезжал.

В Москву он прилетел только в начале марта. Алла уже ходила без палки, правда, слегка прихрамывала. Врач уверяла, что скоро хромота пройдет. Пологов рассказал Алле, что у него были крупные неприятности. Автобус с группой туристов попал в дорожную аварию. Двое погибли. Автобус принадлежал его, Пологова, фирме. Если бы суд признал виновным их водителя, который вел автобус, то он, Пологов, разорился бы, так как должен был бы выплачивать гигантские компенсации родственникам погибших, но обошлось – суд признал виноватым того шофера, который врезался в автобус.

– Какой ужас! – вырвалось у Аллы. – А то я на вас обижалась, что вы ограничиваетесь телефонными разговорами.

Пологов сделал Алле официальное предложение. По этому случаю облачился в вечерний костюм, ослепительно белую рубашку и галстук-бабочку. Алла ответила категорическим отказом. Во-первых, она уже повыходила замуж, с нее трех раз достаточно, а во-вторых, она не убеждена все-таки, что Пологов женится на ней, а не на коллекции! Нет, жить с ним не отказывается, он ей симпатичен, но безо всякого брака.

Так и порешили. И через месяц, пройдя все необходимые бюрократические преграды, все трое – Алла, Пологов и Фома – отбыли в княжество Люксембург. Самая большая волокита была с документами для Фомы. Ему требовалось огромное количество прививок, справок, да и летел он в оскорбительной клетке, засунутой в багажное отделение, причем предварительно, во избежание нервного потрясения, Фоме дали снотворное.

В Люксембурге Алле очень понравилось. Чисто, уютно, красиво. Город расположился в гористой местности. Идешь по улице то вверх, то вниз – приятно. И люди приятные, вежливые, один недостаток – по-русски ни гугу! Дом у Пологова был узкий, но в три этажа. На каждом этаже по три комнаты. Фома полюбил гонять по лестнице – вверх-вниз, вверх-вниз. Алла гуляла по улицам – вверх-вниз, вверх-вниз. Одна гуляла. Пологов мотался по Европе. Возвращался, каждый вечер садился за марки. Перекладывал с места на место.

– Одна, но пламенная страсть? – спрашивала Алла.

– Две страсти, – возражал Пологов, обнимал жену и снова утыкался в марки. Алла их возненавидела. В Люксембург марки удалось вывезти с помощью приятеля Пологова, тот был крупным дипломатом, и его не досматривали. Марки он Пологову отдал, а между прочим, мог бы и не отдать.

Однажды Алла лицом к лицу – произошло это в супермаркете – столкнулась с бывшим Третьим мужем. Тот радостно осклабился:

– Привет прекрасному прошлому! – Третий уже приобрел легкий иностранный выговор.

– Пошел от меня подальше, паскуда! – распрощалась с прошлым Алла.

Хоть была она с Пологовым не венчана и не расписана, через восемь месяцев и шестнадцать дней после прибытия в Люксембург родила Алла дочку. Назвали Аннушкой. А еще через восемь месяцев Алла решительно объявила Пологову, что желает, вместе с дочерью, переехать обратно в Москву. Здесь она, Алла, с тоски помирает, и дочь не научится по-русски как следует разговаривать – поиграет с местными детишками, и полный привет! Спорили, ссорились, мирились, и в результате Пологов купил Алле в Москве шикарную четырехкомнатную квартиру, куда и вселились Алла, Аннушка и Фома. А Пологов стал бывать в Москве наездами, и обе женщины встречали его бурно и радостно. Пологов открыл Алле счет в московском отделении иностранного банка, и она научилась пользоваться кредитной карточкой. Дочка росла и развивалась. Туристический бизнес Пологова тоже рос и развивался. Пологов постепенно стал приезжать все реже и реже – дела. Раз в месяц показывался в Москве, потом раз в четыре месяца, как-то полгода не приезжал. Правда, по телефону звонил. Потом вовсе пропал, на сколько? Кажется, около года не было его видно. Но Алла чувствовала себя отлично. Дочь, собака, деньги, что еще нужно женщине, которой всего тридцать пять? Любовник, или, по-современному, бой-френд? Может быть, он и существовал. Засечь его в Аллиной квартире могли только Аннушка, но она про это еще не понимала, и эрдель Фома. Он, разумеется, про это понимал, но видел или не видел – никому не рассказывал. Это абсолютно точно.

Однажды зимой повалил снег, да нет, не повалил – обрушился на город, побелил его, укутал пушистыми хлопьями, а на крышах построил снежные пирамиды. Алла, Аннушка и Фома возвращались с прогулки, в подъезде Фома долго отряхивался. Алла и Аннушка подражали собаке и тоже отряхивались. Всем троим было весело.

Они поднялись к себе на этаж и увидели, что на ступеньках сидит… Нет, он тотчас поднялся. Был он в том же черном кашемировом пальто, белом шарфе и, конечно, без шапки. Волосы его казались посыпанными снегом, а на самом деле окончательно поседели за прошедшее время.

Алла так сильно прикусила губы, что, казалось, совсем лишилась губ. Молча отперла входную дверь.

Пологов смотрел на дочь. Фома легонько вильнул Пологову хвостом, мол, я тебя помню и не более того.

– Дядя! – сказала дочь.

– Ты не приглашаешь меня войти? – Пологов обращался к Алле.

– Входи, не на лестнице же тебя держать! – Алла снимала с Аннушки шубку.

– Я разорился! – без предисловий начал Пологов. – Суд пересмотрел решение. Я продал дом, продал все, что у меня было, продал мои марки и твои марки тоже.

– Спасибо большое! – поблагодарила Алла.

– Зато у меня нет теперь долгов. Ничего у меня нет. Но главную марку, тот самый «полтинник», я для тебя сохранил. – Вынул из кошелька драгоценную марку, тщательно упакованную, и положил на стол.

– Как трогательно! – сказала Алла. – Сейчас я расплачусь. Зачем ты приехал?

– С тобою жить!

Алла пошатнулась:

– А если б не разорился, то не приехал бы?

– Мало вероятно!

– Красивая встреча! – подытожила Алла. – У меня есть знакомая, она работает в солидном туристическом агентстве, может, пристроит тебя консультантом или чем-нибудь вроде…

– Это было бы великолепно! – Пологов осмелел, снял пальто и повесил на вешалку. – Аннушка на меня похожа!

– Черта с два! – резко бросила Алла. – Еще раз такое вякнешь – выгоню. Есть хочешь?

Откуда-то, кажется из кармана пальто, Пологов добыл крохотный букетик цветов, что-то вроде фиалок, но зимой фиалок не бывает, и протянул Алле:

– Надо соблюдать традицию!

Алла букетик взяла:

– Смотрю на тебя, Пологов, и думаю – кто ты на самом деле? Тупой бизнесмен, неудачник или прохвост? Кто ты, Пологов?

– Я твой! – ответил Андрей Викторович Пологов.

Content

Брагинский Эмиль Вениаминович Одна, но пламенная страсть

Эмиль Вениаминович Брагинский Одна, но пламенная страсть