Джейк Арнотт

Подснежник

1

Нет на свете бизнеса…

Что такое «фомка» по сравнению с акцией?

Что такое налет на банк по сравнению с основанием банка?

Б. Брехт. Трехгрошовая опера[1]

– Ты ведь слыхал эту песню, правда?.. Нет на свете бизнеса, кроме шоу-бизнеса… – говорит Гарри, копируя Этель Мирмен, и начинает разогревать кочергу в пламени газовой горелки.

– Кроме-шоу-бизнеса!..

Он медленно поворачивает кочергу, погружая ее в голубой язычок огня.

– Так ты знаешь эту вещь?..

Я киваю с возможно большим рвением, стараясь, чтобы стул, к которому я привязан, немного сдвинулся с места. Но мои рывки только приближают меня к Гарри. Шипит газ. Его голубое пламя выглядит холодным. А кочерга – горячей. Она уже светится собственным светом, который кажется ярче, чем сам огонь. Раскаленное железо краснеет, потом становится ослепительно-белым.

– Ну а если б был бизнес, похожий на шоу-бизнес? А?..

Я киваю, киваю – еду, еду по полу…

– Так вот, Терри, такой бизнес есть!

Он указывает кочергой на меня, и я чувствую ее жар кожей щек. Меня начинает мутить.

– И ты знаешь, что это за бизнес, правда? Знаешь?!.. – спрашивает Гарри хриплым шепотом. – Это то, чем занимаюсь я!

– Гарри… – с трудом произношу я пересохшим горлом. – Я…

– Т-с-с! – требовательно говорит он. – У тебя еще будет возможность высказаться. Не беспокойся. Ты сам все выложишь. Сам, понимаешь? Но сначала – представление. Я хочу кое-что тебе показать.

Моя голова буквально разламывается от ужаса. Я должен думать, думать, думать… Мне необходимо понять, как все это случилось. Я должен во всем разобраться и найти выход. Думать…

Вспоминать.

Джонни, помни меня!..

Кофейный бар «Касбах лаундж». Отделанные сосновыми панелями стены; небрежно задрапированные скамьи; аквариум, вмонтированный в центральную перегородку. Крепкий черный эспрессо без сахара. Группы молодых парней стоят и сидят тут и там, звенят чашками и блюдцами из прозрачного стекла. Оглядываются. Рассматривают посетителей. Косятся на соседей. Глазеют на тех, на кого смотрят соседи. Тусклые взгляды, дергающиеся веки, немного остекленевшие от кофе, сигарет и «колес» глаза…

«Джонни, помни меня!..» – траурно завывает музыкальный автомат в углу. Это прошлогодний хит, но здесь он еще популярен. Искаженный женский голос несется словно над пустошью и будит жуткое, звенящее эхо.

С тех пор как я приехал в Лондон, еще не прошло и года. Убогая квартирка в Уэстберн-гроув, работа рассыльного в рекламной фирме… Но надо же было с чего-то начинать! Главное, я сумел покинуть «мир пригородов», вырваться из этого самодовольного, мещанского болота и зацепиться в городе. Теперь у меня по крайней мере было где провести время. Я ходил в пабы, где временами устраивалось что-то вроде театрализованных представлений, или в дешевые бары. «Касбах лаундж» был одним из них.

Делами здесь заправляли «королевы» – женоподобные гомики с Эрлз-корт с их убогой философией представителей секс-меньшинства. Делай то, не делай это и так далее. Ссоры. Злоязычные сплетни о чужих увлечениях и партнерах.

А потом появился он. Крепко сбитый, одетый в темный костюм с туго повязанным галстуком, он выглядел каким-то инородным телом среди кричаще-яркого тряпья, в которое обожали рядиться молодые гомосексуалисты. Серьезный, массивный, немного мрачный, он резко выделялся в толпе, одетой в цветастые рубашки и стильные джинсы «Винс» и «Лорд-Джон». Оглядев зал, он устало нахмурил лоб, словно собственная бросающаяся в глаза неординарность была для него тяжким бременем. Чувствовалось, что смутить его нелегко, однако сейчас он явно испытывал неловкость – слишком много людей рассматривало его украдкой или с вызовом. В тех местах, к которым он привык, – в игорных домах, клубах и винных барах – подобное беззастенчивое рассматривание выглядело оскорбительным и обычно служило прелюдией к драке. Другое дело – здесь… Здесь ему необходимо было смириться, приучить себя к пристальным взглядам и в свою очередь научиться смотреть на окружающих по-другому. Иными словами, чтобы завязать знакомство, ему необходимо было сбросить напряжение и расслабиться хотя бы немного.

У него были темные, густо напомаженные и зачесанные назад волосы и изнуренное, усталое лицо, из-за которого он выглядел намного старше, чем в действительности. Густые брови так плотно срослись на переносице, что образовали сплошную линию. Его нельзя было назвать смазливым. Он был красив, но красив особенной, суровой, почти жестокой красотой и, разумеется, производил сильное впечатление. Что-то в нем сразу показалось мне привлекательным. Быть может, это была едва заметная аура опасности, которую он излучал. Или все дело было в том, как он держался, усилием воли преодолевая собственное смущение и неловкость. А может, то, как он смотрел – серьезно, решительно. Именно этот его взгляд заставил «королев» Эрлз-корта игриво переглянуться.

– Ай да гейзер!.. – пробормотал кто-то вполголоса.

Пока я таращился на него, он перехватил мой взгляд. Его черты на мгновение окаменели, сделавшись чуть более замкнутыми, суровыми. Я улыбнулся, и хмурое выражение медленно сползло с его лица. Он криво, словно через силу ухмыльнулся, и на правой его щеке появился длинный шрам, который исчез, как только ухмылка уступила место грустной улыбке.

Он снова оглядел зал – на сей раз более пристально и целенаправленно, и его взгляд вызвал целую серию многозначительных гримас и ухмылок, которые словно рябь пробежали по лицам.

– Дело будет, – холодно пробормотал другой голос.

«Джонни, помни меня!..» – надрывался музыкальный автомат. Кто-то многозначительно откашлялся и двинулся навстречу незнакомцу. Пока продавцы привычно предлагали товар, его взгляд остановился на мне. Машинально я отвел глаза, думая не столько о том, что таращиться на человека невежливо, сколько о том, насколько это вредно для бизнеса. Мне не хотелось проявлять инициативу и лезть вперед, поэтому я стал смотреть на аквариум. Крупный карп подплыл к самому стеклу и замер, задумчиво шевеля толстыми губами. К поверхности тянулась струйка серебристых пузырьков.

Кто-то толкнул меня сзади. Обернувшись, я увидел, что одна из «королев» вернулась и глядит на меня. Пренебрежительно улыбнувшись, гей коротко кивнул.

– Он хочет тебя, красавчик.

Раскаленная кочерга пульсирует светом и жаром. Гарри слегка дует на нее; от кочерги летят яркие искры, но быстро гаснут в холодном воздухе комнаты. Потом он снова кладет кочергу на решетку горелки.

– Безмозглый ублюдок, – говорит он. – Неужели ты думал, что сможешь обвести меня вокруг пальца?

Я хочу что-то ответить, но Гарри сильно бьет меня по лицу.

– Тс-с-с!.. – снова шипит он. – Я знаю, знаю, ты хочешь все объяснить. Но дело в том, дружок, что меня не интересуют истории, которые ты только что выдумал. Я хочу знать правду. Всю правду. И клянусь Богом – когда я с тобой закончу, я буду ее знать!

Гарри подходит ко мне. После его удара моя голова свесилась на бок, щека ноет и горит. Он берет меня за подбородок и заставляет поднять голову, так что теперь я гляжу ему прямо в глаза.

– Ты был непослушным мальчиком, Терри, – шепчет он мне в лицо. – Придется тебя немного наказать.

Сломать человека, растоптать его волю – вот что ему нужно. Однажды Гарри сам мне это объяснил. Если воспользоваться его собственными словами, он не любил иметь дело с людьми, которых не мог привязать к стулу. Ему нравилось подавлять. Порой хватало простого предупреждения или угрозы, но он никогда не останавливался и перед более решительными действиями. И всегда Гарри преследовал только одну цель: раз и навсегда дать кому-то понять, что он здесь главный. Хозяин. Он прибегал к насилию исключительно ради этого. Ради этого одного, а не потому, что был от природы испорчен или психически ненормален. Следствие, однако, так и не смогло этого уяснить, поэтому и на процессе это никак не прозвучало. «Главарь банды садистов» – такой ярлык приклеили ему газеты, наперебой смаковавшие подробности расправ. Избиения, вырванные плоскогубцами зубы, полевые телефоны для пыток электрическим током – все это щекотало нервы обывателям и поднимало тиражи. Никто так и не понял, для чего это было нужно, а между тем ларчик открывался довольно просто: Гарри нравилось «ломать» людей. «Откуда ты знаешь, – спросил я его тогда, – что человек действительно сломался? Разве нельзя это как-то… симулировать?»

В ответ Гарри коротко рассмеялся. Это был какой-то порыв, озарение.

«О, это видно, – негромко уверил он. – Сразу видно. Сломанный человек превращается в ребенка и начинает плакать и звать мамочку».

Кофейный бар «Касбах лаундж»… Именно там все началось. Я пересек зал, кивнул незнакомцу, и мы вместе вышли в вечерний сумрак за дверью. Перед входом был припаркован большой черный «даймлер» с водителем, который почтительно ожидал распоряжений. Он даже открыл и придержал для меня дверцу, и я почувствовал, как меня подхватывает и несет невидимый бурный поток. Но мне было все равно.

Раньше я никогда не делал этого за деньги. Я даже никогда не думал об этом. Я был нормальным подростком из пригорода, успешно сдавшим переходные экзамены в среднюю школу. Увы, неприятности редко обходили меня стороной. В конце концов меня исключили из школы, и я оставил дом, оставил размеренную, упорядоченную жизнь и отправился в город, о котором столько мечтал. Я жаждал новых впечатлений, хотел ощутить жар в крови. Думаю, не последнюю роль сыграло тут и тайное сознание моей принадлежности к гомосексуалистам, делавшее меня в собственных глазах исключительным. Впрочем, эта моя особенность фактически никак не проявлялась – просто не могла проявиться, – пока я не переехал в Лондон.

Мы вместе уселись на заднее сиденье «даймлера», и мой спутник кивнул водителю. Машина плавно тронулась, и я почувствовал, как у меня засосало под ложечкой. Но я постарался не обращать на это внимания.

– Гарри, – представился он, беря меня за руку.

– Терри, – ответил я.

– Рад познакомиться с тобой, Терри.

Я помню, мы приехали в фешенебельный район неподалеку от Слоун-сквер. У Гарри была роскошная квартира в Челси. Когда мы вошли, он сразу налил нам по большому бокалу бренди и стал показывать свою коллекцию фотографий. Гарри с Джонни Реем, Гарри с Руби Райдер, Гарри с членом парламента Томом Драйбергом, Гарри с Сонни Листоном… Снимков было много, и на всех Гарри был снят со знаменитыми и не очень киноактерами, певцами, боксерами.

После мы занялись сексом. Гарри трахнул меня перед высоким, в рост человека, зеркалом. Мое дыхание туманило поверхность стекла, но я все же видел, как от острого желания перекосилось его лицо, когда он вошел в меня сзади. Потом мы курили и разговаривали, причем я заметил, что голос Гарри утратил свою грубоватую хрипотцу и сделался более высоким и чистым – почти как у ребенка.

– Ты очень симпатичный мальчик, – прошептал он.

– Спасибо.

– А я не очень-то красив, правда? – И он грустно коснулся своего лица.

– Нет, почему же… – протянул я, не зная толком, что сказать.

Гарри провел пальцем по лбу.

– С этими моими бровями я похож на оборотня. Знаешь, что говорила по этому поводу моя тетя Мэй? Ну, что означает, когда у человека сросшиеся брови?..

Я пожал плечами.

– Это означает, что человеку суждено быть повешенным.

На следующее утро Гарри выпроводил меня, небрежно сунув мне в карман пятифунтовую банкноту. Еще он сказал, что хотел бы встретиться со мной еще раз. Гарри, по его собственным словам, занимался бизнесом и был владельцем ночного клуба. Он даже пригласил меня туда на вечеринку. Его клуб находился в Сохо и назывался «Звездная пыль».

– Как ты думаешь, что я собираюсь сделать с этой штукой? – спрашивает Гарри, размахивая раскаленной кочергой перед самым моим носом. – Ну-ка?..

Я пытаюсь отстраниться, несмотря на впившиеся в тело веревки. Позади меня стоит Тони Ставрокакис. Это он привязывал меня к стулу. Здоровенный грек кладет руку мне на плечо, чтобы я не дергался, а смотрел перед собой. Гарри снова опускает кочергу на решетку. Мне не хочется думать, что будет дальше. Мне вообще не хочется думать. Больше всего на свете мне хочется поддаться страху и зарыдать. Сдаться. Выложить всю правду, которой добивается от меня Гарри. И я готов сломаться. Сейчас я не желал бы ничего другого, но… Гарри прав. Имитировать это невозможно.

– Шоу-бизнес у меня в крови, Терри. Я никогда не рассказывал тебе о своем дедушке? Его звали Билли Шин, Человек-снаряд из Каннинг-тауна. Он был чемпионом по кулачному бою без перчаток, но не только. Мой дед был незаурядным шоуменом. У него был хороший голос; кроме того, он выступал с силовыми номерами на эстрадных концертах. Он разбивал кулаком стопку кирпичей, забирался в ствол пушки и вылетал оттуда, как самое настоящее ядро, и делал много других вещей. Но знаешь, каким был его коронный номер? На глазах почтеннейшей публики дед лизал языком раскаленную добела кочергу. Да-да, это чистая правда. А знаешь, в чем тут секрет? Кочерга должна была быть раскалена именно добела. Если бы дед попробовал лизнуть кочергу, которая раскалена только докрасна, он сжег бы себе язык на хрен! Но он знал, как надо действовать. Этому трюку дед научился у какого-то черномазого, который показывал его перед толпой на ярмарке в Майл-энд-Уэйст. И научил меня.

Гарри смеется и снова погружает кочергу в огонь.

– Смотри! – командует он. – Смотри внимательнее!

Теперь он держит кочергу так, что пламя греет ее верхним, самым горячим концом. Одновременно Гарри шевелит губами и языком, чтобы набрать побольше слюны.

– Непременно нужно, чтобы язык был очень, очень мокрым. И конечно, важно не бояться. Очень трудно выполнить этот трюк, если ты трясешься от страха, потому что от страха во рту сразу пересыхает, ха! Нет, чтобы сделать это, нужно, чтобы во рту был целый океан, а кочерга разогрелась до белого каления. Только в этом случае все пройдет как надо.

Он снова шевелит губами, покусывает изнутри щеки, водит языком по деснам, а сам глядит, как мерцает в голубом пламени раскаленная сталь. В уголках его рта появляются крошечные пузырьки слюны, и Гарри слизывает их стремительным движением языка.

– Ну, теперь гляди!..

Клуб «Звездная пыль». Стоя перед входом рядом с двумя рослыми портье, Гарри лично встречал гостей. Сжав обеими руками мою протянутую ладонь, он подмигнул и пропустил меня в клуб.

– Я рад, что ты пришел, Терри. Выпей пока что-нибудь. Я подойду, как только освобожусь.

Итак, «Звездная пыль». Не совсем то, к чему я привык. Публика была в основном в возрасте, многие одеты дорого, но старомодно. На эстраде в тот вечер выступали Хайнц и его «Дикари». Прислушиваясь к музыке, я прошел к бару и заказал ром с колой. Слева от меня стоял какой-то стиляга в мохеровом костюме-двойке. Однобортный пиджак с тремя пуговицами, узкими лацканами и карманами с клапанами был, несомненно, от Гарри Фентона. Волосы он стриг очень коротко, «ежиком». Увидев меня, стиляга кивнул. Рядом с ним я сразу почувствовал себя жалким оборванцем. Помнится, я подумал: я тоже хочу иметь что-то подобное. И даже больше.

Хайнц с крашенными пергидролем волосами с трудом влачил упирающийся оркестр по репертуару, составленному из песен Эдди Кокрена.

– Он настоящий душка, правда? – спросил стиляга.

– Угу. – Я пожал плечами. – Наверное.

– Жаль только, голос у него подкачал. Но Джо Мик думает, что из Хайнца еще может получиться что-то серьезное. Должно быть, дело в том, что Джо влюблен в него по уши.

И стиляга кивнул в сторону высокого мужчины с падающей на глаза челкой, который сидел за главным столом и пристально следил за происходящим на эстраде. Это и был Джо Мик, известный режиссер звукозаписи, сумевший добиться от электрооргана совершенно особого звучания. Этот эффект даже получил собственное название – «скейтинг-ринг в космосе». Насколько я помнил, «Торнадо» со своим хитом «Телезвезда» были обязаны своим успехом именно Джо.

– Джо следовало бы заниматься в основном инструментальными обработками, – пробормотал стиляга, когда пергидролевый солист, несколько фальшивя, затянул «Ну-ка, все вместе!..». – То же, впрочем, можно сказать и о самом Хайнце…

В этот момент в клуб в сопровождении все тех же портье вернулся Гарри. Разыскав меня взглядом, он кивнул головой, подзывая меня к себе.

– Иди сюда, посиди с нами, – сказал он, подводя меня к главному столу.

Насколько я понял, на вечеринку было приглашено сразу несколько разнокалиберных знаменитостей. Кроме Джо Мика я узнал пару известных боксеров, одного типа с телевидения и киноактрису Руби Райдер. Не менее знаменитыми, не лишенными к тому же своеобразного светского глянца, были и другие – мужчины, которых звали просто Альберт Алиби и Джек Шляпа. «Деловые» – так отозвался о них Гарри. Как вскоре выяснилось, Гарри и сам принадлежал к «деловым». Бешеный Гарри – вот под каким именем он был известен в определенных кругах, узнав о чем, я не мог не испытать некоторого беспокойства. Время от времени над нашими головами с шипением срабатывала фотовспышка, и группа за главным столом на мгновение замирала с серьезными лицами. На пленке оставались безупречные зубы и блестящие глаза деятелей шоу-бизнеса, дорогие костюмы и тяжелые уголовные челюсти.

Потом меня представили Джо Мику. Будучи официальным патроном молодого артиста, он, естественно, захотел узнать, что я думаю о Хайнце.

Я заколебался.

– Мне нравится цвет его волос, – выдавил я наконец.

– Очень эффектно, правда? – Джо говорил с визгливым акцентом уроженца западных районов страны. – Я позаимствовал идею из фильма «Деревня проклятых». Ты помнишь этих жутких парней – пришельцев из космоса?

Джо был почти таким же высоким и крепко сбитым, как Гарри, но его жесты были нервными, отрывистыми, из-за чего он казался более изящным и артистичным. Его крупные, как у фермера, руки также пребывали в непрерывном движении. Короче говоря, мне не хватило смелости признаться, что, по моему мнению, Хайнцу вряд ли светит высоко подняться. Крашеные волосы, пиджак с блестками и серебряным кантом… Все это выглядело на редкость манерно и удивительно старомодно. Между тем большой мир не стоял на месте. Говорили о расцвете бита. О рок-н-ролле. (Впрочем, этот последний был популярен пока только среди одетых в кожанки фанатов, на которых Хайнц ни при каких обстоятельствах не мог бы произвести впечатления. Неудивительно, что, кажется, в Бирмингеме рокеры забросали его консервными банками.) Животрепещущей новостью был ритм-энд-блюз. Увы, и к нему Хайнц не имел никакого отношения.

В конце концов Хайнц закончил под вежливые аплодисменты и, неловко улыбаясь, подошел к столу. Джо, вскочив, бросился ему навстречу, усадил, затем, возбужденно вытаращив глаза, быстро-быстро заговорил о чем-то с Гарри. Его зрачки напоминали остро отточенные кончики карандашей. Никаких сомнений – Джо закинулся амфетамином или чем-то еще. Ширнулся, короче. Судя по всему, речь шла о каких-то деловых вопросах. О бизнесе. О том, как лучше обделывать дела. Хайнц сидел между ними, и оба, не прерывая разговора, исподтишка бросали на него алчные взгляды, словно на какой-то лакомый кусочек. Насколько я понял, Гарри был не прочь попасть на «улицу дребезжащих жестянок»[2] и пытался отыскать способ проникнуть в легальный шоу-бизнес. Не исключено, что он мечтал стать еще одним Ларри Парнсом или Брайаном Эпштейном. А почему нет? Ведь, как и они, он был гомосексуалистом-евреем и изрядным проходимцем. Может быть, даже слишком проходимцем. Настолько проходимцем, что это порой мешало ему втискиваться в самые узкие щели. Я почему-то никак не мог представить его себе в верблюжьем пальто – оно ему как-то не шло. Быть может, все дело было в том, что Гарри сам был слишком артист, чтобы стать хорошим импресарио. Порой казалось, что он просто физически не способен держаться в тени. Свойственная ему игра, блестящая импровизация слишком бросались в глаза. Впрочем, не только Гарри, но и большинство его «коллег» держались намного увереннее и свободней, чем представители шоу-бизнеса. Именно гангстеры были настоящими звездами в «Звездной пыли».

В конце концов я здорово напился. Просто не привык к вину. Шатаясь, я ввалился в мужской туалет, плеснул на лицо несколько пригоршней холодной воды и высушил под теплым воздухом электрополотенца. Подняв голову, я увидел, как Джек Шляпа протягивает стиляге здоровенный пакет с таблетками.

– Хочешь закинуться, приятель? – спросил он меня.

Когда я вернулся в зал, на языке у меня таяло «пурпурное сердце» из пакета Джека. За главным столом шел обмен новостями. Закулисные сплетни и секреты из мира шоу-бизнеса чередовались с историями о договорных боксерских поединках и «обколотых» бойцовых собаках. Звучали ссылки на случаи жульничества, шантажа, подтасовок, а также на дела более серьезные, поскольку обсуждались, что называется, все секреты ремесла. Мне эти люди напоминали иллюзионистов, которые, пользуясь отсутствием легковерных идиотов из публики, спокойно разбирают по косточкам тот или иной трюк.

Потом одна из женщин, спутница кого-то из гангстеров, поднялась на эстраду и запела под одобрительные выкрики собравшихся. У нее оказался чистый, но очень печальный голос. Было видно, что когда-то она была замечательно красива, но теперь выглядела усталой и потрепанной. Пока она исполняла (без аккомпанемента) «Наполни реку своими слезами», я думал, какой непростой должна быть жизнь у подруг этих мужчин с каменными лицами.

Когда она закончила, раздались аплодисменты, и кто-то в восторге забарабанил по столу. К этому времени вся компания успела основательно надраться. Заиграла музыка, Джек Шляпа влез на стол и стал танцевать. Джо Мик рядом со мной во все горло жаловался стиляге на волчьи законы, царящие в музыкальной индустрии.

– Они все время пытаются украсть мой звук!.. – орал он. – Подлые свиньи! Ну ничего, я им еще покажу! Они увидят, что я все еще звезда!

Джек Шляпа начал раздеваться под музыку. Двое боксеров пытались уговорить его слезть со стола. Ко мне подошел Гарри и, обняв за плечи, спросил:

– Ну, ты как? Доволен?

Я кивнул. Мне действительно здесь нравилось. Правда, «Звездную пыль» нельзя было назвать модным кабаком, но в здешней атмосфере определенно было что-то загадочное и захватывающее. Мне, во всяком случае, постоянно вспоминался эпизод из «Пиноккио», когда мальчишки-сорванцы сбегают из школы в Страну Развлечений, где не нужно работать и учиться, а можно целый день ничего не делать. В детстве подобная примитивная утопия была и моей мечтой. Каждый раз, когда раз в год ярмарка с балаганом приезжала в наш поселок, я всей душой устремлялся к дешевым удовольствиям, который дарили мне параболоид и электромобильчики с бампером. Довольно много времени я проводил, просто глазея на цыганских парней, которые, небрежно лавируя между своей крутящейся, раскачивающейся и рассыпающей электрические искры аппаратурой, собирали деньги с зевак. Меня привлекал риск и золотой блеск мишуры. Мне нравились потные красотки в париках и мускулистые, покрытые татуировками и испачканные в машинном масле руки атлетов. Я обожал грубых парней, управлявших скачками на ярмарочной площади, и «Звездная пыль» представлялась мне теперь разновидностью утопической Страны Развлечений, о которой я грезил в детстве, мечтая однажды оказаться в ней. Разумеется, я предпочитал не думать о том, что в сказке лентяи в конце концов превратились в ослов. А ведь это могло бы послужить мне предостережением.

Как бы там ни было, от «калика» я немного протрезвел. Наркотик придал мне уверенности. Поэтому, когда вечеринка закончилась и шатающиеся гости начали расходиться, я сразу принял приглашение Гарри поехать к нему. Уже на выходе из клуба нам навстречу попался какой-то парень в теплом пальто. Наклонившись к Гарри, он шепнул ему что-то на ухо. Некоторое время они переговаривались хриплым шепотом, потом Гарри сказал:

– О'кей, я разберусь. Терри, – добавил он, поворачиваясь ко мне, – Джимми отвезет тебя ко мне на квартиру. Подожди меня там, хорошо? Я не долго.

И он кивнул мужчине с соломенного цвета волосами, который ждал нас за дверьми. Этого мужчину я узнал – это был водитель Гарри, который вез нас в ту ночь, когда мы встретились в «Касбахе». Сейчас Гарри сказал ему несколько слов, потом подмигнул мне, повернулся и исчез в темноте.

Сидя на заднем сиденье «даймлера», я поймал взгляд Джимми, отразившийся в узком зеркальце в салоне.

– Все в порядке, сынок? – спросил он, чуть заметно кивнув головой. В его голосе звучали усталые нотки.

– Да, – ответил я. – Наверное, да…

Когда мы подъехали, Джимми отпер и придержал дверь квартиры, пропуская меня вперед. Его нос сморщился в любезной улыбке.

– Располагайся, чувствуй себя как дома, – сказал он. – Гарри может немного задержаться.

Потом он ушел, а я остался в квартире один.

Чтобы скоротать время, я налил себе большой бокал бренди из бара Гарри и стал разглядывать его коллекцию пластинок. Джуди Гарленд, Дороти Сквайрс, несколько опер и подборка речей Черчилля времен Второй мировой. На кофейном столике лежала «История западной философской мысли» Бертрана Рассела и замусоленный «Физик пикториаль».[3] Бросившись на кожаный диван-честерфилд, я принялся листать журнал. Действие амфетамина почти закончилось, а после второго бокала бренди меня разморило и я задремал прямо на диване.

Открыв глаза, я увидел Гарри, склонившегося надо мною в пальто, и вздрогнул от неожиданности. Гарри легонько толкнул меня ногой.

– Все в порядке? – шепотом спросил он.

В его облике было что-то безумное. В лице Гарри мне чудилась какая-то рассеянная игривость, какую, наверное, испытывает кот, готовясь прикончить пойманную мышь.

– Где ты был? – спросил я, растирая лицо, чтобы прогнать остатки сна.

– Ш-ш!.. – Гарри прижал палец к губам. – Тебя это не касается.

Я сел на диване, и он улыбнулся.

– Идем, – сказал он негромко и, взяв за руку, повел в спальню.

Когда я проснулся в следующий раз, было одиннадцать утра.

– Черт! – воскликнул я, садясь на кровати.

– Что стряслось? – сонно спросил Гарри.

– Я опоздал на работу!

– Да пошла она к черту!

– Мне нужно хотя бы позвонить – сказаться больным или придумать какую-нибудь уважительную причину.

– Ничего тебе не нужно. И вообще – зачем тебе горбатиться на чужого дядю? Позвони лучше своему боссу и скажи, куда он может засунуть свою работу.

Я рассмеялся.

– Ты мог бы работать у меня, – предложил Гарри.

– Вот как? А что я буду делать?

Гарри лукаво улыбнулся.

– Ты мог бы пригодиться мне здесь, – сказал он. – Присматривать за квартирой, ухаживать за мной и все такое…

С этими словами Гарри увлек меня обратно под одеяло и крепко прижался ко мне.

– Ну, что скажешь? – снова спросил он и еще раз широко улыбнулся мне.

– Я согласен, – сказал я.

Так это началось. Я уволился с работы, и Гарри взял заботу обо мне на себя. Я оказался на содержании.

Он покупал мне вещи. Мы вместе ездили по магазинам выбирать одежду. Гарри не нравились магазины на Карнаби-стрит. «Слишком дешево и крикливо», – говорил он. Вместо этого Гарри стал возить меня в «Блейдз» на Дувр-стрит. На этой улице Руперт Лайсетт Грин творил настоящие чудеса, умело соединяя преимущества индивидуального пошива с новомодным приталенным силуэтом и яркими тканями. Здесь Гарри заказал мне целых два костюма. Остальную одежду (новейшие изделия от Кардена) мы покупали в магазине Дуги Миллингса на Грейт-Палтни-стрит.

Сам Гарри одевался с несколько большим консерватизмом. Как правило, он заказывал костюмы в ателье «Килгор, Френч и Стэнбери» на Сэвил-Роу. В основном это были тройки из темно-серой шерсти или из синей ткани в узкую белую полоску. К счастью, мне удалось уговорить его перейти на пиджачные пары. Жилеты давно стали анахронизмом, да и часовые цепочки, которые он тоже изредка носил, вышли из моды. Кроме того, мы убедили портного изменить силуэт пиджака, немного обузив его, благодаря чему Гарри стал выглядеть немного выше и изящнее.

Пошитые вручную рубашки мы покупали на Джермин-стрит, в «Тернбуль и Ассер» или «Харви и Хадсон». Галстуки приобретались в «Мистер Фиш» на Клиффорд-стрит.

Довольно скоро я совершенно избаловался. Узнав, что такое haute couture, я уже не желал ничего другого. Еще я понял, что в методах, к которым прибегал Гарри для достижения своих целей, гардероб играл не последнюю роль. Его одежда, отличавшаяся если не безупречным вкусом, то высокой ценой и качеством, служила едва ли не важнейшим средством запугивания противника. В ней его потенциальная жестокость обретала декоративное обрамление.

Со временем я познакомился и с основными сотрудниками «фирмы». Водителя, который возил меня на квартиру Гарри, звали Джимми Мерфи. Тони Ставрокакис был известен также как Тони Грек или Пузырь. Джок Макласки, здоровяк из Глазго, отзывался на прозвище Большой Джок. И конечно, весьма важную роль играл Дэнни Гульд, или Дэнни Деньги, – щуплый парень в круглых проволочных очках, который имел дело со счетами и прочей бухгалтерией. Кроме них с «фирмой» сотрудничало еще немало самых разных людей, но это были, так сказать, второстепенные персонажи, которых Гарри собирал только в случае необходимости. Но такие случаи бывали крайне редко. Гарри не гнался за масштабами, предпочитая действовать аккуратно, малыми силами. Чем меньшему числу людей ему приходилось доверять или платить – тем лучше.

Нетрадиционная сексуальность Гарри была для его парней данностью, с которой им приходилось мириться. Никакого выбора у них, впрочем, не было. Не раз Гарри довольно безапелляционно высказывался в том смысле, что женщина способна превратить любого мужика в тряпку. Мое положение в иерархии «фирмы» было, правда, несколько менее определенным, чем у основных сотрудников, но зато я ни для кого не представлял опасности. В те времена я просто принадлежал Гарри, и его друзья и партнеры считали меня чем-то вроде движимого имущества босса. Думаю, они относились ко мне примерно так же, как к большинству женщин, с которыми жили другие мужчины. Мне, однако, казалось, что Джимми Мерфи меня недолюбливает, но впрямую он никогда об этом не говорил, и мое впечатление основывалось главным образом на оброненных им случайных замечаниях или перехваченных взглядах.

Как бы то ни было, формально я никогда не был полноправным сотрудником «фирмы». Лишь иногда мне поручали доставить по адресу конверт или посылку, выяснить какую-нибудь мелочь. Время от времени, когда Гарри собирался нанести визит кому-то из «клиентов», он посылал меня вперед в качестве, так сказать, последнего предупреждения. И все всегда проходило гладко. Гарри терпеть не мог накладок и лишних неприятностей. Как самый настоящий джентльмен, он никогда не действовал непреднамеренно грубо или жестоко. Правда, для мелких поручений у него были и другие люди, занимавшиеся примерно тем же, что и я, но мне приходилось с этим мириться.

Потом у меня появилась своя небольшая работа. Как и большинство продюсеров, Джо Мик был весьма заинтересован, чтобы его новые синглы попадали в чарты. Он платил Гарри, и тот все устраивал. Дело было сравнительно простым. В Лондоне существовало около шестидесяти зарегистрированных музыкальных магазинов, на основе объемов продаж которых и составлялся официальный хит-парад. Достаточно было купить в этих магазинах около сотни экземпляров новой пластинки, и сингл оказывался в таблицах популярности. Чтобы новая вещь поднялась на пару строк выше, на следующей неделе следовало приобрести еще несколько пластинок, а потом «подмазать» ребят на радио, чтобы они почаще крутили ее в эфире. Эту работу поручили мне, потому что в «фирме» я был самым младшим и мне по возрасту полагалось заниматься чем-то подобным. Единственная трудность заключалась в том, что в некоторых магазинах покупка, к примеру, сразу десяти дисков вызывала определенные подозрения. Администрация могла просто не включить сей факт в свои отчеты. В подобных случаях мне приходилось наглядно объяснять управляющему, что́ хорошо, а что плохо для бизнеса. У Гарри я научился напускать на себя безразлично-угрожающий вид, а для пущего эффекта брал с собой здоровяка Макласки. Само собой разумеется, что другие звукозаписывающие компании прибегали к аналогичной тактике, поэтому нам с Джоком приходилось, кроме всего прочего, выявлять агентов конкурирующих фирм и объяснять им, что к чему, после чего они частенько начинали скупать пластинки Джо Мика, а не тех производителей, на которых, по идее, должны были работать.

Разумеется, то, чем я занимался, было чепухой, зато я испытывал самое настоящее наслаждение от сознания того, что меня знают и боятся. Теперь я понимал, почему некоторые так любят власть. Все дело было в ощущении собственного могущества и силы. Оно дарило человеку глубокое наслаждение, в котором было даже что-то сексуальное. Однажды, выходя из магазина грамзаписей на Шафтсбери-авеню, я обратил внимание на молоденького паренька, который разинув рот глядел мне вслед сквозь стекло кабинки предварительного прослушивания. «Офигенный парень!» – было написано у него на лице, поэтому я подмигнул ему, а потом подождал у выхода из магазина. Конечно, я разыграл из себя крутого, и мальчишечке это очень понравилось. В итоге мы вместе отправились к нему на квартиру в Блумсбери. Там я впервые за последние несколько недель занялся сексом со своим сверстником.

Все купленные пласты я обычно доставлял в студию Джо Мика на Холловей-роуд, а он вручал мне толстую пачку денег. Из этой суммы я вычитал свой процент, а остальное отвозил Гарри. Иногда я передавал Джо и несколько упаковок таблеток. Амфетаминов. Он от них тащился.

И все же моя основная обязанность заключалась в том, чтобы быть с Гарри. Я нужен был ему и для секса, и чтобы не было скучно. Гарри нравилось ходить в фешенебельные рестораны, на скачки, даже в оперу. С ним я побывал во множестве роскошных мест, и везде нас принимали с почтением, граничившим с подобострастием. Но все эти люди, делавшие вид, будто рады нас видеть, на самом деле просто боялись.

Кроме этого, были вечеринки в клубе и у Гарри на квартире, когда смазливых юношей подавали, как канапе, его друзьям, занимавшим важные посты. В подавляющем большинстве случаев эти вечеринки превращались в разнузданные оргии, но сам Гарри никогда в них не участвовал. Организационная сторона привлекала его гораздо больше. Гарри нравилось руководить, устраивать, манипулировать.

И нужно сказать, что он проделывал это весьма успешно. Его агрессивная напористость странным образом не отталкивала, а привлекала к нему людей. Гарри ежеминутно излучал скрытую угрозу, но эта своеобразная харизма или, если угодно, аура опасности и силы служила непреодолимым соблазном для многих. Внутри его ауры человек чувствовал себя защищенным – как те маленькие рыбки, что следуют за акулой. Рядом с Гарри было безопасно. Однажды он сказал, что в любой схватке лучше всего не пятиться, а броситься вперед, чтобы сразу сократить дистанцию. Если дать противнику хотя бы немного места, добавил Гарри, он успеет развернуться и ударить. «Будь рядом с врагом, но не подпускай его слишком близко» – этот его совет запал мне в душу особенно глубоко.

Разумеется, кое-что я от Гарри скрывал. Так, я оставил за собой свою старую квартиру в Уэстберн-гроув, но ему ничего не сказал. Если случится, что мне очень не повезет, рассуждал я, он, по крайней мере, не будет знать, где я живу. А того, что что-то может случится, я не исключал – в конце концов, мы были слишком разными и жизни у нас были разными. Гарри часто подшучивал над тем, что я, мол, ходил в «школу для умненьких детишек». Я же считал, что мне удалось полностью избавиться от добропорядочно-мещанского воспитания, полученного в тихом буржуазном пригороде – по крайней мере, к этому я стремился. В силу очевидных причин я не поддерживал никаких контактов с родителями, а Гарри никак не мог этого понять. «Подумай о своей бедной, старой мамочке! – на полном серьезе упрекал он меня. – Она, наверное, ужасно волнуется оттого, что не знает, где ты и что с тобой!»

Однажды мы с Гарри поехали в «Клуб Мальчиков» в Ист-Энде, который он спонсировал. Там как раз проводилось первенство клуба по боксу, и призы для победителей были куплены на его деньги. Неудивительно, что на этом чемпионате Гарри был чем-то вроде почетного гостя. Глядя на худых, жилистых подростков с огромными перебинтованными кулаками, которыми они неловко колотили друг друга, я изо всех сил старался не морщиться.

Заметив мое состояние, Гарри мрачно усмехнулся.

– Готов спорить, Терри, ты никогда не участвовал в настоящей драке, – поддразнил он меня. – Я угадал?

И он, конечно, был прав. Я был слишком изнеженным и слабохарактерным. Тысячи унижений, пережитых на школьной игровой площадке, пронеслись у меня в голове. Девчонка!.. Педик!..

После финального боя Гарри отправился в раздевалку, чтобы поздравить победителя – невысокого костлявого паренька.

– Отличная работа, Томми! – похвалил он, отеческим жестом взъерошив светлые вьющиеся волосы юного бойца.

Томми заморгал. Он еще не пришел в себя после схватки и был к тому же явно смущен ласковым тоном Гарри. Его серо-голубые глаза смотрели, однако, не по годам серьезно и мудро; казалось, этот худой подросток был намного старше меня. Я, со своей стороны, неловко переминался с ноги на ногу, чувствуя себя лишним в крошечной импровизированной раздевалке, насквозь провонявшей мальчишеским по́том и старой растиркой. Это был не мой мир – мир, которого я не понимал и к которому никогда не хотел принадлежать.

Но общая картина мне нравилась. Мне нравилась бросающаяся в глаза мужественность Гарри. Нравилось, как этот суровый и опасный человек восхищается юным спортсменом. Нравилась опасность, которой было чревато это восхищение. По сравнению с моим детством, прошедшим в уютном и безопасном дворике за плотной живой изгородью из бирючины, это было реальным, настоящим. И сексуальным. Точнее, не сексуальным, а более мягким, эротичным. Я знаю, что в некоторых газетных отчетах Гарри изображали каким-то кровожадным маньяком, садистом, но я не думаю, чтобы он действительно был склонен к чему-то подобному. Для него жестокость была лишь частью бизнеса, не больше.

Самым неприятным в наших отношениях было, пожалуй, ожидание. Я никогда не знал, что задумал Гарри. Бо́льшая часть его дел совершалась ночью, под покровом темноты. От меня требовалось только одно: всегда быть наготове, всегда под рукой, – ждать Гарри в его квартире в любой час. Иногда он и вовсе не приходил. Он мог задержаться неизвестно где, мог остаться ночевать у своей матери в Хокстоне. До объяснений он никогда не снисходил. Я должен был относиться к этой части жизни Гарри с пониманием, и в то же самое время – ничего о ней не знать.

Однажды ночью он и Джимми Мерфи приехали на квартиру в четыре утра. Оба были сплошь покрыты кровью. Глаза у них были безумные.

– Что, черт побери, случилось?! – воскликнул я.

– Ничего, – отозвался Гарри. – Ничего не случилось. Помоги-ка нам раздеться.

– Что-о?..

– Ты что, оглох? Раздень нас. Нам нельзя ничего трогать в квартире.

Я протянул руку, чтобы расстегнуть пиджак Гарри, и почувствовал, как мои пальцы коснулись сгустка засохшей крови или чего-то еще – наверное, мозга. Я невольно отпрянул.

– Что ты сделал, Гарри?!

Тут Гарри потерял терпение и наотмашь хлестнул меня ладонью по лицу. Я упал на пол, непроизвольно прижимая щеку ладонью. Когда я отнял пальцы, то увидел на них размазанную кровь. Чужую кровь.

– Делай, что сказано, и не задавай глупых вопросов, – негромко приказал Гарри.

Я поднял голову и взглянул на Гарри, мрачно смотревшего на меня сверху вниз, на Джимми Мерфи, губы которого кривила легкая усмешка.

– Смотри, что ты наделал!..

И Гарри показал на что-то мыском своего ботинка. Сначала я думал – он хочет ударить меня, и машинально съежился. Но потом я увидел, на что указывает его ботинок. На полу в коридоре, в том месте, на которое я оперся рукой, когда падал, остался след – размазанная по плитке кровь и то… вещество, которое прилипло к моим пальцам, когда я коснулся его пиджака.

– Смотри! – повторил Гарри. – Это же улика! Ну-ка, вставай, твою мать! Принеси ведро воды и приберись тут как следует.

Я с трудом вскарабкался на ноги. Это был первый раз, когда Гарри меня ударил. И он сделал это даже не рассердившись как следует – вот что напугало меня сильнее всего. Оказывается, он способен не просто на жестокость – на хладнокровную жестокость. До этой минуты я как-то не задумывался, какими страшными делами занимается Гарри, какие кошмары скрываются за его внешним обаянием. Наверное, я просто не хотел знать, что́ на самом деле стояло за всеми его «операциями».

Понурившись, я отправился на кухню за водой.

– И добавь в ведро немного «Савлона»! – крикнул мне вдогонку Гарри. – Я не хочу, чтобы у меня в квартире развелась зараза.

– Смотри сюда!

Гарри стоит слегка расставив ноги. Одна ступня чуть выдвинута вперед, другая отставлена назад и немного развернута наружу. Весь вес тела приходится на эту заднюю ногу, центр тяжести опущен, словно он приготовился к какому-то усилию. Как боксер. Или цирковой артист.

Он снова раскаляет в камине кочергу, потом широким движением извлекает ее из огня. Демонстрирует почтеннейшей публике. Подносит к лицу близко-близко, словно шпагоглотатель или пожиратель огня.

Его глаза широко открыты и блестят. В каждом зрачке горит крохотное отражение раскаленной кочерги. Широкий и влажный язык появляется изо рта и свешивается до самого подбородка, придавая лицу Гарри демоническое выражение.

Не дрогнув ни одним мускулом, он подносит кочергу еще ближе. Его щеки краснеют от жара и внутреннего напряжения. На шее проступают туго натянутые жилы. На лбу набухают вены. Гарри прикладывает кочергу к языку, медленно ведет сверху вниз и быстрым движением откидывает голову назад. Раздается короткое шипение. Словно капелька воды в раскаленном жире. Ш-ш-ш-ш… Облачко пара поднимается вверх и тает над головой Гарри, словно нимб. Струйка холодного пота сбегает сзади у меня по шее.

Тони Ставрокакис восхищенно хмыкает и рассеянно хлопает меня по плечу. Гарри слегка выпрямляется и выдыхает воздух.

– Видел? Все очень просто. – Он снова кладет кочергу на решетку и вытирает губы тыльной стороной ладони.

– Ну хорошо, – говорит Гарри и с ухмылкой поворачивается ко мне. – Теперь твоя очередь.

Потом я узнал, что по временам Гарри впадает в глубокую меланхолию. Эти его знаменитые «приступы»… Впервые я узнал о них от Джимми. Он предупредил меня, когда заметил признаки приближения очередного такого приступа. Парни говорили – на Гарри «нашло». Под этим иносказательным выражением подразумевалось медленное, но неуклонное погружение в состояние, близкое к самому настоящему помешательству. Только теперь я понял, что прозвище «Бешеный Гарри» имело отношение не только к темпераменту патрона, к его готовности ввязаться в драку вне зависимости от шансов на успех, хотя, конечно, для вымогателя подобное прозвище было хорошим подспорьем. Нет, Гарри был «бешеным» не только в переносном, но и в буквальном смысле. Оказывается, еще в пятидесятых, когда он мотал срок, его обследовали в психиатрическом отделении тюремной больницы и признали больным. «Маниакально-депрессивный психоз», – гласил диагноз. Маниакальность Гарри находила свое выражение в агрессивности и склонности к насилию. Порой он действительно вспыхивал как порох, а разозлившись, начинал швырять и пинать вещи или набрасывался на меня. И все же я думаю, что эту сторону своего характера он научился направлять вовне, запугивая, подавляя, подчиняя себе окружающих. Это у него получалось отменно.

Гораздо хуже обстояли дела с депрессиями. Тогда он сидел мрачный, молчаливый, погруженный в глубокую задумчивость. Его душу переполняли болезненные страхи и патологические переживания. Он ставил пластинки с записями опер и, вытаращив мокрые от слез глаза, слушал исполненные отчаяния завывания примадонн. Потом он доставал диски с речами Черчилля и проигрывал их снова и снова. Кажется, наводящий тоску голос, не обещавший ничего, кроме крови, непосильного труда, пота и слез, действовал на него успокаивающе.

Антидепрессанты, которые принимал Гарри, помогали, но от них он делался сонливым, к тому же у него отекало лицо и появлялись мешки под глазами, что, разумеется, не могло ему нравиться. Кроме лекарств он встречался и с психоаналитиком, чей кабинет находился на Харли-стрит. Гарри, однако, принимал все возможные и невозможные меры, чтобы никто из посторонних не пронюхал о том, что время от времени он впадает в полубезумное состояние. Несомненно, он был уверен, что враги сочтут его болезнь признаком слабости, но гораздо больше, мне кажется, Гарри боялся, что его официально признают недееспособным и запрут в сумасшедшем доме. Он опасался даже появляться на Харли-стрит, чтобы кто-нибудь случайно его не увидел. По этой же причине и врач не мог приезжать к Гарри на квартиру. Чаще всего психоаналитика сажали в «даймлер», и, пока Джимми Мерфи колесил по улицам Уэст-Энда, врач на заднем сиденье консультировал своего пациента.

А паранойя Гарри все усиливались. Теперь он мог сорваться буквально на пустом месте и наброситься на кого угодно с бранью и упреками. Впрочем, сотрудники «фирмы», поняв, что на босса вот-вот «найдет», старались попадаться ему на глаза как можно реже. Один лишь Дэнни Гульд время от времени приходил к Гарри и приносил в большом чемодане деньги, вырученные от различных предприятий и нелегальных операций. Обычно они пересчитывали их вместе, закрывшись в спальне и разложив стопки банкнот по всей кровати. Однажды я видел, как Гарри, решив, что часть его денег куда-то пропала, схватил малыша Дэнни за горло.

– Где деньги, маленький говнюк?! – шипел Гарри, все сильнее сжимая горло своего бухгалтера.

Каким-то образом Дэнни удалось покачать головой и даже пожать плечами, как он делал всегда, когда не знал ответа на вопрос. Когда Гарри наконец отпустил его, Дэнни только поправил галстук, снова надел свалившиеся с носа очки и как ни в чем не бывало продолжил пересчет денег. Он-то знал, что лучший ответ на внезапные вспышки Гарри – не отвечать вовсе. Нужно было подождать, пока он остынет сам собой. И это, пожалуй, был лучший способ поладить с Гарри, когда он бывал не в себе. Ждать, пока он успокоится, – и надеяться, что доживешь до этого момента.

Мне приходилось хуже всего, потому что, пока длилось это его «состояние», я постоянно был при нем. Я вынужден был терпеть его угрюмое молчание, его погруженность в мрачные, болезненные раздумья. Иногда, напившись бренди или приняв пригоршню антидепрессантов, Гарри принимался вслух рассуждать о насилии и хвастаться, скольким людям он причинил зло. Его рассказы были без преувеличения ужасны. Именно тогда он признался мне, что любит подчинять людей себе, подавляя их волю, ломая их физически и морально. От таких разговоров меня начинало мутить. Как-то я сказал, что ему просто нравится причинять боль другим. Вместо ответа Гарри достал нож и медленно провел лезвием по тыльной стороне ладони. Рана, которую он себе нанес, оказалась довольно глубокой, и мне пришлось звонить одному не слишком разборчивому врачу, услугами которого «фирма» пользовалась в щекотливых случаях, и просить, чтобы он приехал и зашил Гарри руку.

Как-то раз Гарри приставил к моей голове заряженный револьвер.

– Если я выстрелю, ты кончишь, – сказал он негромко и взвел курок.

Я закрыл глаза и начал мысленно считать про себя, стараясь не шевелиться. Наконец я ощутил легкий холодок в том месте, где револьвер прижимался к моему черепу, и открыл глаза. Гарри уже вышел в туалет. Я поднял руку и нащупал на коже полукруглую вмятину от ствола.

И все же, несмотря его выходки, именно в это время я начал узнавать настоящего Гарри. Он перестал быть крутым и сильным парнем, сделавшись каким-то очень уязвимым и ранимым. Его всегдашняя настороженность ослабла, исчезла закрывавшая лицо маска, и я увидел перед собой напуганного ребенка. Гарри был болен, ему нужны были забота и уход, а я… Еще никогда в жизни я не чувствовал себя ответственным за другого человека. И как бы трудно мне ни приходилось, я не мог не относиться к нему почти по-отечески покровительственно. Моя чувственная привязанность к Гарри с каждым днем приобретала все более разносторонний, разноплановый характер. Я заботился о нем, в буквальном смысле нянчился с ним, как с младенцем. Особого выбора у меня, впрочем, не было, и чувство глубокой, почти родственной привязанности, отсутствовавшее в наших первоначальных отношениях, родилось и развилось как бы само собой. Гарри нуждался в поддержке, в утешении. В ласковом голосе, один звук которого действует успокаивающе. И все это он обрел во мне.

А потом – довольно неожиданно – Гарри вышел из депрессии. Он начал заниматься гимнастикой, чтобы избавиться от лишнего жира, накопленного по время болезни. Впервые за несколько недель мы вместе отправились в «Звездную пыль». Сотрудники «фирмы» снова начали регулярно собираться на совещания, и Гарри, как прежде, с головой ушел в свои многообещающие планы и проекты. Он снова стал самим собой и начал баловать меня, как когда-то. Гарри покупал мне наряды, водил по шикарным ресторанам. Можно было подумать – таким образом он пытается компенсировать мне те неприятные моменты, которые я пережил за прошедшие недели, хотя впрямую о его болезни ни он, ни я не заговаривали. Несколько раз Гарри даже говорил о том, чтобы съездить куда-то на несколько дней, побывать в Греции или Марокко и устроить себе каникулы. Казалось, все снова было прекрасно, но я вдруг обнаружил, что мне никак не удается примириться с его выздоровлением. Недавняя болезнь Гарри казалась мне вещью куда более реальной, чем все остальное, и мне было неприятно, когда люди, с которыми он встречался, приветствовали его так радостно и беззаботно, словно ничего не случилось. Похоже, и сам Гарри тоже начал меня раздражать.

Однажды в квартиру к нам явилась хорошо одетая женщина. Она была городушницей, магазинной воровкой. «Тряпичницей», как назвал ее Гарри. Обычно он не занимался скупкой краденого, но тут оказался особый случай – женщина совершала кражи по его заказу и специализировалась на одежде и аксессуарах haute couture, которые продавались в домах моды на Бонд-стрит и в Найтсбридже. Когда-то Гарри сообщил ей размеры своей матери, так что женщина могла красть целые гарнитуры и ансамбли, которые он затем дарил своей старенькой маме. Как я понял, женщина занималась своим промыслом не только ради денег, которые платил ей Гарри, но и ради поддержки, которую он мог оказать ей в случае необходимости.

– Какая прелесть! Просто чудо! – проворковал Гарри, когда женщина предъявила ему шелковую блузку «Трикоза».

Я подавил смешок. Гарри подчас вел себя довольно экстравагантно, но обращать на это внимание не рекомендовалось, если только ты не был уверен на все сто, что он пребывает в хорошем настроении. В данном случае, впрочем, я ничем не рисковал, так как Гарри был очень доволен. Женщина привезла ему целый мешок шикарного барахла, и Гарри решил не откладывая навестить свою матушку. Протянув мне ключи от новенького «ягуара», он поручил подарки мне и, пока я аккуратно укладывал их на заднем сиденье, расплатился со своей поставщицей. Когда я вернулся в квартиру, Гарри уже приводил себя в порядок, готовясь к выходу. Я зашел к нему в ванную.

– Почему бы тебе не поехать со мной? – спросил он, глядя на меня в зеркало.

Я пожал плечами. Раньше Гарри ничего подобного мне не предлагал. Думаю, именно с этого момента я стал задумываться, – признаюсь, не без некоторого страха, – уж не начал ли Гарри смотреть на меня как на постоянного партнера. На неотъемлемую часть своей жизни, которую он может показать маме.

Мы ехали на восток, мимо «Ангела», вверх по Сити-роуд до Шордича и Хокстона. Гарри мрачно кивал, глядя на проносившиеся за окном знакомые пейзажи. Потом он показал мне обширный, заросший травой пустырь, на котором во время бомбежек были разрушены все здания. На краю пустыря высился муниципальный знак с надписью «Территория временно свободна».

– Здесь был и наш дом. Дом, где я родился.

Он вздохнул.

– Разбомбили к чертовой матери. Ничего не осталось.

Миссис Старкс оказалась невысокой, сухой, безупречно одетой женщиной. Когда мы подъехали, она сидела в гостиной своего домика с верандой и пила чай с теткой Гарри Мэй. Едва мы вошли, как она бросилась нам навстречу и принялась хлопотать вокруг сына, шумно выражая свою радость по поводу его приезда. Смятение еще больше увеличилось, когда Гарри достал краденые подарки и принялся самолично раскладывать их на софе.

– Он меня совсем избаловал, правда, Мэй? – воскликнула мать Гарри.

– Какой нехороший мальчик! – откликнулась та, подходя к нам и принимаясь гладить Гарри по лбу. – Я всегда говорила, что ему суждено кончить жизнь на виселице.

– Привет, дорогой, – ласково обратилась ко мне мать Гарри, когда он нас представил.

Я невольно спросил себя, что ей известно.

– С вашего позволения, я поставлю чайник и заварю свежий чай, – предложил я, желая показаться полезным.

– Какой милый малыш! – услышал я ее слова, когда шел в кухню с принадлежностями для чая.

Пока я возился с кипятком, в кухню вошел мужчина средних лет.

– Стало быть, он здесь… – пробормотал он.

Мужчина был смугл, его густые курчавые волосы начинали седеть. На нем была светлая рубашка без воротника и подтяжки; под мышкой он держал номер «Морнинг стар».

– Я его отец, – представился мужчина. – Он, наверное, обо мне не рассказывал?

И это действительно было так. Гарри никогда не рассказывал мне о своем родителе. Он все время говорил о матери, но ни разу не упомянул об отце, и я решил, что его папаша умер или давным-давно скрылся в неизвестном направлении.

– Рядом с хлебной корзинкой есть немного печенья, возьми его, – раздался от дверей голос Гарри. – Привет, пап, – добавил он равнодушно, заметив отца.

– Здравствуй, сын.

Двое мужчин сдержанно кивнули друг другу.

– Как дела? – осведомился затем Старкс-старший.

– Да ничего. – Гарри пожал плечами. – Нормально. Сам знаешь…

– Да, знаю. – Отец Гарри тоже пожал плечами и повернулся ко мне: – Какой срам, что мой единственный сын стал жуликом.

– Я хорошо зарабатываю. Вам с мамой не на что жаловаться.

Старкс-старший фыркнул и снова повернулся ко мне:

– Гарри был очень способным мальчиком. Он мог бы получить хорошее образование и иначе распорядиться своей жизнью.

– Все могло быть по-другому, если бы ты был рядом, – парировал Гарри. – Но ты все время где-то шатался.

– Да, но я поступал так из принципа. Партия была против войны, поэтому я должен был скрываться от призыва.

– Партия была против войны до 1941 года, а ты появился только после победы над Японией.

– Я был пацифистом и не должен был участвовать в капиталистических войнах.

– Но это не помешало тебе управлять вполне капиталистическим игорным домом.

– Я вижу – в том, что ты ступил на скользкую дорожку, ты склонен обвинять меня.

– Нет, отец. На самом деле, во время войны мы все ступили на эту дорожку. Черный рынок, помнишь?.. Я не знаю ни одного человека, который не имел бы к нему отношения.

Теперь Гарри повернулся ко мне:

– Я был самым молодым фарцовщиком на Хай-стрит в Шордиче, – пояснил он с гордостью и снова посмотрел на отца: – Так что не надо нести чушь насчет принципов и прочей ерунды.

– Конечно, теперь ты набрался всяких буржуазных идей, только не забывай, кто ты и откуда.

– Хорошо, отец, – устало сказал Гарри. – Я уверен – ты до конца не позволишь мне об этом забыть. А теперь пойдем, выпьем чаю и немного посидим, словно мы и в самом деле счастливая, дружная семья, ладно?..

– Ты понравился маме, – сообщил Гарри, когда мы возвращались назад.

От этих слов у меня по коже пробежал холодок и засосало под ложечкой. Я понял, что мне нужно выбираться, пока не поздно. Расстаться с Гарри. Раньше я никогда не задумывался над тем, как долго мы с ним будем вместе, однако перспектива стать членом его семьи никогда мне не импонировала. Наверное, подсознательно я боялся, что мне снова придется иметь дело с его депрессиями.

Но страх помешал мне придумать какой-нибудь приемлемый предлог, чтобы оставить его. Ссориться с ним было бы глупо. В открытом столкновении у меня не было никаких шансов, поэтому я решил прибегнуть к партизанской тактике. Я мог капризничать, раздражать Гарри по мелочам, всячески изводить – это было не слишком трудно. В конце концов, думал я, ему это надоест, и он сам даст мне отставку.

И я начал действовать. Гарри так и не удалось сбросить лишний вес, который он набрал за время болезни, – сказались малоподвижный образ жизни и злоупотребление спиртным. И антидепрессанты, конечно, тоже. Но каждый раз, когда Гарри принимался вздыхать, глядя на себя в зеркало, я не говорил ему, что он выглядит отлично.

Кроме того, я притворялся, будто меня больше не интересует секс. Каждый раз перед тем, как провести с ним ночь, я взял за правило прокрадываться в ванную и дрочить, чтобы потом мое равнодушие выглядело достаточно искренним, не наигранным. Ложась с ним, я проделывал все необходимое чисто механически, низводя наш контакт до уровня чистой физиологии. Лишившись покрова романтики, наши соития уже не приносили Гарри удовлетворения. Я чувствовал, что одного секса ему мало, что ему хочется большего. Как и всем нам, если уж на то пошло.

Наконец, я перестал поддерживать в квартире порядок, на котором настаивал Гарри. Он терпеть не мог бардака, а я нарочно запустил дом, и наконец Гарри решил, что с него хватит.

– Ты только посмотри, что творится в комнатах! – вскричал он как-то в сердцах. – Это не квартира, а какая-то помойка!

Я дал ему немного покипеть. Некоторое время Гарри метался по комнате, подбирая разбросанные повсюду бумаги и предметы одежды, потом остановился и посмотрел на меня.

– Ну? – требовательно спросил он.

– Что – «ну»? – переспросил я, нарочно подпуская в голос нахальства.

– Ты собираешься здесь убираться или нет?

Я пожал плечами и, протяжно вздохнув, начал небрежно собирать валявшийся под ногами мусор. Это его взорвало. Шагнув вперед, Гарри сильно ударил меня кулаком в ухо, и я повалился на ковер.

– Ну-ка, прекрати выламываться! – рявкнул он.

Я притворился обиженным, что было нетрудно, так как ухо болело ужасно.

– Почему ты так со мной обращаешься? – прохныкал я. – Я не твой раб!

И я осторожно поглядел на него снизу вверх. Гарри все еще кипел, и я понял, что должен быть осторожен. Я знал, что если его разозлить, то в запальчивости он может сказать какие-то обидные, резкие слова, способные оправдать мой уход, но мне вовсе не хотелось, чтобы он избил меня до потери сознания.

– Это несправедливо, в конце концов! – протянул я еще более плаксивым голосом.

Гарри слегка наклонил голову и посмотрел на меня. От ярости его ноздри расширились и напоминали направленную на меня двустволку.

– Если не нравится, можешь убираться! – прошипел он.

Это было именно то, чего я добивался. Не став дожидаться, пока он передумает, я поднялся с пола и направился к выходу.

– Терри! – крикнул Гарри мне вслед. – Вернись!

Но я вышел за дверь, так ни разу и не обернувшись. Вот и все, подумал я. Кончено!

Так я вернулся в свою крошечную квартирку на Уэстберн-гроув. Официально я оттуда не съезжал, а Гарри не знал, где она находится. Он, впрочем, никогда не спрашивал меня о том, где я жил до встречи с ним. Честно говоря, я сомневался, что сумею снова поселиться на старом месте. Я задолжал арендную плату больше чем за три месяца, а мой квартирный хозяин не отличался склонностью к благотворительности. Квартирантов-должников обычно навещали крепкие парни, которые для пущего эффекта прихватывали с собой пару немецких овчарок. Вот почему я был довольно сильно удивлен, обнаружив, что мой ключ по-прежнему подходит к замку и что мое имущество – хотя и довольно скромное – никто не украл и не выкинул на улицу.

Я занимал две грязные сырые комнатенки в пристройке старого дома викторианской эпохи. Их мрачный, убогий вид сразу напомнил мне о роскоши, которой я наслаждался так недолго. Опустив шиллинг в прорезь газового счетчика, я стал устраиваться на старом месте. В комнатах, которые давно никто не проветривал, пахло кошачьей мочой и прокисшим молоком, но все-таки это была моя квартира (по крайней мере – сейчас), и Гарри не знал, где она находится.

Так я, во всяком случае, думал.

Уходя от Гарри, я не взял с собой буквально ничего: одежду, которая была на мне, подаренные им часы «Ролекс» и немного наличных в бумажнике. Работы у меня не было. Мысли о беззаботной, праздной жизни, к которой я уже успел привыкнуть, зашевелились у меня в мозгу. Теперь мне снова придется ходить на какую-нибудь нудную работу. Я опять стану никчемной козявкой – одним из множества обыкновенных людей, над которыми смеются и на которых паразитируют разного рода проходимцы и жулики.

Я не мог понять, почему квартирный хозяин до сих пор не прислал кого-нибудь, чтобы получить с меня должок за аренду. Слышанные мною от других жильцов рассказы о людях, которых он посылал выколачивать долги, мягко говоря, не вдохновляли. Не мог я поверить и в то, что он мог забыть хотя бы об одном из обитателей его Богом забытых развалин: этот человек принадлежал к тому типу людей, которые богатеют благодаря тому, что считают каждый пенни. Между тем ежеминутное ожидание того, что несколько крепких ребят изобьют меня до полусмерти и вышвырнут на улицу, начинало сводить меня с ума. В конце концов я решил, что ничего не потеряю, если сам отправлюсь навстречу своей судьбе.

Я заложил подаренные Гарри часы и отнес в комиссионку на Голборн-роуд проигрыватель «Дансетт». Сумма, достаточная для того, чтобы заплатить за аренду за несколько недель, и какой-нибудь подходящий блеф должны были помочь мне выиграть время. От Гарри я знал, что прямота и наглость часто приносят нужный результат.

Контора домовладельца находилась на Шепердс-буш. Клерк в приемной поводил пальцем по страницам большого гроссбуха, лежавшего перед ним, и, нахмурясь, посмотрел на меня.

– По этому адресу задолженности не числится, – сказал он.

– Что вы имеете в виду? Почему не числится?!

Клерк холодно улыбнулся.

– Согласно договоренности с мистером Рачманом.

Это меня сразило. Я был настроен защищаться, оправдываться, а теперь, оказывается, ничего этого не нужно! Но облегчение, которое я испытал, сменилось внезапным беспокойством. Я растерялся.

– Что значит – «согласно договоренности»? – спросил я.

Клерк развернул гроссбух, так чтобы я мог прочесть строчку, на которую он указывал пальцем. Там было мое имя, мой адрес и надпись красными чернилами «Освобожден от платы», пересекавшая сразу несколько помесячных колонок.

Как раз в этот момент из своего кабинета в глубине комнаты вышел сам мистер Рачман. Позади него маячил один из телохранителей. Мистер Рачман был низкорослым, толстым и лысым. Бросив недовольный взгляд в нашу сторону, он прошепелявил с сильным польским акцентом:

– В чем дело? Что за проблемы?

Клерк молча показал ему на гроссбух. Рачман подошел к столу и наклонился. Телохранитель остался на месте, но его враждебный взгляд повернулся в мою сторону.

– Гм-м… – протянул Рачман, глядя на то место, где на странице отпечатался след грязного пальца клерка. – Никаких проблем, все в порядке.

И он улыбнулся мне, но глаза у него оставались мертвыми, как у снулой рыбы.

– Видите ли, – сказал он, – часть своей собственности я сдаю друзьям и, разумеется, не взимаю с них никакой платы. Или друзьям друзей. Мистер Старкс может быть весьма полезным другом, вы согласны?.. Когда вы с ним снова увидитесь, передайте ему мои самые лучшие пожелания.

Я ухмыльнулся и, кивнув Рачману, как можно скорее вышел на улицу. Было что-то около полудня. Я зашел в первый попавшийся паб и попытался справиться со страхом и подозрительностью при помощи спиртного. Получалось, что за мной следили. Получалось, что Гарри уже давно знает, где находится моя квартира. Ну и пусть!.. Но как я ни храбрился, мне было ясно: я недооценил возможности Гарри, и виски ничуть меня не успокоило.

В полдень паб закрылся на перерыв, и я, пошатываясь, поплелся назад на Уэстберн-гроув. Туда, куда – как точно знал Гарри – я не мог не вернуться.

Прошло всего два дня, и, как я и ожидал, в мою дверь постучали. Это был Джимми Мерфи. Остановившись на пороге, он мотнул головой, указывая в сторону улицы.

– Идем, – сказал Мерфи. – Он ждет тебя в машине.

Гарри действительно ждал меня на заднем сиденье «даймлера». Он, однако, заговорил со мной не сразу, и некоторое время мы ехали в молчании. Наконец он сказал довольно мягким тоном:

– Тебе не следовало уходить… подобным образом. Так не делается.

– Мне очень жаль, но…

Гарри пожал плечами.

– Возможно, я сам поступил неправильно, – сказал он.

Некоторое время мы внимательно разглядывали друг друга, потом Гарри печально улыбнулся и погладил меня ладонью по щеке.

– Ну так как? Ты согласен вернуться и вести себя как следует?

– Мне кажется, Гарри, что это не самая лучшая идея.

Его рука опустилась, и Гарри вздохнул. Откинувшись назад, он отвернулся от меня и, положив голову на мягкую кожу сиденья, стал смотреть в окно.

– Мне жаль, Гарри, – повторил я.

Он снова пожал плечами.

– Что ж, наверное, тут уж ничего не поделаешь.

Гарри взглянул на меня и презрительно усмехнулся.

– Впрочем, на тебе свет клином не сошелся, – прошипел он.

Наклонившись вперед, Гарри велел Джимми ехать назад. Пока машина огибала квартал, мы молчали. Потом, когда «даймлер» снова свернул на Уэстберн-гроув, он снова заговорил.

– Ты уже устроился на работу?

– Нет.

Гарри задумчиво кивнул.

– А тебе нужна работа? – спросил он.

– Смотря какая.

– В одной из моих контор. Мне нужен заместитель управляющего. Ты учился в школе для умненьких детишек – я думаю, ты справишься. Ну, что скажешь?

– Что это за контора?

– Обычная контора, торгует электротоварами. Оптовые закупки, розничная продажа… – Гарри фыркнул. – Все законно.

Торговая компания «Доминион электрикл гудс» располагалась в складском помещении на Коммершиэл-роуд. Мне пришлось ехать туда на метро через весь город. От «Уэстберн-парк» до «Уайтчепел» по Столичной линии подземки. Там меня встретил Дэнни Деньги и показал будущее место работы. Мистера Пинкера – управляющего «Доминион электрикл гудс» – на месте не было.

– Он на больничном, – пробормотал Дэнни.

Потом он познакомил меня с моими будущими обязанностями. Они оказались несложны: подписывать накладные и отправлять счета-фактуры. Дэнни обещал заезжать время от времени, чтобы обновлять записи в бухгалтерских книгах, но все документы должны были аккуратно подшиваться в тот же день. Сам Дэнни в настоящий момент в штате «Доминион электрикл гудс» не состоял, во всяком случае – официально. И никто из «фирмы» Гарри тоже. Это Дэнни особенно подчеркнул, добавив, что Джимми Мерфи будет регулярно заезжать, чтобы присматривать за тем, как идут дела.

На следующий день мистер Пинкер не появился. И на следующий день тоже. Похоже, настоящих работников в фирме было всего несколько: я и пара-тройка рабочих, которые обычно резались в карты, ожидая грузовик с товаром, который требовалось разгрузить. Мои обязанности меня тоже не слишком обременяли. В конце концов мне пришло в голову, что если бы я не бросил школу, то рано или поздно мог бы оказаться на точно такой же работе. Впрочем, от «Доминион электрикл гудс» следовало ожидать подвоха просто потому, что к ней имел какое-то отношение такой человек, как Гарри.

Как-то на фирму заехал Джимми Мерфи, и мы сели пить чай в конторе. Плеснув мне и себе в чашку по глотку бренди из небольшой карманной фляжки, Джимми спросил:

– Все в порядке?

Я кивнул.

– Кто-нибудь появлялся? Телефонные звонки были?

Я покачал головой.

– Это хорошо, – сказал Джимми и, допив свой чай, поднялся. – Ладно, работай. До встречи.

И он уехал.

Свободного времени у меня было больше чем достаточно, и я попытался разобраться, что, собственно, происходит. Я должен был обязательно узнать, в чем тут подвох. Между тем – с какой стороны ни посмотри – все было как будто совершенно легально. Правда, наши продажи были практически ничтожны, но законом это не возбранялось. Я было подумал, что наш склад служит перевалочной базой для товаров, похищенных с поездов и трейлеров междугородных перевозок – в прошлом мне приходилось слышать, что ближайшие сотрудники Гарри не брезговали и таким способом подзаработать. На их языке это называлось «брать на маршруте». Однако товары, приходившие на склад «Доминиона», не были крадеными. Накладные были надлежащим образом оформлены и подписаны, да и прочая документация была, казалось, в идеальном порядке. Единственный оставшийся вариант заключался в том, что через нашу вполне законную коммерческую структуру каким-то образом прокачиваются грязные деньги. На мой взгляд, это было бы только логично, к тому же никакого другого объяснения я подобрать все равно не мог.

В конце рабочей недели Джимми снова приехал на склад. На этот раз он привез с собой Гарри. Оглядевшись по сторонам, Гарри явно остался доволен тем, как идут дела. Он даже спросил меня, как мне работается. Справляюсь ли я.

– Все в порядке, – ответил я. – Правда, продаем мы мало…

– Н-да… – проговорил Гарри с какой-то неопределенной интонацией. – Пожалуй, надо будет что-то с этим делать. Ну а пока пусть никто не сможет бросить в нас камень. Ты понял, что я имею в виду?.. Есть у тебя какие-нибудь вопросы? – спросил он, уже направляясь к двери.

– Только один, – сказал я. – Этот мистер Пинкер… Я так ни разу его и не видел.

Гарри тонко улыбнулся и бросил быстрый взгляд на Джимми.

– Если увидишь, – сказал он, – дай нам знать.

И оба громко рассмеялись.

Эта их маленькая шутка, которой я не понял (хотя и Гарри и Джимми явно знали, в чем тут суть), придала моим мыслям вполне определенное направление. Похоже, мистера Пинкера ждали крупные неприятности. Они смеялись над ним, и я вообразил, что это какой-нибудь честный болван-бизнесмен, которого Гарри решил подставить. Впрочем, это вполне правдоподобное соображение не помешало мне посвятить последние два рабочих часа, остававшиеся до закрытия на выходные, тщательному обыску в помещении конторы.

Но ничего интересного я, казалось, так и не найду. Из отчета о ежегодном собрании акционеров я узнал, что одним из директоров «Доминион электрикл гудс» является кавалер ордена «За боевые заслуги» сэр Пол Чэмберс. Подробный финансовый отчет казначея, несомненно, был составлен старательным Дэнни Гульдом. Ничего подозрительного. Похоже, все действительно было в порядке. Я уже готов был сдаться и прекратить поиски, когда в глубине самого нижнего ящика картотечного шкафа обнаружил большой белый конверт со штампом Центрального бюро регистрации рождений, смертей и браков. Я запустил руку в конверт и вытащил оттуда свидетельство о рождении. В разделе «Имя» было написано: Джеймс Натаниэл Пинкер. В графе «Год и место рождения» было нацарапано: 11 марта 1929 года, Эдмонтон, Фор-стрит, дом 304. Мне это ничего не давало, хотя теперь я убедился в том, что мой остававшийся неуловимым босс на самом деле существовал.

Я снова сунул руку в конверт и неожиданно наткнулся на еще один документ. Это оказалось свидетельство о смерти. Как и свидетельство о рождении, оно было выписано на имя Джеймса Натаниэла Пинкера. Согласно ему, бедняжка Джеймс скончался от менингита 9 июня 1929 года. Оба документа – и транспортная накладная, и свидетельство об отгрузке – выглядели вполне настоящими. Управляющий «Доминион электрикл гудс» прожил на белом свете чуть меньше трех месяцев.

Убрав оба свидетельства в конверт, я засунул его обратно в шкаф, запер склад и отправился домой на Уэстберн-гроув. Впереди были выходные, и я решил напиться, чтобы не вспоминать о мистере Пинкере и «Доминион электрикл гудс». У меня была хорошая зарплата и квартира, которая не стоила мне ни пенни, а я знал, что попаду в беду, даже если буду просто думать о том, что же происходит в компании на самом деле. И я решил утопить свою тревогу в спиртном. Двух бутылок джина должно было хватить мне при любом раскладе, и все же я не мог не думать о давно умершем младенце – моем непосредственном начальнике.

Со следующей недели на моем рабочем столе стали появляться уведомления о необходимости оплатить счета за доставленные товары. Несмотря на это, новые товары продолжали приходить, хотя в помещении склада уже почти не оставалось свободного места.

В среду на склад приехал Гарри.

– Ты не видел Джимми? – строго спросил он, входя в контору.

Я отрицательно покачал головой.

– Ну да Бог с ним, – добавил Гарри и знаком пригласил меня следовать за собой. – Идем, я хочу кое-что купить.

Несколько минут мы бродили по битком набитому демонстрационному залу. Потом Гарри показал мне пару холодильников, кухонную плиту и три телевизора.

– Беру, – сказал он, доставая из бумажника несколько банкнот.

– Ты собираешься платить?! – удивился я.

– Конечно! – Гарри нахмурился. – И выпиши мне товарный чек.

Я вызвал грузчиков и велел погрузить покупки в фургон, а Гарри вручил водителю список из нескольких адресов. Потом он похлопал по одному из телевизоров и сказал:

– А это отнеси в «даймлер».

Я погрузил телевизор в тележку и отвез на стоянку, где была припаркована машина Гарри. Возле нее, прислонившись к крылу, курил Тони Ставрокакис. С его помощью я переложил коробку с телевизором в багажник. Потом из склада вышел Гарри. Открыв заднюю дверцу «даймлера», он пристально посмотрел на меня:

– Залезай.

Я сел на заднее сиденье, и Тони сразу отъехал. Есть что-то удивительно успокаивающее в плавном движении лимузина, да и сознание того, что меня везут в дорогой мощной машине, невольно согревало душу. Гарри, во всяком случае, всегда расслаблялся, когда ехал куда-то на заднем сиденье своего «даймлера». Здесь он чувствовал себя уверенно и спокойно, как в уединенном, уютном кабинете. Именно в машине он консультировался со своим психоаналитиком. Здесь мы познакомились, и здесь же было положено начало нашему разрыву, и, сидя теперь на чуть потертом кожаном сиденье, я не мог не вспомнить о временах, когда мы с Гарри, разодевшись в пух и прах, ездили на этой машине в какое-нибудь роскошное заведение.

Гарри искоса посмотрел на меня и рассеянно похлопал по ляжке.

– Все в порядке? – спросил он.

У меня было о чем спросить Гарри, но я предпочел промолчать, боясь сказать глупость или неловкость. Мне не хотелось нарушить установившуюся между нами атмосферу неловкой интимности. Было, было в Гарри много такого, чего мне по-прежнему остро не хватало, поэтому я просто улыбнулся в ответ.

– Все в порядке, – сказал я.

Как выяснилось, мы ехали в дом престарелых «Виллоу нук» в Степни. Пока Гарри говорил с экономкой, мы с Тони внесли телевизор в комнату отдыха. Несколько обитателей дома престарелых, разинув рты, следили за нами мутными старческими глазами с пожелтевшими белками. Сидя на стульях с высокими спинками, расставленными вдоль стен комнаты, эти морщинистые старики и старухи напоминали ящериц, выползших погреться на солнышке.

– Только погляди на этих живых покойников!.. – вполголоса пробормотал Гарри, когда мы установили телек на тумбе.

Потом в комнате появился полный краснолицый мужчина, который обошел всю комнату, с приторной улыбкой наклоняясь к каждому старику и что-то говоря.

– А этот-то хорош! – снова прокомментировал Гарри шепотом. – Это ж надо додуматься – ручкаться с каждым из этих полудохлых придурков!

– Кто это? – спросил я.

– Бенни Уайт, член местного совета. Мелкая сошка, но воображает себя важной персоной. Впрочем, он тоже может пригодиться.

– Гарольд! – провозгласил тем временем Бенни Уайт, обращаясь к Гарри с противоположного конца комнаты. – Как это благородно с твоей стороны! Теперь все увидят, что мелкие предприниматели тоже могут приносить пользу обществу.

Гарри пожал плечами, а Бенни Уайт возбужденно потер свои пухлые ладошки. Тем временем экономка ввела в комнату двух журналистов – фоторепортера и корреспондента. Заметив их, советник слегка выпрямился и разразился небольшой речью.

– Разве это не прекрасно? – начал он. – Взгляните на этот новенький телевизионный приемник, леди и джентльмены!..

В ответ раздалось приглушенное мычание. Аудитория, пораженная старческим слабоумием, старалась изо всех сил. Гарри, сияя улыбкой, позировал рядом с телевизором. Корреспондент, черкнув что-то в блокноте, подошел к нему.

– Ну как, Джо? – спросил Гарри. – Ты все записал?

– Да, конечно, – ответил журналист. – Осталось только фото – и все.

– Что ж, тогда закругляемся. Эй, Бенни! – позвал Гарри.

Бенни Уайт приблизился к нему, и они с Гарри, встав над телевизором, обменялись торжественным рукопожатием. Фотограф быстро сделал несколько снимков. Кроме телевизора в кадр попали экономка и один из наиболее сохранившихся обитателей «Виллоу нук».

На обратном пути Гарри поинтересовался, как идут дела в «Доминион электрикл».

– Все отлично, – солгал я.

Гарри задумчиво кивнул.

– Впрочем, я хотел бы кое-что выяснить, – осторожно добавил я, снова вспомнив о давно почившем младенце, который числился моим начальником.

Гарри умиротворяющим жестом положил мне руку на колено.

– Разумеется, Терри, мы поговорим, – пообещал он. – Но не сегодня. А пока, – как я и говорил, – постарайся, чтобы комар носа не подточил.

Они высадили меня у склада. На прощание Гарри сказал:

– Если увидишь Джимми, передай, что он мне срочно нужен.

На следующий день в «Ист-Ландн эдвертайзер» появилась статья, озаглавленная «Реальная помощь». Здесь же была помещена и фотография, на которой я увидел Гарри, телевизор и советника. «Член местного совета Восточного Степни Бенджамин Уайт выступил с программой „Старики просят помощи“. Одним из первых, кто откликнулся на его призыв, стал местный предприниматель Гарольд Старкс, который подарил дому для престарелых новый телевизор».

– Как делишки, Терри?

Это был Джимми Мерфи, который неслышно вошел в контору. Я поднял повыше и показал ему газету с фотографией. От смеха Джимми едва не опи́сался.

– Благотворительность! – пренебрежительно бросил он, отсмеявшись. – Да, Гарри это любит. Он считает, что это поднимает его репутацию.

– Гарри тебя разыскивал, – сообщил я.

– Да, я в курсе, – отозвался Джимми и присел на угол моего стола. – Ну, как бизнес? – поинтересовался он, доставая из кармана пиджака изогнутую по форме бедра фляжку.

– Видишь? – Я показал на груду счетов на столе. – Все это необходимо срочно оплатить, но… Просто не представляю, как быть!..

Джимми глотнул из фляжки и вздохнул.

– Пусть это тебя не беспокоит, – сказал он, протягивая фляжку мне. Я тоже сделал глоток.

– И все-таки, что мне делать? Оплатить счета или подождать еще?

– Мистер Пинкер разберется с ними, когда вернется.

– Мистер Пинкер?

– Да.

– А когда он вернется?

– Эй, в чем дело? – Джимми забрал у меня фляжку. – Что случилось?

– Видишь ли, Джимми, я все знаю насчет Пинкера.

– Что ты знаешь?

– Знаю, что он умер.

Джимми небрежно рассмеялся.

– Ах это… – протянул он.

Возникла небольшая пауза, на протяжении которой мы оба разглядывали стены конторы. Потом я сказал:

– Объясни мне, Джимми, что здесь происходит?!

– А разве ты не в курсе?

– Разумеется, нет, иначе стал бы я спрашивать!

– Ты хочешь сказать – тебя не предупредили?!

– Не предупредили о чем?

– Тебе не рассказали, что такое фирма-«подснежник»?!

– Что это еще за «подснежник»?

– Подснежник и есть подснежник, – откликнулся Джимми, навинчивая на фляжку колпачок и пряча ее обратно в карман. Потом он соскочил со стола и направился к двери.

– Не волнуйся, – сказал он, прежде чем выйти за дверь. – Скоро ты все узнаешь.

Гарри подносит кочергу к самому моему лицу.

– Ну, теперь ты знаешь, как это делается. Твоя очередь, Терри.

Я начинаю часто и глубоко дышать. От моих движений стул начинает двигаться, его пластиковые ножки противно скребут по бетонному полу.

– Придержи-ка его, Пузырь! – шепотом командует Гарри Тони Ставрокакису, и здоровенный грек опускает мне на плечи обе ладони.

– В данном случае, – проникновенно говорит Гарри, – все дело в доверии. И когда я говорю, что это можно сделать и ничего особенного тут нет, ты должен мне верить. А если ты поверишь мне настолько, что сумеешь повторить этот трюк, тогда… тогда, быть может, и я смогу поверить твоим словам. Конечно, все это немного отдает Средневековьем. Знаешь, что такое испытание Судом Божьим? Это когда наказание определяет, виновен человек или нет. И если что-то пойдет не так, это тоже будет своего рода доказательством. Конечно, мне будет очень жаль и все такое, но если ты лишишься языка… – Гарри глядит на Тони, улыбается и заканчивает: – …если лишишься языка, то не сможешь «стучать», не так ли?

Склад был набит, что называется, под завязку. Свободного места не осталось даже для образцов. Ходить по зданию было все равно что плутать в лабиринте, стены которого, сложенные из наставленных друг на друга картонных коробок и ящиков с самыми разными электротоварами, уходили под самый потолок. Одна из таких стен едва не обрушилась, и я как раз помогал грузчикам переложить ее наново, когда на складе неожиданно появился Гарри. С ним были почти все его люди – Дэнни, Джимми и Тони Ставрокакис. Оглядевшись по сторонам, они немного пошептались друг с другом.

– Нам нужно провести собрание членов управления, – сказал Гарри. – Мы будем в конторе.

– Мне тоже прийти?

– Нет. Работай, мы недолго.

После того как коробки были переложены, я сообразил, что со всеми этими перестановками легко могу ошибиться с учетом. Складские ведомости остались в конторе, и я поднялся наверх, чтобы забрать их. Я уже собирался постучать в дверь, до половины забранную матовым стеклом, когда до меня вдруг дошло, что мне не мешало бы узнать, о чем там идет речь. Я прижал ухо к дверному косяку и стал слушать.

– …Значит, все готово? – услышал я голос Гарри. – В таком случае в следующую среду устроим полный дренаж.

– А парнишка? – спросил Тони, которого легко было узнать по густому греческому акценту. – Он что, не в курсе?

– Совершенно верно, он ничего не знает, – отозвался Гарри. – И пусть так и остается. Я не хочу, чтобы он начал мандражировать.

– А если он попадется? – спросил Дэнни. – Он нам неприятностей не наделает?

Гарри усмехнулся, но так тихо, что я едва расслышал этот звук.

– Нет, – сказал он. – Когда придет время, мы об этом позаботимся. Пока его неведение – наше лучшее прикрытие. Пусть так и продолжается. До среды.

Я услышал, как они встают, и, повернувшись, спустился с лестницы так тихо и быстро, как только смог.

– Ну вот, – сказал Гарри, подходя ко мне пару минут спустя, – мы закрываемся. В следующую среду состоится полная распродажа. – Он ухмыльнулся. – Нужно продать все.

Джимми, державший в руках планшетку с той самой товарной ведомостью, которую я собирался забрать в конторе, кивнул Гарри.

– Сейчас нам всем надо уехать, – продолжал тот. – Джимми останется, он поможет тебе провести реинвентаризацию наших запасов. Ну а когда закончишь – приезжай в клуб, выпьем по чуть-чуть, – предложил Гарри с неожиданным добродушием.

Остаток дня мы с Джимми ходили по складу, делая пометки в списках. Когда мы учли последнюю партию холодильников, Джимми искоса поглядел на меня.

– Ну? – спросил он. – Ты уже догадался?

– О чем?

– В чем тут подвох.

Я пожал плечами:

– Объясни.

Джимми улыбнулся и достал из кармана пиджака неразлучную флягу. Отвинтив колпачок, он сделал глоток, резко выдохнул и опять улыбнулся.

– Прямо не знаю, как быть, сынок, – сказал он. – Видишь ли, если сейчас я тебе все объясню, этим я окажу тебе неплохую услугу, и мне хотелось бы, чтобы ты тоже мне кое в чем помог. Понимаешь, что я имею в виду?

– Не совсем.

Я видел, чувствовал, что меня втягивают в какую-то опасную игру. В первое мгновение я растерялся, но потом любопытство все же взяло верх над осторожностью.

– В чем я должен тебе помочь?

Он протянул мне фляжку, и я тоже сделал глоток. Виски обожгло мне горло, и я закашлялся.

Джимми постучал ногтем по планшетке.

– Если немного поработать над этими цифрами, наши усилия окупятся.

– Даже не знаю…

– Послушай, хочешь знать, что такое фирма-«подснежник»?

Я не посмел ничего сказать, только машинально кивнул головой. Джимми забрал у меня флягу и завинтил крышку.

– В общем, теперь ты мой должник, – промолвил Джимми, удовлетворенно кивнув. – Не забудь, о'кей?..

У меня и без того сосало под ложечкой, а тут еще скотч разорвался в пустом желудке точно бомба. Джимми начал объяснять.

– Фирма-«подснежник» – это хороший способ заработать много денег, – сказал он. – Схема очень простая. Все, что нужно для организации такой фирмы, – это небольшой начальный капитал и официальные документы. Ты ведь говорил, что знаешь насчет Пинкера, да?

– Да.

– Бедняга мертв, но его свидетельство о рождении по-прежнему имеет законную силу. Понимаешь, записи о рождениях и смертях хранятся в разных архивах. И кое для кого это – большая удача! Если у тебя есть свидетельство о рождении какого-то лица, умершего в раннем детстве, то определить, что его давным-давно нет на свете, по этому документу нельзя. Этот человек и становится номинальным главой фирмы. Имея на руках свидетельство о рождении, ты можешь получить на этого человека все необходимые документы: водительские права, паспорт, открыть банковский счет. Имея банковский счет, можно открыть счет предприятия и зарегистрировать фирму в Регистрационной палате. В совет управления в качестве неисполнительных директоров следует ввести несколько влиятельных лиц – за деньги, разумеется. Потом ты снимаешь склад, заказываешь фирменные бланки со специальной «шапкой», где отражены фамилии твоих влиятельных друзей-учредителей, и начинаешь работать. Перво-наперво нужно положить на счет предприятия некоторую сумму и немного ее погонять, чтобы казалось, будто ты осуществляешь какую-то деятельность. И поначалу тебе действительно приходится торговать. Первую партию товара ты приобретаешь по оптовой цене и сразу расплачиваешься, чтобы впоследствии можно было договориться о поставках в кредит. После этого ты перестаешь платить за поставки, пока не набьешь склад по самую крышу. А потом устраиваешь «дренаж».

– Дренаж?

– Да. Большую распродажу. Продавай только за наличные, но не жадничай – назначай минимальные цены, используй льготные тарифы и разнообразные скидки. Тебе необходимо продать все за один день. В тот же день следует ликвидировать счет предприятия и исчезнуть. Поскольку номинальным главой всего этого безобразия является человек, который на самом деле давно умер, выследить тебя невозможно. Итак, ты свободен и при деньгах: таким способом можно заработать десять, двадцать тысяч, а то и больше. Понятно?

– Понятно… – протянул я, стараясь разобраться в том, что я только что услышал.

– Так вот, Терри, дело в том, что никто не может знать заранее, сколько принесет распродажа. Все происходит очень быстро – за один день, как я говорил, – а поскольку ты продаешь очень много и за наличные, волей-неволей образуются неучтенные деньги. Гарри в этот день на складе точно не будет – он отлично знает, что его имя ни в коем случае не должно ассоциироваться с подобным надувательством.

– Минуточку, Джимми, я…

– Я знаю, что ты хочешь сказать. Но мы вовсе не «кинем» его, то есть – не по-крупному. Да он и знать-то ничего не будет. Думаю, мы сможем наварить на этом тысчонки две-три, а то и четыре, если повезет.

– Даже не знаю, Джимми… – Я колебался, да и кто бы на моем месте не колебался?

– Послушай, ты, наверное, думаешь, что тебе лучше не подставляться? Ты боишься, что Гарри может сделать с тобой, если узнает, верно? В общем-то, правильно боишься, только подумай вот о чем. Как ты думаешь, что ты вообще здесь делаешь?

– В каком смысле?

– В самом прямом. Сам посуди: вот ты ушел от Гарри, можно сказать – бросил его, а он за это нашел тебе тепленькое местечко вроде этого, так? А ведь ты прекрасно знаешь, что Гарри Старкс – не такой человек, чтобы его можно было взять и бросить. Без сомнения, он здорово на тебя разозлился.

Слушать такие вещи от Джимми мне было крайне неловко, и, я думаю, он отлично это понимал. Я так и не смог заставить себя поднять голову и посмотреть на него.

– Да, Гарри здорово разозлился, – продолжал Джимми. – Так неужели ты думал, что он это так и оставит? Неужели ты думал, что он забудет об оскорблении и найдет своему бывшему дружку хорошую работу просто по старой памяти? Разве тебе не приходило в голову, что Гарри может тебя подставить?

– Но как?!..

– Элементарно. Чьи подписи стоят на счетах и доставочных накладных? Твои! Так что, если полиция начнет раскручивать эту аферу, кто, как ты думаешь, отправится за решетку? Ты, вот кто! Так что не обманывай себя, Терри: в этом деле ты – крайний, тебе и расхлебывать.

– Гарри не мог бы так поступить!

– Свалить все на тебя? Блажен, кто верует, тепло ему на свете. Именно так он и поступит, и ты ничего ему не сделаешь. Ведь ты не сможешь заложить его, не так ли? Конечно не сможешь! Гарри об этом позаботится. Он никогда не забывает о таких вещах, и надо сказать – он всегда добивается, чего хочет. Кстати, настучать ему на меня ты тоже не сможешь. Одним словом, решать тебе, сынок. Я намерен погреть руки на этом дельце, а если ты мне поможешь, то тоже получишь долю.

– А если я не захочу помогать?

– Тогда лучше тебе держать язык за зубами. – Джимми приблизил лицо вплотную к моему и, дыша на меня парами виски и гнилых зубов, прошипел: – Иначе я тебя на куски порву, педик драный!

Мне казалось – в последний раз я был в «Звездной пыли» очень давно, поэтому я весьма удивился, когда швейцар меня узнал. Заискивающе улыбаясь, он кивнул мне в знак того, что я могу войти. Спустившись по лестнице в зал, я сразу заметил, как он переменился. Исчезли очарование и уют, которые некогда ассоциировались у меня с этим местом. Теперь это была самая обычная, пошлая забегаловка, хотя, быть может, дело было в том, что за последние несколько недель я стал намного взрослее.

Я заказал выпивку и, оглядев зал, заметил в толпе несколько смутно знакомых лиц. Гарри с царственным видом восседал за своим обычным столиком. Заметив меня, он небрежно махнул рукой. Я допил свой джин с тоником, поправил галстук и зашагал через зал к нему.

– Привет, Терри, – приветливо сказал Гарри, указывая на стул напротив. – Присаживайся.

Рядом с ним сидел какой-то смазливый молодой человек. Он был одет в дорогой костюм из мохера, его светлые волосы были подстрижены коротко, как у студентов колледжа. Новая пассия Гарри, понял я. Моя замена. Новый молодой человек хитро покосился на меня и попытался цинично улыбнуться. Я ответил таким свирепым взглядом, что он отвернулся. Я, впрочем, решил, что он довольно миленький и к тому же весьма убедительно играет роль «мальчика на содержании». Пожалуй, это получалось у него даже лучше, чем у меня. В каждом его жесте, в каждой реплике сквозили жеманное самомнение и неприкрытое желание получать подарки, на что, я думаю, и «запал» Гарри.

– Ну, как там наша фирма? – поинтересовался Гарри.

Я бросил взгляд через стол. Новый мальчик откровенно скучал. Я надеялся, что Гарри даст ему сколько-то денег и отошлет, но парень, вероятно, входил в сегодняшний сценарий. Для меня он был зна́ком, символом того, что все, что было между мной и Гарри, теперь в прошлом. Как бы там ни было, его присутствие живо напомнило мне о моей ничтожности – о том, насколько легко можно найти замену таким, как я. Именно тогда я и решил ничего не говорить Гарри. Конечно, я разозлился на него за то, что он подставил меня с фирмой-«подснежником», а сам преспокойно гуляет с новым парнем, но, я думаю, промолчал я главным образом потому, что понимал: если Гарри узнает то, что знаю я, ситуация станет намного опаснее. Для меня. Ведь тогда мне придется рассказать, как я собирал информацию за его спиной, и о прочем! Пожалуй, в сложившихся обстоятельствах лучшим, если не сказать – единственным, выходом было принять предложение Мерфи. В конце концов, свою долю я заслужил, ведь рисковал я больше всех.

Я решил разыграть полную невинность, но, бросив взгляд на нового мальчика Гарри, понял, что и по части притворства он даст мне сто очков вперед.

Я пожал плечами.

– Все в порядке, – соврал я.

– Значит, к великому дню все готово?

Я кивнул.

– Отлично. Меня, как ты знаешь, в этот день на складе не будет, но за тем, как идут дела, я по возможности присмотрю. Буду, так сказать, держать руку на пульсе. Не забудь, что официально я не имею никакого отношения к «Доминион электрикл». Я – как негласный член товарищества. Негласный… – повторил он, поднося палец к губам. – Тебе понятно?

– Конечно.

– Там с тобой будет Джимми. Вечером подойдет Дэнни, он заберет выручку. Задача Джимми – организовать охрану; с деньгами всегда лучше перебдеть, чем недобдеть, согласен? Но за деньги отвечает Дэнни. Ты понял?

– Да.

– Вот и хорошо. Только не волнуйся – я уверен, что все пройдет хорошо. Ну а почему нам пришлось прикрыть лавочку, я объясню тебе позже. Главное, ты получишь премию и все, что полагается в таких случаях, о'кей?

– Да.

– Вот и славно. Хороший мальчик, Терри… – Гарри перегнулся через стол, чтобы дружески потрепать меня по щеке. Я сморщился и машинально отдернулся. Новый приятель Гарри захихикал, а сам он нахмурился.

– Расслабься, – сказал он. – Тебе нужно еще выпить.

И я послушался.

Следующие несколько дней я готовил товары к большой распродаже. В списке, составленном мною и Джимми Мерфи, многого не хватало, и я голову себе сломал, часами просиживая над бумажками и стараясь придумать что-то такое, чтобы обман не раскрылся. Меньше всего мне хотелось, чтобы кто-то заподозрил, что я знаю больше, чем хочу показать.

Последнее, что мне необходимо было сделать, это вывесить перед входом в склад объявления: «Тотальная распродажа по сниженным ценам!», «Последний день – сегодня!», «Отдадим все в хорошие руки!». Укрепляя их на фасаде, я чувствовал, как во мне нарастает чувство обреченности. Наши рекламные объявления напоминали плакаты, с которыми любят расхаживать помешавшиеся на религии психи. «Апокалипсис грядет» и все такое…

И вот настал великий день. Я чувствовал себя как на угольях. Джимми привез двух «быков», которых я никогда раньше не видел. Своего рода свободные агенты, как я понял. Гарри очень хотел, чтобы о его связи с фирмой-«подснежником» знало как можно меньше людей, однако охрана была нам необходима – просто на всякий случай. Суммы, которые должны были сегодня поменять хозяев, были достаточно большими, и какая-нибудь посторонняя шайка могла соблазниться легкой добычей. Джимми заговорщически подмигнул мне. Я только тяжело вздохнул в ответ.

– Не волнуйся, сынок, – сказал он. – Скоро все закончится.

И действительно, события развивались стремительно, другого слова не подберешь. После нескольких недель, когда торговля шла ни шатко ни валко, мы впервые были ужасно заняты. Уж не знаю, кто назвал такие фирмы «подснежниками», но название было выбрано удачно. Насколько я знал, подснежники растут в земле, под снегом, чтобы с приходом теплых дней расцвести где-нибудь на выгреве – и исчезнуть до будущей весны. Так и мы: сначала долгий период ожидания, потом – один день сумасшедшей работы, и фирма исчезает, как не было.

Толпа, – я имею в виду наших покупателей, – собралась, наверное, со всего города. Должно быть, слухи о нашей распродаже успели распространиться, а охотники за дармовщиной всегда найдутся. Впрочем, насколько я успел заметить, никто из клиентов не пожалел о потраченных усилиях: цены, по которым мы сбывали наши электрические товары, были просто преступно низкими – этакая разрешенная законом торговля краденым. Впрочем, каждый покупатель получал чек или квитанцию, так что формально наших клиентов нельзя было обвинить в скупке предметов, приобретенных нечестным путем, хотя фактически наши товары достались нам благодаря откровенному мошенничеству. Как я уже сказал, продавались они по неслыханно низким ценам, однако это вовсе не значило, что Гарри был плохим бизнесменом; Наоборот, с каждого проданного холодильника или телевизора мы получали около ста процентов чистой прибыли.

Покупатели приезжали в машинах, грузовиках, мебельных фургонах. Был даже один автомобиль с безбортовой платформой, груз на которой пришлось накрывать брезентом и увязывать веревками. И каждый покупатель получал квитанцию или транспортную накладную, подписывая которые я не мог не думать о том, что каждая из них может стать уликой против меня. Еще я думал о том, как ловко Гарри меня подставил. Эти мысли в какой-то степени успокаивали мою совесть, оправдывая мое участие в задуманной Джимми комбинации. Каждый раз, когда со склада уходил тот или иной предмет, который мы не включили в общий список, Джимми кивал мне или делал какой-то знак, чтобы я пометил нашу копию выписанной квитанции. Впоследствии все такие копии я должен был уничтожить.

В целом я помню день великой распродажи довольно смутно. Начавшиеся с утра суета и нервотрепка захлестнули меня с головой, так что я почти не следил за временем; возможно, день промелькнул так быстро еще и потому, что в глубине души я слишком страшился его окончания.

Когда все было распродано, я отнес выручку в контору и расплатился с грузчиками, не забыв – как предлагал Гарри – выдать им щедрую премию. Рабочие ушли весьма довольные. Без сомнения, они направили свои стопы в ближайший паб, чему мне оставалось только завидовать. Увы, моя работа еще не закончилась. Закрыв дверь, я принялся перебирать и сортировать наличные, раскладывая их в кучки прямо на полу. Еще никогда – ни раньше, ни впоследствии – я не имел дела с таким количеством денег. Впрочем, запах груды захватанных пальцами купюр не казался мне особенно приятным.

Потом в контору зашел Джимми, чтобы взять из общей кучи несколько банкнот для наших наемных охранников. Отдав им деньги, он отправил обоих восвояси, и мы остались на складе одни – только Джимми и я. Отложив в сторону деньги, которые мы собирались забрать себе, мы быстро пересчитали их. Получилось что-то около трех тысяч фунтов. Уложив их в мягкую матерчатую сумку, Джимми достал из кармана фляжку, сделал глоток и протянул мне.

– Наши деньги поделим потом, – сказал он, когда я тоже отпил из фляги.

Дэнни приехал за выручкой со старым, ободранным чемоданом. Поставив Джимми караулить у двери, мы стали считать оставшиеся деньги. Дэнни действовал весьма методично и аккуратно. Начал он с того, что сравнил доставочные квитанции со списком того, что было продано за сегодня. Роясь в грудах наличных, Дэнни чувствовал себя в своей стихии; он без труда складывал и вычитал в уме значительные суммы и был способен удержать в памяти длинные колонки цифр. Вот он понял, что денег меньше, чем следует, и на его высоком розовом лбу появилась озабоченная складка. Цифры никак не сходились, и Дэнни начал пересчет с самого начала. С каждой минутой убеждаясь в том, что дело неладно, он почти бессознательно крутил круглой головой и хмурился.

– Это все деньги? – спросил он наконец, буквально принюхиваясь к кучам банкнот на полу.

– Да, разумеется, – ответил я, изо всех сил стараясь не дрожать от страха, который с каждой минутой охватывал меня все сильнее.

– Тогда давай считать снова, – сказал Дэнни, снова опускаясь на четвереньки.

Я украдкой бросил взгляд на Джимми, который старательно изображал безразличие. В этот момент Дэнни как будто что-то почувствовал и тоже поднял голову. Его маленькие, пытливые глазки впились в меня словно буравчики. Потом он встал.

– Послушай, – сказал Дэнни, – здесь, наверное, какая-то ошибка. Ты уверен, что ничего не забыл?

И он небрежно повел плечами.

Я молчал.

– Еще не поздно, – добавил Дэнни примирительным тоном. – Я понимаю, суета, спешка… Возможно, ты куда-то положил часть денег, да и забыл. Найди их, и мы больше не будем об этом вспоминать.

Все еще улыбаясь, он шагнул ко мне. Я попятился и вдруг увидел, как Джимми заходит ему за спину. Мне хотелось что-то сказать, возразить, но в горле у меня вдруг пересохло, а язык не желал повиноваться. Казалось, я участвую в какой-то страшной пантомиме. «Сзади!» – хотелось крикнуть мне, но я мог только беспомощно шевелить губами да смотреть, как Джимми достает из кармана короткую кожаную дубинку, наполненную для тяжести мелкой дробью.

– Не бойся, – сказал Дэнни. – Я все улажу…

Я пробормотал что-то неудобовразумительное, и в ту же секунду Джимми ударил Дэнни дубинкой по голове, таким образом заставив его забыть о всех проблемах.

Дальнейшие события разворачивались передо мной, как в замедленной съемке. Глаза Дэнни закатились под лоб, сверкнули влажные белки. Обреченным жестом Дэнни пожал плечами и рухнул ничком на пачки банкнот, которые снова разлетелись по всему полу.

Джимми хлопнул дубинкой по раскрытой ладони и посмотрел на лежащего Дэнни.

– Черт! – сказал он задумчиво. – Черт, черт, черт…

Я встал на колени, чтобы пощупать пульс Дэнни и вытащить из-под его тела, оказавшегося, несмотря на деликатное сложение, довольно тяжелым, несколько денежных пачек. Я боялся, что Джимми мог убить Дэнни, но маленький бухгалтер оказался живучим. Или ему просто повезло. Он, правда, был без сознания, но, когда я тронул его, он пошевелился и прохрипел что-то на незнакомом языке, возможно – на идише. Джимми же решил, что Дэнни приходит в себя, и засуетился, торопливо собирая разбросанные по полу деньги и запихивая к себе в сумку.

– Что это ты задумал? – требовательно спросил я.

– Планы переменились, – коротко ответил он. – Мы заберем все деньги. И исчезнем.

Я посмотрел на него и нахмурился.

– Что-о?

– Теперь у нас нет другого выхода. Мы должны забрать бабло и смыться – куда-нибудь подальше.

– Куда, например?

– Не знаю. Куда угодно. В Белфаст. В Дублин. Денег нам хватит. – Он заметил мой взгляд и тоже нахмурился.

– Или ты не согласен?

И Джимми наградил меня свирепым взглядом.

Мое молчание было достаточно красноречивым ответом.

– Но ты, надеюсь, не собираешься мне мешать?

К этому времени Джимми собрал в сумку все деньги. Короткая кожаная дубинка торчала у него из кармана, и сейчас он снова достал ее.

– Повернись, – скомандовал он.

– Нет, Джимми, не надо! – взмолился я, но он ткнул меня в лицо кончиком дубинки, так что я невольно отвернулся и напрягся в ожидании удара.

– Потом ты сам скажешь мне за это спасибо! – пробормотал Джимми и ударил меня сбоку по голове.

Удар пришелся чуть выше уха, и я упал. Кажется, я отключился еще до того, как коснулся пола. Очнувшись, я увидел, что сжимаю в руках пятифунтовую банкноту – она отлетела под стол, и Джимми ее не заметил. Должно быть, я пробыл без сознания всего минуты полторы – внизу хлопнула дверь склада, и я понял, что это ушел Джимми.

– О Боже! – простонал я и снова закрыл глаза. Голова наливалась болью, но я все равно пытался обдумать положение и решить, что мне делать.

Ничего особенного я, впрочем, сделать не мог. Мне было ясно, что держать ответ перед Гарри придется мне. С трудом поднявшись на ноги, я осторожно ощупал выросшую на голове шишку. Джимми, разумеется, был прав: ударив меня, он оказал мне услугу, но я боялся, что этого может оказаться недостаточно. Мне нужно было теперь же решить, что и как говорить Гарри, чтобы он не догадался, какую роль в происшедшем я сыграл на самом деле и насколько велика моя вина. Но мне ничего не приходило в голову, положение казалось безнадежным. Дэнни по-прежнему валялся без сознания – Джимми ударил его намного сильнее, чем меня. Подтащив бесчувственное тело к столу, я прислонил его к тумбе, а сам позвонил Гарри.

Гарри сам взял трубку. Немного послушав, он потребовал к аппарату Дэнни. Пришлось сказать ему, что Дэнни подойти не может. Последовала долгая пауза, потом Гарри сказал, что сейчас приедет. Его голос звучал холодно и ровно, и это напугало меня больше всего.

Гарри приехал с Тони Ставрокакисом. Не удостоив меня даже взглядом, он склонился над Дэнни и попытался заговорить с ним. Дэнни по-прежнему сидел привалившись к столу и бормотал что-то невразумительное. Теряя терпение, Гарри несколько раз хлестнул бухгалтера по круглым розовым щечкам, но довольно скоро до него дошло, что он только впустую тратит время.

– Где Джимми? – осведомился он, поворачиваясь ко мне.

– Он… ушел. Уехал, – ответил я, потирая лицо и кроя мучительные гримасы, чтобы Гарри видел, какие страдания причиняет мне моя рана.

– А деньги? – уже требовательно спросил Гарри.

– Он забрал, – промолвил я мрачно.

Гарри выпрямился. Задумчиво кивнув, он посмотрел на Тони Грека. Потом Гарри вздохнул, покачал головой и сокрушенно поцокал языком, словно составляя список неприятностей сегодняшнего дня. Цик-цик-цик – каждый звук точно галочка перед очередным пунктом в перечне неудач.

– Вот что, Терри, – произнес он спокойно и даже мягко, словно подчеркивая, что испытывает только разочарование, а не гнев, – придется нам с тобой немного побеседовать. Как ты считаешь?

Пока он звонил в разные места, я сидел за столом, подперев рукой ушибленную голову. Вскоре приехал частный врач, состоявший на содержании у «фирмы»; он и занялся Дэнни. Следом появился Джок Макласки. Он привез какого-то типа, имени которого я не запомнил, хотя и видел несколько раз. Им Гарри велел отправляться в погоню за Джимми. И Джок и тип были вооружены.

– Все ясно, – подвел итог Гарри, когда врач поднял с пола еще не до конца очухавшегося Дэнни и повел к двери. – Давайте-ка убираться отсюда.

Он резко повернулся в мою сторону:

– Ты поедешь с нами.

Меня заставили лечь в багажник «даймлера», и к тому моменту, когда машина наконец затормозила, я едва не задохнулся от страха и выхлопных газов. Мы стояли перед запертым гаражом, притаившимся под пролетом железнодорожного моста. Гарри отпер большой висячий замок, и мы вошли.

Вспыхнул свет. В свете голой лампочки под потолком я увидел большую, почти пустую комнату. На верстаке у боковой стены стояли бутылки, валялись пакеты из-под чипсов и оберточная бумага. У дальней стены я увидел баллон с газом и горелку. В центре этой мрачной, похожей на пещеру комнаты стоял деревянный стул. В гараже он был единственным и выглядел как-то очень одиноко. Вокруг ножек стула был небрежно обмотан тонкий канат.

– Садись, – предложил Гарри.

Я сел, а он подошел к верстаку и выбрал бутылку «Джонни Уокера».

– Хочешь выпить? – предложил он, и я кивнул.

Гарри щедро плеснул виски в треснувшую кружку и протянул мне. Мне пришлось сделать два, может быть три, глотка, прежде чем я осушил ее до дна. Забрав у меня пустую кружку, Гарри кивнул Тони, и тот начал привязывать меня к стулу.

– Ну вот, теперь, пожалуй, можно заняться делом. – Гарри оскалил зубы в улыбке. – Шоу начинается!

– Ну, Терри, теперь твоя очередь, – говорит Гарри, снова разогревая кочергу. – Главное, ты должен верить мне!

И он игриво улыбается, словно все происходящее не более чем детская игра в «слабо».

– Все нужно сделать правильно, ведь ты же не хочешь сжечь себе язык, правда? Он тебе понадобится, чтобы рассказать нам правду. Открывай рот. Шире! Помоги-ка ему, Пузырь!

Тони хватает меня за волосы и тянет, запрокидывая мою голову назад. От этого моя нижняя челюсть сама собой отвисает чуть не до груди. Гарри продолжает греть кочергу, пока она не раскаляется добела. Потом он делает шаг в мою сторону, держа кочергу перед собой.

Паника охватывает меня. Паника и удушье. Я дышу неглубоко и часто, словно собака. Говорить я не могу.

Пожалуйста, Гарри, не надо! Не-ет!!!

– Ну, давай же! Высунь язык!

Я повинуюсь. Во рту у меня сухо, как в Сахаре. Гарри подносит кочергу к моему носу. Кожей лица я ощущаю льющиеся от раскаленного металла жар и свет. Гарри медленно ведет кочергу сверху вниз. С громким шипением она скользит по моему языку. Горячий пар обжигает мне глаза. Я чувствую, как прикасается к языку светящийся металл, но жара не чувствую. Несмотря на это, я уверен, что раскаленная кочерга прожигает мне язык насквозь, превращает плоть в уголь, в золу. На несколько секунд я отключаюсь.

Я прихожу в себя внезапно. Мой рот по-прежнему открыт, но губы онемели и не двигаются. Из пересохшего горла рвутся сухие рыдания. Язык, как ни странно, на месте. Я облизываю губы, и убеждаюсь в этом окончательно. От облегчения кружится голова. Член как-то странно набухает, и в нем рождается сладостное чувство жаркого облегчения. Сначала я не понимаю, в чем дело, но потом до меня доходит, что я обмочился. Сквозь застилающие глаза слезы я гляжу на Гарри, который благосклонно кивает. Моча течет у меня по ногам и лужицей собирается под стулом.

– Ну, ну, – говорит он и треплет меня по плечу. – Вот и все. Теперь все позади.

Но я все плачу и никак не могу остановиться. Гарри бросает кочергу на подставку, выключает горелку и снова поворачивается ко мне. Тони отпускает мои волосы, и Гарри по-отечески приглаживает их пятерней.

– Ну, будет, будет, – говорит он негромко. – Я не сержусь. Теперь ты можешь все мне рассказать.

И я рассказываю. Я рассказываю все. Я пытаюсь рассказать все сразу, но он останавливает меня и заставляет начать с самого начала. Время от времени Гарри задает уточняющие вопросы, и постепенно правда выплывает наружу. Вся правда.

Тони отвязывает меня от стула, и Гарри наливает мне еще виски. На этот раз спиртное обжигает мой начинающий распухать язык, и я, поперхнувшись, выплевываю почти весь скотч на себя.

– Я скажу тебе, что будет дальше, – говорит Гарри, словно прочтя мои мысли. – Ты свободен и можешь идти. Мы с тобой квиты. Только не надо никому ни о чем рассказывать. Теперь-то ты знаешь, что может случиться, если ты станешь болтать языком.

Вот и все. Я никогда больше не видел Гарри, и только годы спустя, когда начался этот процесс, сделавший его знаменитым или, вернее, печально знаменитым, я услышал о нем снова. Когда я уходил из гаража, Гарри отсчитал мне несколько банкнот – что-то около пятидесяти фунтов. Казалось, он сделал это только для того, чтобы напомнить мне, что я – его должник. Домой я вернулся на такси. На следующий день у меня на языке выступило несколько небольших белых пузырьков, которые мешали мне говорить. Впрочем, никакого желания говорить у меня не было.

2

Почетный член

Нация есть общественное предприятие; во всем остальном это, фактически, игровое поле для авантюризма и оппортунизма власти.

Вол Соинка,[4]1964

2 ноября, понедельник

Иду в палату лордов, на церемонию официального представления. Впереди шагает «Черный жезл» – его эбеновая трость увенчана вставшим на дыбы золотым львом. Герольдмейстер с орденом Подвязки торжественно несет патент, которым мне жалован титул лорда Тереби Харктуэлл-Приморского. В сопровождении двух пэров я подхожу к «мешку с шерстью»…[5]

Мне всегда нравились эти допотопные ритуалы, к тому же, откровенно говоря, ничего лучшего со мной еще не случалось. Тедди Тереби будет заседать в верхней палате! Среди светских лордов и духовных владык! На мне, разумеется, все, что необходимо: накидка из меха горностая, бриджи до колен, туфли с серебряными пряжками и шелковые чулки. Пытаюсь двигаться сообразно случаю. Шагаю широко, но не быстро, с достоинством. Правда, очень трудно не шататься.

Церемония официального представления очень торжественная и вместе с тем – смешная. Абсурдный, дурацкий, но на удивление красивый ритуал. Он успокаивает, вселяет уверенность. Мне он очень нравится. Возможно, причиной тому – воспитание в духе Высокой церкви:[6] когда-то давно я воспринимал все, что мне говорилось, с излишней серьезностью. Как бы то ни было, период, когда я учился в Оксфорде, прошел под знаменем англо-католицизма, и, наверное, это заметно до сих пор. Во всяком случае, участие в разного рода церемониях и обрядах неизменно на меня действует. Я начинаю ощущать какие-то сигналы и движения души, которые кажутся мне… правильными, что ли. Ритуалы вообще великая вещь. Как еще можно сообщить окружающим о своих намерениях, не говоря ничего вслух и не привлекая к себе ненужного внимания? А я всегда был скрытен и не любил привлекать внимание.

Так, теперь нужно вручить патент и повестку лорд-канцлеру. Расписаться в Пергаменте верности,[7] принять Присягу, поцеловать Библию. Каждое из этих действий поражает возвышенностью и какой-то необычайной нравственной чистотой. Вместе с тем каждая из этих небольших формальностей представляет собой своего рода побег от грубой и приземленной повседневности.

Я снова чувствую себя новичком. Совсем как много лет назад, в 1924 году, когда я впервые заседал в парламенте в палате общин. Тогда тоже было официальное представление, хотя никакого особого наряда протоколом предусмотрено не было. Помню я и другие традиционные ритуалы – не менее важные, хотя и несколько менее формальные. Например, когда Чипс Ченнон повел меня показывать туалетные комнаты для членов парламента. «Самые важные помещения во всем здании!» – сообщил он с наигранной серьезностью, но, как он ни старался, в его не выражавших ничего, кроме тупой серьезности, глазах не промелькнуло ни малейшей искорки.

Это было сорок лет назад. С тех пор мне, пожалуй, удалось добиться кое-какого успеха. Другое дело, что мой политический и государственный потенциал так и остался не реализованным. Начало было весьма многообещающим, но потом – в тридцатых – случился этот глупый скандал. Я не сообщил об участии в нескольких бизнес-проектах. Ввел в заблуждение палату. В итоге мне пришлось подать в отставку с поста члена кабинета, и больше я назначений в правительство не получал. Вместо этого я превратился в одного из «заднескамеечников»[8] – быть может, не такого заурядного, как большинство, но все же… Признаться по совести, я рад, что теперь это осталось в прошлом. Столько лет потрачено, а что я получил в награду за службу? Какое-то жалкое пожизненное пэрство!.. Да меня просто вышибли, хотя и с повышением! Какой-то остряк даже сказал по этому поводу – дескать, только правильно, что, – учитывая мою репутацию, – я получил пэрство согласно представленному сэром Алеком списку награждаемых по случаю роспуска парламента.[9] Как бы там ни было, теперь я чертов лорд. Можно немного и поважничать.

После церемонии представления встретил в вестибюле Тома Драйберга. Он поздравил меня. В его голосе звучала неподдельная теплота – в этом не может быть никаких сомнений. Лично я всегда симпатизировал старине Тому как соседу по поперечной скамье.[10] Самое бескорыстное братское или, если можно так выразиться, сестринское чувство. Ничего плотского, разумеется. Просто общие интересы, взгляды. Он, конечно, тоже воспитан в духе Высокой церкви. Кроме того, мы оба немного склонны к крайностям. Том, будучи социалистом, порой заходит слишком далеко: иногда мне кажется, что орально-генитальный контакт представляется ему самым удачным проявлением демократии. Одно из его убеждений, о котором он как-то обмолвился, заключается в том, что процесс старения можно существенно замедлить, если глотать сперму молодых здоровых партнеров. Похоже, он говорил совершенно серьезно! Я ответил, что это, вероятно, крайний предел, до которого он способен дойти в деле преобразования собственной природы. Нет, я не имею ничего против подобного способа омоложения, особенно если он содействует процессу сближения с массами, однако, отправляя свой почетный член в поездку по избирательному округу, предпочитаю сохранять достойную позу и осанку. В медицине это называется, кажется, взаимной мастурбацией. Я, впрочем, терпеть не могу эти современные термины. В них слишком много бесстыдной откровенности, тогда как я предпочитаю слегка завуалированные определения, от которых исходит восхитительный аромат греха. В частности, для того, что нравится мне больше всего, существует превосходное старинное выражение – «фехтование».

Разумеется, я всегда был довольно сдержан, чего нельзя сказать о Драйберге. Даже не представляю, как все эти годы ему удавалось выходить сухим из воды! Я был крайне осторожен, быть может даже чрезмерно, но, в конце концов, в этом-то и заключается добрая половина удовольствия, которое получаешь от «фехтования». Да, я действовал весьма осмотрительно и ни разу не попался со спущенными штанами (в обоих смыслах).

– Как ты собираешься отмечать свое пэрство? – спросил Том.

Я пожал плечами. Я и в самом деле почти об этом не думал. Мне казалось, что официальной церемонии будет более чем достаточно. Ну а если говорить совсем откровенно, то в настоящий момент я нахожусь в несколько стесненных обстоятельствах и не могу устраивать многолюдных приемов. Быть может, чуть попозже я и отправлюсь в «Уайтс», чтобы пропустить стаканчик, но…

Том вдруг уставился на меня с видом заговорщика.

– Ты должен сходить на одну вечеринку, – сказал он. – Завтра вечером. Думаю, тебе будет интересно.

Он написал на карточке адрес и, сунув ее мне в ладонь, многозначительно улыбнулся.

– Приходи часам к десяти, – добавил он.

После этого я вернулся к себе на Итон-сквер, по дороге забрав почту. Несколько поздравительных телеграмм, в том числе от ассоциации избирателей. К счастью, мне больше не придется иметь дело с этим ужасным народом! Кроме телеграмм в почте оказалось два письма довольно зловещего вида. Одно из них было от Рут. Другое пришло из Национального загородного банка.

Уважаемый сэр!

Вынужден напомнить Вам, что расходы по Вашему счету продолжают расти, вследствие чего в нынешнем году превышение кредита по операциям превысило аналогичную цифру за прошлый год почти на 1000 фунтов.

Не сомневаюсь, что Вы обеспокоены этим не меньше, чем Ваш покорный слуга.

Как Вы, безусловно, понимаете, дело не только в возможном ограничении кредита ввиду отсутствия какого-либо обеспечения либо гарантий его возврата. Кредит по Вашему счету обходится Вам в сумму, равную примерно 150 фунтам в год, что соответствует банковской процентной ставке. Не могли бы Вы несколько пересмотреть Ваш бюджет и сократить расходы, чтобы изменить сложившуюся ситуацию? Надеюсь, что в самое ближайшее время это досадное недоразумение будет улажено к обоюдному удовлетворению. В противном случае буду вынужден обратиться за указаниями к руководству банка.

Искренне Ваш Джордж Баджен, управляющий

Тедди,

– гласило второе (или первое) письмо. –

Мне надоело, что ты по-прежнему боишься повернуться лицом к нашей проблеме. Я бы предпочла поговорить с тобой лично, но боюсь, что ни ты, ни я не сумеем удержаться в рамках приличий, поэтому мне приходится писать тебе это письмо.

Мне очень жаль, что наш брак оказался настолько неудачным. Как мне кажется, я играла свою роль достаточно неплохо, однако ты своими выходками и экстравагантным образом жизни постоянно ставишь меня в безвыходное положение.

Я и только я должна была идти на компромиссы ради сохранения твоей драгоценной респектабельности, точнее – ее видимости, но теперь это положение меня больше не устраивает.

Окончательный разрыв пошел бы нам обоим только на пользу, однако я вполне отдаю себе отчет, что развод может крайне отрицательно отразиться на твоей профессиональной карьере и общественном положении. Поэтому и только поэтому я согласна продолжать нашу пошлую пьеску, но лишь на вполне конкретных условиях.

Впредь ты должен будешь ежемесячно переводить платежным поручением 250 фунтов на мой счет в Национальном банке Чейз. Эти деньги нужны мне для того, чтобы быть финансово независимой от тебя. Мне надоело разбираться с твоими кредиторами, которые становятся все раздражительнее, надоело гадать, не будет ли опротестован подписанный мной чек.

Со своей стороны я обязуюсь появляться с тобой в Харктуэлле, скажем, в первое воскресенье каждого месяца, чтобы мы могли вместе появиться в церкви. Я готова также бывать с тобой на социальных мероприятиях в Лондоне и других местах, чтобы сохранить видимость счастливого брака в нашей новой роли лорда и леди Тереби.

Все остальное время мы с тобой будем абсолютно свободны друг от друга. Никто не станет мешать тебе вести распущенную и сластолюбивую жизнь, а я освобожусь наконец от напрасного ожидания, что ты исполнишь в отношении меня свой супружеский долг.

Рут

Что ж, умолкли фанфары, пора, пожалуй, возвращаться к уродливой реальности. Внезапно я почувствовал ужасную усталость – из меня как будто вышел весь воздух. Наливаю себе хорошую порцию джина и принимаюсь за невеселые подсчеты. В активе у меня не густо. С зарплатой члена Парламента приходится распрощаться. Скудные ручейки наличности, которую приносили мне статьи и обзоры в газетах, тоже начинают иссякать (поскольку я больше не буйный «заднескамеечник», мое мнение никого не интересует). Есть, правда, «присутственные», которые получает за посещение заседаний каждый член палаты лордов, однако они не так уж велики (поэтому чем меньше времени я стану проводить в клубе «Дарби и Джоан», тем лучше). Работа на Би-би-си оплачивается довольно скудно, к тому же каждого чека приходится ждать целую вечность. Пожалуй, это все. Теперь рассмотрим пассив. Первым пунктом здесь идут расходы на «распущенную и сластолюбивую жизнь», как выразилась Рут. Пожалуй, здесь удастся кое-что сэкономить, хотя и не хочется. Кроме того, эта стерва требует двести пятьдесят фунтов в месяц! Где взять такие деньги – я понятия не имею. Она, по-видимому, тоже, но ее это как раз меньше всего заботит. Свинья неблагодарная! Я-то у нее ничего никогда не просил. Впрочем, если разобраться, то именно это и может оказаться первоисточником всех наших проблем. Если бы я… А-а, ладно. Что там еще? Так, ремонт харктуэллского поместья. Сухая гниль, жучок-древоточец и прочие неприятности. Предварительная стоимость ремонта – около двух тысяч фунтов. Черт! Встаю и наливаю себе еще джина.

Мысль о том, что приходится думать, как свести концы с концами, в тот самый день, когда я официально сделался обладателем титула лорда, действует угнетающе. Может быть, попробовать написать книгу? Взять аванс под причитающееся авторское вознаграждение и расплатиться с самыми неотложными долгами? Вот только о чем писать? Я еще слишком молод, чтобы предаваться письменным воспоминаниям, хотя о таких, как я, обычно говорят – «ровесник века». Самым очевидным выходом из положения было бы, конечно, продать дом. Продать «Харктуэлл-лодж» – приют первого (и последнего – будем смотреть правде в глаза) лорда Тереби. Нет, это не годится! К тому же я слишком люблю свое поместье, хотя его фундамент, заложенный еще во времена Тюдоров, буквально разваливается на части.

Я долго ломал голову, размышляя над этими проблемами, но так ничего и не придумал. С тем и отправился в кровать. «Можжевеловая меланхолия» – вот как я называю подобное состояние.

3 ноября, вторник

Джонсон в Белом доме. Сокрушительная победа. Похоже, эта тварь Голдуотер пришелся янки не по нутру, и я должен сказать, что разделяю их мнение.

Вечер, и я отправляюсь на «вечеринку», о которой упоминал вчера Томми Д. Бумажку с адресом, которую он всучил мне с этой своей сальной улыбочкой, я обнаружил в кармане. На бумажке только адрес (в Сохо) и имя – Гарри Старкс. Это имя абсолютно ничего мне не говорит. Впрочем, в нем есть что-то еврейское. Ничего удивительного – у Тома всегда хватало странных знакомых.

Я на месте только около половины одиннадцатого. Светловолосый юноша (вероятно, слуга или помощник) ведет меня в просторную гостиную, заставленную самой разнокалиберной мебелью. К дымоходу пристроен кошмарный каменный камин, в смежную стену вмонтирован модерновый бар с зеркалами и стеклами, однако, если не считать этого, комната не слишком изуродована. Среди мебели попадаются вполне достойные образцы, которые, как не трудно догадаться, достались новому владельцу вместе с домом. Все остальное – самый настоящий хлам. Кубки, медали, плакаты и афиши со скачек и боксерских состязаний, восточные и африканские сувениры, безвкусные фарфоровые статуэтки и множество фотографий в позолоченных рамках. На снимках один и тот же крепко сбитый субъект с напомаженными и зачесанными назад волосами позирует с самыми разными людьми, которых теперь, кажется, принято называть «деятелями шоу-бизнеса». «Деятели» профессионально улыбаются в объектив, но мужчина рядом, который, как я догадался, и является хозяином дома, держится не менее уверенно. Его взгляд кажется прямым, вызывающим и в то же время слегка настороженным, словно он испытывает легкий иррациональный страх перед волшебством фотографии – или же боится быть кем-то узнанным. Среди мишурного блеска обстановки человек на снимках выглядит немного потерянным и одиноким, словно он жаждал, искал чего-то большего, но так и не смог найти.

Светловолосый юноша принес мне бокал джина с тоником. Отпив глоток, я огляделся по сторонам. Ну и сборище! Первыми мне бросились в глаза несколько мужчин с жесткими, слегка деформированными лицами, похожие на бывших боксеров или вышибал. Несколько крикливо и вульгарно одетых типов, какой-то человек, которого я, кажется, видел по телевизору, пара-тройка каких-то мрачных субъектов и очень много молодых людей, почти мальчиков. Где-то в углу мелькнул и белый воротничок священника.

Потом я увидел нашего хозяина, который как раз разговаривал с Томом Драйбергом. В жизни он выглядел еще внушительнее, чем на фотографиях. Его костюм с Сэвил-Роу (темно-синий в узкую белую полоску, как у меня) придавал ему вид свирепого благородства.

Том перехватил мой взгляд и поманил меня рукой.

– Гарри, – сказал он, обращаясь к мужчине, – позволь представить тебя лорду Тереби.

Сросшиеся на переносице брови Гарри приподнялись, как одна. Я видел, что он потрясен до глубины души. Очевидно, принял меня за чистокровного аристократа, а не за пожизненного пэра, которого «выгнали с повышением», как я это называю. Нет, определенно существует какая-то общность между выходцами из низших слоев общества и подонками высших. Я думаю, главной объединяющей силой выступает здесь ненависть и неприятие средних классов.

Он протянул руку, унизанную массивными перстнями, с большими золотыми часами на запястье.

– Для меня это большая честь, ваша светлость.

Я улыбнулся. Впервые после официальной церемонии ко мне обращались соответственно моему титулу.

– Зовите меня просто Тедди, – сказал я, пожимая его крепкую руку.

– А меня – Гарри. – Он тоже улыбнулся, и я понял, что мы поладим.

– Гарри ведет большую благотворительную работу в Ист-Энде, – подсказал Том.

– В самом деле?

Гарри пожал плечами:

– Спортивные клубы для мальчиков и всякое такое. Ничего особенного.

Вероятно, для него это своего рода принцип наподобие noblesse oblige[11] – с дополнительным бонусом в виде droite de seigneur.[12]

Пока мы разговаривали, двое юношей устанавливали в конце комнаты кинопроектор и экран. Один из боксеров, приняв на себя роль мажордома, командовал молодыми людьми и помогал гостям рассаживаться, то и дело поглядывая на Гарри, который, казалось, руководил всем, хотя за это время наша беседа не прервалась ни на минуту.

– Прошу вас, Тедди, – сказал Гарри и, подмигнув, вежливо взял меня под локоть и повел к ближайшему стулу. – Садитесь. Сейчас начнется культурная программа.

Гости расселись, и свет в гостиной погас. Фильм состоял из серии коротких эпизодов, не связанных друг с другом сценок почти невинного разврата. В них мне чудилось что-то старомодное, классическое, чуть не античное. Все происходившее на экране напоминало скорее салонный фарс, чем ту современную порнографию, которую выдают у нас за искусство. Фильм был сделан так, что эротичной казалась не только нагота, но и одежда. Костюм был так же важен, как и его отсутствие. Хозяин и лакей были запечатлены в обстановке золотого века эдвардианского романтизма, включая французские окна и шезлонги. В возне отпущенных в увольнительную матросов игры было больше, чем брутальности. Даже сцены с участием «кожаных мальчиков» – несмотря на кнуты, цепи и умеренный садизм – казались наивно-милыми, выполненными почти что в стиле детского nostalgie de la boue.[13]

Зрители реагировали на происходящее на экране восхищенными вздохами и произнесенными вполголоса одобрительными комментариями, однако вскоре к этим звукам прибавились и другие, из коих следовало, что демонстрация фильма являлась своего рода прелюдией к главному блюду. Пользуясь темнотой, зрители начали потихоньку перещупываться. Потом пленка с шелестом закончилась и двое молодых людей начали не торопясь раздевать друг друга на фоне экрана, который представлял собой теперь яркий белый прямоугольник. Луч кинопроектора падал на их ладные, тугие тела, подчеркивая форму и движение игрой света и теней. Белая плоть резко выделялась на фоне угольно-черной тени. В конце один из юношей опустился на колени, чтобы взять в рот член другого.

Гарри щедрой рукой распределял юношей среди гостей. Каждый из молодых людей либо обслуживал кого-то, либо сам становился объектом страсти. Один из гостей-бизнесменов уже стоял на коленях перед мажордомом с переломанным носом. Часть приглашенных, правда, предпочла оставаться просто зрителями, однако, наблюдая за происходящим, они почти непроизвольно трогали себя за разные места, так что даже тот, кто просто смотрит и ждет, тоже является участником.

Ко мне наш хозяин подвел очень милого юношу, и мы уединились в одной из спален. Там юноша, с красивого лица которого не сходила лениво-самодовольная ухмылка, прислонился спиной к стене, и мы приступили к нашему фехтовальному поединку. Для начала я прямо через брюки схватил его за мошонку и несколько раз сжал.

– Достань, – негромко велел я, расстегивая собственную ширинку.

Потом я плюнул на ладонь и принялся яростно тереть наши члены друг об друга. Юноша несколько раз застонал, впрочем довольно вяло.

– Грязный, распутный мальчишка! – хрипло пробормотал я, когда дело уже близилось к концу. – Грязный, мерзкий развратник!

С моих губ сорвался сдавленный крик облегчения и восторга, в глазах на мгновение потемнело. Горячее семя выплеснулось из моего кулака и закапало мне брюки. Юноша равнодушно фыркнул и ушел, несомненно, для того, чтобы продолжать исполнять свои обязанности. Я же достал из верхнего кармана носовой платок и как следует почистился. На меня снизошло спокойствие, к тому же после испытанного напряжения я испытывал нешуточную усталость. Все-таки в мои годы подобные вещи даются нелегко. Между тем из всех уголков просторной квартиры продолжали нестись звуки, свидетельствующие об удовлетворении самых разнообразных сексуальных потребностей. В другое время это, возможно, меня бы заинтересовало, но сейчас я чувствовал себя выжатым как лимон и остро нуждался в чем-то для подкрепления сил. Джин с тоником – вот что мне нужно, подумал я и стал искать выход. Бродя в полутьме по спальне, я едва не споткнулся о Тома Драйберга, уважаемого члена парламента от Баркинга, который, стоя на коленях, энергично отсасывал у какого-то юного атлета.

11 ноября, среда

Сегодня, спустя неделю после нашего знакомства, мне позвонил Гарри и предложил встретиться. Пригласил его в «Уайтс». Я знал, что он будет в восторге, и не только потому, что это – старейший и самый престижный клуб Лондона. Здесь еще сохраняется дух истинно аристократической вседозволенности, качество, которое почти исчезло в других клубах и которое, как я инстинктивно понял, придется Гарри по душе. Его буквально тянуло к подобным вещам – совсем как меня тянуло к стилю жизни, который вели он и ему подобные. Для меня это было бы желанной переменой, особенно после занудных встреч с занудными бизнесменами и избирательных вечеров консерваторов, на которых мне приходилось бывать в последнее время, пожалуй, слишком часто. А в Харктуэллском консервативном клубе и в самом деле можно помереть со скуки. Другое дело – Гарри. Я подозревал, что, несмотря на свое еврейское имя, Гарри Старкс – личность не совсем, скажем так, кошерная. Он был человеком опасным, но именно в этом и заключалась значительная часть его обаяния.

Показывая Гарри клуб, я заметил, как он украдкой любуется собой в высоком зеркале на лестничной площадке. Увидев свое отражение в стекле, обрамленном изысканной рамой в стиле барокко, он даже позволил себе слегка улыбнуться. Обрамленная колоннами дверь привела нас в игровую залу, и Гарри сразу шагнул к бильярдному столу. Казалось, увидев хорошо знакомый предмет, он сразу успокоился и перестал нервничать.

– «Уайтс» – один из немногих лондонских клубов, где еще сохранились бильярдные столы, – пояснил я.

Гарри задумчиво погладил кончиками пальцев зеленое сукно.

– Когда-то у меня тоже был бильярдный зал, – сказал он. – Вернее, я был одним из совладельцев. Парень, который заправлял там всеми делами, предложил мне войти в долю. У него возникли кое-какие проблемы, а я помог их решить.

Тут Гарри посмотрел на меня и многозначительно улыбнулся.

– Может быть, хочешь сыграть? – спросил я.

– Нет, Тедди, спасибо, – ответил он, похлопав ладонью по полированному бортику. – Солидная это вещь – бильярдный стол. Солидная, крепкая, красивая. Вот только сукно рвется слишком легко.

На мой недоуменный взгляд Гарри ответил взглядом пустым и безразличным. Как видно, этот прием у него хорошо отработан. Такой взгляд и подчиняет тебя, и притягивает.

– Тогда давай выпьем чего-нибудь, – беспечно предложил я, и мы вместе отправились в бар. Там Гарри откинулся на спинку кожаного кресла и, потягивая виски с содовой, небрежным взглядом окинул обстановку.

– Неплохое местечко, – заметил он. – Я бы и сам не прочь сюда вступить.

Я улыбнулся, надеясь, что Гарри шутит. Чтобы вступить в клуб «Уайтс», нужно было два года состоять в списке кандидатов. Кроме того, далеко не аристократическое происхождение Гарри вряд ли могло служить решающим фактором в его пользу. При мысли о том, что он может обратиться к руководству клуба с заявлением о приеме, я испытал смутный ужас.

Потом Гарри нахмурился и его лоб – как раз в том месте, где сходились брови, – пересекла глубокая морщина. Сделав еще глоток виски, он резко выдохнул воздух.

– Итак, Тедди… – проговорил он.

Я хорошо видел, что он дорожит возможностью обращаться ко мне с подобной фамильярностью ничуть не меньше, чем самыми строгими формальностями и протоколом. Это его качество делало Гарри практически неотразимым.

– Я хотел бы поговорить о делах, если не возражаешь.

– О делах? – переспросил я небрежно, но с некоторой долей сдержанности.

– Да, о делах. Я хотел бы сделать тебе одно предложение. Что ты скажешь, если я предложу тебе высокий руководящий пост в новой компании, которую я намерен создать?

– Я бы с удовольствием, Гарри, но как раз сейчас я немного занят.

– Но я вовсе не имел в виду практическое руководство, Тедди. Я понимаю, что у тебя вряд ли найдется время, чтобы заниматься повседневной рутиной. Я имел в виду просто… ну, ты понимаешь.

И он слегка пожал плечами.

– Тебе бы хотелось, чтобы я время от времени участвовал в заседаниях совета директоров, – подсказал я. – И присутствовал на ежегодных собраниях пайщиков, не так ли? Ты собирался предложить мне что-то в этом роде, да?

– Да, – ответил Гарри и улыбнулся. – Что-то в этом роде.

13 ноября, среда

Поездка в Бристоль на запись популярной программы «Есть вопросы?». Со мной на панели – Дингл Фут, Тони Кросленд и Вайолет Бонэм-Картер. Перед записью – превосходный обед. Один из вопросов был таким: «Каковы, по-вашему, были бы последствия, если бы современное общество стало „обществом вседозволенности“[14] в полном смысле слова?» Я ответил, что двадцатые годы были в полном смысле слова похожи на самую настоящую оргию, но это сошло нам с рук, потому что мы ни у кого не спрашивали дозволения. Мой ответ вызвал смех и аплодисменты.

17 ноября, вторник

Официально назначен директором «Эмпайр рефрижерейшн лимитед». Назначение подтверждалось чеком на две тысячи фунтов, доставленным мне на квартиру одним из «мальчиков» Гарри. Кстати, он доставил мне не только чек, но и кое-что еще.

Итак, я выбрался из финансовой ямы, во всяком случае – пока. В ближайшее время ни Рут, ни банк не станут больше меня беспокоить. Кажется, в моей жизни наметился поворот к лучшему. Стремление Гарри к солидности и даже некоторой помпе имеет свои полезные стороны, которые я мог бы использовать. Во всяком случае, имя лорда Тереби будет неплохо смотреться на бумагах его компании. Уважение Гарри может завоевать и силой, но только такие друзья, как я, способны придать респектабельность его начинаниям.

21 ноября, суббота

Вероятно, в качестве ответной услуги Гарри зовет меня к себе в клуб. «Это, конечно, не „Уайтс“, Тедди», – сказал он при этом, и был прав. «Звездная пыль» расположена в не слишком престижном районе Сохо, к югу от Шафтсбери-авеню, практически на границе с Чайнатауном. Впрочем, клуб довольно приятный, хотя и немного вульгарный. Если ему и недоставало богемного духа, свойственного большинству расположенных в Сохо забегаловок, этот недостаток с лихвой искупала аура самой настоящей опасности, исходившая от некоторых посетителей клуба.

Когда я приехал в «Звездную пыль», меня уже ждал (кто бы сомневался?) фотограф, готовый запечатлеть мой визит для истории. Наконец и я попал в коллекцию «деятелей» – пухлолицый старикан в «бабочке», который дружелюбно улыбается в объектив рядом с суровым Гарри и каким-то цветным юношей-боксером.

23 ноября, понедельник

Сегодня стал членом управляющего совета «Виктори электрикл гудс». Мне ужасно понравился паренек, которого прислал ко мне Гарри. Его зовут Крейг. Очень симпатичный, но немного грубоватый и резкий – я таких просто обожаю! Сразу видно: бедовый парень – пробы ставить негде, но в то же время есть в нем какая-то застенчивость и ранимость. Этакая духовная чувствительность, способная реагировать на тончайшие обертоны в отношениях. После долгого и весьма приятного «фехтования» мы немного поболтали. Оказывается, у Крейга нет постоянного жилья! Предложил ему переехать ко мне. Я мог бы даже немного платить ему, если бы он взялся прибираться в квартире и выполнять кое-какие мелкие поручения. Похоже, моя идея пришлась парню по душе, но он сказал, что сначала должен попросить разрешения у Гарри.

27 ноября, пятница.

Ездил с Гарри в Хэкни на собачьи бега. Довольно интересно и поучительно. Должен признаться, что окунаться в гущу народной жизни нравится мне ничуть не меньше, чем мистеру Старксу – вращаться в высшем обществе. Восхитительно и прекрасно находиться среди грубых мужчин и крутых, непослушных, буйных мальчишек!

Гарри предложил выплачивать мне ежемесячную зарплату. «Как консультанту по вопросам бизнеса» – так он это сформулировал. Время от времени от меня, разумеется, будут требоваться кое-какие услуги. Официальное представление или просто присутствие на совещании или обеде с деловыми партнерами. Ответил согласием. Гарри также разрешил Крейгу перебраться ко мне.

Вот уж поистине удачный вечер! Кроме всего прочего, я выиграл на тотализаторе 30 фунтов.

30 ноября, понедельник

Трест «Олбани» пытается убедить меня выступить в палате в поддержку изменения законов, касающихся гомосексуалистов. Ответил, что в принципе я не против. Мне, однако, следует быть предельно осторожным, ввязываясь в дело, которое может заставить некоторых моих коллег прийти к неблагоприятным для меня умозаключениям.

В моем поместье в Харктуэлле начались ремонтные работы.

3 декабря, четверг

Крейг переехал ко мне. Бедняжка, у него почти ничего нет! Только два облезлых чемодана, которые стоят теперь в предназначенной для него свободной комнате. Увидев, что он с интересом разглядывает мои книжные полки, заговорил с ним о некоторых редких изданиях и испытал острое чувство неловкости, когда мальчик признался, что не умеет читать. Обещал помочь ему овладеть грамотой. Насколько я заметил, помимо книг Крейга интересует, как развить в себе хороший вкус и манеры. Во всяком случае, он пытается понять и запомнить любые мелочи, которые относятся к культуре и этикету. Проявляет любопытство по отношению к антиквариату и objets d'art,[15] которые находятся в моей городской квартире. Похоже, в старинных вещах он кое-что смыслит, хотя его познания ни при каких условиях нельзя назвать глубокими или хотя бы систематическими.

7 декабря, понедельник

Обедал с Гарри в парламенте. Он, разумеется, был в восторге от нашей помпезно-официальной обстановки. Часть его очарования как раз и заключается в том, что в нем нет абсолютно ничего буржуазного. Напротив, он излучает грубую и властную силу, как типичный феодал. О районе, где он живет, о всем своем окружении Гарри отзывается как о своей «усадьбе». Интересно, играл ли он в детстве в предводителя пиратов, ползая по руинам разбомбленных домов? Я – играл, хотя должен сказать откровенно, что рос я в более здоровой обстановке.

Мир привилегий его восхищает. Наверное, это вполне патриотическое желание быть частью какого-то большого дела. Он хочет участвовать. Собственно говоря, Гарри уже спрашивал меня, как попасть в списки на получение титула или звания. «Пэрство мне ни к чему, – доверительно сообщил он. – А вот от звания рыцаря я бы не отказался. Это как раз по мне!» Думаю, что в рыцарстве его больше всего привлекает военный аспект, сама идея военной аристократии. Насколько мне известно, Гарри восхищают люди действия, принадлежащие к высшему сословию: например, сэр Лоуренс Аравийский или сэр Гордон Хартумский. Об этих героях Империи и отважных исследователях он, несомненно, прочел в своих детских книжках с картинками и всю жизнь пытался по-своему подражать им, что для него означало поиски респектабельного и по-джентльменски корректного способа добывать деньги при помощи угроз. Что ж, чем не вариант для того, кто хочет перепрыгнуть через средний класс по пути из грязи в князи?..

9 декабря, среда

Сегодня разговаривал по телефону с Рут. Сумел обойтись без скандала. Рут очень довольна моими новыми обстоятельствами, благодаря которым она получит подобающее финансовое обеспечение. Еще бы она была недовольна!

Ремонт в Харктуэлле идет полным ходом. «Я сейчас живу на самой настоящей строительной площадке!» – пожаловалась Рут, а я представил себе мускулистые, мокрые от пота тела рабочих. Из-за ремонта мы решили не встречать Рождество в «Харктуэлл-лодж». Рут отправится к каким-то своим подругам, так что я смогу побыть с Крейгом. Мы договорились, впрочем, что в будущем году, когда ремонт будет закончен, я как-нибудь приеду в поместье на уик-энд. Я также решил (для себя) изыскать способ услать Рут куда-нибудь подальше, чтобы она не помешала мне устроить в отремонтированном доме свою «вечеринку».

12 декабря, суббота

Водил Крейга в «Олд-Вик»[16] смотреть Оливье в «Отелло». Старина Ларри производит жуткое впечатление – он похож на перекопченный окорок и к тому же говорит по-английски с нелепым вест-индским акцентом. Крейг, впрочем, был в восторге. Он решил, что Л.О. дьявольски талантлив. «Ларри мог бы представлять в „Черно-белых менестрелях“[17]» – вот что сказал Крейг по этому поводу.

15 декабря, вторник

Обедал с Гарри в «Квалинос». Впервые серьезно разговаривали о бизнесе. Гарри считает, что пока все идет неплохо, но существует вполне реальная возможность расширить дело еще больше. Честно говоря, меня несколько беспокоит некоторая рискованность его деловых начинаний. Иными словами, я боюсь оказаться вовлеченным в какой-нибудь скандал. Но Гарри просто помешался на респектабельности, а, по его мнению, один из способов достичь этого – вести дело с размахом. Впрочем, подобный подход сулит определенные выгоды нам обоим.

Мы вместе проанализировали факты. Небольшие, но многочисленные предприятия Гарри приносят стабильный доход. Ему удалось накопить весьма солидный капитал, который, однако, приходится постоянно перебрасывать со счета на счет, чтобы ненароком не привлечь к нему внимание Управления налоговых сборов или других заинтересованных сторон. «Что ж, – сказал я, – пожалуй, лучшего момента для расширения бизнеса нам действительно не найти. Но нужен новый крупный проект, желательно – зарубежный, в который можно было бы вложить этот капитал».

Гарри с головой захвачен перспективой создания собственной бизнес-империи. Его всегда привлекали рискованные авантюры; кроме того, я полагаю, для него это – неплохой способ оставить след на земле. Увы, его познания в экономике иначе как зачаточными не назовешь. Вместе с тем примитивная коммерция типа «купи–продай» ему тоже скучна. Гарри нравится покорять, захватывать, даже отнимать. Урвать для себя кусок пожирнее – вот предел его мечтаний, по крайней мере – на данном этапе.

– Быть может, я даже получу Королевскую премию в области промышленности, Тедди, – проговорил он самым прозаичным тоном.

19 декабря, суббота

Очень беспокоюсь о Крейге. Вчера вечером он куда-то ушел, и с тех пор я его не видел. Вернулся он только сегодня вечером, пьяный как сапожник. Мы крупно поссорились. В последнее время Крейг ленится и небрежно исполняет свои обязанности. Когда я дипломатично намекнул на некоторые его промахи, он буквально встал на дыбы. «Я тебе не слуга, на хер!» – прорычал он, обдав меня запахом пивного перегара, после чего рухнул на кровать.

Я хорошо понимаю, что различие в его и моем общественном положении способно вызвать у мальчика чувство беспокойства, неуверенность и даже гнев. И все же я продолжал надеяться, что в конце концов мы сумеем поладить и что призрак классовой борьбы не сможет омрачить наши отношения.

21 декабря, понедельник

Сегодня вечером палата общин проголосовала за закон об отмене смертной казни за убийство. Учитывая, что преимущество сторонников нового закона было подавляющим (триста пятьдесят пять депутатов «за» и всего сто семьдесят – «против»), я не думаю, что палата лордов попытается опротестовать это решение. К тому же в нынешнем году это последний важный законопроект, который парламент должен обсудить до начала рождественских каникул.

25 декабря, пятница

Вот и наступило Рождество! С утра Крейг ездил в Бетнэл-Грин, чтобы навестить мать, но вечером вернулся, и мы прекрасно провели время вдвоем. В частности, мы обсудили вопрос, что нам нужно делать, чтобы меньше ссориться. Крейг был очень мил; он извинялся за плохое поведение и т.д.

1965

8 января, пятница

Ездил с Гарри в казино-клуб «Колония», что на Беркли-сквер. Это – одно из множества игорных заведений, открывшихся после принятия нового закона об азартных играх. В «Колонии» оказалось полным-полно американцев, одетых вычурно и безвкусно. Кажется, среди посетителей находился известный киноактер Джордж Рафт, но я не знаю его в лицо. Гарри представил меня очаровательному ньюйоркцу, которого звали Дино Челлини. «Для меня-а ба-альшая честь па-азнакомиться с ва-ами, лойд Те-есби!» – проговорил он с карикатурным бруклинским акцентом. Совершенно раньоновский[18] тип! Потом он и Гарри быстро отошли в сторону, но прежде Г. вручил мне целую пригоршню фишек для игры.

В последний раз я играл в рулетку еще в двадцатых, в Монте-Карло, но сейчас я почувствовал себя так, словно и не было этих лет. Тогда я рисковал, безоглядно и беспечно. Типичный недостаток молодости, спешащей промотать свое наследство в угоду честолюбию и амбициям. Faites vos jeux.[19] Поймал было талию, но к концу вечера спустил все, что выиграл.

15 января, пятница

В курительной комнате витает сдержанное напряжение. Говорят, сэр Уинстон при смерти. Удар или что-то в этом духе. Ничего удивительного – в конце концов, старому борову в прошлом месяце стукнуло девяносто.

16 января, суббота

Крейг снова куда-то ушел и пропал. Квартиру оставил в жутком беспорядке. А ведь мы собирались провести выходные вместе! Пожалуй, это уже чересчур! Все же я сильно расстроился. Когда мне надоело ждать, я снова отправился в казино «Колония». Узнал, что могу открыть счет, – достаточно было только упомянуть имя Гарри. Проиграл 500. Несмотря на это, моя хандра куда-то улетучилась.

17 января, воскресенье

По-прежнему никаких известий о К. Пришлось самому взяться за уборку. Под кроватью в гостевой спальне обнаружил сумку с моим столовым серебром! Оказывается, его интерес к старинным вещам носит куда более профессиональный характер, чем я думал. Сбылись мои худшие опасения: под одной крышей со мной живет настоящий жулик и вор!

19 января, вторник

Крейг вернулся. Ввалился очень поздно, и опять пьяный. Обвинил его в краже серебра. Сначала он возмущался, потом расплакался – сказал, что у него была трудная жизнь, никаких возможностей и т.д. и т.п. В итоге мне пришлось его утешать. Все же сказал ему, что он должен, наконец, взяться за ум и начать вести себя как положено.

21 января, четверг

Ужасный день! Началось с того, что ко мне явилась полиция. Точнее, не полиция, а полицейский – бандитского вида коротышка с бегающими, крошечными, как бусинки, глазами, который назвался детектив-сержантом Муни. Он хотел поговорить с Крейгом, но его не было, поэтому полицейский принялся задавать мне разные нелепые вопросы насчет наших «взаимоотношений» и проч., а также делать всякие скабрезные намеки. Когда я спросил, знает ли он, кто я такой, этот наглец только кивнул и, гнусно улыбнувшись, ответил: «Разумеется, мне все о вас известно». Наша беседа закончилась вполне тривиально: коротышка потребовал денег. Целых двести фунтов! Я предложил выписать чек, но он только рассмеялся мне в лицо. Придется срочно встретиться с Гарри. Сейчас у меня просто нет такой суммы наличными. Кроме того, с Крейгом, по-видимому, придется расстаться, поскольку так продолжаться не может. Ему придется съехать.

22 января, пятница

Ездил к Гарри в его мэйферскую квартиру. Рассказал о вчерашнем неприятном инциденте. Похоже, Г. хорошо знает детектив-сержанта Муни. «Да, этот тип не прочь подзаработать на сфабрикованных уликах, – заметил он. – Но не беспокойся, я все улажу». Не скрою, от этих слов я испытал огромное облегчение, но когда я сказал: «Спасибо, Гарри, теперь я твой должник», – он жутковато улыбнулся и произнес оч. тихо: «Я знаю, Тедди, знаю…»

24 января, воскресенье

Выяснил отношения с Крейгом. Я потребовал, чтобы он съехал. Последовала бурная сцена. Сначала Крейг просто ругался, потом начал меня оскорблять. Внезапно он замолчал и начал быстро собирать вещи. Уходя, пробормотал: «Ты еще об этом пожалеешь». Вместе с ним исчезли каретные часы эпохи королевы Анны и несколько серебряных подсвечников. C'est la guerre.[20]

Все же я чувствовал себя оч. подавленным. Сел с бутылкой джина и стал слушать радио. В программе «Внутреннее вещание» передали, что старик Уинстон все-таки дал дуба. Странное, гнетущее ощущение вызвала во мне эта новость. Нет, я не столько сожалел о нем, сколько оплакивал свою собственную неудавшуюся карьеру. Ведь я был одним из немногих, кто оставался с ним все годы, когда он был не в фаворе, однако, когда на свет Божий выплыло то дельце с незадекларированными доходами, У. просто взял и выставил меня вон. Наверное, мне не следует судить его слишком строго, и все же ощущение того, что меня предали, оставалось со мной очень и очень долго.

В конце концов мне надоело сидеть дома одному и ворошить прошлое. Поехал в «Колонию», чтобы попытать счастья за столом. Все эти раздумья неизменно вышибают меня из колеи. В результате к тому времени, когда я добрался до казино, я был совершенно fou.[21] Нужно быть осторожнее. Даже не помню, сколько я проиграл.

30 января, суббота

Сегодня – прощание со стариной Уинстоном. Большой государственный пикник в соборе Св. Павла. Честно говоря, мне совсем не хотелось в этом участвовать, но Гарри настоял, чтобы я заехал к нему пропустить стаканчик. Оказывается, он устроил что-то вроде поминок по старому борову. Гарри, конечно, большой поклонник Черчилля – у него есть пластинки со всеми его речами. На поминках я оказался чем-то вроде почетного гостя, поскольку мне как-никак довелось знать сэра Уинстона лично. Попотчевал собравшихся «деятелей» и громил кое-какими анекдотцами о старине У. Рассказал, в частности, как в двадцатых годах, на выступлении в дискуссионном обществе Оксфордского университета, Ф. Смит перебил его, прошептав на весь зал: «Хватит болтать, Уинстон. Не такой уж у тебя милый голосок». Гарри, впрочем, был настроен довольно серьезно. Он даже предложил тост за «Последнего Титана Империи», как он выразился, и добавил: «Таких, как он, больше не будет». При этом мне показалось, что не только у Гарри, но и всех этих ребят из Ист-Энда глаза были почти что на мокром месте. Неколебимая верность настоящих представителей рабочих классов. Такое, я думаю, не снилось никому из тех, кто называет себя социалистами.

6 февраля, суббота

Ремонт в поместье закончен, поэтому я сел в поезд и отправился в Харктуэлл-Приморский. Приятно все же выбраться на пару дней из Лондона! Счастлив сказать, что «Харктуэлл-лодж» выглядит совсем как раньше. Оказывается, мне его очень не хватало! Усадьба представляет собой странный архитектурный гибрид: тюдоровский цоколь XVI столетия и георгианский полуэтаж, построенный около двухсот лет спустя, удивительным образом венчаются бельведером, из которого открывается великолепный вид на побережье. Хотелось бы мне, чтобы все это принадлежало мне одному!

Рут и я обедали вместе в столовой. Все прошло довольно мирно. Былое остроумие по-прежнему при ней, хотя теперь ее юмор носит явный оттенок горечи. Однако ближе к вечеру, когда начало темнеть и в комнатах сгустился мрачный полумрак, ситуация осложнилась. Мы оба слишком много выпили за обедом, стараясь любым способом сдержать раздражение и досаду. Я никогда не одобрял, когда женщина пьет. Особенно Рут. Спиртное делает ее совершенно невыносимой.

– Тебе всегда было наплевать на меня, Тедди, – проговорила она слегка заплетающимся языком. – Мне дьявольски одиноко здесь, а ты…

– Почему же ты тогда не даешь мне развод? – парировал я.

– Ты ведь этого и добиваешься, не так ли? Так вот, я не доставлю тебе этого удовольствия!

– Ты хочешь сказать, что остаешься моей женой только для того, чтобы досадить мне?!

– Так вот что такое для тебя наш брак, Тедди?! Просто досадная помеха! Все наши маленькие «соглашения», всё, с чем я вынуждена была мириться… Ну уж нет, ты так легко от меня не отделаешься! Теперь я леди Тереби, черт возьми!

– Вот и веди себя как леди!

– Не надо учить меня, как себя вести! Я-то знаю, что ты задумал.

– Ладно, Рут, хватит! Не утомляй меня.

– Я все знаю о тебе и твоих дружках! – Последнее слово прозвучало в ее устах как самое грязное ругательство.

– Я знаю, – продолжала она, – что ты связался с каким-то головорезом. Вас видели на собачьих бегах, где вы оба приставали к молодым смазливым мальчикам!

– Это наглая ложь! – возмущенно возразил я, но Рут рассмеялась каким-то визгливым, лающим смехом.

– О, Тедди, – добавила она с ненавистью, – какой же ты все-таки болван! Эти твои секреты… Да тебя же насквозь видно! Думаешь, кого-то может обмануть твой фасад? И не надейся. Все давно знают, кто ты такой на самом деле!

Стараясь сохранить остатки спокойствия, я сказал, что с меня довольно, и поднялся, чтобы выйти из комнаты.

– Я вышла замуж не за мужчину! – крикнула Рут мне вслед. – Я вышла замуж за сопливого мальчишку. Интересно, ты когда-нибудь повзрослеешь или останешься таким, как сейчас, до самой смерти?!

7 февраля, воскресенье

Идем к литургии в церковь Св. Матфея в Харктуэлле. Рут и я старательно исполняем перед прихожанами роли лорда и леди Тереби. Блестящие зубы, широкие улыбки. Оказавшись в мирном полумраке деревенской церкви, я пытаюсь расслабиться. Служба, как всегда, идет размеренно, торжественно. Молитвенному настроению мешают, однако, убийственные замыслы, которые я лелею в отношении собственной жены. Автоматически совершаю все необходимые телодвижения, крещусь, кланяюсь. После службы недолго беседую с приходским священником, пожимаю руки нескольким прихожанам, которых едва помню.

С вечерним поездом возвращаюсь в Лондон. Мысли о сплетнях тревожат, смущают меня. Оч. боюсь скандала – любого скандала.

12 февраля, пятница

Ходил в «Одеон» на Лейчестер-сквер на благотворительный показ фильма «Лоуренс Аравийский», организованный Гарри. Похоже, это одна из любимейших его лент. Во время перерыва в баре, куда мы пошли пропустить по стаканчику, Гарри был грустен и смотрел вокруг рассеянным, грустным взглядом. Какой-то шут гороховый из числа его друзей – не то знаменитый актер, не то поп-звезда – насыпал себе в туфли песку из пожарного ящика, а потом демонстративно вытряхнул у стойки. «Чертов песок буквально везде!» – гнусавя на манер жителей южного Лондона, объявил он под общий хохот, но Гарри даже не улыбнулся. Впервые на моей памяти он не обращал внимания на своих любимых «деятелей», во множестве толпившихся в вестибюле и баре. Не принял он и этой легкомысленной шутки, намекавшей на пески Аравийской пустыни. Повернувшись ко мне, Гарри мрачно процедил сквозь зубы: «Сэр Лоуренс был настоящим мужчиной и умел смотреть в лицо опасности. И еще он был ловким, как я».

Гарри неравнодушен к знаменитостям нашего телевизионного века; он любит окружать себя этими людьми, но самого его влечет известность совсем иного рода.

Где-то в глубине его души живет мечта о головокружительных приключениях и подлинной славе. Мы говорили об арабской культуре, и Гарри упомянул о Северной Африке. Ему приходилось бывать в Танжере в пятидесятых, когда он работал на Билли Хилла – короля ипподромных банд.

15 февраля, понедельник

Палата лордов дебатирует вопрос о помощи нашим заморским территориям. После заседания беседовал с лордом Чилверсом об Африке. Тони Чилверс – наш новый «капитан индустрии», и его буквально распирают свежие идеи. Мы обсудили ситуацию в Родезии и пришли к выводу, что, если Смит, не получив поддержки, потерпит неудачу, партию тори ожидает серьезный кризис. Затем мы заговорили о молодых африканских государствах, об их стремлении к независимости. «Все очень просто, Томми, – проникновенно сказал Чилверс. – Мы должны стремиться к тому, чтобы эти новообразованные государства не стали коммунистическими или прокоммунистическими. Между тем их националистически настроенная интеллектуальная элита склонна брать за образец советскую модель развития и индустриализации…» И он принялся болтать о различных теориях развития, «условиях для успешного экономического старта» и тому подобном. В какой-то момент я потерял было нить разговора, но тут он заговорил о благоприятных возможностях для инвестиций. Особенно перспективной в этом отношении Тони, по-видимому, считал Нигерию. Значительная территория, большие запасы природных ресурсов, стремление к модернизации промышленности и проч. Насколько я понял, ему известны как минимум несколько проектов, сулящих неплохие дивиденды.

Внезапно я подумал о Гарри и о его нажитом не слишком честным путем капитале. Подобное помещение средств было бы вполне в духе его не совсем обычных представлений о роли Империи. Возможность, о которой говорил Тони, казалась мне почти идеальной. Судя по последним новостям, положение нового правительства Нигерии было довольно шатким, к тому же оно успело погрязнуть в коррупции, что создавало более чем благоприятный климат для помещения денег. Я сказал Тони, что подобные проекты меня весьма интересуют и что я знаю нескольких потенциальных инвесторов. Тони Чилверс обещал познакомить меня с подходящим клиентом.

17 февраля, среда

Скучный, унылый день. Настроение мрачное. Боюсь, как бы не свалиться с гриппом. Чувствую себя старым и одиноким. Очень скучаю по Крейгу, несмотря на его недостатки. По радио передали – Гамбия обрела независимость. Снова Африка… Возможно, это совпадение, а возможно – указание на то, что затея с вложением капиталов не такое уж безумство.

18 февраля, четверг

Весь день пролежал в постели. Самочувствие отвратительное. Принял несколько бокалов скотча (в медицинских целях). Ужасно все-таки остаться с болезнью один на один. Кто станет ухаживать за мной, когда я стану совсем старым и не смогу сам о себе заботиться?

20 февраля, суббота

Чувствую себя гораздо, гораздо лучше! Несмотря на дождь, вышел из дома и немного прошелся. Разговаривал по телефону с Тони Чилверсом, договорились о встрече с каким-то типом из Нигерии. Вечером ездил в казино «Колония». Выиграл 1200 фунтов!

21 февраля, воскресенье

Звонил Гарри, чтобы рассказать ему насчет африканских инвестиций. Г. оч. заинтересовался. Упомянул о своей болезни, и Гарри сказал: «Если бы я знал, то послал бы одного из своих мальчиков, чтобы он поухаживал за тобой». «Ну, коль скоро ты заговорил об этом, – ответил я, – то должен сказать откровенно: до полного выздоровления мне еще далеко». «Я понял», – сказал Гарри и положил трубку. Около шести часов ко мне приехал очаровательный блондинчик! Дал ему выпить, потом мы сразу перешли к «фехтованию». Я действовал довольно бесцеремонно, даже грубо, но, по-моему, это лучший выход. После случая с К., к которому я питал самые искренние и глубокие чувства, мне ни к чему была глубокая эмоциональная привязанность, способная привести к новым неприятным последствиям. Лег спать, чувствуя себя глубоко удовлетворенным.

23 февраля, вторник

Сегодня ездил в Кингстон-на-Темзе – в огромный современный особняк Тони Чилверса, – чтобы встретиться с африканцем. Почему-то я думал, что он должен быть гораздо старше. Джону Огунгбе на вид не больше тридцати. Невысокий, гибкий, он был одет в модный костюм облегающего силуэта и шелковую сорочку с открытым воротом. На ногах у него были очаровательные туфли без шнурков из натуральной крокодиловой кожи – очень стильно! Волосы у Огунгбе пострижены совсем коротко, а кожа кажется натянутой так туго, что хорошо просматривается развитая костная структура черепа. В целом – типичный африканец с приплюснутым носом и выступающими вперед губами, но все равно он очень, очень красив!

Мы обменялись рукопожатием, и Огунгбе улыбнулся, сверкнув безупречными, ослепительно-белыми зубами, но я заметил, что его взгляд остался холодным, настороженным. Глаза у него желтоватые, белки – с розовыми прожилками.

Джон приехал из Нигерии в Лондон, чтобы изучать инженерное дело. Сдав квалификационный экзамен, он работал и в Англии, и у себя на родине, участвуя сразу в нескольких строительных проектах. Как сообщил Огунгбе во время нашего разговора, он довольно решительно настроен использовать свои знания, чтобы улучшить жизнь своего народа. Мы беседовали о новом строительстве, причем я старался поддакивать ему во всем, издавая в нужных местах соответствующие звуки.

Проект, которым Огунгбе занимается в настоящий момент, заключается в том, чтобы построить в окрестностях Энугу в южной части Нигерии новый поселок городского типа. По плану там предстоит воздвигнуть около 3000 домов и современный торговый центр. Огунгбе уже заручился поддержкой правительства, но ему не хватает капитала, чтобы начать строительство. Он, впрочем, не выказал никакого разочарования, когда я сказал, что не располагаю достаточными свободными средствами для участия в подобном масштабном проекте. Огунгбе уверен, что мой титул и положение в обществе способны привлечь достаточное количество инвесторов, и надеется, что я помогу ему найти таких людей в Лондоне.

Потом Тони пригласил нас за стол. За ланчем Джон Огунгбе спросил, что мы думаем о Яне Смите и ситуации в Родезии. Мы с Тони старались отвечать максимально дипломатично, то есть больше ходили вокруг да около. Вскоре Тони переменил тему и принялся оплакивать судьбу частного предпринимательства при лейбористах. По всей видимости, Уилсон намерен ввести в бюджет корпоративный налог. Заодно Тони серьезно предостерег Дж. Огунгбе против социалистического пути развития для Нигерии и пригласил меня принять участие в работе группы по разработке партийной политики оказания помощи заморским территориям, созданной недавно при Политическом консультативном комитете. Согласился.

24 февраля, среда

Ездил навестить Гарри. Рассказал ему о вчерашней встрече с Дж. Огунгбе и предложил встретиться с нигерийцем. Г. не против. Я собирался устроить что-то вроде делового обеда в «Уайтсе», но у Гарри появилась другая идея.

– Почему бы тебе не пригласить его в мой клуб? – спросил он.

– В «Звездную пыль»?

– Да. Почему бы нет? Он мог бы быть нашим почетным гостем.

– Ты уверен, что это хорошая идея?

Мне очень хотелось произвести на Огунгбе хорошее впечатление, но я боялся какой-нибудь вульгарной выходки со стороны Гарри. Разумеется, сказать ему об этом откровенно я не мог. Гарри иногда бывает очень обидчивым.

– Чем тебе не нравится мой клуб? – с негодованием спросил он.

– Он мне нравится, просто… – Я вздохнул. – Нужно показать ему, что мы не какая-нибудь шпана.

Гарри от души расхохотался.

– Хорошо, хорошо, ваша светлость, не беспокойтесь, – сказал он. – Я буду хорошо себя вести.

25 февраля, четверг

«Комитет 1922 года»[22] одобрил новую систему выборов нового лидера путем голосования членов парламента. Сэр Алек держится храбро, но дни его сочтены: в ближайшее время ему все равно придется подать в отставку.

27 февраля, суббота

Принимая Огунгбе в «Звездной пыли», Гарри, пожалуй, немного переусердствовал в своем старании сделать все, чтобы наш почетный гость чувствовал себя комфортно. Он, впрочем, все же не забыл пригласить нескольких знакомых бизнесменов, которые могли бы вложить деньги в африканский проект. Не обошлось, разумеется, и без неизбежной «фотографии на память».

Поначалу мистер Огунгбе и мистер Старкс отнеслись друг к другу не без некоторой настороженности. Мне также показалось, что Джон приглянулся Гарри не только как потенциальный деловой партнер. Когда я только представил их друг другу, он хитро подмигнул мне, словно мы оба были участниками заговора. В манере Гарри держаться было что-то чрезмерно дружелюбное, и это меня обеспокоило. Не знаю, как Гарри относится к расовым различиям. Мне известно, что он довольно болезненно реагирует на любой намек на свою еврейскую кровь, однако я понятия не имею, питает ли он какие-либо предрассудки в отношении цветных. Мне, впрочем, показалось, что он готов говорить об этом предмете без всякого смущения. Правда, Гарри поспешил перевести разговор на спортивную тему, но это, вероятно, потому, что бокс – единственная область, в которой ему приходилось непосредственно сталкиваться с черными. Как бы то ни было, он перечислял имена цветных чемпионов с таким видом, словно Джон мог лично знать каждого, и без колебаний признавал их преимущество над белыми боксерами. «Белые парни больше не голодают, – пожаловался Гарри с сокрушенным видом. – Во всяком случае, не так сильно, как раньше». Должно ли это умозаключение служить оправданием для чувства расового превосходства, которое он мог бы иметь в отношении цветных, я так и не понял. К счастью, Гарри не стал дальше развивать свою мысль, и я вздохнул с облегчением. Больше всего я боялся, что он может брякнуть что-то неподходящее.

Джон Огунгбе, впрочем, чувствовал себя достаточно непринужденно. Он громко смеялся шуткам, которые отпускал Гарри, и часто улыбался своей зубастой улыбкой, но, как и в тот день, когда мы познакомились, взгляд его оставался непроницаемым и холодным. Я видел, однако, что Гарри нигериец понравился.

– Джон – настоящая находка для нас, – доверительно шепнул он мне, улучив подходящий момент. – Он ведь сын вождя!

К концу вечера мы все здорово напились. Гарри с самого начала планировал доставить гостю максимум удовольствия, хотя предложенные им развлечения и не отличались изысканностью. Не будучи полностью уверен в склонностях и вкусах Огунгбе, Гарри позаботился о том, чтобы в зале присутствовали не только юноши, но и несколько девиц легкого поведения. И когда Джон заинтересовался одной из них, Гарри устроил так, что они уехали вместе.

28 февраля, воскресенье

Ужасное похмелье. Чувствовал себя вывалянным в грязи и духовно опустошенным. Сходил к вечерне в церковь Всех Святых на Маргарет-стрит.

Сегодня – сыропустная неделя. Торжественная служба подействовала на меня на удивление сильно. Я испытал глубокое чувство благодарности за то, что хотя бы здесь, в храме, человек может найти несколько спокойных минут, чтобы помолиться Искупителю. «Упрямые колени, гнитесь; сердца сталь, стань мягкой, как младенца мышцы! Возможно, хорошо еще все будет…»[23]

1 марта, понедельник

Огунгбе появился в моей квартире на Итон-сквер внезапно – как с неба свалился.

– Гарри очень понравился твой проект, – сказал я. – Да и сам ты произвел на него очень приятное впечатление.

Огунгбе крякнул и кивнул. Он показался мне куда более мрачным, чем третьего дня.

– Гарри говорит, что ты – сын вождя. Это действительно так?

Огунгбе хрипло рассмеялся.

– Мой отец работал в железнодорожном ведомстве. Я сказал Гарри, что я сын вождя, потому что знал – это на него подействует. Еще я сказал, что у меня шесть жен, но это его не особенно заинтересовало.

Теперь уже я не удержался, чтобы не рассмеяться.

– Гарри и сам как вождь, правда? – лукаво спросил Огунгбе.

– Что ты имеешь в виду? – не понял я.

– Да брось ты… Я ведь не дурак. Думаешь, я не догадываюсь, откуда у него деньги? Да и та шлюшка, с которой я провел ночь, – она тоже кое-что мне рассказала.

– Надеюсь, ты не откажешься иметь с ним дело из-за этих… пустяков?

Огунгбе снова засмеялся.

– Не беспокойся, я имею представление о том, что такое британские правила игры. Вы думаете, что мы, африканцы, – дикари, невинные аборигены? Так вот, это заблуждение. Во всяком случае, нам известно, как делаются дела. С нами довольно долгое время обходились нечестно, но теперь мы разобрались, что к чему.

Должен сказать, что новый Огунгбе, который только что сидел в моей гостиной, нравится мне куда меньше, чем прежний. Я не знаю точно, чем кончится наша затея и каковы могут быть ее последствия, но меня пугает сама мысль о том, что африканец может обвести нас вокруг пальца. Тем не менее я договорился с ним о полномасштабной деловой встрече, на которой мы сможем обсудить все подробности предстоящей совместной работы.

5 марта, пятница

Встреча состоялась в офисе Огунгбе на Юстон-роуд. На большом столе разложены архитектурные планы и чертежи. Есть даже небольшой макет будущего поселка. Огунгбе сам объяснил нам все детали проекта, как он его видит.

Гарри приехал с Дэнни Гульдом – маленьким еврейчиком, который занимается у него финансами. Малыш Дэнни сидел молча, и только часто моргал сквозь круглые очки, пока Огунгбе выкладывал перед нами чертежи и документы. Гарри, напротив, был оживлен и полон энтузиазма. Он то и дело вставлял свои замечания или задавал вопросы.

Но когда речь зашла о финансовой стороне дела, инициатива перешла к Дэнни. Начальный взнос составлял 25 000 фунтов. В дальнейшем, с началом реального строительства, должны были последовать дополнительные вливания. Совокупный доход от реализации проекта в целом превышал, по оценкам Огунгбе, 200 000 фунтов. Услышав эти цифры, Дэнни потер подбородок и посмотрел на Гарри, который кивнул с почти отсутствующим видом. Для осуществления проекта предполагалось создать акционерное общество. У меня были некоторые сомнения, касающиеся жизнеспособности изложенной схемы, однако я смолчал. В проект я не вкладывал ни фунта, следовательно, убытки мне не грозили. Напротив, я надеялся, что мое имя в списках основателей компании принесет солидные комиссионные.

В конце концов все поднялись и обменялись рукопожатиями. Прежде чем выйти, Гарри задержался возле макета поселка и с вожделением потер руки.

– Кстати, а как он будет называться, этот городок? – спросил он.

– Это еще предстоит решить, – ответил Огунгбе.

– У меня есть одна идея, – проговорил Гарри, разглядывая крошечные пластиковые домики. – Что, если назвать его Старксвилл?

Огунгбе улыбнулся Гарри своей холодной улыбкой. Потом он перевел взгляд на меня, и в его желтоватых глазах сверкнули огоньки.

8 марта, понедельник

Сегодня на свет появилась новая компания «Уэст-Эфрикэн девелопментс». Я стал одним из содиректоров нового предприятия. Чисто номинально, конечно. Новорожденную обмывали у Гарри. Когда первоначальная эйфория прошла, Г. слегка помрачнел. «Я много вложил в это дело, Тедди, – сказал он. – Боюсь, мне придется попросить тебя кое-что для меня сделать».

11 марта, четверг

Ужасная новость: Гарри арестован. Один из его мальчиков заехал ко мне, чтобы сообщить об этом. Насколько я понял, Г. обвиняют в «предъявлении незаконных требований и применении угроз». Когда я понял, чем это может для меня закончиться, то весь похолодел. Скандал меня погубит! Необходимо позаботиться о том, чтобы обезопасить себя от всех возможных неприятностей.

12 марта, пятница

Ко мне приезжал Дэнни Гульд, рассказывал последние новости. Судья отказался выпустить Гарри под залог; теперь наш общий друг находится в Брикстонской тюрьме, в камере предварительного заключения. Дэнни наговорил много всякой успокоительной ерунды – дело, мол, «может развалиться» и т.д., но я в этом не совсем уверен. Сказал ему, что любой намек на мою причастность к подобного рода скандалу способен весьма пагубно отразиться на моей репутации, на что маленький жиденок пожал плечами и сказал: «Если мистер Старкс попадет в тюрьму, вам тоже не поздоровится, ваша светлость. Поэтому нам всем надо постараться, чтобы этого не произошло, не так ли?» Перед отъездом Дэнни настоял, чтобы я продолжал заниматься нигерийским проектом, словно ничего не случилось. «Надо вести дела так, чтобы все поняли: арест Гарри – печальное недоразумение, – добавил он. – На данном этапе это самое важное».

13 марта, суббота

Мне очень, очень не нравится, как все повернулось! И зачем я только впутался в это дело?! Впрочем, мне, как ни странно, все равно: будь что будет!.. С горя поехал в казино и играл в рулетку, словно искушая судьбу. Наткнулся на одного из партнеров Гарри. Мне показалось, он относится к происшедшему абсолютно спокойно. «На вашем месте я бы не волновался, – сказал он с приятной улыбкой. – Люди любят деньги. Так было всегда».

15 марта, понедельник

Побывал у Дж. Огунгбе в его офисе на Юстон. Его происшедшее с Гарри очень беспокоит. Уверил Дж. О., что «Уэст-Эфрикэн девелопментс» выполнит свои обязательства и доведет проект до конца несмотря ни на что. «Это хорошо, Тедди, – сказал африканец. – Ведь мы заключили соглашение, и, если бы оно оказалось сорвано, мне пришлось бы считать ответственным за неудачу вас лично». На этой неделе он уезжает в Нигерию, чтобы наблюдать за началом работ на площадке.

18 марта, четверг

Неудачная неделя для тори. Либералы выиграли дополнительные выборы в Роксбурге, Селкирке и Пиблзе. Что нам остается, если мы не можем побеждать даже в Приграничной зоне?[24] Сэр Алек снова подвергся очень жесткой критике. «Дэйли телеграф» опубликовала на первой полосе огромную статью, согласно которой еще до Пасхи у нас может пройти смена политического лидера. Увы, уход сэра Алека будет означать уход последнего политика старой школы. Après?..[25] Неизбежное возвышение выпускников «пролетарских» школ!

31 марта, среда

Судья Гриффин-Джонс из Олд-Бейли[26] снова отказался выпустить Гарри под залог. Судя по всему, адвокаты намерены подать апелляцию лорду – главному судье.

2 апреля, пятница

Приезжал Дэнни, пытался убедить меня поддержать апелляцию Гарри в палате лордов. Мне бы очень не хотелось этого делать, но, когда я возразил, снова услышал в ответ туманные намеки на то, что мы, дескать, одной веревочкой связаны и проч. Д. предлагает вынести этот вопрос на обсуждение палаты в рамках дебатов по поводу гарантий прав личности, находящейся в предварительном заключении. В конце концов мне пришлось пообещать сделать все, что только будет в моих силах. Никакого другого выхода у меня просто не оставалось. Как же мне все это не нравится…

7 апреля, среда

Выступал в палате лордов с запросом. Во время выступления нетвердо держался на ногах, так как перед заседанием выпил для храбрости. Запрос был принят оч. плохо. Кто-то даже спросил, не действую ли я в интересах небезызвестного мистера Старкса. Я горячо отрицал, что имею к нему какое-то отношение, сказав, что всегда выступал против порочной практики ограничения свободы граждан без приговора суда. В ответ из зала раздались оскорбительные выкрики и свист. Виконт Мелбурн заявил, что «подобные вопросы не должны рассматриваться в этих стенах». Чувствовал себя до крайности униженным, хотя мне и удалось сохранить видимость благородного негодования. Впрочем, мое выступление ничему не помогло – апелляция Гарри осталась без удовлетворения. Суд назначен на 15 апреля.

8 апреля, четверг

Ездил в Маленькую Венецию, обедал у Дианы Купер. Ди по-прежнему очаровательна – как и всегда, впрочем, хотя на этот раз она призналась, что мысль о старости повергает ее в уныние. «Чувствую себя живым ископаемым, Тедди», – сказала она, и я не мог не подумать о своем собственном возрасте. Все остальные гости принадлежали к другому, более молодому поколению (какой-то телеведущий и несколько ее новых друзей из числа соседей). Еще мы говорили о Даффе и вспоминали вечеринки, которые в тридцатых годах устраивал по выходным в Трент-парке Филип Сассун. Теперь кажется, что все это происходило в другом мире.

15 апреля, четверг

Сегодня началось слушание дела Гарри в Олд-Бейли, и сразу хорошая новость: основные свидетели обвинения не явились! Судья отложил рассмотрение дела.

16 апреля, пятница

Обвинение против Гарри полностью развалилось. Судья снял дело с рассмотрения. «Ивнинг стандарт» приводит слова Гарри, которые он произнес, выходя из здания суда: «Этот процесс – самый обыкновенный случай полицейского произвола – не больше и не меньше».

Вечером в «Звездной пыли» состоялся грандиозный праздник. Присутствовало много людей, которых я теперь хорошо знаю. И разумеется, «деятели»: киноактриса Руби Райдер и радиокомик Джеральд Уилмен. Уилмен показался мне очень манерным. Он рассказал смешную историю об одном известном актере-гомосексуалисте, которого поймали в одной гостинице in flagrante delicto[27] с мальчиком-посыльным. «Клянусь, я начну жизнь с новой страницы! – воскликнул тогда трагик. – Дайте только дочитать до конца эту!» Также заметил среди гостей детектив-сержанта Муни, который с жадностью поглощал даровое шампанское.

Гарри горячо благодарил меня за поддержку. «Ты надежный парень, Тедди, – сказал он. – Я никогда не забуду, как ты выступил в мою защиту». Свою признательность Гарри выразил, подослав ко мне юношу, которого я мог отвезти домой. Испытал огромное облегчение (во всех отношениях).

16 апреля, пятница

Страстная пятница. Поехал на весь уик-энд в «Харктуэлл». Ходил в церковь Св. Матфея в Харктуэлле-Приморском на литургию преждеосвященных даров. Поблагодарил Господа за удачную неделю.

17 апреля, суббота

Прекрасный, весенний день. Гулял с Рут по тропе вдоль побережья. Повсюду расцветают весенние цветы. Этот морской воздух – настоящее чудо! Хорошо вырваться из Лондона хотя бы на некоторое время. Хорошо выбросить из головы недавние неприятности с арестом Гарри. Пожалуй, это было уже чересчур! Впредь постараюсь держаться как можно дальше от его сомнительных делишек.

19 апреля, понедельник

Заседание совета директоров «Уэст-Эфрикэн девелопментс». Гарри получил первый отчет о ходе работ, который прислал Огунгбе. Честно говоря, отчет показался мне недостаточно конкретным. Много общих мест и проч. Гарри, однако, остался доволен. Он раздал нам фотографии, на которых чернокожие рабочие копают котлован под фундамент и с удовольствием улыбаются в камеру. Вероятно, ему кажется, что они закладывают фундамент его будущей империи. Иллюзии, мечты… Упомянул о своих комиссионных. Гарри сказал, что мне начнут выплачивать их, как только проект даст хоть какую-то прибыль. Честно говоря, все это виделось мне несколько по-другому.

20 апреля, вторник

Вчера поздно вечером ко мне внезапно заявился Крейг. Шел дождь, и он промок буквально до нитки. Выглядел он совершенно ужасно: волосы растрепаны, костюм измят и в грязи, воротник пиджака поднят. «Я просто проходил мимо», – пробормотал он и даже ухитрился улыбнуться, впрочем совсем не весело. Право же, мне следовало тотчас прогнать его, но на лице его было написано неподдельное отчаяние, к тому же я боялся, что он может устроить мне сцену прямо на крыльце. Поэтому я пригласил его в дом, и, пока он стоял перед камином в гостиной, налил ему бренди. Крейг дрожал и бормотал что-то насчет необходимости «снова встать на собственные ноги». Разрешил ему переночевать в свободной спальне. Когда сегодня утром он уходил, я сунул ему пятифунтовую бумажку.

24 апреля, суббота

Оч. теплый день! Ходил прогуляться. Видел на Кингс-роуд очень симпатичного юношу – длинноволосого, в цветастой рубашке и расклешенных брюках. Мне это напомнило мою оксфордскую юность и ультрамодные костюмы, какие мы тогда носили. Помню, это называлось «оксфордские колокола» – брюки, расклешенные внизу на 28 дюймов! Выглядело это столь же скандально, как и нынешний стиль так называемых «хиппи». Молодежь вечно думает, будто она открыла что-то совершенно новое! Сам я, впрочем, с грустью вспомнил те времена, когда я был молодым, модным и желанным. Кто я теперь? Старик с дряблыми щеками и в «бабочке», который разыгрывает из себя лорда.

5 мая, среда

Ездил в палату на дебаты по поводу законопроекта об ассигнованиях. После дебатов встретился в курительной комнате с Томом Драйбергом. Томми очень хотелось знать последние сплетни – во всяком случае, он довольно прозрачно намекал на процесс мистера Старкса. На это я заметил, что – просто по определению – сплетничать следует о других, а не о себе. Когда мы уже прощались, Томми неожиданно стал серьезен. «Будь осторожен, Тедди», – сказал он. Эти слова повергли меня в самый настоящий ужас. Если уж Драйберг призывает к осторожности, это определенно плохой знак.

10 мая, вторник

Ко мне домой снова заявился Крейг. Верно говорят, что ни одно доброе дело не остается безнаказанным. К. много и невнятно рассказывал мне о своих планах на будущее. Очередная волшебная сказка о том, как один бедный юноша основал фирму по прокату автомобилей и разбогател благодаря собственным неустанным усилиям. Вся беда в том, что у юноши нет стартового капитала. Иными словами, К. хочет, чтобы кто-то профинансировал его начинание.

– Вот я и подумал о тебе. Ты хотел бы вложить в это дело немного денег? – спросил он.

– Я бы рад помочь, – ответил я, пытаясь хоть немного ободрить его. – Но к сожалению, сейчас у меня совершенно нет свободных средств.

– А вдруг кто-то из твоих знакомых захочет?

– Крейг, пожалуйста, давай прекратим этот разговор!

– Послушай, Тедди, мне просто нужно немного наличных, понимаешь? Один мой приятель, журналист, обещал заплатить мне большую сумму. Он собирается написать обо мне газетный очерк или статью – ну, из тех, что интересны для самой широкой публики. Ему кажется, я прекрасно для этого подхожу. «Колоритный персонаж» – вот как он меня назвал. Но я ответил, что не собираюсь «стучать» на своих друзей. Я бы никогда такого не сделал, Тедди, разве только обстоятельства меня вынудят… Ну, ты понимаешь?

– Понимаю. Сколько ты хочешь?

– Пяти сотен должно хватить.

– И на этом – конец?

– Да, разумеется.

– Видишь ли, мне потребуется некоторое время, чтобы собрать всю сумму.

– Разумеется, Тедди, разумеется. Я тебя не тороплю. Приготовь деньги к концу недели, о'кей?

11 мая, среда

Ездил к Гарри, чтобы рассказать ему о Крейге. Ничего другого я так и не придумал. Гарри был в отвратительном настроении. Насколько я понял, его беспокоит наш нигерийский проект. Вот уже несколько недель он не получал никаких отчетов о ходе работ и теперь буквально кипит, опасаясь, что его могут надуть. Впрочем, Гарри никогда не отличался уравновешенным характером. Ходят слухи, будто он склонен к психопатическим реакциям.

В конце концов я все же улучил момент и рассказал Гарри о том, что Крейг пытается меня шантажировать. Лучше б я этого не делал! Гарри пришел в такую ярость, что с трудом сдерживал себя.

– Я, кажется, сказал этой маленькой мокрице, чтобы он угомонился! – выкрикнул Гарри, мечась по квартире, как раненый зверь. – Что ж, пусть теперь пеняет на себя!

Я попытался успокоить его:

– Может быть, хватит простого предупреждения?

– Один раз его уже предупреждали! Ну ничего, предоставь это мне, Тедди. Вот увидишь, этот недоносок тебя больше не побеспокоит.

Потом Гарри вернулся к своим мрачным размышлениям о ситуации в Нигерии. Воспользовавшись этим, я поспешил откланяться.

14 мая, пятница

Ездил в «Уайтс». Видел Ивлина Во.[28] Выглядел он довольно скверно, хотя на нем был яркий костюм в крупную клетку. Спросил, как он себя чувствует. «Беззубая тоска», – был ответ. Насколько я понял, недавно Ив удалил все оставшиеся зубы, а протезы оказались не оч. удобными. «Эти чертовы „кусалки“ напрочь отбили мне всякий аппетит к твердой пище», – сказал он, причем вид у него был такой, словно твердую пищу он полностью заменил жидкостями. В целом старина Ивлин действительно производит впечатление человека, близкого к отчаянию. «Я – просто старая развалина, Тедди, – пожаловался он. – Я не могу заснуть, хотя принимаю огромное количество снотворного. Встаю я поздно, пытаюсь читать почту, выпиваю немного джина, пытаюсь читать газету, выпиваю еще джина. Потом – обед». – Он улыбнулся неприятной, мертвенной улыбкой. Его беззубый рот похож на черную пещеру; взгляд холодный, немигающий, пристальный. Бр-рр!

Должно быть, из-за этой встречи мною овладело всепоглощающее чувство угасания и распада. Мое поколение вымирает. Блистательная «золотая молодежь» двадцатых превратилась в стариков, внушающих отвращение и жалость. Последний этап моей собственной жизни тоже рождает во мне ощущение постоянных неудач: погубленная политическая карьера, неудачный брак, постоянные заботы о деньгах, скандалы, шантаж… Мне так и не удалось противостоять многочисленным соблазнам, и я полностью отдался животной похоти. Слабая плоть моя с каждым днем становится еще более хилой и дряблой. Я почти смирился с этим, и, хотя в глубине моей души еще теплится надежда на божественное Спасение, это не мешает мне катиться по наклонной… и наслаждаться собственным падением. Что ж, как видно, такова моя судьба, и я должен встретить ее со всем мужеством, на какое я еще способен. В конце концов, жалованный мне титул останется при мне до конца.

17 мая, понедельник

Сегодня прошло заседание группы, созданной Тони Чилверсом для обсуждения партийной политики в отношении заморских территорий. Обсуждение немного напоминает самый обыкновенный базар. Какие-то дремучие типы один за другим берут слово и выступают с предложениями о «модернизации партии». Новую политику обсуждают еще несколько подобных групп. Все рекомендации будут направлены в Теневой кабинет при посредстве Консультативного политического комитета. Председатель упомянутого комитета Тед Хит явно готовит себе политическую базу, на которую он сможет опереться в ходе неизбежной борьбы за партийное лидерство.

После заседания беседовал с Тони. Он спросил, как движется нигерийский проект. Я ответил довольно туманно, сославшись на временные проблемы с получением информации. На самом деле, я понятия не имею, что там происходит.

21 мая, пятница

Постоянная болтовня о партийном курсе начинает надоедать. Много говорится о необходимости выработки новых подходов и «модернизации». Все просто одержимы идеей «бесклассовости», что, в сущности, означает опору на так называемый «средний класс». Речь, таким образом, идет о «бесклассовости» в самом худшем смысле слова, то есть о чем-то весьма и весьма неопределенном. «Мы должны стать партией потребителей!» – так гласит один из текущих политических лозунгов. Ужасно, по-моему… Лично мне каждый раз кажется, что этот лозунг имеет самое непосредственное отношение к телесным функциям, а отнюдь не к прогрессивной политической программе. Нечего и говорить, что за большинством наших нынешних «реформ» стоит этот чертов Хит! На самом деле это, конечно, никакие не реформы, а скорее – маневры. Рискну предположить, что в борьбе с Хитом старую школу будет представлять Регги Молдинг. Он, конечно, гуманитарий, но, по крайней мере, знает, что такое традиции, и крепко стоит на ногах.

26 мая, среда

Гарри пригласил меня к себе в клуб. По телевизору транслировали из Штатов какой-то боксерский матч, и Г. решил устроить по этому поводу маленький сабантуй. Среди собравшихся в «Звездной пыли» гостей, я узнал несколько человек, которых помнил еще по первой «вечеринке» у Гарри на квартире. Было в зале и довольно много молодых боксеров, несомненно – из команды мальчишеского клуба, которому Гарри столь удачно покровительствовал. Когда мы собрались перед телевизором с большим экраном, я буквально чувствовал, как воздух насыщается энергией – эманациями грубых мужских и гибких юношеских тел.

Гарри оч. болел за одного из боксеров, которого звали Сонни Листон. Он с гордостью объявил, что это его хороший знакомый. В подтверждение своих слов Гарри пустил по рукам фотографию, где он и Сонни действительно были сфотографированы вместе в интерьерах «Звездной пыли». Мне, впрочем, куда больше понравился его противник по имени Кассиус Клей – довольно симпатичный темнокожий парень, которого Гарри презрительно назвал «черномазой обезьяной». Как бы там ни было, все закончилось уже в первом раунде. На второй минуте Кассиус Клей мощным ударом отправил Листона в нокдаун. Сам он никак не желал отойти в нейтральный угол ринга, а остался стоять над телом поверженного противника, намеренно мешая рефери вести отсчет. Зрители в зале отреагировали на это недовольным свистом и разочарованными комментариями. Кто-то доказывал, что матч был договорным и что Сонни Листону хорошо заплатили, чтобы он лег в первом же раунде. Потом мы еще выпили.

То, что главное шоу вечера, на которое возлагалось столько надежд, оказалось по вине Кассиуса Клея слишком коротким, заметно подогрело атмосферу в клубе. Гарри, во всяком случае, был заметно возбужден и не мог высидеть на месте буквально ни минуты. Я, кажется, уже упоминал о его неуемной энергии и глубоком личном обаянии, что делает Гарри прирожденным лидером. Его манеры благородного дикаря выглядят ярко и свежо на фоне скучной умеренности, которая в последнее время распространилась слишком широко. В самом деле, было в нем что-то первобытное. Пожалуй, в каком-то смысле Гарри является живым воплощением худших опасений большинства, но, как ни странно, это даже успокаивает.

Вскоре мы начали пьянеть. Постепенно шутки становились все грубее и безыскуснее. Началось все с демонстрации боксерских движений и легкого спарринга между мальчиками, перешедшего в откровенно эротическую игру. Я хотел было спросить Гарри о нигерийском проекте, но, зная, как он переживает, решил не портить ему настроение. Гарри сам заговорил о предмете, о котором я предпочел бы не вспоминать. Крейг… Подано это было в форме шутки, но у меня все равно волосы зашевелились на голове.

– С нашим общим другом Крейгом произошел несчастный случай, знаешь ли, – сказал Гарри с самым невинным видом, но в его голосе прозвучали насмешливые нотки. – Я точно не знаю, в чем там дело, но… Говорят, бедняжка упал с лестницы. Не так ли, Фрэнк?

– Что-то в этом роде, – коротко подтвердил один из мужчин с жестким, будто высеченным из камня лицом.

– Или, может быть, он наступил на мыло и поскользнулся? – продолжал Гарри небрежно. – Так, кажется, было дело?

– Может быть, – согласился Фрэнк.

– В общем, он поскользнулся на куске мыла и упал с лестницы.

Окружающие рассмеялись, а меня вдруг замутило. Кто-то сунул мне в руку стакан бренди, я машинально взял его и опрокинул себе в рот. Гарри шагнул ко мне и прошептал многозначительным театральным шепотом:

– Вот видишь? Ты просил – я разобрался.

Потом началось настоящее дело. Старики и зрелые мужчины лапали полуголых мальчиков-боксеров. Гарри взасос целовался с огненно-рыжим юношей. Увы, у меня уже не было сил. Я был совершенно пьян. Абсолютно fou.

С трудом поднявшись с кресла, я, шатаясь, направился к двери. Гарри увидел и подтолкнул рыжего парня ко мне.

– Иди обслужи его светлость, – распорядился он. – Ему нужно только подрочить.

И прежде чем я успел опомниться, юноша уже отвел меня в одну из спален и принялся грубо хватать за мотню брюк.

– В чем дело? – Его голос прозвучал почти визгливо. – Не встает?

Следом за нами в комнату вошел и Гарри.

– У него не встает! – пожаловался юноша все таким же пронзительным голосом.

Перед глазами у меня все раскачивалось и плыло, и я тоже куда-то плыл и качался, качался, качался…

– Положи его на кровать, – коротко приказал Гарри.

Вдвоем они взвалили мое безвольное тело на вкрадчиво-мягкий матрас.

– Раздень его! – прошипел Гарри.

Я почувствовал, как кто-то стаскивает с меня одежду. С тупым стуком упали на пол туфли. Я лежал неподвижно, пьяный, беспомощный. От дверей донеслись еще какие-то негромкие распоряжения, потом полутемная комната вдруг озарилась таким ярким светом, что у меня заслезились глаза. Рыжий парень быстро снял с меня остатки одежды, разделся сам и лег на кровать рядом со мной. Мне вдруг показалось, что спальня полна людей. Я слышал сдавленные смешки, приглушенные комментарии, чье-то сопение. Гарри шепотом отдавал какие-то команды. Рыжий парень грубо сунул свой напряженный член мне в рот, и в тот же момент раздались мягкие щелчки и жужжание. Нас кто-то фотографировал.

27 мая, четверг

Я проснулся поздно в своей собственной постели. Как я попал домой – не помню. Во всем теле какое-то странное ощущение заторможенности, апатии; в голове – плотный туман. Может быть, вчера вечером меня чем-то опоили? В душе моей шевельнулись ужасные воспоминания о пережитом стыде, унижении и – о страхе. Пожалуй, даже хорошо, что я еще не пришел в себя.

31 мая, понедельник

И снова ко мне приехал детектив-сержант Муни. Есть в этом человеке что-то такое, что сильнейшим образом беспокоит и пугает меня. Муни кажется мне таким же опасным, как Г. Старкс, но в нем нет ни капли обаяния последнего. Его крошечные глаза-бусинки так и шныряли по сторонам, высматривая, фиксируя малейшие детали обстановки. Я спросил, что ему угодно.

– Думаю, мы могли бы сотрудничать, сэр.

– Да, да, конечно, – нетерпеливо бросил я. – Сколько вы хотите на этот раз?

– О нет, ваша светлость, мне нужны вовсе не деньги! – возразил Муни с таким видом, словно я оскорбил его в лучших чувствах.

Потом он перешел к делу. Власть. Влияние. Связи. Вот что ему нужно. За это он предлагал мне «ответные услуги», как он выразился. Я попросил его объяснить поподробнее.

– Ну, во-первых, я мог бы воспользоваться своими связями, чтобы сделать для вас кое-что полезное. Вот сейчас, к примеру, в воздухе пахнет крупным скандалом, имеющим непосредственное отношение к вам и к вашим контактам с… с некоторыми одиозными личностями. Кроме того, в обществе сохраняется повышенная чувствительность к разного рода проявлениям сексуальной распущенности. Вы ведь наверняка помните «дело Профьюмо»[29] – какая тогда разразилась буря? Даже если ничего не удастся доказать, бульварная пресса подымет такой шум, что ваша репутация будет безнадежно испорчена! Вам это, понятно, ни к чему, да и никому это не нужно. А у меня есть хороший знакомый в Отделе криминальной информации. В последнее время правительство уделяет повышенное внимание проблеме организованной преступности, буквально на днях оно поручило Отделу криминальной информации расследовать предполагаемую связь одного из пэров королевства с неким широко известным лицом из числа заправил преступного мира. Довольно пикантная может получиться история, вы не находите? Особенно если о ней пронюхают желтые газеты.

Я не сдержался и застонал в голос. Крошечные глазки Муни победно блеснули.

– Но если бы я взялся употребить мое влияние, я мог бы убедить этого моего приятеля, что все это просто чепуха, слухи, досужие домыслы. Как я уже говорил, сейчас подобный скандал никому не нужен. Такие вещи только подрывают доверие масс к правящим кругам. Гангстеры всегда стремятся обзаводиться высокопоставленными друзьями, они считают, что это придает им респектабельности… Я мог бы повернуть все так, чтобы вы предстали жертвой обмана – тогда убедить полицию прекратить дело против вас было бы довольно легко. А вы за это помогли бы мне в другом…

– В чем же?

– Видите ли, у меня самого возникла кое-какая проблема. Много лет я не покладая рук трудился, чтобы сделать улицы Лондона более безопасными и тихими, но нашлись люди… Словом, теперь меня обвиняют в нарушении профессиональной этики. Такая вот благодарность!.. А все дело в том, что всякие леваки и смутьяны ловко пользуются британской системой правосудия в своих целях и спекулируют на присущем нации духе «честной игры»!

– Ну а если конкретнее, сержант?

– Недавно я арестовал нескольких демонстрантов, которые выставляли себя на посмешище напротив одного из посольств. Теперь они заявляют, будто бы я сфабриковал улики и пытался вынудить их сделать ложные заявления. Один из этих типов принадлежит, оказывается, к какой-то группировке борцов за гражданские права. Дьявольские это права, если хотите знать мое мнение, от них всем нам будет жарко, как в аду… Эта группа выступила в защиту своего члена, выдвинула обвинения… Британская полиция, как вы знаете, всегда служила образцом для всего мира. В любой другой стране этим типам давно заткнули бы глотки!

– И что я должен сделать?

– Эти долбаные борцы за гражданские права требуют провести служебное расследование. Вы с вашим влиянием могли бы выступить против…

– Боюсь, что не могу влиять на подобные вещи. Это просто не моя компетенция.

– Любая помощь может пригодиться, сэр. Как говорится, пташка по зернышку клюет. Впрочем, по правде сказать, я имел в виду кое-что другое. Что, если бы вы поговорили со своими друзьями в прессе? Статья о том, как всякие подрывные элементы пытаются очернить представителя власти, очень бы помогла делу. Ведь все прекрасно знают, как эти типы обожают мутить воду. Подобная статья помогла бы мне предстать в выгодном свете и опровергнуть часть нелепых и оскорбительных обвинений, которые они выдвинули против меня. Вот, я принес несколько статей, где говорится о моем деле. Они могут вам пригодиться.

Он протянул мне пачку газетных вырезок.

– Ну хорошо, я посмотрю, что можно сделать.

Муни допил свой джин и поднялся, собираясь уходить. На прощание мы обменялись рукопожатием. Ладонь Муни была холодной и влажной.

– Да, кстати, – добавил он, когда я открывал ему дверь, – лучше не говорите мистеру Старксу о нашем маленьком уговоре. Он может попытаться воспользоваться сложившимся положением.

3 июня, четверг

Обедал с редактором «Новостей со всего мира». Для моих целей это, пожалуй, самый оптимальный выбор, к тому же в прошлом я уже писал статьи для «Новостей». Рассказал редактору историю Муни. Заговор подрывных элементов с целью дискредитировать силы правопорядка. В одной из вырезок, которые принес Муни, говорилось о личном мужестве, проявленном Муни при расследовании дела Рикардо Педрини в 1962 году. Обсудили примерный план статьи. Беззаветная, мужественная борьба против преступлений и порока в Сохо, безупречный послужной список и проч. В конце – легкий намек на то, что в упорной и трудной борьбе с криминалом приходится иногда прибегать к особым, нешаблонным методам. Британская полиция, как известно, – лучшая в мире, поэтому бунтовщики и экстремисты всеми силами стремятся подорвать ее авторитет. В конце концов редактор согласился написать статью в таком ключе, а потом внезапно спросил, не хотел бы я вести в его газете еженедельную колонку. О чем будет колонка? Да о всякой ерунде. Старые ценности в современном мире и тому подобное. Ответил, что меня это, пожалуй, интересует.

5 июня, суббота

Окончательно согласился вести еженедельную аналитическую колонку в «Новостях со всего мира». Не Бог весть что с интеллектуальной точки зрения, зато эта работа будет еженедельно приносить мне кое-какой дополнительный доходец, плюс возможность время от времени публиковать и другие статьи. Пожалуй, к этой работе стоит отнестись серьезно! Для меня это как минимум возможность высказывать свое мнение с независимых позиций, что будет обеспечено моим неучастием в политической возне. Ну а регулярные гонорары помогут мне избегать финансовых затруднений.

Еще не решил, как назвать мою колонку. «К вопросу о порядке» – слишком скучно, а «Высокое мнение» не годится, так как намекает на мой титул пэра.

7 июня, понедельник

Еще одно заседание совета директоров «Уэст-Эфрикэн девелопментс». Последние отчеты от Огунгбе полны тумана. Совершенно неясно, когда же начнется реальное строительство. Гарри, впрочем, по-прежнему исполнен оптимизма, хотя для этого нет никаких видимых оснований. Похоже, нигерийский проект воплощает нечто оч. важное лично для него, поэтому он не допускает даже мысли о возможной неудаче. Честолюбие. Большие амбиции. Что ж, в конце концов, больше всего мы верим в собственные мечты! Много говорили о решительных мерах, которые следует предпринять, если текущее состояние дел не прояснится и не обретет конкретные очертания. «Мы, черт возьми, разберемся с этим!» – заявил Гарри, чья редкостная деловая хватка оказалась в данных обстоятельствах практически бесполезной. Оч. рад, что не вложил в проект ни пенни собственных денег.

13 июня, воскресенье

Появилась моя колонка «Будем благоразумны». Приходится признать, что она придает некую респектабельность дрянной газетенке, какой, безусловно, являются «Новости». Как правило, они пишут о том, как участники какой-то поп-группы получили ордена Империи в честь дня рождения Ее Величества, и тому подобную муру. Это показывает только, как далеко все зашло.

14 июня, понедельник

Ездил к Гарри на квартиру на срочное совещание. Присутствовали все его последователи и партнеры. Гарри раздавал им задания, поручения. Снова был оч. оживлен. Кажется, настроение у него хорошее, хотя наверняка судить трудно. Гарри всегда отличался непредсказуемостью.

– Вот и отлично, – сказал он, потирая ладони. – Теперь вам есть чем заняться. Смотрите, ведите себя хорошо, чтобы все было как надо. Главное, никаких эксцессов. Понятно?

Согласное мычание и кивки в ответ.

– Ну вот, Тедди, – добавил Гарри и впервые за все время взглянул на меня. – Вот мы и разобрались.

В его голосе звучала глубокая уверенность, причина которой была мне неизвестна. Должно быть, поэтому мне стало немного не по себе.

– Разобрались в чем, Гарри? – рискнул я спросить.

– Теперь я знаю, как быть с этим африканским проектом.

– В самом деле?!. Это действительно хорошая новость.

– Да, Тедди, именно так. Мы поедем туда сами. И разберемся со всеми проблемами на месте.

– Понятно, – сказал я. – А когда вы едете?

– Мы, Тедди. Я сказал – «мы». Ты и я.

– Спасибо за доверие, но я не…

– Ты не хочешь ехать?

– Нет, мне бы, конечно, очень хотелось поехать с тобой, но у меня есть другие обязательства. Работа в палате, колонка, которую я веду в газете… Я не могу просто взять и все бросить.

Гарри улыбнулся и пожал плечами. Я через силу улыбнулся в ответ.

– Как хочешь, Тедди. Но поскольку я решил навести порядок в своих делах, я хочу, чтобы ты взглянул вот на это. – И он кивнул Дэнни, который, порывшись в своих бумагах, достал несколько векселей и протянул мне. Еще ничего не понимая, я взглянул на них.

– Это долговые обязательства из казино, в котором ты часто бывал, – продолжал Гарри. – По моей просьбе тебе открыли кредит, поскольку я как-никак являюсь одним из пайщиков этого заведения. Но если я уеду, я, естественно, не смогу выступать в качестве гаранта-поручителя. Мне останется только одно – передать эти векселя администрации казино и предоставить вам разбираться между собой. Карточный долг, как известно, считается долгом чести, поэтому все эти векселя и расписки не являются юридически обязательными. Иными словами, ни один суд не заставит тебя платить по ним, поэтому казино придется изыскивать свои способы, чтобы добиться возвращения долга. Насколько мне известно, в администрации «Колонии» работают изобретательные и находчивые люди, они что-нибудь да придумают… Ну а если и им не удастся тебя убедить…

Он протянул руку, и Дэнни вложил ему в ладонь пачку глянцевых фотоснимков. Гарри помахал ими в воздухе и громко сказал:

– Ай-ай-ай, Тедди! Какой же ты все-таки развратник!

И он поднес один из снимков к моему лицу. Сморщившись, я быстро отвернулся, но все же успел заметить на фотографии самого себя. Совершенно голый, я распростерся на кровати в нелепой позе, словно умоляя кого-то о чем-то.

– Гарри, пожалуйста, послушай… – начал я жалобно.

– Нет, это ты послушай, – перебил он. – И слушай как следует, потому что повторять я не буду. Этот африканский проект с самого начала был твоей идеей, помнишь? Я уже потратил на него целую кучу бабок, и теперь я хочу знать, что, черт возьми, происходит!

– Но что я могу сделать?!

– Ты можешь быть со мной. Я не знаю, что затеяли эти чернозадые обезьяны, но если я появлюсь там в обществе пэра Соединенного Королевства, то сумею поставить их на место.

– Когда ты собираешься ехать? – спросил я, сдаваясь.

– Через пару деньков. Дэнни уже занимается билетами. Надеюсь, твой паспорт не просрочен?

Я взмахнул пачкой векселей, которые все еще сжимал во вспотевшей ладони.

– У меня нет другого выхода, не так ли?

– Нет, Тедди, – спокойно подтвердил он.

18 июня, пятница

Лагос

Рейсом «Бритиш оверсиз эруэйз корпорейшн» мы добрались до Кано в северной части Нигерии, потом попутным рейсом местной авиакомпании перелетели в Лагос. Меня ужасно укачало. Не выношу самолеты, а тут еще эта жара и теснота… Огунгбе встретил нас в аэропорту и сразу же отвез в Лагосский поло-клуб, чтобы выпить за встречу. Он уверял, что это лучший клуб в городе.

В клубе царила унылая колониальная атмосфера. Гарри подобное нравилось, но я чувствовал себя неуютно. Как пояснил Огунгбе, клуб существовал еще до обретения страной независимости. Тогда его членами могли быть только белые, однако и теперь в клуб принимали исключительно людей состоятельных или занимающих высокое положение. Высокопоставленные чины нигерийской армии и полиции, белые гражданские служащие, сотрудники дипломатического корпуса, бизнесмены всех национальностей и оттенков кожи – все они собирались здесь, что делало клуб самым подходящим местом для обзаведения деловыми знакомствами и связями.

Гарри ненадолго вышел, чтобы посмотреть, как играют в поло, а Огунгбе отвел меня в укромный уголок.

– Твой друг беспокоится насчет проекта? – спросил он негромко.

– Конечно.

– Попытайся успокоить его. Такие дела быстро не делаются. В нашей стране еще очень много… назовем это бюрократическими преградами.

– Ты имеешь в виду чиновников, которым нужно платить?

– То, что в нашей молодой стране может существовать свободная экономика, – заблуждение. Чиновники всех уровней требуют своей доли.

– И как далеко продвинулось строительство?

Огунгбе пожал плечами:

– У нас было несколько задержек. Во-первых, пришлось ждать окончания сезона дождей, чтобы приступить к работам всерьез. Кроме того, мне пришлось оформлять лицензии на импорт строительных материалов. А это было нелегко.

– Снова бюрократия? – резко сказал я. – Похоже, у вас каждый прыщ на ровном месте тянет лапу, чтобы получить бакшиш!

Огунгбе с негодованием сверкнул на меня своими желтыми глазами:

– Не надо читать мне нотаций, Тедди. Ваша колониальная администрация тоже хапала дай Бог! Кроме того, годы колониального правления не оставили нам ни политической, ни административной структур, с помощью которых мы могли бы контролировать и направлять экономический рост. В результате люди, которые всю жизнь горбатились, чтобы заработать жалкие гроши, занимают теперь посты, где через их руки проходят миллионы и миллионы. Так чего же ты хочешь?

Я откашлялся.

– Прошу прощения, если я чем-то задел. Но мы же должны заботиться о том, чтобы нашему проекту ничто не мешало, чтобы все шло по плану, не так ли?

– Разумеется. Вот поэтому я и прошу тебя успокоить твоего друга Гарри. На данном этапе особенно важно, чтобы он продолжал инвестировать средства в проект, иначе все может рухнуть, даже не начавшись. И тогда в проигрыше окажутся все.

– Я сделаю все, что будет в моих силах, – пообещал я.

Мне вдруг стало очень жарко. Я буквально обливался потом и поскорее вышел на веранду, чтобы глотнуть воздуха. Поле для поло внизу буквально дрожало от топота копыт мчащихся галопом пони.

19 июня, суббота

Энугу

Рано утром мы вылетели из Лагоса на легком самолетике местных линий. Самолет летел над джунглями, то взбираясь выше, то проваливаясь в воздушные ямы. К концу путешествия меня снова изрядно растрясло. Когда наконец мы, шатаясь, сошли на взлетную полосу аэродрома в Энугу, нас уже ждала целая делегация, прибывшая сюда для официальной встречи. Кортеж автомобилей доставил нас через весь город к «Президент-отелю», где мы должны были остановиться.

Здесь региональный министр доктор Чуквара произнес приветственную речь, после чего начался торжественный прием. Все сколько-нибудь крупные местные чиновники выстроились в очередь, чтобы лично поздороваться с нами. Один из них до того преисполнился энтузиазма, что, пожимая нам руки, сказал:

– Здравствуйте, лорд Тереби, здравствуйте, лорд Старкс. Ваш визит для нас – большая честь!

Гарри рассмеялся.

– Не «лорд», а просто мистер Старкс, – поправил он.

– Вы не лорд? – удивился чиновник, не в силах скрыть своего разочарования.

– Не совсем… – Гарри лукаво улыбнулся. – Но что-то вроде этого. Можете называть меня Гарри.

Чиновник улыбнулся и снова пожал ему руку.

Доктор Чуквара объявил, что на строительную площадку в окрестностях Энугу мы поедем завтра.

– Ну а пока вы в городе, – добавил он, – где бы вы хотели побывать?

Гарри ненадолго задумался.

– Да, – промолвил он после небольшой паузы. – Есть одно место, куда я не прочь заглянуть.

– Какое же?

– Тюрьма. Я хотел бы осмотреть местную тюрьму.

Доктор Чуквара нахмурился:

– Вы не шутите, мистер Старкс?

– Видите ли, – ответил Гарри как ни в чем не бывало, – я интересуюсь криминологией. Это – одно из моих хобби, если можно так выразиться. Мне было бы весьма любопытно сравнить здешние условия содержания преступников с тем, что мы имеем у себя на родине.

– Очень хорошо, – проговорил доктор Чуквара, делая знак начальнику городской полиции.

– Гарри, ну что ты, в самом деле! – с упреком проговорил я, но он только ухмыльнулся.

– Ты тоже хочешь поехать, Тедди?

Я не хотел. Мне необходим был отдых. Все эти перелеты, переезды измотали меня до последней степени. Да еще эта ужасная жара!

– Ну, как хочешь, – сказал Гарри и отошел ко входу в зал, где несколько присутствовавших на приеме полицейских офицеров образовали что-то вроде почетного караула.

Когда они уехали, Чуквара снова подошел ко мне:

– Лорд Тереби…

– Зовите меня просто Тедди.

– Хорошо, лорд Тедди. Я хотел бы приватно поговорить с вами, если не возражаете.

Он отвел меня в пустую комнату довольно далеко от зала, где продолжался прием.

– Лорд Тедди, правительство моей страны и в особенности администрация этого района весьма заинтересованы в притоке иностранного капитала в экономику…

– Это весьма разумно и дальновидно, – согласился я.

– Да, конечно. Однако развитие экономики должно быть в первую очередь направлено на благо нашего народа. Мы не можем допустить, чтобы люди приезжали к нам за «быстрыми деньгами», как выражаются американцы.

– Конечно же нет!

– Я рад, что вы со мной согласны. Скажу больше: мы заинтересованы только в долгосрочных, рассчитанных на перспективу проектах. Все остальные схемы в наших условиях просто обречены. Думаю, как политик вы меня понимаете.

– Кажется, да, понимаю.

– Мистер Огунгбе – очень честолюбивый молодой человек. У него, как здесь говорят, «бездонный глаз», а таким людям не стоит доверяться полностью. Да и ваш друг мистер Старкс с его интересом к криминологии…

– Уверяю вас, у него самые достойные намерения!

– Надеюсь, что так. Ради вас обоих. Мне бы очень не хотелось, чтобы вы, так сказать, утратили почву под ногами. В конце концов, вы здесь так далеко от дома, от всего привычного… Позвольте спросить, сколько вы лично вложили в этот проект?

– Видите ли, сам я не вкладывал средства в этот проект. В данном случае я выступаю в роли консультанта по экономическим и деловым вопросам.

– В качестве консультанта, вот как? Что ж, это даже хорошо. Я уверен, что это обстоятельство поможет вам сохранить объективность и трезвый взгляд. Например, в случае, если некоторые вещи вдруг окажутся, гм-м… не совсем такими, какими они выглядят. А теперь, если вы не против, давайте вернемся в зал.

Я был не против. Мне срочно нужно было выпить. Перелет через несколько часовых поясов и скверная работа кондиционеров едва не доконали меня: перед глазами все плыло, в горле застрял какой-то комок. Спиртное, однако, почти не помогло; мне по-прежнему требовалось что-то, чтобы справиться с головокружением. Вечеринка в нашу честь понемногу шла на убыль, и я, извинившись, поднялся к себе в номер, собираясь прилечь. Раздевшись, я как сноп повалился на кровать и накрылся простыней, но это не помогло. Мне по-прежнему было жарко, а кожа сделалась липкой от испарины. В воздухе сгустились влажность и страх. Встав, я намочил личное полотенце и положил на глаза. В конце концов сон все-таки пришел, но спал я беспокойно. В мозгу толпились смутные полумысли – полуобразы, которые под действием тревоги понемногу выкристаллизовывались, обретая отчетливую ясность.

Так прошло несколько часов. Потом кто-то постучал в дверь моего номера.

– Войдите!

Это был Гарри. Стоя возле моей кровати, он глядел на меня сверху вниз.

– Тедди… – прошептал он.

– Что? – простонал я и снял с глаз полотенце. Свет ударил мне в глаза, и я заморгал.

– Какая жуткая дыра! – проговорил Гарри.

– Что?

– Тюрьма. По сравнению с ней тюрьма в Муре – просто курорт. Если бы ты знал, как мне жалко этих бедняг, которые заперты в этих ужасных камерах!

Я снова застонал и повернулся лицом вниз. Гарри наклонился и похлопал меня по плечу.

– Ничего, Тедди, ничего. Поспи. Завтра утром нам придется встать пораньше, чтобы взглянуть, как работают наши денежки. Хочу своими глазами увидеть, как туземцы строят мой Старксвилл.

20 июня, воскресенье

Утром кортеж автомобилей доставил нас на стройплощадку в окрестностях Энугу. Доктор Чуквара произнес еще одну речь, потом сделал знак мне и Гарри.

– Валяй, Тедди, – сказал мне Гарри. – В таких вещах ты разбираешься лучше моего.

Честно говоря, сейчас я не могу припомнить, что же именно я говорил. Слова приходили ко мне сами собой. «Спасибо», «большая честь», «блестящие возможности для молодой независимой державы», «превосходные перспективы», «подобающее место в современном мире» и тому подобная чушь. Когда человек играет в эти игры так долго, как я, он может уже не задумываться над тем, что говорить. Пока мой язык машинально произносил громкие, ничего не значащие слова, мой разум – также совершенно независимо от моей воли – перескакивал с одной беспокойной мысли на другую. Жара была просто невыносимой. Голова раскалывалась от боли. Я был уверен, что у меня начинается воспаление мозга.

Мы стояли перед большим рекламным плакатом, возвещавшим о начале строительства поселка «с улучшенной инфраструктурой» и проч. Кроме плаката, на стройплощадке не было почти ничего заслуживающего упоминания. Правда, в джунглях был расчищен довольно большой участок земли. На нем то там, то сям виднелись одинокие бульдозеры и самосвалы. Кое-где зияли вырытые под фундаменты котлованы. Колышки и веревки обозначали будущие строения. Огунгбе водил нас по стройке, держа в руках копии землемерных планов, и решительными жестами указывал, где будет построено то-то и то-то. Казалось, он пытается нарисовать здания в воздухе. Я, впрочем, глядел в основном себе под ноги, и вместо строительства в голову мне лезла сплошная археология. Казалось, что история уже миновала этот жалкий клочок земли и двинулась дальше, оставив в красной глине одни лишь никому не нужные следы. Земля, кстати, действительно была красной как кровь. В дренажных канавах стояла такая же красная вода, оставшаяся после муссонных дождей. Глядя на нее, я невольно подумал о ржавчине.

– К сожалению, – объяснял Огунгбе, – полномасштабные работы начать пока не удалось. Нам помешал сезон дождей.

Гарри нахмурился и кивнул, но я видел, что слова Огунгбе его не убедили.

– Понятно, – сказал он. – Но сейчас-то дожди уже закончились?

– Да, только что закончились.

– Так почему же не начинаются работы?

– Мы ждем, когда доставят цемент.

– Цемент?

– Да, цемент, – подтвердил Огунгбе, примирительно улыбнувшись. – Произошла непредвиденная задержка. Сегодня же я поеду в Лагос, чтобы на месте выяснить причину.

И мы продолжали обход. По дороге Гарри подошел поближе ко мне.

– Цемент, – пробормотал он.

Я только пожал плечами, не зная, что сказать.

– Не нравится мне все это, – продолжал Гарри. – Нет цемента? Не понимаю, в чем тут может быть проблема! О цементе, Тедди, я знаю все. Меня не проведешь.

21 июня, понедельник

Ездили в джунгли, чтобы посмотреть деревню аборигенов. По случаю нашего визита были устроены церемониальные пляски. Больше всего это напоминает какой-то хоровод, все участники которого одеты в огромные маски из пальмы-рафии. Гарри увлеченно наблюдал за происходящим. В деревне делают много пальмового вина, которое помогло мне отчасти справиться с головой болью.

После представления Гарри расточал улыбки направо и налево, вовсю общался с туземцами и демонстрировал деревенской молодежи кое-какие боксерские приемы. Он чувствовал себя здесь как дома. Туземцы, похоже, тоже были покорены его обаянием и энергией. В окружении десятков улыбающихся коричневых негритят Гарри был похож на Курца.[30]

Но когда мы снова остались вдвоем, он сразу посерьезнел, а лицо его сделалось замкнутым и жестким.

– Где Огунгбе? – спросил он.

– Вернулся в город, – объяснил я. – Сегодня вечером он летит обратно в Лагос, как и говорил.

– Не нравится мне все это, – сказал Гарри. – Похоже, надо бросать это дело.

– Давай провентилируем этот вопрос, когда вернемся домой, – предложил я.

– Мне кажется, нас здорово нагрели, Тедди, – сказал Гарри с тихой яростью в голосе. – И мне это очень не нравится!

Кортеж автомобилей отвез нас назад в «Президент-отель» в Энугу. Утром мы должны были лететь в Лагос, а там пересесть на рейс до Лондона. Вечером мы спустились в бар отеля, чтобы пропустить по стаканчику. Гарри долго и обстоятельно беседовал о чем-то с начальником полиции. Доктор Чуквара воспользовался этим, чтобы поговорить со мной откровенно.

– Надеюсь, лорд Тереби, вы удовлетворены результатами вашей поездки? – сказал он.

– В общем и целом – да, – уклончиво ответил я.

– И вам, конечно, хочется поскорее вернуться домой?

Я кивнул. Что тут можно было сказать?

– А ваш друг мистер Старкс? Надеюсь, он доволен тем, как идут дела?

– Ну…

– Если у вас сложилось впечатление, что между количеством вложенных средств и степенью реализации работ есть несоответствие… Думаю, вы согласитесь, что урегулирование этого вопроса лучше поручить местному руководству. Я, к примеру, приглядываю за Огунгбе, так что на этот счет можете не беспокоиться.

– Пожалуй, вы правы.

– К сожалению, ваш друг мистер Старкс… Мне кажется, он – человек импульсивный, горячий. И если ему вдруг придет в голову вмешаться во внутренние дела нашей страны, это может привести к весьма негативным последствиям.

– Откровенно говоря, я не думаю, что Гарри станет вмешиваться в подобные вопросы.

– Тем не менее я надеюсь, что, если подобное желание у него возникнет, вы его отговорите. – Доктор Чуквара поднял бокал. – Давайте выпьем за ваше благополучное возвращение домой. Ну а если вы, не дай Бог, столкнетесь с какими-то проблемами… – Он незаметно сунул мне в руку сложенный листок бумаги. – По этому телефону вы сможете связаться со мной в любое время. Возможно, это будет непросто – телефонная сеть нашей страны еще неразвита, но я все же настоятельно советую вам воспользоваться этим номером, если произойдет нечто непредвиденное.

22 июня, вторник

Лагос

Утром мы вылетели в столицу. Крошечный самолетик снова швыряло и бросало то вверх, то вниз, и на этот раз меня вырвало. Слишком много пальмового вина и слишком мало сна, я полагаю. Плюс постоянное ощущение тревоги. И все же, когда, опустив голову между коленями, я содрогался от рвотных спазмов, я с облегчением думал: по крайней мере, мы летим домой.

Когда мы приземлились в городском аэропорту, выяснилось, что Гарри заказал нам комнаты в отеле «Эксцельсиор» на берегу Лагосского залива. Как он объяснил, рейс на Лондон задерживается, поэтому мы взяли такси и поехали в гостиницу. Там я сразу отправился к себе в номер и лег. Кондиционеры здесь работали не в пример лучше, чем в Энугу. Довольно быстро я заснул и спал, к счастью, без сновидений.

23 июня, среда

Собрал вещи и приготовился ехать в аэропорт, но Гарри куда-то пропал. В номере его нет. Дежурный клерк в приемной сказал, что Гарри уехал рано утром. Вернулся к себе в номер и стал ждать. Что, черт побери, происходит?!

24 июня, четверг

Снова утро. От Гарри никаких известий. Изнывать от нетерпения и скуки мне мешают приступы тревоги – где же все-таки Гарри? После ланча решил выпить как следует. Стараюсь не думать о том, что могло случиться. То и дело опускаю вспотевшую руку в карман и ощупываю листок бумаги с телефонным номером, который дал мне доктор Чуквара. Все-таки со звонком решаю не спешить. Поднялся к себе в номер и немного вздремнул.

Часов в шесть меня разбудил Гарри.

– Где, черт тебя возьми, ты был?! – спросил я. – Я здесь чуть с ума не сошел от беспокойства!

– Мне нужно было кое-что выяснить.

Я быстро оделся.

– Когда наш самолет?

Гарри улыбнулся, но от его улыбки меня бросило в пот.

– Мы никуда не летим, Тедди, – сказал он. – Во всяком случае – пока.

– В чем дело, Гарри? Это становится невыносимым!

– Нам нужно довести до конца одно дело.

– Тебе – может быть. Но лично я сыт по горло! – Я подхватил с пола свой чемодан. – Я еду в аэропорт, а ты – как знаешь!

Гарри преградил мне дорогу.

– Я бы советовал тебе не торопиться, Тедди.

– Прочь с дороги! – Кипя от возмущения, я попытался протиснуться мимо него, но Гарри выхватил чемодан у меня из рук и швырнул на кровать. Потом он схватил меня.

– Руки прочь, хулиган чертов! – крикнул я.

Гарри размахнулся и влепил мне звонкую пощечину. Его ноздри слегка раздувались от гнева, но в целом его лицо выглядело достаточно спокойным. И дьявольски холодным. Не дрогнув ни единой черточкой, Гарри толкнул меня на кровать. Загудели матрасные пружины. Я ударился головой об угол своего чемодана и скорчился от боли. Я был беспомощен. Беспомощен, как ребенок. В эти минуты на меня вдруг нахлынули воспоминания об унижении, пережитом в младшей школе. Тогда я тоже был беспомощен. Меня били. Чтобы избежать побоев, приходилось подлизываться к старшим мальчикам, но это не всегда помогало.

Я начал всхлипывать.

– Я хочу домой! – выкрикнул я.

Гарри сел на краешек кровати рядом со мной и нежно погладил меня по щеке, которая еще горела от удара.

– Ш-ш-ш! – проговорил он с интонациями старшего, хотя на самом деле Гарри был чуть не вдвое младше меня. – Ну, не надо плакать!

Неторопливо похлопывая меня по плечу, он дождался, пока я перестал всхлипывать (я действительно успокоился, но сосущее ощущение под ложечкой осталось).

– Слушай, – прошептал он мне на ухо, – нас обмишулили. Отымели по всем статьям. Но если эти подонки думают, что им это сойдет с рук, они ошибаются.

– Но что мы можем сделать? Ведь мы совсем одни в этой Богом забытой дыре! Давай лучше поедем домой, а уж там постараемся что-нибудь придумать!

– Тогда будет слишком поздно. Мы должны действовать сейчас.

– Гарри, я думаю, что в нашем положении самым разумным было бы оставить все как есть. В конце концов, мы приобрели опыт и впредь будем осторожнее.

Гарри неожиданно помрачнел.

– Глупый старый педик! Неужели ты думаешь, что я могу оставить все как есть? Просто утереться и сказать: «Пятьдесят кусков выброшены на ветер – ну и Бог с ними»?

Он протянул мне носовой платок, и я вытер глаза.

– Ну и что ты собираешься предпринять? – с опаской спросил я.

– Завтра, – ответил Гарри, – я тебе кое-что покажу.

25 июня, пятница

Ездили в порт. Здесь Гарри в своей среде. Он глядит вдоль берега и кивает с таким видом, словно все здесь хорошо ему знакомо. Попросив водителя остановить машину у пристани, он показал мне группу стоящих на рейде грузовых судов.

– Вон там наш цемент, Тедди, – сказал он.

Я нахмурился и, напрягая зрение, вгляделся в темные силуэты судов.

– Что они там делают? Разве они не должны зайти в порт, чтобы их разгрузили?

Гарри скорчил гримасу.

– Ага, ты тоже удивлен?

– Да в чем дело?

– Увидишь, – ответил он и назвал водителю адрес.

Вскоре машина притормозила напротив каких-то развалюх, в которых я не без труда признал питейные заведения, втиснутые между огромными складскими терминалами.

– Идем, Тедди. Я хочу познакомить тебя с одним человеком.

Мы выбрались из машины и подошли к одной из таверн, над дверью которой красным суриком было написано название: «Бар „Аристократ“». Внутри было полно белых моряков, которые, рассевшись за столами, шумно пьянствовали. Группа чернокожих у стойки была занята каким-то серьезным разговором; когда мы вошли, они украдкой бросили в нашу сторону несколько настороженных взглядов. Несколько шлюховато одетых нигериек, сидевших за отдельным столиком в углу, откровенно скучали.

Гарри шагнул вперед и кивнул бармену. Тот поднял глаза и, не переставая вытирать стаканы, которые он выстраивал на стойке в одну линию, движением головы показал на отдельный кабинет в глубине зала.

Бамбуковая занавеска раздвинулась с костяным стуком, и мы оказались в крошечной грязной комнатке с земляным полом. За единственным столиком сидел какой-то очень смуглый человек и пил пиво. Увидев Гарри, он поднялся и кивнул. Следом за нами в комнату вошел бармен, который принес бутылку дешевого бренди и три стакана. Он поставил их на стол, и Гарри дал ему несколько банкнот. Потом бармен ушел, а Гарри наполнил бокалы и представил нас друг другу. Смуглого мужчину звали Рико.

– Будьте здоровы! – сказал он и, поднеся стакан ко рту, осушил его одним глотком.

– Рико – капитан одного из тех судов, которые я тебе показывал, – объяснил Гарри. – Как видишь, мне не потребовалось много времени, чтобы отыскать наш драгоценный цемент, а заодно выяснить, почему он до сих пор здесь, а не в Энугу. В этом мне очень помог наш новый друг… Рико, расскажи Тедди то же, что ты рассказывал мне.

Рико кивнул, и Гарри снова наполнил его стакан.

– Все очень просто, – сказал Рико, пожимая плечами и отпивая глоток бренди. – Цемент мы везем из Кадиса. Агент велит нам доставить его в Лагос. Доставить, но не разгружать. Наша задача – простоять в порту месяц, потом увезти груз обратно.

– Ничего не понимаю! – сказал я.

– За ожидание на рейде платят больше, чем за разгрузку. Агент, который отвечает за груз, сказал: возникли проблемы с лицензией на импорт. Думаю, он перепродал лицензию кому-то другому, поэтому нам просто не разрешат встать под разгрузку. Вместо этого мы продолжаем ждать. Мы ждем и ждем, экипаж ходит на берег в увольнительные, пьет, развлекается с местными шлюхами. В конце концов мы благополучно отправимся обратно…

– И все равно я не понимаю! Почему ожидание выгоднее, чем разгрузка?

Рико рассмеялся. Один из передних зубов у него был черный и гнилой.

– Демерредж, дружище, сечешь? Это трюк с во-от такой бородищей!

– Демерредж?!

Рико на ломаном английском объяснил, в чем дело. Например, представитель некоей компании покупает цемент по фиксированной цене. Потом цемент прибывает в порт назначения, но не выгружается, а остается на борту зафрахтованного судна. По идее, компания, выписавшая заказ на поставку товаров, должна оплачивать время, что судно простоит в порту в ожидании разгрузки. Это и есть пункт о демерредже, который включается во все стандартные договоры о морских перевозках. И если судно стоит в порту достаточно долго, то штраф за простой начинает превышать базовую сумму договора фрахта. После этого судно с цементом может уйти и продать груз где-то в другом месте, а потом вернуть представителю компании деньги, потраченные на закупку цемента по первоначальной цене.

– Ты должен признать, Тедди, что схема довольно остроумная, – заметил Гарри, когда Рико закончил свои объяснения.

– Да, пожалуй, – согласился я. – И если все это верно, то нас действительно, как ты выражаешься, «насадили»!

– И не только нас, Тедди, не только нас. Не так ли, Рико?

Рико нахмурился.

– Сначала, – сказал он, – я думал, что чем дольше мы будем ждать, тем больше денег получим. Но прошло довольно много времени, а от покупателей ни слуху ни духу. Мои люди устали от безделья и ожидания. Они напиваются, дерутся, имеют неприятности с полицией и так далее. Похоже, этот сукин сын агент и не собирается выполнять наш уговор.

После этого Рико и Гарри, наклонившись друг к другу, быстро и горячо заговорили о каких-то непонятных мне подробностях. На меня они не обращали внимания. Я отпил глоток бренди из стоявшего передо мной бокала и поморщился. Бренди было премерзкое, но, чтобы утешиться, мне годился любой алкогольный напиток – лишь бы был покрепче. И я выпил еще глоток. Гарри и Рико негромкими, почти ласковыми голосами обсуждали планы мести. Именно этого я боялся больше всего. Мой бокал опустел, я налил из бутылки еще и залпом проглотил огненную жидкость.

Потом я посмотрел на Рико. Сплошь покрытый татуировками и шрамами, с сильными, испачканными въевшимся мазутом руками, он, как и Гарри, казался способным на любое насилие. Я никак не мог разобрать, о чем именно они говорили: Гарри с важным видом давал Рико какие-то инструкции, а тот согласно кивал. Наконец они откинулись на спинки стульев и, одновременно потянувшись к своим бокалам, допили все, что в них оставалось.

– Итак, договорились, – сказал Гарри, когда мы поднялись, чтобы уйти. – Позвони мне в отель, когда будут новости. Идем, Тедди.

Мы вышли в большой зал. Кто-то из белых матросов затеял ссору с одним из нигерийцев. Разговор шел на повышенных тонах, потом зазвенело разбитое стекло. Мы не стали задерживаться и поспешно вышли на улицу – в неподвижный и горячий вечерний воздух.

Уже стемнело, и, глядя с берега в море, мы ясно видели огни, горевшие на мачтах груженных цементом судов. Черная вода с чавканьем плескалась о волнолом. Над горизонтом неподвижно висели длинные темно-багровые облака. Мы стояли в луже желтого света уличного фонаря, еле-еле освещавшего небольшой кусок пристани. Крупные мохнатые мотыльки бились о грязное фонарное стекло. Во влажном воздухе плыли запахи канализации и бензина.

– В порту всегда можно найти то, что тебе нужно, – задумчиво сказал Гарри.

– Послушай, – повернулся я к нему, – я по-прежнему ничего не понимаю. Что происходит?

– Ничего особенного. Мы пытаемся решить возникшие проблемы, только и всего!

– Не лучше ли будет обратиться к властям?

Гарри рассмеялся:

– Ты шутишь?!

– Почему? Я мог бы съездить в консульство и попытаться нажать на кое-какие рычаги…

– Слишком поздно, Тедди. Ты должен довериться мне – я знаю, что делаю. Главное, не волнуйся – мы со всем разберемся. А потом поедем домой.

– Я даже не знаю…

– Нам нужно держаться вместе, Тедди. Мы здесь – одни против всех. Кстати, извини меня за ту пощечину…

– Ничего страшного. Я на тебя не сержусь.

И это было правдой. Я действительно больше не злился на Гарри. Единственным, что я испытывал теперь, были тошнотворный страх и острое желание как можно скорее отправиться на родину.

Гарри улыбнулся:

– Молодцом, Тедди. И спасибо.

С этими словами он привлек меня к себе, крепко обнял и хлопнул по спине. А я почувствовал, как в живот мне воткнулось что-то твердое.

– Что это? – спросил я.

– Где? – Слегка нахмурившись, Гарри отодвинулся от меня.

– Вот. – Я осторожно похлопал его по животу чуть выше пояса. Гарри ухмыльнулся и, распахнув полы пиджака, продемонстрировал мне рукоять заткнутого за пояс брюк пистолета.

– Я же сказал – в порту можно найти все, что угодно! Я, например, нашел там много интересного.

Я зажмурился и покачал головой.

– О Боже! – проговорил я.

– Не бойся, Тедди, все в порядке. Кстати, я хотел показать тебе еще кое-что… Идем.

И он повел меня в другой бар, в котором было полно белых моряков в форменках и чернокожих мальчишек. Было здесь и несколько женщин, – так, во всяком случае, показалось мне с первого взгляда, – но, приглядевшись повнимательнее, я понял, что ошибся. На маленькой сцене – под романтическую песню об утраченной любви – разыгрывалась какая-то гомоэротическая пантомима.

– Входи же! – Гарри кивнул мне, когда я замешкался на пороге. – Морячки отдыхают, и нам тоже не грех. Давай развлекаться.

Я решил, что Гарри окончательно отпустил вожжи. Мне это напомнило мою страсть к игре, которая часто помогала мне забыть о неприятностях. Faites vos jeux. Теперь мне не оставалось ничего другого, кроме как покориться и делать то, что хочет Гарри. Во всяком случае – пока.

Выпили мы порядочно, но на меня спиртное почти не подействовало. Мои мысли продолжали нестись вскачь, перегоняя одна другую. Потом мы заговорили с моряками. Гарри был оживлен, он шутил и смеялся вместе с ними. Делал всякие намеки и предложения. В конце концов ему удалось уговорить двоих поехать с нами в отель, чтобы пропустить по стаканчику на сон грядущий. Разыскав нашего водителя, мы вернулись в «Эксцельсиор».

Там мы поднялись в мой номер, и Гарри достал бутылку бренди. Мы вчетвером выпили еще, потом Гарри удалился с одним из морячков. Нежно поддерживая его под локоть, он вышел с ним из моей комнаты и повел к себе. Я слышал, как они негромко, точно дети, хихикают в коридоре.

Оставшийся моряк сидел на кровати и разглядывал меня со скучающим видом. Из уголка его губ свисала потухшая сигаретка. Должен признаться, что из всех мужчин, носящих форму, наибольшую слабость я питаю именно к морякам. Гвардейцы жадны – они требуют слишком много денег, а потом еще угрожают. И только в моряках есть почти невинная широта души, которая происходит, я полагаю, от того, что их увольнительные на берег обычно бывают достаточно короткими, а запасы наличных денег и страсти – слишком большими, чтобы их можно было истратить за краткий период пребывания на твердой земле. Кроме того, в моряках есть что-то бесшабашное и дикое – вероятно, долгое пребывание в открытом море освобождает их от скучных, сухопутных добродетелей. Ну и конечно, форменная одежда моряков тоже играет не последнюю роль. Особенно меня волнуют брюки. Мне нравится, как широкие, точно колокола, клеши, постепенно сужаясь кверху, туго обтягивают промежность, нравится изысканный клапан на пуговицах, который заменяет морякам обычную ширинку. О, этот клапан!.. Эта изящная, чуть отдающая стариной деталь матросских брюк будто специально создана для того, чтобы облегчить «фехтование». Просто расстегивать его – уже наслаждение!.. Я немного погладил мальчика, который сразу же лег на спину, время от времени вяло постанывая. Увы, сам я никак не мог возбудиться в достаточной степени. Тревога еще не отпустила меня до конца, да и алкоголь сделал свое дело, поэтому мне оставалось только смотреть, как от моих ласк матросик начинает понемногу корчиться в пароксизме удовольствия.

Потом я отправился в ванную, вымыл руки, поплескал на лицо холодной водой и взглянул на себя в зеркало. На меня скептически смотрело уже почти старческое лицо с мясистыми, будто припухшими чертами. Промокнув лицо полотенцем, я вернулся в комнату. Моряк уже повернулся на бок, и теперь громко храпел, погрузившись в глубокий, пьяный сон.

Я долго сидел на краешке кровати, пытаясь обдумать положение. Мне было хорошо слышно, как за стенкой возятся и стонут Гарри и его партнер. В конце концов я выудил из кармана листок бумаги с номером телефона и придвинул к себе аппарат.

26 июня, суббота

Когда я проснулся, моряка уже не было. От жары похмелье казалось совершенно невыносимым. Гарри сказал, что мы должны ждать, поэтому я заказал в номер чашку чая и свежий номер «Интернэшнл геральд трибьюн». Несколько часов кряду я сидел на кровати, потягивая маленькими глотками чуть теплый чай и тупо пялился в газету. Я никак не мог сосредоточиться на чем-либо на достаточно долгий срок. Все прочитанное тотчас вылетало у меня из головы.

В конце концов за мной зашел Гарри. В его походке, жестах, лице я увидел мрачную целеустремленность.

– Ну, идем, – сказал он. – Пошевеливайся.

– Мне обязательно ехать с тобой?

– Конечно. Не забывай – в нашем положении надо держаться вместе.

Мы спустились вниз, вышли на улицу, и Гарри жестом подозвал такси с уже знакомым мне водителем. Очевидно, он заранее договорился, что тот будет ждать нас у отеля. Как и всегда, Гарри продумал и спланировал все со своей обычной аккуратностью. И все же, я уверен, – он не видел, что, когда мы отъезжали от гостиницы, за нами двинулась еще одна машина.

На пристани мы подобрали Рико и, проехав по набережной вдоль гавани, перебрались по большому мосту на какой-то остров.

– Куда мы едем? – спросил я. Мне было не по себе, и я то и дело незаметно оглядывался, чтобы убедиться – за нами по-прежнему следят.

– Мы нашли Огунгбе, – ответил Гарри.

– И мы заставим его вернуть нам наши деньги, – мрачно добавил Рико.

– Угу, – сказал Гарри и погладил рукоятку заткнутого за пояс пистолета.

– Гарри… – с трудом проговорил я хриплым от страха голосом, – я не выношу насилия. Я не привык!

– Не беспокойся, – сказал Гарри. – Это наша забота. Мы разберемся.

– Тогда зачем ты велел мне ехать с тобой? Я буду вам только обузой.

– Тедди, ты нам нужен. Знаешь, у фараонов есть такой прием: «злой и добрый следователь». Так же и мы. Я и Рико возьмем на себя все, что связано с насилием. Тебе предстоит сыграть роль «доброго следователя». Много угроз плюс мягкое убеждение – это всегда срабатывает.

Меня вдруг затошнило. Я едва успел опустить стекло, и меня вырвало на пыльный горячий асфальт. Водитель сквозь зубы прошипел что-то злобное, но Гарри только похлопал меня по спине.

– Все нормально, – проговорил он. – Лучше стравить, чем нахлебаться.

Я не ответил. Чуть скосив глаза, я убедился, что машина, следовавшая за нами от гостиницы, никуда не делась. Горячий встречный ветер трепал мне волосы. Я снова ощутил позыв к рвоте, но из моего горла исторглось лишь несколько капель желчи. И неудивительно – за прошедшие сутки я почти ничего не ел. Теперь желудок сводило острыми спазмами, но я этого почти не замечал. На меня снизошло какое-то странное спокойствие, почти умиротворенность. Все происходило вне зависимости от моей воли, теперь я ничего не мог изменить. Опасности, окружавшие меня со всех сторон, представлялись мне какой-то ужасной азартной игрой. Ни предвидеть, ни предсказать, что случится в следующую секунду, было нельзя. И, глядя на вереницу одинаковых офисных зданий, проносившуюся мимо меня, я вдруг подумал, что именно так мы и живем. Мы смотрим только назад. Видим только то, что прошло.

– Тедди, – окликнул Гарри. – С тобой все в порядке?

Я убрал голову из окошка, откинулся на спинку сиденья и вытер рот носовым платком.

– Да. Просто мне нужно было немного проветриться.

Вскоре мы остановились перед малоэтажным многоквартирным домом, сложенным из бетонных блоков и выкрашенным известкой. Это был вполне типовой проект, но все же он показался мне знакомым, хотя я и не мог понять – откуда. Потом я сообразил, что точно такие же дома я видел на планах Старксвилла.

Рико указал квартиру.

– Ты уверен, что это та самая? – спросил Гарри.

Рико кивнул. Наклонившись вперед, Гарри отдал какое-то распоряжение шоферу и, снова откинувшись на сиденье, на несколько мгновений замер. Он даже глаза прикрыл. Его лицо сделалось очень спокойным, почти безмятежным. Пару раз Гарри глубоко вздохнул, потом его тяжелые веки дрогнули и приподнялись, на скулах заиграли желваки, а губы плотно сжались. Мне показалось – его лицо превратилось в неподвижную – и страшную – маску.

– Пошли! – прошипел он.

И мы стремительно выскочили из машины на улицу. Выглядели мы, вероятно, довольно смешно, и, уж конечно, бросались в глаза, но Гарри не дал нам об этом задуматься. Он быстро подвел нас к нужной двери и громко постучал. Выждав пять секунд, он забарабанил в дверь еще сильнее. С улицы на нас смотрели любопытные черные лица, но Гарри это не смутило. Отступив на пару шагов назад, он ринулся на дверь и легко высадил ее ударом плеча. Не медля ни секунды, он ворвался в квартиру, мы последовали за ним. Полуодетый Огунгбе пытался выбраться в окно дальней комнаты. Гарри схватил его за шиворот и поволок на середину.

– Куда это ты так спешишь, черномазый? – прорычал он.

Потом он пустил в ход кулаки, и очень скоро Огунгбе, избитый и жалкий, лежал перед нами на полу, свернувшись калачиком. Тогда Гарри схватил стул, поставил в центре комнаты и, вытащив из кармана несколько мотков веревки, протянул Рико.

– Привяжи эту обезьяну к стулу! – скомандовал он.

Рико поднял Огунгбе с пола, усадил на стул и начал привязывать. Гарри задумчиво потирал ободранные костяшки пальцев. Потом он кивнул Рико, который принялся деловито хлестать Огунгбе по щекам.

– Hijo de puta![31] – кричал он. – Вздумал насадить меня со своим пунктом о демерредже, да?!

Голова Огунгбе безвольно моталась из стороны в сторону, словно он тщетно пытался увернуться от ударов. Наконец Рико остановился и посмотрел на Гарри. Тот не спеша кивнул. Избитое лицо Огунгбе чуть заметно дрогнуло, расслабляясь. Дождавшись, пока он откроет глаза, Гарри достал пистолет, взвел курок и приставил к самому носу жертвы. Желтоватые глаза Огунгбе расширились от ужаса и перекосились, устремившись на ствол оружия.

– Я считаю, нужно убить эту сволочь, – холодно процедил Гарри.

– О нет, прошу вас! – взмолился Огунгбе.

– Заткнись! – отрезал Гарри.

Он провел пистолетом по лицу Огунгбе, прижал к нижней губе, потом просунул ствол ему в рот. Огунгбе зажмурился. Его щеки дрожали, по лбу стекали крупные капли пота. Из горла исторгся сдавленный, мучительный стон.

Обернувшись ко мне, Гарри улыбнулся, потом поманил меня свободной рукой и кивнул. «Твоя очередь» – вот что это значило.

Мягким движением я заставил его вынуть пистолет изо рта Огунгбе, потом погладил африканца по распухшей щеке.

– Ну, ну… – проговорил я. – Не бойся. В крайних мерах нет нужды, не так ли?

Огунгбе хрипло, тяжело дышал.

– Что вам от меня надо? – проговорил он, и Гарри тут же ударил его по уху рукояткой пистолета. Огунгбе вскрикнул и, подняв голову, с мольбой посмотрел на меня.

– Скажи им, пусть они меня не трогают! – всхлипнул он.

– Ты должен их понять, Джон, – сказал я как можно мягче. – Они очень расстроены. Ты их очень, очень расстроил…

Словно в подтверждение моих слов, Рико с силой ударил его кулаком в живот. Огунгбе с ужасным криком повалился на пол вместе со стулом, к которому был привязан. Несмотря на свою непривычку к жестокости, я каким-то образом оставался спокойным. Я должен был исполнить свою роль. Должен был как-то договориться с Огунгбе.

– Вот видишь, Джон? – мягко продолжил я. – Эти джентльмены сильно огорчены. Ты задолжал им деньги, и теперь они хотят получить их назад. По-моему, это справедливое требование, не так ли?

Огунгбе начало трясти. Сначала я решил, что с ним случилось что-то вроде нервного припадка. Он задыхался, словно что-то душило его. Потом он поднял голову, и мы увидели, что Огунгбе смеется.

– Что здесь смешного? – грозно спросил Гарри, сделав движение вперед, но я удержал его. Улыбнувшись Огунгбе, я откашлялся.

– Моим друзьям не до веселья, Джон, – сказал я. – Может, ты объяснишь, что тут смешного?

– Ваши друзья думали, что сумеют заработать кучу денег, выманить их у глупых африканцев. Вы считаете нас тупыми дикарями. Моя страна – страна скверных чудес. Она богата природными ресурсами, но их у нас крадут, а потом продают нам же с большой прибылью. Но мы не дураки. Мы учились у наших колониальных хозяев, у гангстеров-империалистов.

– Неплохо сказано, Огунгбе, но это ничего не объясняет. Вкладывая свои деньги в твой проект, мы действовали честно.

– Вы хотели быстро обернуть деньги, заработанные нечестным путем, и получить прибыль.

Гарри снова поднял пистолет и прижал к виску Огунгбе.

– Ладно, хватит нам зубы заговаривать. Деньги на бочку, или я отстрелю тебе башку на хер!

Огунгбе поморщился. Я снова прочистил горло.

– Мне кажется, тебе стоило бы признать требования моих друзей справедливыми, – сказал я.

Внезапно из прихожей послышался топот ног – несколько человек ворвались в квартиру через выломанную входную дверь. Не успели мы обернуться, как в комнату ворвались трое мужчин в форме защитного цвета и с револьверами наготове.

– Не двигаться! – прокричал один их них, очевидно – начальник. Потом он направил свой револьвер на Гарри.

– Эй, ты! Бросай оружие!

Гарри выпустил пистолет из рук, и он упал на пол.

– Вы из полиции? – спросил он.

– Нет, не полиция. Мы – Соза.

Огунгбе рассмеялся:

– Познакомьтесь с нашими доблестными вооруженными силами, джентльмены!

Командир шагнул вперед и с силой ударил Огунгбе по лицу.

– Молчать. Тебе не давать слово. Хватит морочить нам голова. Ты думать – ты умный, учиться английский колледж, много-много изучать грамматика и прочее. Я тоже быть английский колледж. Сандхерст. Учить военный дисциплина, грамматика и борьба с инсургенты. И другое такое же. Мы знать, что такое порядок. Наше страна погибать. Воры занимать руководящие посты, брать у всех много-много взятка. Ты тоже воровать, но ничего – скоро это закончится. Соза брать власть и восстановить порядок!

– Спасибо, лейтенант, – раздался голос из прихожей, и в комнату вступил доктор Чуквара. Оглядев нас, он удовлетворенно кивнул.

– Ну вот мы и собрались, – сказал он и улыбнулся.

Потом он закурил сигарету и, посмотрев на меня, слегка наклонил голову.

– Спасибо, что вывели нас на Огунгбе. Думаю, без вас мы бы не нашли его так быстро.

Гарри, нахмурившись, повернулся ко мне.

– Ты..? – проговорил он.

Я только пожал плечами.

– Теперь этим делом займемся мы, – добавил доктор Чуквара. – Вас отвезут в аэропорт и посадят на рейс до Лондона.

– А как насчет наших денег? – спросил Гарри.

Чуквара глубоко затянулся сигаретой.

– Вы причинили моей стране много вреда, нарушили множество наших законов. Думаю, вы достаточно хорошо знакомы с нашей пенитенциарной системой, чтобы задерживаться в Нигерии, рискуя столкнуться с правовыми последствиями ваших поступков. Все активы предприятия Огунгбе будут конфискованы властями. Можете мне поверить – он пытался присвоить не только ваши деньги, но и правительственные субсидии, которые я раздобыл для него.

Чуквара подошел к Огунгбе и стряхнул на него пепел.

– У тебя «бездонный глаз», – сказал он, – и бездонная глотка. Но честолюбие и жадность сыграли с тобой плохую шутку.

С этими словами он ткнул сигаретой в лицо Огунгбе. Раздался ужасный крик. Отвернувшись, доктор Чуквара мрачно посмотрел на нас.

– А теперь вон отсюда! Уезжайте к себе и больше не возвращайтесь!

27 июня, воскресенье

Аэропорт Лагоса, 3 часа утра. Долгое ожидание рейса, который должен доставить нас домой. Гарри оч. мрачен. Его мечты о собственной империи, о месте под солнцем – все развеялось как дым. Я, со своей стороны, оч. рад, что мы наконец-то выберемся из этой Богом забытой дыры.

Вчера вечером нас отвезли в отель, чтобы мы могли забрать наши вещи. Рико высадили в порту. Во время этой остановки мы в последний раз увидели стоящие в заливе грузовые суда. Рико указал нам на одно из них, которое, сильно накренившись, сидело в воде по самые борта. Перемежая свои слова грубыми испанскими ругательствами, он сказал, что грузовозы стоят на рейде так долго, что влажность проникла в трюмы, цемент стал затвердевать и набирать вес. Суда тонут.

3

Джек Шляпа

Ладно, распечатывай кубышку!.. Труба качается. Поговори со своей саблей… Заткнись, ты слишком много болтаешь. Пожалуйста, помогите мне подняться. Генри… Макс… подойдите… Фасолевый суп из Французской Канады. Я хочу заплатить, Ларри. Пусть меня оставят в покое.

Последние слова «Голландца» Шульца[32]

Сохо-сквер. Паркую кремово-голубой «зодиак-II» у обочины и иду по тротуару к «Фламинго», что на Вардур-стрит. «Фламинго» – модный клуб. Ультрасовременный. Он расположен ниже уровня мостовой, поэтому ритмичная негритянская музыка доносится словно из-под земли. Ритм-энд-блюз… Впрочем, здесь этот стиль называют «соул». Так моднее. Прикладываю кончики пальцев к полям шляпы, хитро улыбаюсь швейцару и сую ему в руку сложенную банкноту. Вхожу. Спускаюсь по лестнице. На ходу ощупываю пакетик во внутреннем кармане пиджака. Калики. Самые разные. «Пурпурные сердца», французские «голубки», «негритята», черные «бомбовозы». Таблеток много. Их хватит, чтобы эти модные мальчики и девочки протанцевали до утра под модную нынче негритянскую музыку. «Витамины-амфетамины», «прыгалки-скакалки» – так они их называют. Современная молодежь действительно не столько танцует, сколько прыгает и скачет. «Обезьянка», «Автостопщик» – так называются современные танцы. Впрочем, мода понемногу меняется. Волосы становятся длиннее, а одежда – дороже и вульгарней. И только спрос на калики остается, а это главное. Для меня это важнее всего. Пока есть спрос, я сам могу время от времени закидываться «бомбовозами». Я могу жить. Оставаться тем, кто я есть.

Пауза. Диск-жокей ставит новую пластинку. Слышу шипение иглы. Урчание мотора. Звуки выстрелов. Визг покрышек. Удар. Жирный негритянский тенор гнусавит: «С парнями Аль-Капоне не спорят!» Потом звучит немного странный бит, перемежаемый сигналами клаксонов и воем сирен. Модные девочки и мальчики начинают дергаться, словно припадочные. А-ля Джеймс Кэгни,[33] не иначе. Плечи ходят вверх и вниз, указательные и средние пальцы рук сжаты, как стволы двустволки. Нет, это не соул, это нечто другое. Необычный ритм, нарастающий и ускоряющийся, как в бите. Мальчики и девочки, впрочем, просто топают ногами, стараясь попадать в такт. Что же это за чертовщина? Что еще придумали черномазые? Слов нет. Мелодии – нет. Есть только ритм, и тенор – с ямайским акцентом – повторяет: Чика-чика-чика. Изредка, воображая себя фартовым, он гнусавит: «Не смей называть меня „Шрамом“. Меня зовут Капоне. К. А. П. О. Н. Е. Каноне». Вот придурок дешевый!.. Но ритм привязчив. Чика-чика-чика-бум. Чика-чика-чика. Каким-то образом он взаимодействует с черным «бомбовозом», который я проглотил. Поэтому, шагая через танцпол к залу, я тоже немного кривляюсь и виляю бедрами, но в меру. Одна из танцующих цыпочек замечает мою шляпу и ухмыляется. Я немного прыгаю вокруг нее и плотоядно облизываюсь.

Наконец я у бара. Заказываю «бакарди» и кока-колу. Слегка откидываюсь назад и, чуть сдвинув шляпу на затылок, оглядываю зал. Начинается медленный танец. Молоденькие цыпочки находят партнеров и начинают слегка раскачиваться, шаркая по полу ногами, а парни лапают их за тугие задницы. Медленная, тягучая музыка похожа на церковный хорал, и какой-то черномазый поет о том, что, пока мужчина любит женщину, он не может совершить ничего дурного. Вот это уже соул. Настоящий. Он был бы похож на гимн, если бы не гнусавый голос черномазой обезьяны, которая поет о любви и о страданиях, которые эта любовь приносит. Я, впрочем, чувствую себя тронутым почти до слез. Можно подумать, мне есть о чем печалиться и тосковать. Разве только о том, каким негодяем я иногда бывал с цыпочками… И с Мэдж. О, эта ужасная автомобильная авария!.. Тут я вздрагиваю и напоминаю себе, что это был несчастный случай. Случай, понятно?.. Господи, Джек, возьми себя в руки!.. Это все алкоголь действует. Алкоголь и черные «бомбовозики». Скорее всего.

– Как дела, Джек?

Это Бердсли. Он подходит ко мне, и я киваю. На нем светло-голубая хламидка из тонкой хлопчатобумажной жатки. Слишком облегает. На такую не захочешь, а будешь пялиться. Бердсли все еще увлекается модой. Во всяком случае, сегодня его волосы короче, чем всегда. Что касается меня, то я, как обычно, в своем клетчатом саржевом костюме. Надеюсь, на фоне этой вульгарной толпы я произвожу достаточно выгодное впечатление. Да и танцевать я тоже мог бы их поучить. Ну ладно… Не спеша иду в мужской туалет, надеясь, что Бердсли последует за мной не сразу, а какое-то время спустя. Хотя если ему не терпится…

В туалете я наливаю в раковину немного холодной воды и снимаю шляпу, чтобы ополоснуть лицо. Интересно, в этом кабаке действительно жарко, как в парной, или мне это только кажется? Смотрю на себя в зеркало. Считаю оставшиеся на голове пряди. Лысый… Я – лыс, и нечего себя обманывать. Старина Джек лыс как коленка. Обидно до скупой мужской слезы. Эти щенки начинают отращивать волосы, в то время как я теряю последние… Черт! Надеваю шляпу. Придаю ей нужный наклон, чтобы сидела немного набекрень, и превращаюсь в Джека Шляпу.

Бердсли уже здесь. Я передаю ему пакет, а он вручает мне пухлую пачку банкнот. Не считая, сую деньги в карман.

– Возможно, пройдет сколько-то времени, прежде чем мне снова удастся разжиться каликами.

Бердсли пожимает плечами и сам закидывается парой «голубеньких». Я делаю движение, чтобы уйти.

– Джек?..

Бердсли шепчет. Значит, дело серьезное.

– Что?

– Мне нужна «пушка».

Я делаю «лицо». Такие рожи кроят современные стиляги, когда хотят казаться крутыми.

– Не нужна тебе «пушка».

– Достань мне пистолет, Джек, – гундосит Бердсли и сует мне в нагрудный карман пиджака еще одну пачку денег. Я пожимаю плечами, рассеянно треплю его по щеке и засовываю банкноты поглубже, поскольку они плохо гармонируют с галстуком.

– Ладно, я подумаю.

Ухожу. Протискиваясь сквозь толпу прыгающих и скачущих парней и девчонок, я сам совершаю напоследок пару танцевальных движений в стиле Кэгни. Потом я покидаю «Фламинго» и еду в «Звездную пыль». В ночной клуб Бешеного Гарри. Откровенно сказать, там я чувствую себя куда увереннее. Это место по мне. В «Звездной пыли» не так много посетителей, да и клиенты – не какая-нибудь шпана. Музыкальный автомат исполняет композиции Мэтта Монро.

Кто-то по-приятельски кивает мне. Кто-то угощает стаканчиком. За всем этим чувствуется уважение. И солидность. Мне это нравится. Кое-кто думает, что я уже давно вышел в тираж. Ан нет! Я здесь. Все еще здесь. Джек Шляпа. Не в смысле раззява, конечно. Имеется в виду мой стильный головной убор. Мало кто видел меня без шляпы. Я и она неразделимы.

Я потихоньку глотаю с «бакарди» еще один «бомбовоз» и вдруг замечаю Гарри.

Он тоже видит меня и улыбается. Глубокий шрам наискось режет легкие мимические морщинки.

Чика-чика-чика!..

Не смей называть меня Шрамом. Меня зовут…

– Гарри!

– Джек! Здорово, красавчик!..

– Я тебе не красавчик, педрила жирный!

Гарри смеется. Он способен оценить шутку. Мы с ним давно знаем друг друга. Еще с дартмурских времен. Мы вместе сидели в Муре в пятидесятых. И в Эксетере. Гарри видел, как во дворе для прогулок я завалил попкаря. И знает, что чего-чего, а мужества мне не занимать.

– Попридержи язычок, Джек. За такие слова кое-кого взяли да замочили.

Он имеет в виду Корнелла, конечно. Все знают, что Жирняга Рон замочил Джорджа Корнелла. Гарри, конечно, шутит, но меня его ответ немного расстроил. С парнями Ронни Крея не спорят. И не смей называть меня жирным педрилой. Мое имя…

– Жирняга Рон где-то посеял свое чувство юмора.

Гарри смеется.

– Да, он немного обидчив. Так что будь осторожнее, Джек. Это я серьезно говорю.

– Близнецов я не боюсь.

Гарри знает, что я уже некоторое время не работаю на Близнецов. И я, честно говоря, только рад этому. Мне не очень-то улыбается числиться их приятелем и выполнять за них грязную работу, получая за это четвертной в неделю. Нет уж, дудки. Лучше быть одному, но работать только на себя. Такой уж у меня характер.

– Я знаю. Просто не рискуй без нужды.

Чика-чика-чика.

– Я вообще никого не боюсь.

Я лезу в карман, чтобы достать еще один «бомбовоз», но вынимаю только несколько ниточек от подкладки.

– Конечно, Джек. Хочешь выпить?

Я сразу чувствую, что у Гарри есть ко мне какое-то дело. Или, вернее, деловое предложение.

Мы садимся за столик, и я жду, когда он начнет.

– Ты все еще торгуешь «колесами»?

Я пожимаю плечами.

– Надо же на что-то жить.

– Мне тут подвернулось одно дельце. Нужны надежные ребята.

Киваю. Ухмыляюсь. Так и есть – работа. Что ж, Гарри, ты нашел кого искал.

– Что за дельце-то?

– Аэропорт.

– Хитроу?

Гарри совершенно по-еврейски пожимает плечами – дескать, какая разница, я и сам точно не знаю, и вообще я тут ни при чем.

– Хитроу, Метроу, какая тебе разница?.. Главное, Ричардсоны нам больше не помеха. Наша задача – успеть занять теплое местечко, пока его не занял кто-нибудь другой.

Я знаю, что аэропортом всегда занимались парни из Южного Лондона. Но почти все они полегли во время глупой перестрелки, которую они устроили в Кэтфорде. Чарли и Эдди Ричардсоны, Роу Холл, Томми Кларк и Фрэнки Фрейзер – никого из них больше нет, а ведь это были главные заправилы. Жаль Фрэнки – мы вместе мотали срок в Муре и все такое… Фрэнки, кстати, дал по морде начальнику тюрьмы за те издевательства, которые мне пришлось вынести от надзирателей после инцидента в прогулочном дворе – и вот теперь его нет. И никого нет. Гарри прав, никто нам мешать не будет. Остается только одна проблема: Большая Двойка.

– Долбаные Близнецы непременно захотят подмять этот участок.

– Да, но не сразу. Мы можем успеть снять сливки, если, конечно, поторопимся.

Чика-чика-чика. Я улыбаюсь Гарри широкой, беззаботной улыбкой. К черту Близнецов!

– Послушай, – снова говорит Гарри, сразу догадавшись, что у меня в моей буйной головушке, – единственное, чего я хочу, это срубить по-быстрому немного легких бабок и смотать. С Близнецами бодаться мне не резон, особенно если без этого можно обойтись.

– Меня эти два урода совершенно не волнуют.

– Джек, ради Бога, не горячись! Не стоит искать на свою задницу лишних неприятностей. Нам всего-то и нужно, что припугнуть нескольких нечистых на руку служителей на парковках да грузчиков из багажно-транспортной службы. Потом мы сделаем ноги, и все будет шито-крыто.

Звучит это, во всяком случае, разумно. Гарри умеет убеждать – это мне давно известно.

– Мне нужна наличность, чтобы вкладывать в легальный бизнес. Клубу тоже не помешают кое-какие финансовые вливания.

«Звездная пыль» наполовину пуста. Музыкальный автомат смолк, вместо него начинает играть живой оркестр. Какой-то чудак лабает на дрянном электрооргане песню Барта Бакараха. Слушать его, впрочем, приятно. Выпитое «бакарди» смягчило действие «бомбовозов», поэтому я расслаблен и могу воспринимать музыку. Безумная, бешеная «чика-чика-чика» больше не звучит у меня в ушах и в мозгу. Я даже заказываю что-то из еды. «Цыпленка в корзинке». У Гарри – грустный вид.

– Ты погляди как следует, – говорит он. – Мой клуб на ладан дышит!

Пожимаю плечами. В зубах у меня застрял кусок жареной цыплячьей кожицы в сухарной обсыпке.

– Чтобы привлечь посетителей, нужно действительно классное шоу.

Облизываю жир с пальцев.

– Ты мог бы превратить свое заведение в стрип-клуб.

Гарри морщится.

– Так обстоят дела здесь, в Сохо, – объясняю я. – Либо стрип-клуб, либо модные танцульки для мальчиков и девочек. Если хочешь знать мое мнение, то стриптиз – вариант куда более денежный. И порнография. На этом можно заработать реальные деньги.

У Гарри на лице неподдельная мука.

– Послушай, Джек, это мой клуб, и я хочу, чтобы «Звездная пыль» была таким местом, куда мне самому было бы приятно пойти. Я хочу, чтобы он стал высококлассным заведением. По-настоящему высококлассным.

– Ты собирался чем-то привлекать клиентов. Клиентам нравится грязь. Особенно всякая порнуха. Фильмы и открытки можно по дешевке закупать в Скандинавии, доставлять сюда и продавать с большой выгодой. Правда, придется платить легавым из отдела нравов, но от этого никуда не денешься. Зато будешь работать спокойно.

Но Гарри меня не слушает, и я замолкаю. Сейчас ему бессмысленно объяснять, что мы не где-нибудь, а в Сохо и что другого выхода у него просто нет. Он с головой ушел мечты о том, как ему в своем клубе соединить шоу и бизнес – и не прогореть.

– Можно попробовать классическое кабаре, – говорит он наконец. – Пригласить исполнителей с именами…

Киваю. Да, Гарри, конечно пригласи.

– Я подумывал о Дороти Сквайрс. Она как раз получила ангажемент в «Темпо» на Хайбери-корнер. Ты знаешь этот клуб? Он принадлежит Фредди Берду.

Знаю ли я «Темпо»? Еще бы!.. Буквально на днях меня вышвырнули оттуда с большим скандалом. Швейцары там – одни сплошные джорди.[34] Чертовы северяне – понаехали к нам и делают все, что захочется! Правда, я был пьян. И под кайфом к тому же…

– Я собирался сходить туда завтра вечером и взглянуть на старушку Дороти. Хочешь, пойдем вместе?

– Да, конечно, – говорю я.

Еще не родился человек, который мог бы не пустить Джека Шляпу туда, куда ему нужно пройти.

Мы пьем еще. «Бакарди» сводит действие «бомбовозов» практически на нет. Клуб закрывается на ночь, но за столом остается несколько человек из самых близких. Плюс пара шлюх. Присоединяюсь к разговору. Тони Грек перебрался в Финсбери-парк. Купил ресторан. С делишками завязал, живет честно. Большой Джок Макласки мотает срок. Ему впаяли два года. Джимми Мерфи пропал без следа. Все в курсе, что он обвел Гарри с фирмой-«подснежником». Люди за столом дипломатично пожимают плечами. Никто не знает, что с Мерфи. Быть может, он служит фундаментом для одной из опор новенькой Уэствейской эстакады. Всем все равно. Нет тела, нет и дела. Где тело – никто не знает. Наверное, там же, где и остальные. Где Джинджер Маркс. Его застрелили средь бела дня на Чешир-стрит, бросили в машину и увезли. Экспертам-криминалистам остались для анализа лишь несколько пятен крови, пара гильз да Марксовы очки. Никакого трупа. Убийцам, впрочем, стоило бы подумать о том, чтобы использовать револьвер. Автоматические пистолеты оставляют слишком много улик.

Гарри вовсю обхаживает одного из мальчиков – очаровательного блондина с нежным румянцем на покрытых пушком щеках. Пересказывает ему последние сплетни из мира шоу-бизнеса. Намекает на хорошие связи в нужных местах, в том числе и на самом верху. Гладит мальчика под столом. Я и сам не прочь заняться легким развратцем. Одна из шлюх еще работает, и я ухожу с ней.

Едем к ней в ее убогую, маленькую квартирку. С газовым отоплением. Пуфф – вспыхивает газ. Пока она раздевается, успеваю ее немного пощупать. Она отталкивает меня и ложится в постель. Я тоже раздеваюсь и подхожу к кровати с другой стороны. В комнате чертовски холодно.

– Ты так и будешь трахаться в шляпе? – спрашивает она скрипучим голосом.

Я снимаю шляпу и плавным движением бросаю ее на стул. Промахиваюсь. Шляпа падает на пол. Лысина тоже мерзнет. Вообще-то лысина считается признаком незаурядных мужских достоинств, но сегодня не тот случай. Виноваты, конечно, таблетки и алкоголь, но от этого не легче. «Дружок» не стоит. Не стоит, и все!

Внезапно на меня наваливается тоска. Мне нужно за что-то схватиться, и я хватаюсь за нее. Стискиваю зубы. Всхлипываю. Тыкаюсь лицом в ее сиськи. Ну, ну… Она гладит меня сзади по шее. Она это уже проходила. Еще один ни на что не годный клиент. Бедный Джек. Ну, не плачь!.. Погладить меня по волосам она не может, потому что никаких волос у меня не осталось, поэтому она просто легонько похлопывает меня по лысине. Джек сегодня не мужчина. И никакого «чика-чика-чика» не будет. У Джека не стоит. Не стоит, хоть ты тресни! О Господи!.. Мне нужно за что-то ухватиться, и я хватаюсь за эту шлюху, как утопающий хватается за соломинку. Я хватаюсь за нее и думаю о Мэдж. О том, как я ее оттолкнул. О том, как я вытолкнул ее из машины на полном ходу.

Мне не спится. Моя шлюха повернулась на спину и храпит. Длинная, одинокая ночь… Бесконечная ночь. Холодный, серый рассвет. Встаю, одеваюсь. Надеваю перед зеркалом шляпу. Поправляю галстук. Нащупываю пачку денег в нагрудном кармане. Это Бердсли. Пересчитываю. Интересно, зачем этому ничтожеству «пушка»? Кладу пятерку на ночной столик рядом со старой упаковкой «Дьюрекс». Зачем этому козлу «пушка»?..

Выхожу на улицу и сажусь в машину. Некоторое время езжу по окрестным улицам, покупаю газету, нахожу кафе. Заказываю горячий завтрак. В кафе полно рабочих, которые заправляются перед очередной сменой. Поливаю кетчупом «сопливые» яйца, потом ставлю бутылочку на стол, чтобы прислонить к ней «Дейли миррор». В глаза мне бросается заголовок: «РАСЧЛЕНЕННОЕ ТЕЛО НАЙДЕНО В ДВУХ ЧЕМОДАНАХ».

«Скотленд-Ярд начал поиски убийцы молодого человека, обнаженный торс которого был найден вчера в старом чемодане. Неподалеку был найден второй чемодан, в котором лежали отрезанные конечности».

Я съедаю ровно столько, сколько в состоянии удержать мой бедный желудок. После «химии» и алкоголя чувствую себя скверно. В том числе – морально.

Еду домой. Стаканчик водки для поправки здоровья. Падаю в постель. Сплю. Когда я просыпаюсь, на улице снова начинает темнеть. Четыре пополудни. Самочувствие отвратительное. Впрочем, пара «бомбовозов» помогает мне взбодриться. Так-то лучше. Принимаю душ. Бреюсь. Ненадолго сажусь к телевизору. Отыскиваю в шкафу относительно свежую рубашку, кладу на стол и вожу по ней утюгом. Чистого белья нет, поэтому я надеваю плавки. Обмахиваю влажной тряпкой пиджак и брюки. Нужно выглядеть… Нужно. Чика-чика-чика и прочее… Главное в человеке – приличный костюм и туфли, остальное приложится.

Звоню Гарри. Договариваюсь встретиться с ним в «Майлдмей-таверн» на Боллз-Понд-роуд. Сегодня мы идем в «Темпо», и я в темпе опрокидываю один за другим несколько стаканчиков. Кто сказал, что меня туда больше не пустят? Мы еще поглядим, как это у них получится.

Вот теперь я готов. Закидываюсь еще парочкой «черненьких» – просто для того, чтоб не штормило.

В паб я приезжаю где-то в половине девятого. Гарри уже здесь. С ним Джимми Бриггс и Пэтси Мерфи. И один из братьев Ламбриану. Тони, кажется…

– Тони только что из «Бурсы», – говорит Пэтси.

Из Бристольской тюрьмы, значит… Протягиваю ему несколько банкнот. Так полагается.

– Я могу чем-нибудь помочь? – спрашиваю я.

Я вижу, что Гарри помалкивает насчет аэропорта, поскольку братья Ламбриану неплохо ладят с Большой Двойкой. Говорят, Близнецы их обхаживают – в смысле постели. Ну, не знаю… Начинаю в целях конспирации болтать о том, как я помог Чарли Уилсону сделать ноги из Уинсон-Грин.

В «Темпо» мы попадаем, порядочно раздухарившись и к тому же хорошо набравшись. У входа получается заминка. Долбаные джорди в своих обезьяньих ливреях не хотят меня пускать. В конце концов на шум выходит сам Фредди.

– Послушайте, вы, – изрекает он с убийственно корректным видом, – я не хочу, чтобы Джек снова устроил у нас бучу.

Тут вмешивается Гарри. Он говорит с Фредди как один клубовладелец с другим.

– Не беспокойся, Фред, – заявляет он. – Джек со мной. Я за ним пригляжу.

Нервно улыбаясь, Фредди кивает в знак того, что я могу пройти. По его лицу сразу ясно, что он боится за свою мебель, за свои столы, светильники и прочее. Но я гордо шагаю мимо него – мне наплевать, что он там про себя думает. Честно говоря, я чувствую себя обиженным и раздраженным. Поэтому я закидываюсь еще парочкой «бомбовозов» и догоняюсь «бакарди» с кокой. Сразу же мне становится значительно лучше, и я решаю, что буду держаться подальше от неприятностей. Чика-чика-чика… Да пошли они все!

Стены в «Темпо» красные, стулья словно обрызганы позолотой. Для пущего шика, я думаю. Все женщины в мехах, но без трусиков – так мне, во всяком случае, представляется. В общем, тоска зеленая. Даже тинейджеры, которым я толкаю свои калики, знают, как нужно развлекаться, а здесь… По-моему, эти типы в смокингах просто выделываются друг перед другом. Меня, во всяком случае, весь этот маскарад нисколько не впечатляет.

Мы с Гарри схватили еще по стакашку и заняли свободный столик. Дороти Сквайрс уже начала свое выступление. У нее короткие светлые волосы, но выглядит она, откровенно говоря, несколько староватой. Голос с легкой хрипотцой. Грустная, лирическая песня. Да, ее лучшие времена, безусловно, позади, но голос у нее остался, да и петь она умеет. Гарри, во всяком случае, нравится. Впрочем, насколько я знаю, «голубым» как раз такое и нравится. Чтобы какая-нибудь старая мочалка пела заунывную песню о том, как ей плохо и как она сама в этом виновата. Вроде старушки Джуди Гарленд. Я-то знаю – Гарри от нее без ума и все такое.

В перерывах между песнями Дороти присасывается к какой-то бутылке и делает из горлышка один-два глотка. Делает вид, будто это простая вода, конечно, но это наверняка спиртное. И по-моему, она уже немного окосела. Гарри это не по душе. «Непрофессионально» – вот как он, наверное, думает.

– Послушай, Джек, да она на ногах едва держится! – говорит мне Гарри с легкой обидой в голосе.

– Может быть, Святой ее недотрахивает, – отвечаю я.

Дело в том, что старушка Дороти замужем за Роджером Муром, который играет в Святого.[35] Гарри, впрочем, не понял шутки и отправился в туалет. Между тем у Дороти начинает заплетаться язык. Я же, напротив, чувствую себя превосходно: алкоголь и кайф от «черненьких» так и играют во мне. Бедняжка с каждой минутой косеет все больше, и публика понемногу начинает волноваться и шуметь.

– Эй, где твой Святой?! – кричу я. В зале смеются, потом начинают шикать. Дороти скользит по толпе расфокусированным взглядом. Видно, что она пьяна в стельку. Чика-чика-чика… Я уже не могу сдерживаться.

– Интересно, каков он в постели, наш Святой? – снова кричу я, перекрывая шум.

И снова кто-то смеется, но шиканье громче. Дороти взрывается.

– Не твое собачье дело! – вопит она. – Уж получше тебя, импотент!

В публике смеются, никто больше не шикает. Теперь я тоже участвую в представлении.

– Спустись сюда, красотка, – отвечаю я, – и мы это проверим.

– Сейчас я спущусь и разобью тебе всю морду! – визжит Дороти, причем ее акцент становится еще грубее.

Вокруг хохочут. Все оборачиваются, чтобы посмотреть на меня. Я встаю. Зал вокруг меня потихоньку начинает вращаться. Вокруг лица, лица, лица… Люди смотрят на Джека. На Джека Шляпу.

– Ну так спускайся, красотка! – кричу я.

И делаю шаг вперед. Налетаю на стул и пинком отбрасываю его в сторону. Навстречу мне движутся двое швейцаров.

– Все в порядке! – кричу я самому высокому. – Просто мы с Дороти сегодня работаем в паре.

Тупой северянин бурчит что-то со своим неудобопонимаемым акцентом, но его никому не слышно, потому что Дороти выдает свой коронный номер.

– В гробу я вас всех видала! – ревет она и, сплюнув, уходит со сцены.

Вот бедовая девчонка, наша старушка Дороти! Я провожаю ее аплодисментами и приветственным воплем. К швейцарам между тем прибывает подкрепление. Посетители, напротив, вскакивают с мест и торопятся покинуть зал. В дверях – толкотня и давка. В самой гуще толпы начинается потасовка, и джорди спешат туда, чтобы навести порядок. В зале свистят и топают ногами. Какой-то пижон-конферансье в шутовском смокинге с блестками выходит на эстраду и, с трудом перекрывая шум, объявляет следующий номер. Исполнительница экзотических танцев. Я подхожу ближе к сцене. Потасовка у дверей стихла. Швейцары волокут кого-то вон из зала.

Начинает звучать музыка. Какая-то бешеная турецкая мелодия. Барабаны бьют как сумасшедшие. Бум-ба-ди-бум. Бум-ба-ди-бум. На сцене колышет ляжками цыпочка в золотом купальнике. Я тоже раскачиваюсь и дергаюсь под этот варварский азиатский ритм и ничего не могу с собой поделать. Чика-чика-чика-чика… Я проталкиваюсь к самой эстраде. На эстраде ритмично подрагивают в такт музыке крупные сиськи. Трясутся. Гипнотизируют.

– Ур-р-р-а-а-а! – кричу я в знак одобрения. – Давай! Раздевайся!

Цыпочка на эстраде не обращает на меня внимания. Кто-то кричит мне, чтобы я сел на место, но я пропускаю эти слова мимо ушей. Во мне поднимается какая-то безумная волна. Бум-ба-ди-бум. Бум-ба-ди-бум. Чика-чика-чика-чика-чика… Я лезу на сцену. Что, черт меня возьми, я делаю? Да просто лезу на сцену, вот что я делаю!

Я наверху. Танцую вместе с цыпочкой. Трясу всеми частями, как и она.

– Ну, давай, дорогая! – кричу я ей.

– Пшёл вон! – шипит она в ответ.

Очаровательно.

Внезапно танцовщица перестает трясти грудями и уходит. Из зала снова доносится свист и топот. Мне кричат, чтобы я убирался. Кричат и бросают всякие вещи. У моих ног со звоном разбивается стакан. Я стою на эстраде и смотрю на море лиц. Суки! Я вас не боюсь! Клал я на вас с прибором! Музыка все звучит, и я начинаю танцевать на глазах у всех этих грязных козлов. Я расстегиваю пиджак и ловко уклоняюсь от пролетающей мимо пепельницы. Слабо, дорогие мои, слабо! Ослабляю узел галстука, снимаю и раскручиваю над головой, словно боа из перьев, как делают стриптизерши. Потом бросаю галстук в толпу и начинаю расстегивать рубашку. Я покажу этим людишкам, что такое настоящий мужчина!

Сбрасываю одновременно рубашку и пиджак, и в меня перестают лететь разные предметы. Брюки я сбрасываю уже под одобрительные возгласы. Эти гады развлекаются!.. Мои плавки вызывают у них настоящий взрыв смеха. Шляпу я, разумеется, оставляю и некоторое время танцую под варварскую турецкую музыку.

Швейцары-джорди тоже на сцене вместе со мной. Один заходит слева, другой наступает справа. Делаю шаг навстречу первому, разворачиваюсь, бью, и джорди валится с ног, опрокидывая столик, стоящий у самой эстрады. Я поворачиваюсь – и пропускаю крепкий удар в скулу от второго болвана. Пячусь назад. Джорди наступает, и я провожу хук в челюсть, потом – кросс, и он тоже падает. Собираюсь пнуть болвана ногой, но кто-то хватает меня сзади и, прижав мне руки к бокам, тащит куда-то за кулисы.

– Джек, ради всего святого, успокойся!

Гарри.

Он тащит меня за сцену. Волочет мимо гримерных, завернув в свое пальто. Цыпочка в золотом купальнике кричит мне вслед грязные ругательства. Дороти сосет из своей бутылки, на лице у нее усталое, равнодушное выражение – я, мол, и не такое видала. Наконец Гарри выталкивает меня через черный ход на улицу, в холодную ночную тьму.

– Идем, кретин! – говорит он и берет меня за руку.

– Руки прочь, педик вонючий!

Бац! Что ж, наверное, я сам напросился. Прямо по носу. Только что я стоял, и вот я уже ползаю на четвереньках по темной, пропахшей собачьей мочой аллее. Дыхание легким парком вырывается у Гарри изо рта.

– Ты хочешь, чтобы я бросил тебя здесь?

Вытираю нос тыльной стороной ладони и вижу кровь. На улице дьявольски холодно, а на мне только плавки и пальто. И шляпа. Поднимаюсь на ноги и кое-как отряхиваюсь. Поправляю шляпу.

– Извини, Гарри.

– То-то же! Ладно, идем.

Позади нас с грохотом распахивается дверь. Слышится крик. Это Фредди Берд и его болваны-джорди.

– Только посмей еще появиться здесь, Джек! – Фредди швыряет мне мою одежду. Я подбираю разлетевшиеся брюки, галстук и остальное.

– Проваливай и больше не возвращайся!

Кто-то из джорди тоже что-то говорит, но понять его совершенно невозможно. Потом я слышу еще один голос, но кто это, я определить не могу. У человека не северный, а типично лондонский выговор, но это не Фредди. Голос Фредди я знаю. Человек шипит мне вслед:

– Давно на это набивался, Джек Шляпа!

Я огрызаюсь через плечо.

– Оставь, Джек, – шепчет Гарри, и мы шагаем восвояси.

«Ягуар» Гарри припаркован буквально за углом, поэтому мы идем прямо туда и садимся. Сам я не в том состоянии, чтобы вести машину, поэтому «зодиак» я решаю забрать завтра. Пока же мы едем по Верхней улице к «Ангелу». Уличные фонари, проносясь за окном, пульсируют у меня в висках. Чувствую себя отвратительно. Тошнота внезапно подступает к горлу, и я опускаю стекло и высовываюсь наружу. Успел. Блевотина бьет фонтаном, и я только стараюсь целиться в сторону обочины, чтобы не испачкать до блеска отполированный борт машины Гарри.

Ветер бьет в лицо. Он высушивает мокрые следы вокруг губ. Он бьет меня. Моя голова торчит из окна, и меня вдруг словно бьет молнией. Мэдж. Мгновение, когда я вытолкнул ее из машины. Я ее просто толкнул. У меня и в мыслях не было выбросить ее из машины. Просто она пилила меня. Пилила и пилила. Я велел ей заткнуться. И проваливать на все четыре стороны, если ей так хочется. Я толкнул ее… Я не знал, что дверца плохо закрыта. Мне просто хотелось толкнуть ее посильнее, и я толкнул. А получилось, что я вышвырнул ее из машины на полном ходу.

Отчетливо помню, какой был звук, когда она вылетела наружу и ударилась об асфальт. Свист ветра. И тупой удар, когда ее тело ударилось о покрытие Большой Северной дороги. Я не хотел. Правда не хотел. Теперь Мэдж в больнице. У нее сломан позвоночник. Она останется калекой на всю жизнь. Самое плохое, что никто не винит в происшедшем меня. Я знаю, что Мэдж не настучит. И никто не обвинит меня. Я не виноват. Это был несчастный случай. Самый обыкновенный несчастный случай!.. Никто не спорит. Не возражает. Но за спиной я часто слышу: «Он вышвырнул свою последнюю подружку. Нет, правда… Толкнул – она и полетела!..» Это шутка, вероятно. Ха-ха. Всем смешно. Никто не обвиняет меня впрямую. Никто не говорит мне правды в глаза, так что я не могу оправдаться, не могу сказать, что сделал это не нарочно. Все знают, как было дело, но никто меня не винит. Ни один человек. Кроме меня.

Я все дальше высовываюсь из окна «ягуара». Уличные фонари со свистом проносятся рядом с моей головой. Я думаю… думаю. В самом деле, почему бы нет? Давай, высунься подальше. Покончи с этим, жалкий слизняк! Таблетки, спиртное… Ты уже совсем лысый, да и член у тебя не стоит. Ты больше не человек, не личность – ты самый настоящая развалина. Псих. Давай же, покажи им. Если у тебя осталась хоть капля мужества, ты сделаешь это. Сделаешь!

Я нажимаю на ручку дверцы. Тихо щелкает замок. Дверца распахивается.

– Ты что, сдурел?! – ревет Гарри.

Я мертвой хваткой вцепился в дверцу. Не могу разжать пальцы. Просто не могу, и все. Мне не хватает смелости. Визжат тормоза, машина резко останавливается, и меня выбрасывает из салона. Я лечу по воздуху, потом шлепаюсь в водосточный желоб. Задницей.

– Ты что?

Гарри, высунувшись из машины с пассажирской стороны, смотрит, как я хватаюсь за бордюрный камень и пытаюсь встать.

– Ничего. Просто дверца открылась.

Гарри только качает головой. Ну и вид у меня, наверное… Расквашенный нос, щеки в засохшей блевотине, скула, по которой заехал чертов джорди, начинает опухать, костяшки пальцев разбиты в кровь, а сам я сижу на тротуаре в одних плавках и Гаррином пальто с бархатным воротником. Черт, шляпа!! Где моя чертова шляпа?!.. Ведь я лыс как коленка. Как бритый бабский лобок.

Вытаскиваю из желоба шляпу, отряхиваю, нахлобучиваю на лысину.

– Садись, поехали.

Мелькают желтые уличные фонари. Кингс-Кросс. Уэст-Энд. Наконец мы подъезжаем к шикарной хате Гарри в Челси. Домофон. Гарри нажимает на кнопку, потом на вшивом маленьком лифте, больше похожем на клетку, мы поднимаемся наверх. Дверь открывает смазливый блондинчик, которого Гарри третьего дня щупал в «Звездной пыли». Тревор, кажется. Новый мальчик на содержании? Тревор смотрит на меня с плохо скрываемым отвращением. Ничего, красавчик, привыкай…

Гарри заталкивает меня в душ. Швыряет мне пижонский шелковый халат. Тревор варит на кухне кофе. Завязываю халат и выхожу. В этой штуке я, наверное, и сам выгляжу как заправский педрила. Кошусь на себя в зеркало. Тихий ужас! Глаза у меня как у Белы Лугоши, волосы – не хуже, чем у дядюшки Фестера.

Сажусь на диван. Шелк скользит по кожаной обивке. Одергиваю халат, прикрывая колени. Разговариваю с Гарри. Он: «Что же все-таки случилось?» Я: «Мэдж…» И тут я выкладываю все. Слова рвутся из горла, как рвота. Вылетают изо рта, как Мэдж вылетела на Большую Северную дорогу. И я действительно перестаю сдерживаться. Ай-яй-яй! Я бормочу и всхлипываю, как ребенок.

Гарри кладет руку мне на плечо.

– Все в порядке, Джек. Как ты и сказал, это был самый обыкновенный несчастный случай.

Я больше не всхлипываю. Глотаю соленые слезы и горькую от табака слюну.

– Ну, возьми себя в руки, – ласково говорит Гарри и треплет меня по руке. – Ты же можешь, я знаю.

Внезапно он бросает на меня пронизывающий, мрачный взгляд, от которого у меня мороз бежит по коже.

– Мы все совершали страшные поступки, Джек, – холодно добавляет он.

И снова я чувствую, как по коже бегут мурашки. Кто-то прошел по моей могиле. Давно на это набивался, Джек Шляпа!.. У Гарри совершенно мертвые глаза. В них – ничего. Пустота. Стоит заглянуть в них, и сразу становится ясно: он убивал людей. Убивал сам или видел, как убивают, но его это совершенно не трогает. Он способен причинить боль и при этом остаться совершенно спокойным. Он может внушать ужас – и не бояться. Он мог бы убить вас, и последним, что вы увидели бы в своей жизни, были бы пустые, безжизненные глаза, глядящие вам прямо в душу и не выражающие ничего, кроме ледяного равнодушия и скуки.

Гарри быстро моргает, словно выключая этот свой взгляд, и вот он уже ухмыляется.

Я улыбаюсь в ответ. Гарри все еще верит в меня. А мне нужна эта его вера. Нужен кто-то, кто знает – я еще на что-то способен. Что где-то во мне еще есть капелька мужества.

– Прости, что назвал тебя «вонючим педиком», Гарри.

Тревор вскидывает голову. Изумленно выгибает темные, «соболиные» брови.

Гарри хохочет.

– Ничего, ничего, – говорит он и подмигивает Тревору. – Твое счастье, что я не такой обидчивый, как Жирняга Рон. А теперь давай-ка спать, дружище. Ты не забыл – завтра нас ждет одно маленькое дельце? Мы едем в аэропорт.

Я просыпаюсь в полдень. Принимаю душ и бреюсь в просторной ванной комнате Гарри. В аптечке стоит аптечная склянка, полная каких-то таблеток. Читаю этикетку. «Стематол». Никогда о таком не слыхал. Интересно, что у Гарри на уме?

Тревор кормит меня яичницей со шкварками. Он вычистил мой костюм, отпарил и слегка отгладил. Справился лучше, чем любая цыпочка. Похоже, Гарри на правильном пути.

Беру взаймы рубашку из Гарриного гардероба. Рубашка фирменная, из дорогих. Одеваюсь и разглядываю себя в высоком, в рост, зеркале. Потом надеваю шляпу. Она слегка помята, и я несколькими щелчками придаю ей подобие желаемой формы. В это время входит Гарри. На нем пиджак спортивного покроя и рубашка с открытым воротом.

– Ты готов? – спрашивает он.

Я надвигаю шляпу чуть ниже на лоб.

– Да.

Гарри смотрит на меня в зеркало и хмурится.

– Шляпы уже не носят, Джек.

– Это потому, что люди утратили чувство стиля.

Кроме того, у меня почти не осталось волос.

– В этой шляпе ты похож на чертова гангстера из кино!

– Ну и пусть. – Я пожимаю плечами (а-ля Кэгни, конечно) и замечаю в зеркале собственную дурацкую ухмылку.

– Ладно, идем. Все равно мы только посмотреть.

Опускаемся в крошечной клетке лифта в вестибюль.

– Вот что я хотел сказать тебе, Джек. – Голос Гарри звучит негромко и очень серьезно. – Тебе нужно завязывать с выпивкой. И с этими твоими гребаными таблетками тоже.

– Ерунда, Гарри. Я себя контролирую. Вчера я просто немного расслабился, только и всего.

Но Гарри не проведешь.

– Брось, Джек. Я же видел…

– Ну ладно, я завяжу. А как насчет тебя? Что за штучки я видел у тебя в ванной?

– Какие штучки?

– Маленькие белые штучки в аптечной бутылочке. Таблетки.

Лицо Гарри неожиданно становится свирепым и злым. Глаза превращаются в щелочки, ноздри раздуваются.

– Это антидепрессанты, Джек.

Его голос звучит хрипло, сердито. Он почти рычит, но не на меня.

– Я без них не могу.

Только тут я соображаю, что речь идет о его знаменитых приступах неконтролируемой ярости. А ведь я-то лучше других знаю, что «бешеным» Гарри прозвали не только за то, что он способен совершить любое насилие, не задумываясь о последствиях. Впервые это случилось с ним в пятьдесят девятом, в Винчестере. Попкари тогда решили, что Гарри просто изображает из себя придурочного, рассчитывая малость отдохнуть в тюремной больнице. Даже мать, регулярно навещавшая его в тюрьме, думала, что он симулирует, надеясь на возможную перемену обстановки. И только тюремный врач-психиатр, обследовав Гарри, сказал, что все они ошибаются. Что у него это взаправду. Что Гарри по-настоящему болен. Последовал перевод в психиатрическую лечебницу Лонг-гроув, где его ожидали смирительная рубашка и все, что полагается.

Положение Гарри было незавидным. Страх потерять рассудок преследовал его дни и ночи, а тут еще власти отказывались назвать ему точную дату освобождения. Гарри отлично знал, что если ты сумасшедший, то тебя очень просто могут продержать под замком до конца жизни. Нечеловеческим усилием воли Гарри заставил себя выздороветь и вскоре вышел на свободу, однако безумие так и не отступило до конца. Время от времени приступы черной меланхолии у Гарри повторялись, и тогда ближайшим к нему людям приходилось туго.

Дверцы лифта отворяются с легким шипением. Латунная решетка складывается со звуком, напоминающим вздох облегчения. Мы выходим на улицу, в серый, пасмурный день и садимся в сверкающий черный «ягуар» Гарри. Несомненно, Тревор успел вымыть и заново отполировать заблеванный вчера лаковый бок. Салон отделан мягкой светло-коричневой кожей. Красивая машина. И мотор урчит чуть слышно, даже когда заводится.

Мы едем на запад. Едем через Эктон, Чизвик, выезжаем на Большую Западную дорогу. Реактивный «викерз-10» с ревом проносится над нашими головами; его хвостовые огни едва различимы в низких серых облаках. Самолет идет на посадку.

– Хитроу, – объявляет Гарри, когда впереди показываются контрольные вышки аэропортами добавляет: – Рай для воров.

Он нисколько не преувеличивает. Самым доходным местом в аэропорту считалась автомобильная стоянка, служители которой присваивали львиную долю выручки. Судя по количеству машин, въезжавших на стоянку и выезжавших с нее в течение суток, сумма должна была быть очень солидной. Кроме того, в аэропорту процветало воровство багажа, которым занимались нечистые на руку грузчики. При этом больше всего страдал, разумеется, транзитный багаж. Главное удобство заключалось в том, что для пущей сохранности наиболее ценные вещи снабжались специальной маркировкой. Ярлыки на грузе будто кричали: «Пожалуйста, украдите меня!»

Кто же охранял закон и порядок в ежедневной сутолоке прилетов и отлетов? Специальный отряд полиции аэропорта Хитроу, в котором были, как нарочно, собраны самые некомпетентные легавые – фараоны второго сорта, если можно так выразиться. По эффективности своей работы спецотряд мог сравниться разве что с Королевским отрядом полиции ботанического сада Кью-гаднз – если бы таковой существовал. Аэропортовские полицейские были настолько глупы и ленивы, что едва ли отрабатывали свое жалованье.

Гарри, впрочем, не планировал принимать непосредственное участие в кражах. О нет! В данном случае, как, впрочем, и всегда, он собирался взять на себя обязанности, – как он сам выразился, – «управляющего» или «менеджера». Грубо говоря, Гарри намеревался стать чем-то вроде сутенера при местных воришках. Грабить награбленное. Или, если выразиться изящнее, снимать определенный процент с чужих нелегальных доходов в обмен на охрану и безопасность. Конечно, чтобы это соглашение вступило в силу, необходимо было предъявить особо веские аргументы. Аэропортовские жулики, которые не покладая рук тащили все, что плохо лежит, вряд ли согласились бы отдавать часть заработанного ни за что ни про что. И вот тут-то Гарри предстояло проявить свои способности и продемонстрировать им свою способность убеждать. Слегка нажать. Проявить жестокость, если необходимо. Застращать. Напугать до дрожи в коленках. В этой области Гарри не было равных – он обладал особым талантом навязывать свою волю другим. Сам он утверждал, что это чисто психологический трюк. Не знаю, не знаю… Скорее уж дьявольский. Во всяком случае, ум Гарри казался мне именно по-дьявольски коварным и изощренным.

Но пока мы просто шатаемся по аэропорту, стараемся запомнить лица, выяснить, как организовано воровское дело. В конце концов мы подходим к главному табло «Отправлений и посадок», в окошках которого сменяют друг друга жестяные таблички с иностранными названиями – словно какой-то механический банкомет со стуком тасует и сдает странные железные карты. Париж, Милан, Каир, Мадрид… Гарри смотрит на это железное чудо широко раскрытыми глазами.

– Хотел бы я знать, как она работает, эта штука! – говорю я, пытаясь вывести Гарри из гипнотического ступора, в котором он, по всей видимости, находится.

– Угу… – отвечает он.

Только потом мне становится ясно, что заинтересовала Гарри вовсе не механическая доска объявлений. Он просто задумался, замечтался об этих далеких городах и странах, словно уже давно собрался отправиться за границу.

– Вообрази, – говорит он, – что ты заработал столько денег, что можешь просто сесть на самолет и свалить навсегда. Исчезнуть, раствориться.

Я пожимаю плечами.

– Не знаю, Гарри. Мне кажется, подобный стиль жизни не для меня. Пусть грабители поездов исчезают и растворяются. Я так не могу. Мне будет очень не хватать возможности спокойно посидеть и выпить добрую чашечку чаю.

Гарри морщится и подавляет тяжелый вздох.

– Вечно ты, Джек, все испортишь.

Пока мы возвращаемся к автомобильной стоянке, Гарри излагает свой план.

– Нам нужно «лицо», – говорит он. – Нужен человек, который не принадлежит ни к одной группировке. Нам нужен человек, который даже не связан ни с одной группировкой и не находится под ее влиянием. Больше всего нам бы подошел человек, которого вообще никто не знает. Твои предложения?

– Я, как тебе известно, – «свободный художник» и ни с кем не связан, но ведь в Лондоне меня знает каждая собака!

– Да, это верно. Но я не хочу, чтобы кто-то еще прослышал о том, что мы затеяли.

Я понимающе усмехаюсь.

– Особенно эти… Сам знаешь – кто.

– Да, особенно они.

К дьяволу Близнецов, думаю я, но мне не хочется раздражать Гарри.

– Итак, – говорит он, – подумай над тем, что я тебе сказал.

Потом мы садимся в машину и подъезжаем к будке дежурного по стоянке. Гарри опускает стекло. Когда рука дежурного протягивается за парковочным талоном, Гарри демонстративно мнет квитанцию в руке и швыряет дежурному в лицо.

– Передай мистеру Чарльзу, что мы собираемся нанести ему визит, – говорит он, сурово глядя на этого болвана.

Болван озабоченно хмурится. Он знает, о ком идет речь.

– Передашь? – нараспев произносит Гарри и с угрозой улыбается.

Болван торопливо кивает. Гарри кивком головы указывает на шлагбаум.

– А теперь подними-ка эту штуку, – командует он, и наша машина, визжа скатами, срывается с места.

Гарри везет меня на Хайбери-корнер, чтобы я забрал свой «зодиак». Если мне хочется, говорит он на прощание, я могу чуть попозже зайти к нему в клуб. Потом я шагаю по заблеванной, провонявшей мочой аллее позади «Темпо», и в моем мозгу оживают смутные воспоминания о вчерашнем. Сев в машину, я еду на восток по Боллз-Понд-роуд. Гарри сказал – другое «лицо», думаю я. Свежий человек, который ни с кем Не связан… Братья Ламбриану? Но их всерьез окучивает Большая Двойка. Кто же еще?

В моей крошечной квартирке – грязь и бардак. Пытаюсь прибраться, но в конце концов просто сгребаю вещи в кучи. Пора, пора обзавестись цыпочкой, чтобы ухаживала за мной. Такой, как Мэдж. Черт, опять она! Похоже, я просто не в состоянии не думать о ней.

Делаю глоток из бутылки с остатками водки. Заглядываю в «Дейли миррор».

ТРУП В ЧЕМОДАНАХ: ГОМОСЕКСУАЛЬНЫЙ СЛЕД

Следователи, расследующие убийство молодого человека, расчлененный труп которого был недавно найден упакованным в два чемодана, считают, что преступление может иметь под собой сексуальные мотивы. Личность жертвы уже установлена – это семнадцатилетний Бернард Оливер, проживавший в Северном Лондоне на Марсвелл-хилл. В последнее время он зарабатывал на жизнь проституцией, посещал различные притоны в Сохо и регулярно встречался с несколькими постоянными клиентами, имена которых известны следствию. В настоящее время полиция ведет подробное и тщательное расследование, которое, как ожидается, может хотя бы отчасти осветить сумеречный мир полукриминальных гомосексуальных связей.

Откладываю газету. Пытаюсь подыскать для Гарри подходящую кандидатуру, но ни одной путной мысли мне в голову не приходит. Нужен человек, которого никто не знает, а где его взять? Внезапно я вспоминаю о Бердсли. Гнусный, мелкий уголовник с претензиями, которому к тому же понадобилась «пушка»… Нет, не пойдет. Впрочем… Конечно, он еще щенок, но негодяй и бандит из него получится. Ничего выдающегося, конечно, но держать себя в руках он способен. К тому же его действительно никто не знает, кроме, разумеется, его друзей-стиляг. Да и в колонии для несовершеннолетних преступников он наверняка побывал, так что если его немного помуштровать… Бердсли мог бы стать моим учеником или чем-то вроде этого.

Чувствую, что нужно поесть. Достаю мясной пирог «Фрей Бентос», растворимое картофельное пюре и банку консервированного горошка. После еды меня начинает клонить в сон, поэтому я заправляюсь парочкой «бомбовозов». О чем бишь я думал? Ах да, Бердсли. Мелкий хулиган Бердсли. Меня он боится, хотя изо всех сил старается этого не показывать. Неплохо было бы, впрочем, иметь еще одного человечка… Завести свою маленькую «фирму» и… Встаю и начинаю расхаживать по квартире. «Бомбовозы» действуют. Сейчас Бердсли, наверное, во «Фламинго». Можно съездить туда и потолковать с ним, узнать, что у него на уме. И незачем откладывать дело в долгий ящик, все равно самое лучшее время – настоящее.

Сажусь в «зодиак» и еду в Сохо. Сую швейцару мелкую банкноту и вхожу. В зале завывают гитары, цветомузыка отбрасывает на стены разноцветные, яркие, как молнии, пятна света. Одежда на посетителях кажется мне еще вульгарнее, волосы – еще длиннее. Вот суки! Можно подумать – они специально выдумали эту моду в пику старине Джеку! Бердсли нигде не видно. Замечаю подходящего моднявого парнишку с зачесанными на морду волосами. На нем – некое подобие сари а-ля Джавахарлал Неру и солнечные очки в толстой черепаховой оправе. На пестром пакистанском пиджаке нет лацканов, чтобы за них взяться, поэтому я просто хватаю его за ткань спереди и подтягиваю к себе.

– Где Бердсли?

– Он здесь больше не бывает.

– А где он бывает? В «Ла дискотек»?

– Не-е… Это тоже не его компания. Думаю, ты застанешь его в «Двух дырках», чувак.

– Где это?

– В Брикстоне.

Я записываю адрес и возвращаюсь к машине. Ехать нужно в Южный Лондон. Никогда не любил эту часть города. На нашей, восточной окраине эту часть всегда называли «Индейской территорией». Для меня она и вправду была как далекая, дикая страна за океаном (в данном случае – за Темзой). Брикстон? Тоже, наверное, какие-нибудь джунгли. Но делать нечего. Закидываюсь еще парой «черненьких» и еду на юг.

«Две дырки» оказываются древним танцзалом на Колдхарбор. Черномазый портье оглядывает меня с ног до головы, прежде чем впустить. Улыбаюсь ему самой добродушной джекшляповской улыбкой и сую десятифунтовую бумажку. Вход открыт – улыбка никогда меня не подводила.

Внутри – облупленные стены и безумная, ритмичная музыка. Чика-чика-чика. Десятки цветных подростков ритмично дергаются в такт ударным. В наличии и несколько белых, но они как-то сгрудились в одном углу. В общем, до полной расовой гармонии далеко, хотя две-три белых девахи танцуют в центре зала с наиболее приличными черномазиками.

Пробираюсь в «белый уголок». Тем временем начинается новая песня. Не «чика-чика-чика», а «чанга-чанга-чанга», и мне кажется, я скольжу, лечу куда-то со склона вместе с ней. Джонни ходит по дороге с пистолетом наготове, ты слишком плохой парень, Джонни, оу-у! Замечаю в толпе Бердсли, отталкиваюсь ногами от пола, раскачиваюсь вместе с музыкой. Чанга-чанга-чанга. Бердсли видит меня. Удивленно ухмыляется, потом слегка кивает в мою сторону. Однажды ты услышишь их голоса, да, голоса, они позовут тебя. Куда ты убежишь, Джонни, оу-у!

– Доктор Ливингстон, я полагаю? – ору я Бердсли прямо в ухо. Он хмурится – то ли не слышит, то ли не понимает юмора, а может – и то и другое.

– Что ты здесь делаешь, Джек?

– А ты как думаешь? Борюсь за нравственность? Опять не угадал… Мне нужно было срочно повидаться с тобой. Есть разговор.

Бердсли кивает. Он упакован по последней моде, но выглядит как плебей. Ботинки со стальными мысками, тесные джинсы на подтяжках, рубашка на пуговицах, но без галстука, невнятная куртешка, а кроме того, – хотите верьте, хотите нет, – шляпа! Такая же, как у меня, шляпа фасона «трильби» с узкими полями – не больше и не меньше. Шляп больше не носят, Джек. А вот этот баран – носит! То ли старая мода вернулась, то ли старина Бердсли вздумал подражать старине Джеку – в смысле стиля, конечно.

Я киваю в сторону дверей, и Бердсли выходит из кабака следом за мной.

На улице я еще раз оглядываю его с ног до головы. Бердсли похож на сутенера, причем на черномазого сутенера. С островов Карибского моря, или откуда они обычно берутся.

– В чем дело? – спрашиваю я. – Почему ты здесь, с чернозадыми? Ты что, решил сменить цвет кожи?

Бердсли широко улыбается и трясет головой.

– Не-а. Просто мне не нравится эта мода… Не люди, а образины волосатые! У черных, по крайней мере, есть чувство стиля!

– А это что такое?

И я рывком срываю с Бердсли его долбаный капор. Шляпа остается у меня в руке. Бердсли стоит передо мной простоволосый… То есть нет. Не простоволосый. Потому что никаких волос у него нет. Череп Бердсли чисто выбрит и блестит. Совсем как у старины Джека.

– Ты что же это, издеваться надо мной вздумал?

Бердсли усмехается. Верный раб моды, мать-перемать! В длинном плаще, с выбритой головой он действительно выглядит крутым. Для полноты картины не хватает только пистолета за поясом. Джонни ходит по дороге с пистолетом наготове. Вопрос только в том, будет ли от Джонни какой-нибудь прок?

– Итак… – начинаю я.

– Я просил достать мне «пушку», – перебивает Бердсли. – Ты принес «пушку»?

– Не спеши. Для начала тебе придется доказать, что ты умеешь с ней обращаться. Короче, если ты считаешь себя достаточно крутым, я готов сделать тебе одно предложеньице…

– Какое?

– Нужны крепкие ребята для одной работенки.

Бердсли снова улыбается. Маленький злобный щенок.

– Но дело в том, – продолжаю я, – что мне пока неизвестно, не струсишь ли ты. Это тебе не в выходные на пляже стенка на стенку ходить!

Бердсли презрительно усмехается. Как раз в этот момент к нам подходит крупный молодой негр.

– Что надо, ребята? Травку? «Колеса»? Гаш?

Я отмахиваюсь от него. Ниггер причмокивает губами:

– Что такое, дружище? Ты ничего не покупаешь? Тогда сваливай отсюда, я здесь торгую!

И тут меня осеняет. Бердсли может доказать свою дееспособность прямо сейчас. Улыбнувшись черномазому, я отступаю на шаг назад и подталкиваю Бердсли чуть вперед.

– Проводи-ка этого придурка, сынок, – говорю я.

От моего толчка Бердсли чуть не падает, но тут же выпрямляется во весь рост, расправляет плечи и делает зверское лицо. Словом, все как полагается. Я вовсе не уверен, что ему по силам разобраться с этим наглым черномазым, но, как говорится, попытка не пытка. В крайнем случае, если Бердсли струсит, я всегда могу вмешаться.

Бердсли и черномазый начинают кружить по тротуару, окидывая один другого свирепыми взглядами.

– Пижон чертов! – шипит ниггер, пытаясь завести Бердсли.

Но заводить его нет нужды. Бердсли действует быстро. На удивление быстро. И на разговоры времени он не тратит. Рука его, вынырнув из кармана плаща, делает неуловимо быстрое движение вперед. Сверкает сталь появившегося как по волшебству ножа. Рука дергается назад, и клинок разваливает черную харю чуть не напополам.

Омерзительное зрелище.

Чернокожий стоит на четвереньках в водосточной канаве, зажимая рукой располосованную щеку. Юшка капает на асфальт. Бердсли пускает в ход ботинки. Стальными мысками он бьет парня по ребрам – раз, другой, третий. Черномазый вопит. Швейцар «Двух дырок», услышав шум, делает несколько шагов в нашу сторону, и я оттаскиваю Бердсли за полу плаща.

– Достаточно, сынок, – говорю я.

С меня действительно хватит.

Мы мчимся прочь, преследуемые целой толпой чернозадых обезьян. Мой «зодиак» стоит на углу Электрик-авеню и Атлантик-роуд. Мы запрыгиваем в салон и рвем с места.

Мы едем на север. Пересекаем Темзу по мосту Альберта. Мост ярко освещен китайскими фонариками. Хорошо все-таки покинуть «Индейскую территорию» и снова оказаться по эту сторону Большой Воды. Еду по Виктория-роуд в Уэст-Энд.

Но Гарри в «Звездной пыли» нет. Он обещал быть, но я его не вижу. Оглядываюсь по сторонам и замечаю в уголке Тревора. Судя по всему, он тоже ждет Гарри. Беру в баре пару бокалов и подхожу к нему вместе с Бердсли.

– А где босс?

– Наверху, в конторе.

– Ладно, сейчас я к нему поднимусь.

Подмигиваю Тревору.

– Вы тут пока поразвлекайтесь, – говорю я, хлопая Бердсли по спине.

Потом я выхожу в вестибюль и начинаю подниматься по лестнице, ведущей на второй этаж. Один из швейцаров тотчас поворачивается в мою сторону.

– Вы не заблудились, сэр? – спрашивает он настороженно.

– Мне нужно повидаться с Гарри, – говорю я. – Он меня ждет.

– Будьте осторожны, сэр. – Швейцар взглядом показывает наверх. – Там у него легавый.

– Вот как? – Я сразу настораживаюсь и даже спускаюсь вниз на пару ступенек. – И кто же, интересно узнать?

– Муни.

Вот дерьмо! То есть – в буквальном смысле слова. Муни – дерьмо. «Детектив-инспектор Джордж Муни». Я помню его еще с тех пор, когда он был детектив-констеблем и служил в Летучем отряде.[36] Еще тогда мне казалось, что у него рыльце в пушку. Бывший чемпион столичной полиции в полутяжелом весе, он пользовался репутацией человека, который не церемонится с задержанными. Это он арестовал меня за вооруженное ограбление, за которое я впоследствии получил свое. Пока шло следствие, Муни вынуждал меня назвать подельников. Он предлагал сделку. Я послал его. За это меня как следует обработали в камере, а кроме того, я получил срок втрое больший, чем мог бы, если бы согласился на его предложение.

Муни тем временем дослужился до детектив-сержанта и перешел на службу в Центральный участок района Уэст-Энд. И развернулся вовсю. Он подбрасывал улики и выбивал признательные показания из мелкой шпаны, которая не могла или не хотела платить ему столько, сколько он требовал. И то Муни в шестьдесят втором сковырнул мальтийцев. ОБП – вот как называется его теперешнее место службы. ОБП, или Отдел по борьбе с распространением порнографии. В просторечии – «грязный взвод». Подходящее название. «Грязный взвод» контролирует торговлю порнопродукцией во всем Сохо. И разумеется, имеет свой процент с каждой фотографии, с каждого журнальчика и катушки с пленкой, которые продаются на Нэвис-стрит. «Плата за лицензию» – вот как они это называют.

Я добираюсь до лестничной площадки и останавливаюсь. Дверь немного приоткрыта, и до меня доносятся слова:

– …Но какое отношение все это имеет к тебе, Джордж? Ведь ты не в убойном отделе.

Это Гарри.

– Правильно. Только парни считают – здесь может быть сексуальный мотив. Этот парень, Оливер, – он продавал себя всем желающим. Вот меня и подключили к их расследованию.

– Им потребовались твои специальные знания, так я полагаю?

– Совершенно верно.

– И теперь ты проверяешь всех гомиков?

Муни хмыкает. Кажется, он немного смущен.

– В твоем случае я постараюсь действовать как можно деликатнее.

– Можешь не стараться. Мне нечего стыдиться.

– Да, ты прав: Отдел по расследованию убийств решил проверить всех гомосексуалистов с уголовным прошлым. Кроме того, мне и нашему отделу поручили перешерстить места, где собираются «голубые», и разнюхать, не происходило ли здесь в последние одиннадцать дней что-нибудь особенное. Как ты понимаешь, ровно столько времени прошло с тех пор, как парнишку в последний раз видели живым. Мы должны выяснить, где и с кем Оливер провел это время.

– И какое отношение все это имеет ко мне?

– Да брось, Гарри, не вешай мне лапшу. Берни Оливер был одним их твоих мальчиков. Всем известно, что он бывал на некоторых твоих… вечеринках.

Непродолжительная пауза. Потом Гарри слегка откашливается.

– Тем не менее я ничего не знаю о том, что с ним случилось.

– Мне все равно, знаешь ты или нет. Я пришел просто предупредить, чтобы ты успел спрятать концы и подстраховаться. Вряд ли тебе захочется, чтобы твое имя трепали в связи с этим делом – это может плохо отразиться на бизнесе. Кстати о бизнесе…

– Н-да?

– Как ты смотришь на то, чтобы взять на себя управление нашими книжными лавочками и киосками?

– Все зависит от того, какая там конкуренция. Мальтийцы…

– Пусть они тебя не беспокоят. Мальто́сы в основном придерживаются традиционных областей: ночные клубы, квартиры с проститутками и тому подобное. Честно говоря, мне не особо нравится сотрудничать с этими обезьянами, но что делать: порнорынок стремительно растет. К сожалению, он еще недостаточно организован. Мне приходится иметь дело буквально с каждым Диком, Томом и Гарри, которые выходят на Нэвис-стрит со своим товаром. Согласись, было бы гораздо проще, если бы всем этим делом заправлял кто-то один. Тогда мне было бы легче контролировать весь процесс и, в случае необходимости, сдерживать его, чтобы не привлекать внимания.

– И легче собирать бабки.

– Безусловно, Гарри, безусловно. Но для того, чтобы этот план осуществился, ты должен оставаться чистеньким. Любой слух о том, что ты можешь иметь отношение к «трупу в чемоданах», может все погубить, так что твоя задача – ликвидировать все возможные зацепки, пока у тебя еще есть время. И проследи, чтобы все, кто с тобой связан, не высовывались. Расследованию этого дела придается большое значение на самом верху. Идет широкомасштабная кампания по борьбе за «оздоровление нравственного климата», хотя истинная ее цель – хорошая пресса. Я уверен, что все закончится довольно скоро. Убойный отдел не станет тратить слишком много времени на этот случай.

– Если только он не отыщет мерзавца, который совершил это убийство.

Муни покашливает.

– Вот именно. Так что подумай над тем, что я тебе сказал. Как только шумиха уляжется, мы можем попробовать наладить наш бизнес.

Я слышу шорох – это Муни встает со своего кресла и выходит из комнаты. И едва не натыкается на меня.

– Так-так… – говорит он, окидывая меня испытующим взглядом. – Будь я проклят, если это не Джек Шляпа!

Я издаю какой-то звук, который при желании можно принять за приветствие. Мне не хочется показаться грубым. Особенно если Гарри собирается сотрудничать этим типом.

– Ну что, Джек? Как мы себя ведем? Хорошо?

– Конечно, начальник! – Я широко улыбаюсь. – Я же перевоспитался!

Муни ржет и качает головой. Потом он начинает спускаться по лестнице. Я смотрю ему вслед. Гнида. Потом я делаю шаг к двери и стучу.

– Да? – Голос Гарри звучит устало.

Вхожу.

– А-а, Джек, это ты… – Гарри вздыхает. – Ты что-нибудь слышал из того, что он тут говорил?

– Кое-что. Значит, ты собираешься заняться порнухой?

– Да. То есть – может быть. Я не это имел в виду. Я говорил вот об этом… – Он постукивает ногтем по странице «Ивнинг ньюз», которая лежит перед ним на рабочем столе. «Труп в чемоданах», – гласит набранный крупным шрифтом заголовок. Я киваю. Мне тоже приходилось что-то об этом читать.

– Да, я кое-что слышал и об этом.

– В таком случае будь добр – держи язык за зубами, договорились?

Гарри с силой трет лицо обеими руками. Он и вправду выглядит утомленным.

– Дело в том, что я знал этого парня. Берни… Бедняга! Знаешь, Джек, ведь ему только-только исполнилось семнадцать…

Семнадцатилетний пацан, которого кто-то порезал на куски и упаковал в чемоданы, словно обыкновенный багаж… Отвратительно! Я слегка сдвигаю брови и думаю: интересно, Гарри действительно не имеет к этому никакого отношения, или..?

– Итак, Джек… – Гарри потягивается и зевает. – Что тебе нужно?

– Не мне, Гарри, нам. Я, кажется, нашел то, о чем ты говорил.

– Ладно, давай ближе к делу. Я чувствую себя словно выжатый лимон.

– Помнишь, ты сказал, что для работы в аэропорту нам нужен, гм-м… специальный представитель?

– Ну?

– Так вот, я нашел одного парня. Он ждет внизу.

– Отлично. Давай спустимся и посмотрим на него.

Мы с Гарри идем к тому месту, где сидят Бердсли и Тревор. Они, похоже, неплохо поладили. Бердсли снял шляпу и наклонился, чтобы Тревор мог пощупать его короткий курчавый «ежик». Треви вращает глазами и хихикает, как заводной, но, заметив меня и Гарри, выпрямляется с самой серьезной миной.

– Вот он, – шепотом сообщаю я Гарри.

Гарри хмурится и отвечает мне так же вполголоса:

– Но ведь он совсем ребенок, Джек!

Без шляпы Бердсли действительно выглядит совсем юным. И невинным. Я пытаюсь успокоить Гарри.

– Это только кажется. На самом деле парень в порядке. Честно. В нем есть этакий огонек… Да и держать себя в руках он тоже умеет.

– Ты уверен, Джек?

– Да. Конечно.

– Ладно, если что-то пойдет не так – ты будешь виноват.

Наконец мы подходим к столику. Взаимные представления. «Гарри – это Бердсли. Бердсли, познакомься с Гарри…» Гарри держится подчеркнуто сурово, даже жестко. Он надевает эту маску каждый раз, когда встречается с новыми людьми. Я, мол, человек серьезный и все такое. На Бердсли его маленький спектакль действует безотказно. Он, кажется, даже пытается подражать Гарри – во всяком случае, его лицо приобретает очень похожее выражение.

– Клевая стрижка, правда, Гарри? – говорит Тревор.

– Да, – бормочет Гарри. – Послушай, Треви, нам нужно обсудить одно дельце, так что исчезни пока, о'кей?

Тревор тотчас уходит, и мы начинаем обсуждение. Довольно скоро мы приходим к заключению, что на следующий день нам придется нанести неофициальный визит некоему смотрителю платной парковки.

Но вот и наступает этот следующий день. Мы едем в «даймлере» в Брентфорд. Я на переднем сиденье, за рулем. На подобные мероприятия Гарри любит ездить с шофером. Я не возражаю. «Даймлер» – отличная машина, прекрасно слушается руля. Гарри на заднем сиденье объясняет Бердсли суть дела, а именно – как сотрудники платной стоянки в аэропорту мухлюют с механизмом паркоматов, отмеряющих время и выдающих парковочные квитанции. Покончив с этим, он подробно растолковывает, как нам убедить этих парней отстегивать нам определенный процент.

– Не забудь, – предупреждает Гарри в конце, – говорить буду я.

Тем временем мы оказываемся в пригороде. Вдоль улиц выстроились очень симпатичные одноквартирные домики, окруженные ухоженными живыми изгородями. Вслед за Гарри мы идем к дверям одного из них по дорожке, пересекающей аккуратно подстриженный газон. Вокруг крошечного, словно игрушечного прудика с рыбками столпились гипсовые гномы.

Гарри жмет на кнопку звонка. Дин-дон. Эйвонские колокольчики. Из дома доносится звук шагов, дверь слегка приоткрывается. Не дожидаясь, пока она откроется полностью, Гарри – очевидно, на случай, если хозяин вдруг раздумает открывать, – с силой толкает ее плечом, и мы всей толпой вваливаемся в маленькую прихожую.

– Привет, Чарли! Вот и мы! – громко объявляет Гарри с широкой людоедской улыбкой.

Чарли стоит на полу на четвереньках. Я захлопываю входную дверь. Гарри жестом показывает на двери гостиной.

– Хватит дурака валять, Чарли, – говорит он. – Лучше пригласи гостей в дом.

С этими словами он дает Чарли пинка в зад, и тот быстро ползет по коридору в гостиную.

– Что вам нужно? – плачущим голосом вопрошает он, глядя на нас снизу вверх.

– Не слишком-то вежливо с его стороны, нет так ли? И негостеприимно. Перво-наперво, приятель, ты должен сказать: «Располагайтесь, чувствуйте себя как дома!»

– Что-о?

– Я говорю, – повторяет Гарри с бесконечным терпением, – что ты должен сказать нам: «Присаживайтесь, чувствуйте себя как дома».

– С-садитесь… – всхлипывает Чарли.

– Спасибо, Чарли. Так мы и поступим.

Гарри кивает нам, и мы усаживаемся на кушетке. Бердсли тотчас закидывает ноги в тяжелых ботинках на кофейный столик со столешницей из толстого тонированного стекла. Гарри не спеша подходит к окну эркера и глядит на улицу сквозь тонкий тюль.

– Какой приятный район! – произносит он. – Хотелось бы мне знать, что здесь делаешь ты – грязный вор и мошенник?

Он задергивает более плотные занавески из вощеного ситца и поворачивается в комнату.

– Пожалуй, не стоит беспокоить соседей, не так ли?

В комнате сразу темнеет. Лишь несколько лучей солнца, пробившись сквозь щель между занавесками, падают на ковер, закрывающий пол от стены до стены.

Гарри смотрит на скорчившегося на полу Чарли.

– Нам нужно поговорить о деле, Чарли. Об условиях нашего нового делового соглашения.

– Что вы имеете в виду?

– Ты прекрасно знаешь, что я имею в виду… Нашу долю. Нашу долю из тех денег, которые вы крадете у концерна «Национальные автопарковки».

– С этим давно покончено.

– Почему? Потому что кто-то прокололся?

– Вот именно.

Гарри вздыхает и скорбно качает головой.

– Боюсь, дело обстоит не совсем так. Почему бы тебе, Чарли, не показать нам дом?

Мы поднимаемся наверх. Чарли почти сломлен, он что-то бессвязно бормочет, изредка всхлипывая. Гарри с шумом втягивает носом воздух, словно принюхиваясь, заглядывает в спальню, в ванную комнату.

– А здесь что? – спрашивает он, кивком указывая еще на одну дверь.

– Комната для гостей.

Гарри берется за ручку, дергает, но дверь не поддается.

– Почему она заперта, Чарли?

Чарли снова бормочет что-то невразумительное. Гарри кивает Бердсли, который с силой бьет по двери ногой. Дверной косяк лопается по всей длине, и дверь распахивается.

– Та-ак, что у нас здесь?

Комната для гостей оборудована как небольшой кабинет, здесь стоит небольшой письменный стол и стул. На столе навалены кипы бумаг. Гарри быстро просматривает их, небрежно отбрасывая выписки о состоянии счета и листая банковские книжки.

– Взгляните-ка…

Открыв ящик стола, он извлекает оттуда целый ворох банкнот. Помахав ими перед носом Чарли, Гарри небрежно бросает деньги на пол. Потом он замечает в углу ящик из-под чая и направляется туда. Заглянув под крышку, Гарри начинает смеяться. Запустив в ящик руку, он достает из него целую пригоршню монет, показывает нам, потом разжимает пальцы. Маленькие серебристые кругляшки с негромким металлическим звоном сыплются обратно в ящик.

Эта небольшая пантомима не нуждается в комментариях.

Потом Гарри пытается поднять ящик, но тот не поддается. Гарри недовольно фыркает.

– Эй, Джек, подсоби-ка…

Я подхожу к нему. Вместе мы хватаем ящик с двух сторон и пытаемся оторвать от пола, но он слишком тяжел даже для двоих. Тогда мы просто опрокидываем его на бок, и серебро с сухим шелестом рассыпается по ковру.

– Кажется, мы попали в десяточку! – возвещает Гарри.

Чарли начинает заикаться.

– Я правда хотел остановиться, д-действительно хотел, но не смог… Мы не смогли. Понимаете?

– Заткнись, – резко перебивает Гарри. – Подойди сюда и сядь.

Он берет стул и разворачивает сиденьем от себя. Стоя за спинкой, Гарри слегка отодвигает стул, словно официант в каком-то шикарном трактире.

– Присаживайся, Чарльз, – повторяет он.

Чарли нехотя садится. Гарри обходит его кругом и, достав из кармана несколько мотков веревки, протягивает их мне и Бердсли.

– Ну-ка, помогите ему устроиться поудобнее.

Я подхожу к стулу сзади и начинаю связывать Чарли руки за спиной. Чарли пытается возражать.

– Ни слова! – резко командует Гарри.

– У тебя еще будет возможность высказаться, – добавляет он чуть более мягким тоном. – Но сначала я должен объяснить тебе несколько вещей. Бердсли, свяжи-ка ему ноги как следует… Так вот, Чарли, насколько я успел заметить, ты не очень аккуратно следил за своей отчетностью. И теперь тебе очень нужен кто-то, кто помог бы привести твои финансы в порядок, не так ли? Ну-ка, снимите с него туфли и носки!

Бердсли быстро исполняет приказание. Когда он касается голых пяток Чарли, тот не удерживается и начинает хихикать.

– Заткни его, Джек! – бросает мне Гарри.

Я беру с пола носки и заталкиваю их Чарли в рот.

– Теперь поднимите ему ноги.

Бердсли наклоняется и, взявшись за связанные лодыжки Чарли, поднимает его ноги вверх – мясистые, с желтоватыми ступнями. На мизинце правой ноги приклеен небольшой кусочек мозольного пластыря.

Гарри опускается перед Чарли на корточки и глядит на него своим знаменитым «бешеным» взглядом.

– С твоей стороны было очень нехорошо лгать нам, – говорит он. – Просто-таки опрометчиво. Но ведь это никогда больше не повторится, правда? Мы должны заключить деловое соглашение, так что лучше нам договориться. Согласен?

Чарли яростно кивает и даже пытается что-то сказать сквозь плотный шерстяной комок, которым заткнут его рот.

Гарри цокает языком и качает головой.

– Никогда не пытайся разговаривать с полным ртом, Чарли, детка. Это невежливо.

Он вынимает из кармана зажигалку. Очень стильный позолоченный «Ронсон».

– Держите крепче, – говорит он.

Гарри откидывает колпачок и щелкает зажигалкой. При виде огненного язычка Чарли дергается, пытаясь вырваться, но мы держим его крепко. Гарри подносит зажигалку сначала к одной ноге Чарли, потом к другой, так что пламя лижет кожу на подошвах. Смотритель автостоянки разражается приглушенными воплями.

Через несколько секунд Гарри гасит огонек и закрывает колпачок зажигалки. Чарли, расслабившись, буквально повисает у нас на руках и шумно дышит через ноздри.

– Вот видишь, – говорит ему Гарри, – на самом деле все очень просто. Мы вполне можем работать вместе. Все давно прекрасно организовано и налажено. Тебе нужно только раз и навсегда запомнить, кто из нас босс.

Он снова щелкает зажигалкой и начинает поджаривать Чарли пятки. Тот дергается. Изо всех сил стискивает зубами вонючие носки во рту. Из его горла – из самой глубины – исторгается сдавленный вопль, но он кажется каким-то далеким.

– Это только маленькая порция, Чарли, – говорит Гарри. – Чтобы ты имел представление о том, что будет, если ты попытаешься нас нагреть. Если будешь лгать нам. Если решишь настучать на нас. Если ты вообще сделаешь что-то такое, что нам не понравится…

Он гасит зажигалку и пристально глядит Чарли в глаза.

– Все, что от тебя требуется, это отстегивать нам нашу долю. Только и всего. Понятно?

Чарли быстро кивает, слезы катятся по его щекам.

– Вот и отлично. – Гарри легонько треплет его по голове. – Молодчина. Ну, еще разок – чтобы уж наверняка запомнил…

И он снова принимается жечь Чарли зажигалкой. Я чувствую запах горелой кожи. Отвратительный, пугающий запах, настоящий смрад. Но вот все позади. Мы отпускаем Чарли, и Гарри собственноручно вытаскивает носки у него изо рта. Чарли дрожит. Он всхлипывает, тяжело, с присвистом дышит и пытается что-то сказать.

Гарри благосклонно кивает.

– Хорошо, хорошо, – говорит он. – Расскажи нам все, да поподробнее.

– Мы хотели остановиться, – бормочет Чарли. – Правда хотели! Но не могли. Если бы мы настроили паркометры как положено, выручка сразу бы подскочила, и в главной конторе могли возникнуть подозрения.

– И поэтому вы продолжали делать то же самое.

– Ну да. А что еще нам оставалось? Мы вроде как привыкли. Каждый получал свою долю, и все были довольны.

– И когда кое-какие люди вдруг исчезли, ваши доходы возросли еще больше, правда?

Чарли кивает.

– Ты просто не знал, что делать со всеми этими деньгами, не так ли, Чарльз?

Чарли качает головой.

– Что ж, могу тебя обрадовать – теперь все твои трудности позади. Мы обо всем позаботимся. А теперь давайте займемся делом. Бердсли, будь другом, приготовь нам по чашечке чая.

– Чего? – откликается Бердсли.

– Поставь чайник, сынок. А ты, Джек, развяжи мистера Чарльза. Готов спорить, ему страсть как хочется чаю!

– Угу. – Бердсли несколько сбит с толку. Все же он кивает и спускается по лестнице на первый этаж.

– И не забудь сначала согреть заварочный чайник! – кричит ему вслед Гарри.

Мы едем назад, на восток. Высаживаем Бердсли у Шепердс-буш. В качестве аванса Гарри сует ему внушительную пачку денег. Он может позволить себе подобную щедрость. Гарри договорился, что мы будем снимать с аэропортовской стоянки по тысяче в неделю. Легкие деньги, что и говорить.

Мы въезжаем в город по Уэствейской эстакаде. Уэствей… Я вспоминаю разные слухи, которые ходили насчет Джимми. Может быть, он и вправду где-нибудь поблизости.

– Все в порядке, Джек? – спрашивает Гарри.

– Да.

Мчимся по эстакаде. Мне хочется спросить, верно ли, что Джимми Мерфи внес, так сказать, личный вклад в строительство этой громадины. Но я не осмеливаюсь.

– Хочешь выпить? – предлагает Гарри.

– Конечно, почему бы нет?

У Паддингтонского вокзала мы сворачиваем с эстакады и едем в одну из подозрительных забегаловок на Прэд-стрит, которые гордо именуют себя питейными клубами и которым Гарри оказывает покровительство. Местная шпана в шоке, хотя изо всех сил старается не пялиться. Все нервничают, все предельно вежливы. Выпивка, разумеется, за счет заведения. Почтение – вот в чем дело. Почтение и авторитет.

– Тот парень, которого ты нашел, вроде ничего, в порядке… – говорит Гарри, когда мы берем по второй порции «бакарди».

– Бердсли? Да, я думаю, он справится.

– Сегодня было просто. Сложнее будет обломать рога грузчикам. Среди них есть действительно отпетые типы. Кроме того, ставки там значительно выше, поэтому я не думаю, что они легко согласятся платить нам нашу долю.

– Как говорится, поживем – увидим, да, Гарри?

Я улыбаюсь ему широкой и совершенно идиотской улыбкой.

– Эти придурки думают, что они сами способны со всем управиться, – говорит Гарри. – Я имею в виду стекляшки, технические алмазы. Когда имеешь дело с таким грузом, необходима правильная организация дела!

– В таком случае нам достаточно будет только указать им на ошибочность их подхода, не так ли?

Мы смеемся. Заказываем еще по стаканчику. Потом Гарри внезапно смолкает и погружается в задумчивость.

– Я хотел поговорить с тобой еще об одной вещи, Джек.

– Да?

– Это довольно деликатный вопрос, – негромко говорит Гарри, окидывая взглядом зал.

Я непроизвольно сдвигаю брови. Хотелось бы знать, какую хрень он задумал.

– Помнишь вчерашний вечер в клубе? То, что говорил Муни…

– Это насчет того бизнеса, который он предлагал? Ты действительно думаешь, что сможешь вытеснить с рынка мальтийский клан?

– Да нет, я не об этом. Сейчас не об этом. Я имею в виду другое…

Внезапно до меня доходит.

– А-а, «труп в чемоданах»! – выпаливаю я, пожалуй, чересчур громко, и Гарри, досадливо сморщившись, прикладывает палец к губам.

– Ты о том парне, которого раскромсали на сколько-то кусков и упаковали в чемоданы? – говорю я шепотом. – Ну и что?

– Как я уже сказал, – говорит Гарри, – это довольно деликатный вопрос. Мне нужна кое-какая помощь.

Постой-ка, думаю я про себя. Что это еще за разговор такой? Ведь я не хочу иметь к этому делу никакого отношения! Может быть, Гарри каким-то образом причастен к этому убийству и теперь ему нужно замести следы? Никогда не знаешь, что у этих гомиков на уме! А я и знать не хочу. Ничего не хочу знать. Ведь мне прекрасно известно, на что способен Гарри. То, чему я стал свидетелем сегодня утром, – просто детские игрушки по сравнению с остальным. Он совершал и другие, еще более ужасные вещи. Джимми Мерфи, забетонированный в одну из опор Уэствейской эстакады, мог бы это подтвердить. Впрочем, мы все совершали страшные поступки. Мэдж… Это я сделал ее калекой. Видит Бог, она этого не заслужила, бедняжка.

– Ну что, Джек?

– Я… Я не знаю, Гарри. Мне что-то не очень хочется лезть в эти дела.

– Почему?

– Видишь ли…

– Да перестань ты трястись, ничего тут страшного нет! Я просто хочу провести собственное расследование, кое-что разведать. И мне нужен помощник.

Пожимаю плечами.

– Честное слово, не знаю, Гарри.

И я действительно не знаю. Мне трудно даже представить себе эти гомосексуальные дела, делишки, связи и прочее… Нет, по большому счету я ничего не имею против «голубых», но только покуда они сами решают свои проблемы.

– Поехали домой, Джек.

Гарри встает. Я вздыхаю, но делать нечего – приходится уходить. Гарри просит довезти его до Пиккадилли, и я соглашаюсь. Правда, меня немного клонит в сон, поэтому я закидываюсь парочкой черненьких «бомбовозов».

Когда мы добираемся до Пиккадилли, становится уже совсем темно. Яркие огни реклам кажутся особенно резкими – это начинают действовать «колеса». Чика-чика-чика. Рекламы подмигивают плохим мальчикам, зовут их прочь от мам и пап в места, где предаются самым разным видам порока. Волосатики группами расселись вокруг статуи Эроса. Наркоманы выстроились вдоль тротуара перед входом в круглосуточную аптеку Бутса в надежде отоварить липовый рецепт. Мы медленно проезжаем мимо «Говяжьей выставки», и один из сидящих там парней подходит к машине. Гарри кивает, парнишка забирается на заднее сиденье, и я тотчас отъезжаю.

– Чего ты хочешь? – задиристо спрашивает снятая «девочка».

– Хочу немного поговорить, – отвечает Гарри.

– А-а, «грязные разговорчики»!

– Нет, ничего подобного. Я хочу поговорить о парне, которого убили.

Я бросаю быстрый взгляд в зеркало заднего вид. Мордашка у «девочки» становится испуганной.

– Его звали Берни, – продолжает Гарри. – Ты его знал?

Парень кивает. Он действительно напуган.

– Я тоже его знал, – говорит Гарри.

– Но я правда ничего не знаю! – торопливо бормочет парень. Он в ужасе, все его нахальство как ветром сдуло. Жалобным шепотом он добавляет:

– Я все равно ничего не скажу.

– Послушай, малыш…

Гарри пытается взять его за руку, но парнишка бросается к двери и пытается выскочить наружу, хотя мы движемся по Хэй-маркету на довольно приличной скорости. «Мэдж», – вспоминаю я и, поморщившись, нажимаю на тормоза. Визжат покрышки, идущая за нами машина резко сигналит. Гарри и парнишку бросает вперед.

– Джек! – орет Гарри.

Парень кое-как встает на ноги. Он в истерике, и Гарри отвешивает ему несколько пощечин.

– Джек! – снова кричит он. – Какого черта?! Поехали дальше!

И мы едем дальше. Парнишка негромко всхлипывает на заднем сиденье, и Гарри что-то негромко нашептывает ему на ухо, очевидно пытаясь как-то успокоить.

– Послушай, – говорит он, протягивая парню носовой платок, – я не причиню тебе вреда. Просто расскажи мне все, что знаешь.

Парень немного успокаивается. Сморкается в платок. И начинает говорить:

– Да, я знал Берни. Правда, не очень хорошо. Я знал, что он промышляет тем же, чем и я, – вот и все. Он, впрочем, мне нравился. Хороший такой парень – тихий, спокойный, немного мечтательный. В последнее время он совсем не появлялся на Дилли. Когда я в последний раз с ним разговаривал, он обмолвился, что бросает это дело. Берни собирался стать поп-звездой – так он говорил. Кажется, он нашел какого-то богатого «жоржика» – звукорежиссера или продюсера, который выпускает пластинки. Гомика, разумеется. «Жорж» вроде бы обещал помочь ему сделать несколько записей. Это очень похоже на Берни – он всегда мечтал прославиться. Правда, до сих пор он только один раз снимался для порнографических открыток у какого-то типа на Нэвис-стрит, но даже после этого Берни несколько раз говорил ребятам, что настанет день, и он станет знаменитой на весь мир фотомоделью. Вот, собственно, и все. О том, что с ним случилось, я ничего не знаю, честно…

– Ну хорошо, – говорит Гарри. – Отвези нас назад, Джек. Скажи-ка, малыш, как тебя зовут?

– Фил.

– Вот что, Фил… Если кто-то будет задавать тебе какие-то вопросы, держи язык за зубами. Но сам потихоньку порасспрашивай ребят, может быть, кто-то из них что-то слышал. А как только узнаешь что-то важное, дай мне знать.

Пока машина движется по Пиккадилли-Серкус, Гарри вручает Филу свою визитку и несколько банкнот. Уже на подъезде к «Говяжьей выставке» он дружески треплет парня по плечу.

– Не забудь, Фил, – как только что-то узнаешь, сразу же звони.

Фил прячет деньги и визитную карточку в карман и выбирается из «даймлера». На прощание Гарри успевает пожать ему руку.

– И будь осторожен, – говорит он.

– Куда теперь? – спрашиваю я в надежде, что теперь мы можем поехать куда-нибудь выпить.

– Давай на Шафтсбери-авеню. Думаю, нам стоит немного пошарить в окрестностях Нэвис-стрит.

Что ж, это логично. Если парень был связан с производством порнографии, быть может, там найдется кончик ниточки. Вот, кстати, еще одна причина, почему Муни так нравилось участвовать в расследованиях. Детективная работа. Теперь мне понятно, насколько она может быть захватывающей. И все равно мне по-прежнему не хочется иметь к этому делу ни малейшего отношения. Что у Гарри на уме? Что он задумал? Может быть, он собирается… Нет, не хочу об этом думать!

Мы в Сохо. Едем по Вардур-стрит мимо «Фламинго». Сворачиваем направо на Нэвис-стрит.

– Остановись-ка здесь, – говорит Гарри.

Я останавливаю лимузин перед входом убогого магазинчика. «Книги для взрослых», – написано на вывеске большими белыми буквами. Входим. В первом зале размещается так называемое «мягкое порно». Культуристы, позирующие возле греческих колонн, и все в таком роде. Небольшая арка с занавеской из бус, несомненно, ведет в зал, где продаются вещи покруче. Худосочный женоподобный гомик за прилавком склонился над какой-то книгой. Вот он поднимает голову и видит Гарри.

– О, Гарри! – произносит он нараспев тоненьким, жеманным голоском.

Гарри кивает в ответ, крякает.

– Привет, Джефф.

– Что я могу для тебя сделать, дорогуша?

– Нужно кой о чем поговорить, – отвечает Гарри с самым серьезным видом.

Джефф несколько раз моргает, потом указательным пальцем поправляет на носу очки.

– В таком случае лучше нам пройти сюда, – говорит он.

Бусины занавески сухо щелкают, когда мы проходим сквозь арку в зал в глубине магазинчика. Вокруг громоздятся стопки упакованных в непрозрачный целлофан книг и откровенных журналов. В углу сложены жестяные коробки с восьмимиллиметровой пленкой формата «супер». Названия фильмов – «Темные желания» и «Запретная любовь» – говорят сами за себя.

– Так в чем дело, дорогуша? – спрашивает Джефф.

– Скажи-ка, к тебе не заходил некий полицейский из Отдела по борьбе с порнографией? И если заходил, то не расспрашивал ли он насчет этого «чемоданного убийства»?

– Это Муни, что ли? Да, он здесь побывал.

– И что ты ему рассказал?

– Не очень много. Кроме того, его в основном интересовало, могу ли я отстегивать ему больше. Ну, ты знаешь – моя «лицензия» и все такое… За это Муни обещал, что это расследование никак меня не коснется.

– А кроме него, никто больше не заходил?

– Нет, никто.

– Это хорошо. Ну а теперь расскажи нам, что тебе известно.

– Муни заскочил сюда буквально на минутку. «Палка» за десять шиллингов и то заняла бы больше времени. Он так торопился получить свои деньги, что я не успел показать ему вот это.

Джефф порылся в куче глянцевых фотографий и достал несколько штук.

– Сам я давно не делаю своих снимков. Товар поступает главным образом из Штатов и из Скандинавии – «шведские картинки» и все такое. Но когда я встретил этого парня и узнал, что он не прочь, я не удержался и сделал несколько фото. Прелестный мальчик, хотя, должен сказать откровенно, смотрится он недостаточно мужественно. Ну да это беда не большая… Думаю, из-за того, что он выглядит моложе, чем есть на самом деле, его снимки должны пользоваться спросом у любителей малолеток. Да вот, взгляни сам.

И Джефф демонстрирует Гарри один из снимков. На нем худой, узкоплечий юноша застенчиво глядит в камеру. Длинные, светлые волосы; одна ладонь лежит на бедре, вторая обхватила напряженный член. Я отворачиваюсь. Гарри выхватывает у Джеффа снимок и внимательно разглядывает.

– Да, это Берни, – говорит он.

– Бедный старина Берни, – поддакивает Джефф. – Или, вернее, бедный малыш Берни…

Гарри смотрит на снимок и как-то странно хмурится. Поднимает голову и пристально глядит на Джеффа.

– Кроме этого, у тебя ничего с ним не было? Более серьезного, я имею в виду?

– Видишь ли, я иногда занимаюсь легким садо-мазо – хлысты, веревки и прочее, но все это совершенно безвредно. В игровом стиле, так сказать. Берни я снял только потому, что не хочу использовать настоящих малолеток – если что, с ними неприятностей не оберешься. Конечно, сюда иногда заходят настоящие чудилы. И по-настоящему «жесткое» порно мне тоже предлагали, но это все импорт. Исключительно импорт.

– То есть ты ничего больше не знаешь.

– Нет. Чтоб мне сдохнуть.

– Ладно. – Гарри награждает Джеффа своей полубезумной улыбкой. – Будем надеяться, что до этого не дойдет.

Мы выходим в первый зал.

– Ну а мальтийцы тебя не беспокоят, Джефф? – как бы между прочим интересуется Гарри.

– Нет, они занимаются только гетеросексуальным порно, гомоэротика им ни к чему. Я думаю, это потому, что все они – упертые католики. К сожалению, у легавых более широкий взгляд на вещи. Им до всего есть дело, особенно если с этого можно что-то поиметь.

– Дело в том, Джефф, что я намерен немного расширить поле деятельности, – говорит Гарри.

– У меня довольно специфический товар, Гарри, – шепелявит Джефф. – И должен сказать откровенно – спрос на него не слишком велик.

– Нет, я имею в виду традиционный товар.

Джефф морщит нос.

– Понимаю.

– В скором времени я планирую организовать сеть небольших магазинчиков, которые будут заниматься этим делом на основе, скажем, аренды. И мне может понадобиться помощь, чтобы подобрать надежных людей.

– Конечно, дорогуша, я сделаю, что смогу.

Мы идем к двери. Джефф провожает нас, как почетных гостей, улыбается, приветливо скалит зубы. Когда я собираюсь выйти за порог, он вдруг подмигивает мне со значением, которого я не улавливаю.

– Эту фотографию я оставлю у себя, если не возражаешь, – говорит Гарри, пряча снимок Берни в карман. – И дай мне знать, если кто-то будет расспрашивать тебя насчет этого «чемоданного дела», о'кей?

Потом мы едем в Челси, к Гарри на квартиру. На этот раз Гарри сидит впереди, на пассажирском сиденье. Он глубоко ушел в свои мысли, и я делаю попытку вырвать его из задумчивости.

– Значит, ты решил заняться картинками, – говорю я.

– Да, наверное, – откликается Гарри все еще немного рассеянно.

– Но ведь тогда тебе придется иметь дело с этим мерзавцем Муни.

– Давай сначала уладим дела в аэропорту. И разберемся с этим…

Он постукивает ногтем по фотографии Берни, которая заткнута в щель перчаточницы. Миловидный подросток застенчиво глядит в вечность из-под белобрысой челки.

Наконец мы добираемся до дома Гарри. Там он достает деньги и отсчитывает несколько банкнот. Моя доля плюс немного сверху.

– Спасибо за помощь, Джек. Я позвоню, когда надо будет разбираться с грузчиками. Твой Бердсли тоже может нам пригодиться… Ты сможешь срочно связаться с ним, если он нам понадобится?

Я киваю.

– Отлично. – Гарри устало вздыхает. – Ну, до встречи, Джек.

После целого дня тяжелой работы он возвращается домой, к Тревору. Интересно, который сейчас час? Ага, только что минуло одиннадцать. Вечер, можно сказать, только начинается, и ничто не мешает мне выпить еще немного. Чика-чика-чика. Да, теперь самое время пропустить стаканчик на сон грядущий. Мне просто необходимо выпить, потому что после всех этих педерастических дел у меня во рту остался какой-то гадкий привкус. Нет, я ничего не имею против Гарри лично, но… В общем, вы понимаете.

Сажусь в «зодиак» и еду на север. Вот и Сток-Новингтон, паб «Риджентси». На большом рекламном щите написано: «Лучшее место для свиданий в Северном Лондоне». Ну-ну… Скорей уж обычный ночной клуб – правда, трехэтажный, но тем не менее безвкусный и вульгарный. Впрочем, сюда любят захаживать всякие влиятельные личности. По субботам, когда в паб набиваются хулиганствующие подростки, пытающиеся произвести впечатление на своих цыпочек, там бывает шумновато, но сегодня только вторник, поэтому в залах должно быть относительно тихо. Ладно, так уж и быть… В конце концов, наплевать на обстановку. Выпью пару стаканчиков – и сразу домой.

Зал на первом этаже, куда обычно заскакивают пропустить рюмочку после работы, почти никого нет, если не считать нескольких парней из банды Крея, которые расположились здесь со всем удобством. Мы киваем друг другу, улыбаемся, обмениваемся ничего не значащими фразами – все как обычно, но я чувствую, что они немного настороже. Так и должно быть. Они не доверяют мне, я не доверяю никому из них. Никому. К счастью, никого из Большой Двойки нет, и слава Богу. Наверное, мне все-таки не следовало сюда заходить. Гарри прав – от этих ребят лучше держаться подальше. Впрочем, какого черта? Ведь я их не боюсь – никого не боюсь!

В зале появляются братья Ламбриану. Тони и Крис. Похоже, они окончательно поладили с Близнецами. Крис чувак спокойный, мягкий, я бы даже сказал – почти порядочный. Тони похитрее, от него можно ждать любой гадости.

Внезапно я чувствую себя так, словно остался один-одинешенек. Пространство вокруг меня как-то сразу пустеет, и только парни по углам искоса поглядывают на меня да перешептываются: «Где Джек Шляпа – там всегда неприятности. Что ж, он давно набивался…» А я совершенно один, и я не готов. Что ж, надо побыстрей допивать и мотать отсюда.

Я – дома. То есть в своей квартире. Выглядит она, конечно, не лучшим образом. Сортир, он и есть сортир. К тому же мне, как назло, не спится. Чувствую себя как на иголках и никак не могу заснуть. Может, это «колеса». Может, что-то еще. В конце концов я встаю и сую руку в углубление за дымоходом. Достаю свою «пушку», тщательно завернутую в тряпицу. Это длинноствольный кольт калибра 45. Чищу и протираю его той же тряпкой. Медленно поворачиваю барабан. «Щелк-щелк-щелк», – щелкает фиксатор. После того как оружие вычищено и смазано, на душе становится спокойнее, и я убираю револьвер обратно в тайник. Я чувствую себя в безопасности, когда он там. Он и обрез охотничьего ружья, который спрятан под половицами. Каким-то образом я все-таки засыпаю, но сплю плохо. Обрывочные, беспорядочные сны беспокоят меня. Я вижу многочисленные сумки и саквояжи, которые движутся по черной ленте аэропортовской багажной карусели. Среди них я замечаю два стареньких чемодана вроде тех, в которые был упакован расчлененный труп Берни Оливера, но когда я наклоняюсь, чтобы взять их, то замечаю, что на бирках написано мое имя.

На следующий день я встаю поздно. Пытаюсь привести квартиру в относительный порядок. Отношу в подвальную прачечную мешок с вонючим старым бельем, а заодно сдаю в химчистку пару костюмов. Ем в ближайшем кафе, потом захожу в букмекерскую контору и трачу большую часть вечера, делая ставки на заведомо невыигрышные номера. На обратном пути заглядываю в магазин. Дома я открываю только что купленную бутылку водки и сажусь перед телевизором. Я таращусь на нечеткое, прыгающее изображение на старом экране, пока не заканчиваются все программы. Звучит национальный гимн, потом раздается резкий сигнал, который, по идее, должен будить всех пьяных неудачников, задремавших перед «ящиком». Экран телевизора сереет, в голове эхом отдается тоненькое гудение частоты. Лавочка закрывается. Пора баиньки, и я снова пью, чтобы отогнать ночные кошмары. Нет нужды говорить, что спать я ложусь один.

На следующий день, примерно во время ланча, звонит Гарри и назначает встречу в аэропорту. Я заливаю «зодиаку» полный бак и еду в западном направлении. По дороге звоню Бердсли, который говорит, чтобы я забрал его в пабе к югу от Далстонского перекрестка. Когда я подъезжаю, он уже ждет меня у дверей. Выглядит Бердсли, что и говорить, стильно. Новенький блейзер, приталенная рубашка «Бен Шерман» с наглухо застегнутым воротничком, брюки «Ста-пресс» с заглаженными до остроты бритвенного лезвия стрелками. Брюки чуть коротковаты и ничуть не закрывают способные разить наповал ботинки цвета бычьей крови, начищенные до зеркального блеска. Бердсли сегодня без шляпы, но его новая короткая стрижка в сочетании с нарочито мрачным взглядом производит надлежащее впечатление. Думаю, этот образ Бердсли тщательно продумал, копируя кого-то из «настоящих» гангстеров. На это указывали даже мелочи. Шелковый платок в верхнем кармане блейзера пришпилен заколкой для галстука; рядом с платком торчит кончик железной расчески. Ее длинная ручка наверняка тщательно заточена на случай, если у ее обладателя не будет времени выхватить нож. Да, видок что надо. Крутой парень Бердсли…

Вокруг Бердсли вертится несколько подростков. Все они стараются походить на него, подражают каждому его жесту. Они, конечно, выглядят не стильно, а смешно. Грубошерстные пиджачки спортивного покроя, кеды и все такое прочее. Зато все они коротко, почти по-военному подстрижены, и я начинаю думать, что это, возможно, новая мода. Правда, ничего подобного я не видел ни в журналах, ни по телевизору – там все больше рассказывают про волосатиков да про прочие приманки «веселого Лондона»,[37] – но это ничего не значит. А хорошо бы, если б это была новая мода. Тогда старине Джеку не нужно было бы особо переживать из-за отсутствия волос.

В общем, Бердсли запрыгивает в «зодиак», и я спрашиваю его насчет прически.

– Так я не понял – ты что, больше не стиляга?

– Нет. Я же говорил тебе – с этим покончено. Чуваки во «Фламинго» отрастили патлы, обвешались бусами и цветами и пропагандируют всеобщий Мир и Любовь. Тьфу! Аж с души воротит.

– Ну а как называетесь вы? Ну, такие, как ты, и остальные?

– У нас пока нет названия, но… Я думаю, это должно быть что-то вроде «Аггро».

– Аггро?

– Ну да. От слова «агрессия». Понимаешь?

– Значит, «аггро»? – Я слегка усмехаюсь и повторяю: – Аггро…

Мы выезжаем из города и сворачиваем у Хаммерсмита на Большое Западное шоссе.

– Так как насчет «пушки», Джек? – спрашивает Бердсли. Тон у него чуть более наглый, чем следовало бы, и я качаю головой.

– Я же сказал, сынок, – говорю я, – сначала тебе придется немного походить в подмастерьях.

Бердсли замолкает и только обиженно сопит.

– Да не переживай ты, – добавляю я. – У тебя будет целая куча возможностей проявить себя. Это твое аг… агре…

– Аггро, – хмуро поправляет он.

– Ну да, аггро… Так вот, обещаю тебе, что сегодня вечером ты сможешь им насладиться.

Я широко улыбаюсь, и Бердсли улыбается в ответ. Но если говорить честно, поджилки у меня все-таки трясутся.

Гарри велел Чарльзу, старшему смотрителю парковки, организовать нам встречу с главарем аэропортовских грузчиков. И тот, конечно, все устроил. Или, вернее, подстроил. Теперь мы находимся на первом этаже многоэтажной парковки и ждем этого дебила, который вообразил себя королем местных воров. На это время Чарли полностью закрыл для клиентов первый этаж, поэтому весь уровень полностью в нашем распоряжении. Мы прячемся в полумраке за массивными бетонными опорами. Тусклые желтые лампы светят нам в спины. Гарри любит, когда сама обстановка внушает его противникам неуверенность и страх.

Бердсли немного нервничает – ему не терпится начать действовать. Я с треском разминаю костяшки пальцев сначала на одной, потом на другой руке и подмигиваю ему – не дрейфь, мол. Гарри, как всегда, спокоен. Он стоит, небрежно облокотившись на крыло «даймлера», и вид у него почти беспечный.

Но вот со стороны въездного пандуса доносится эхо гулких шагов. Мы замираем в напряжении.

– Чарли! – гремит, отражаясь от бетонных стен, чей-то голос.

– Я здесь! – откликается Гарри театральным шепотом.

Этот дебил вступает в пятно тусклого желтого света. Он в рабочем комбинезоне, на одном плече – такелажный крюк. Гарри запускает руку в окно «даймлера» и включает фары на полную мощность. Бригадир аэропортовских грузчиков слегка отшатывается и прикрывает глаза от яркого света.

– Чарли? Что происходит?!.

– Мистер Чарльз, к сожалению, не смог прийти, – негромко говорит Гарри.

Я и Бердсли делаем несколько шагов, чтобы занять позицию по обеим сторонам от старшего грузчика.

– Кто ты, черт тебя побери, такой? – требовательно спрашивает он, настороженно поглядывая на нас с Бердсли.

– Я – твой новый босс, Дерек, – говорит Гарри.

Дерек хватает свой крюк и почти вслепую делает широкий взмах. Гарри чуть отступает, а я захожу сзади и делаю Дереку подсечку. Он падает на колени, и к нему тотчас подскакивает Бердсли. Подскакивает и несколько раз бьет его своими смертоубойными ботинками. Я тем временем наступаю Дереку на руку, в которой он все еще сжимает крюк. Дерек разжимает пальцы, и я пинком отбрасываю железку подальше. Гарри делает знак Бердсли прекратить избиение. Подойдя поближе, он останавливается перед Дереком, который скорчился на полу и громко шмыгает носом. Несколько секунд Гарри пристально глядит на него сверху вниз.

– Нам нужно обсудить детали нашего нового делового соглашения, – мягко говорит он, слегка подталкивая Дерека мыском туфли.

Мы быстро связываем Дереку руки за спиной и заклеиваем рот пластырем. Гарри достает из машины большой мешок и бросает мне.

– Наденьте на него вот это.

Мы с Бердсли засовываем Дерека в мешок и перевязываем длинным куском шпагата. Дерек приглушенно мычит. Гарри пинает мешок ногой и велит ему заткнуться.

– А теперь, – говорит он, – положите его в багажник.

Потом мы покидаем стоянку. Бердсли едет с Гарри в «даймлере», я следую за ними в «зодиаке». Пункт нашего назначения – заброшенный склад в Бермондси. Дерек в мешке похож на тюк с тряпьем. Мы тащим его на второй этаж, в длинный пыльный зал, крышу которого поддерживают ржавые железные столбы. Здесь нет ничего, если не считать стола с разложенными на нем инструментами и нескольких стульев. Один стул стоит в середине зала довольно далеко от других. Он прибит к полу.

Мы вытаскиваем Дерека из мешка и привязываем к этому стулу. Его рот по-прежнему заклеен пластырем. Потом Гарри достает из машины небольшой черный чемоданчик. Сверху у него небольшая ручка, сбоку торчат провода, которые заканчиваются небольшими зажимами-«крокодилами». Это – Черный Ящик. Иногда его еще называют «телефоном». Мне несколько раз приходилось слышать о нем, но я не был уверен, что эти рассказы – правда. Разумеется, рассказывали о нем совсем не те, кому довелось близко познакомиться с этим неприятным прибором. Вот парадокс, а? Из фильмов про войну мы знаем, что пытка электрическим током нужна для того, чтобы заставить человека говорить. Но Гарри использует «телефон» совсем для другого. Ему-то как раз нужно, чтобы человек молчал. Чтобы ему и в голову не пришло настучать!

– Сними с него комбинезон и спусти трусы, – говорит Гарри, повернувшись к Бердсли.

Дерек протестующе мычит сквозь кляп, но освободиться не пытается.

– Ну как, Джек, не хочешь оказать честь нашему гостю? – спрашивает меня Гарри.

Он нажимает на зажимы, так что они открываются и закрываются, словно две пары крошечных челюстей. Я изо всех сил стараюсь не морщиться. Широкая улыбка помогает мне скрыть недостаток мужества.

– Может быть, дадим шанс отличиться нашему ученику? – предлагаю я.

Гарри кивает.

– Бердсли, – говорит он, показывая ему зажимы. – Будь добр, прикрепи-ка эти штуки к нашему приятелю.

Бердсли берет провода и озабоченно хмурится.

– А… куда их прикрепить? – спрашивает он.

Гарри улыбается.

– А ты как думаешь?

Потеха начинается. Гарри читает длинную лекцию об основных принципах организации нашего бизнеса. Время от времени он прерывается, чтобы дать знак Бердсли. Тот крутит ручку, и Дерек получает электрический удар. Каждый раз, когда электрический ток проходит по его телу, бригадир грузчиков трясется и дергается. Все остальное время он мотает головой или лихорадочно кивает в такт тому, что говорит Гарри. Ему отчаянно хочется показать, что он со всем согласен, но его рот по-прежнему заклеен пластырем, и ничего членораздельного он сказать не может. В какой-то момент между нами возникает небольшая дискуссия о том, не следует ли окатить Дерека водой, чтобы увеличить электропроводность тела, но в этом нет никакого особенного смысла, поскольку он давно уже обмочился. Мне почти нечего делать – я только смотрю и стараюсь не думать о том, что происходит на моих глазах. Меня согревает только одна мысль – скоро это должно закончиться. На столе стоит бутылка «Джонни Уокера». Я наливаю себе порцию и делаю несколько глотков, пока Гарри продолжает разглагольствовать. От его «психологии» меня начинает подташнивать.

Наконец пытка закончена. Бердсли отлепляет пластырь, и Дерек принимается что-то лихорадочно бормотать, жадно глотая воздух. Мы развязываем ему ноги и суем тряпку, чтобы вытереть с ног остатки мочи. Мы заставляем его также почистить стул и протереть пол под ним. Только после этого мы разрешаем Дереку одеться и наливаем ему выпить. Что-то около двух пятых стакана чистого «Джонни Уокера». Бригадир грузчиков похож на зомби. Когда Гарри объясняет ему, как теперь будет поставлено дело, он только кивает и преданно глядит на своего нового босса широко открытыми глазами.

Вечером мы с Гарри едем в «Звездную пыль», чтобы пропустить по стаканчику. Вроде как обмываем удачное дельце. Держа в руке высокий бокал с «бакарди» и «кокой», Г. предлагает тост.

– За Хитроу!

– За Хитроу, – повторяю я.

Звякает стекло.

– И за счастливую судьбу ценных транзитных грузов, – добавляет Гарри.

Да, все как будто налажено, обговорено, и похоже, что схема будет работать – по крайней мере, в ближайшее время. Гарри считает, что Бердсли вполне можно доверить сбор дани. Я обещаю, что буду присматривать за своим протеже. В «Звездной пыли», как всегда, безлюдно и пусто. Похоже, Гарри только зря тратит деньги на этот кабак. Сейчас в нем тихо, как в гробу, да еще Гарри вдруг замолкает, погрузившись в какие-то размышления. И сдается мне, что размышления эти совсем не веселые. Я только надеюсь, что это не очередной приступ черной меланхолии, какие с ним иногда случаются. Мне приходилось слышать поистине ужасные истории о том, что бывает, когда на него «находит».

Я поднимаюсь.

– Пойду поставлю какую-нибудь музычку, – говорю я.

– Что-что? – переспрашивает Гарри, еще не вполне освободившись от своей мрачной задумчивости.

– Пойду поставлю какую-нибудь пластинку на музыкальном автомате.

– Валяй. – Гарри машинально кивает. – Эй, постой!

Он хватает меня за руку.

– Что случилось, Гарри?

– Помнишь, что сказал нам вчера паренек, которого мы подобрали на Дилли?

Проклятье, снова он об этом!..

– Нет. А что он сказал?

– Он вспомнил, как Берни рассказывал ему о каком-то богатом «жоржике» – режиссере-гомосексуалисте, который занимается звукозаписью.

– Ну и что?

– Возможно, это след.

– И как, по-твоему, зовут этого богатого звукорежиссера-гомосексуалиста? – спрашиваю я.

«Среди этой братии полно гомиков, есть из чего выбирать», – думаю я.

– Мик, – говорит Гарри. – Джо Мик. Ты, кажется, знаешь его, да, Джек?

– Да, знаю. Когда-то я продавал ему «колеса».

Джо Мик был у меня одним из основных покупателей амфетаминов. Он покупал их чуть ли не оптом.

– Пожалуй, он мог быть им, как тебе кажется?

– Кем – «им»?

Гарри нетерпеливо вздыхает.

– Тем самым богатым «жоржиком», разумеется. Продюсером грамзаписей.

Я пожимаю плечами. Ну и что?

– Нам нужно срочно съездить к нему.

– Нам?

– Ты должен помочь мне, Джек.

Итак, меня снова уговорили, снова втянули в это дело. И мне это не нравится. Во всем этом чувствуется что-то такое… неправильное. И все же не успеваю я опомниться, как мы уже едем по Холловей-роуд к квартире Джо, в которой он оборудовал студию. Квартира, надо сказать, выглядит довольно убого и располагается во втором этаже, над магазинчиком, торгующим всякой кожгалантереей. На двери – домофон. Гарри нажимает кнопку.

– Кого надо?

Грубый голос Джо в маленьком динамике хрипит и трещит.

– Это Гарри. Гарри Старкс.

– Проваливай.

– Открой, Джо. Надо поговорить.

– Оставь меня в покое.

Гарри отжимает язычок замка и осторожно толкает плечом дверь. По лестнице мы поднимаемся на второй этаж. По комнатам разносится странная электронная музыка. Пол усыпан черепками от разбитой посуды, расколотыми пластинками и деталями звукозаписывающей аппаратуры. Повсюду валяются рекламные плакаты с портретом Хайнца – белокурой поп-звезды в серебристом облегающем костюме. Лицо на плакатах перечеркнуто сердитыми движениями черного карандаша. Странная музыка похожа на звуковую дорожку к какому-то научно-фантастическому фильму.

– Джо?! – окликает Гарри.

Джо появляется в дверном проеме внезапно. Он с ног до головы одет в черное. Ворот засаленной черной рубашки расстегнут. Лицо у Джо белое, как у призрака, глаза вылезли из орбит. В руках у Джо дробовик-одностволка, которую он держит на уровне пояса.

Я смотрю на Гарри. Киваю. Я готов броситься на Джо, чтобы сбить с ног. Но Гарри только поднимает руку. Спокойнее – вот что означает этот жест. Кто-кто, а уж он-то знает, что такое безумие.

– Все в порядке, Джо, – негромко говорит он. – Мы хотим только поговорить.

– Это небезопасно, – произносит Джо, растягивая слова на западный манер. – Они подслушивают.

– Кто? Кто тебя подслушивает, Джо? – спрашивает Гарри с легкой насмешкой.

– Полиция, – отвечает Джо. – И типы из ЭМИ.[38]

Гарри медленно идет к Джо.

– Все в порядке, – повторяет он успокаивающим тоном. – Все в порядке.

Приблизившись к Джо почти вплотную, он протягивает руки.

– Отдай нам ружье, Джо.

Джо пожимает плечами и послушно отдает Гарри дробовик. Похоже, он не совсем хорошо понимает, что делает.

– Возьми, – говорит он. – Все равно оно не мое. Это ружье Хайнца.

И вдруг Джо начинает всхлипывать. Гарри не глядя протягивает ружье мне и, приобняв Джо одной рукой, ласково похлопывает его по плечу.

– Ну-ну, не надо… – приговаривает он.

– Неблагодарная скотина! После всего, что я для него сделал…

– Перестань, Джо, он того не стоит!

Гарри отводит Джо к диванчику. Сбрасывает на пол какие-то бумаги и усаживает на подушку. Я засовываю дробовик за диван. Гарри садится рядом с Джо.

– Мне нужно с тобой поговорить, – повторяет он.

– Говорю же тебе – это опасно! Вся квартира нашпигована «жучками»!

– Тогда будем говорить шепотом. За этим шумом они все равно нас не услышат.

Гарри прав. От электронного визга синтезаторов стены буквально вибрируют.

– Это не шум, это моя космическая симфония. Она называется «Я слышу новый мир». Я написал ее в шестидесятом, но она никому не понравилась. Грязные свиньи, что они понимают!

– Мне она кажется довольно, гм-м… любопытной. Но главное, если мы будем говорить негромко, нас никто не подслушает.

– Я постоянно слышу голоса, – говорит Джо, снова приходя в состояние болезненного возбуждения. – Они пытаются украсть мои звуки. Украсть прямо из моей головы!

– Ш-ш-ш! – говорит Гарри, прикладывая палец к губам. – Все хорошо. Ведь мы же друзья, правда?

Он шлепает Джо по ляжке, и тот улыбается.

– Так о чем ты хочешь поговорить, Гарри?

– О Берни. Берни Оливере.

Джо резко выпрямляется и пытается вскочить, но Гарри его удерживает.

– Бедный малыш! – говорит Джо. – Его разрубили на куски и сложили в чемоданы!

– Совершенно верно, – кивает Гарри. – Вот мы и хотим узнать, кто это сделал.

– У них есть на меня материалы. Я – зарегистрированный сексуальный преступник.

– У кого – у них?

– У легавых. Расследование ведет Хайгейтский полицейский участок, понимаешь? Ведь Берни был оттуда, из тех краев.

– И что у них на тебя есть?

– Они меня арестовывали. В шестьдесят четвертом.

– За что?

– За «настойчивое приставание с безнравственными целями».

Гарри смеется.

– Что, у того коттеджа на Холловей-роуд?

– Да. Только с моей стороны не было никакой настойчивости, это я тебе говорю. Парню просто было не о чем писать домой, вот он и нафантазировал всякой хреновины…

Теперь уже оба они хихикают на диванчике, словно две подружки-сплетницы.

– Дело в том, что однажды я встречался там с Берни, – добавляет Джо. – Поэтому теперь я один из подозреваемых. Легавые хотят, чтобы я сделал заявление.

– Какие легавые? Из Хайгейтского участка?

– Да. Но после них ко мне приходил еще один тип. В штатском.

– И он служит не в Хайгейте?

– Не знаю, он не сказал.

– Может, он из Отдела по расследованию убийств?

– Может быть. Я не знаю. Он сказал, что они исключили меня из своего расследования.

– Он о чем-то тебя расспрашивал?

– Нет. Он просто сказал, чтобы я помалкивал насчет этого дела, если не хочу нажить неприятности.

Гарри нахмурился. А Джо продолжал:

– Я иногда думаю – может быть, он был одним из них.

– Кого ты имеешь в виду?

– Тех, кто пытается украсть мои звуки.

– Так-так. Кстати, ты сделал заявление в полиции?

– Нет, какое там! Я боюсь даже выходить из квартиры. Если бы ты знал, Гарри, как я боюсь!

– В таком случае, Джо, – сказал Гарри и снова похлопал его по спине, – почему бы тебе не сделать это заявление мне?

Джо пожимает плечами. Он не против.

– Я встретил Берни у того коттеджа, который находится дальше по улице. Ну, ты знаешь… Он согласился пойти ко мне домой. Когда он узнал, кто я такой и чем занимаюсь, он захотел, чтобы я сделал ему пару записей его песен. Берни – настоящий очаровашка, и у него очень красивые светлые волосы, но петь он не умеет. Я сделал запись, мы вместе ее прослушали, и он смеялся вместе со мной. Но потом он сказал, что, если я поработаю с записью, добавлю побольше эха и правильное сжатие, запись может зазвучать. И я решил пойти ему навстречу. Мальчик мне понравился, к тому же он умеет быть благодарным. В отличие от всех этих эгоистичных подонков, которые сделали карьеру с моей помощью. Вот почему я сказал, чтобы он пришел на следующей неделе, и мы попробуем еще раз. Вот и все… Больше я его не видел.

– Ты случайно не знаешь, куда он мог отправиться?

– Он упомянул, что собирается на вечеринку за город. Ну знаешь – большой особняк, состоятельные люди…

– Куда именно?

– Я не знаю… Не помню. Странное название. Харя… Кот…

Джо начинает заговариваться. Я узнаю симптомы – это «колеса». Гарри терпеливо ждет, пока Джо прочухается.

– И ты больше его не видел? – повторяет он.

– Нет. Клянусь! И я ничего о нем не знал. Пока в газетах не появилось… Это настоящий кошмар, Гарри! Как ты думаешь, может, это они до него добрались?

– Кто?

– Сам знаешь. Они.

Гарри встает и с сожалением глядит на Джо.

– Я не знаю. Но мы постараемся узнать.

Он бросает на меня многозначительный взгляд. Пора уходить.

– Я знаю, кто может знать… – внезапно говорит Джо.

Гарри сразу настораживается.

– Кто?

– Бадди Холли. – Джо вскакивает с дивана и принимается расхаживать по комнате. – Нужно срочно позвонить Бадди, – говорит он, снова возбуждаясь. – Он-то точно знает!

Гарри незаметно кивает мне. Мы поворачиваемся к двери, а Джо все так же бормочет себе под нос под звуки своей космической симфонии.

– Это… это просто кошмар! – говорит он, когда мы выходим.

Внизу мы садимся в машину.

– Он болен, Джек, – говорит мне Гарри, хотя мне ничего не нужно объяснять. – Мы побеседуем с ним еще раз, когда он будет… не в таком ужасном состоянии. Джо нужна помощь. Я знаю одного психоаналитика. Не исключено даже… – Тут Гарри задумчиво замолкает.

«Не исключено, – думаю я, – что Джо могли бы помочь какие-то из твоих таблеток для психов. Таблеток, которые я видел в аптечке в твоей ванной комнате». Но я молчу. Гарри очень щепетилен на сей счет. Но Джо, по-моему, просто необходимо что-то сильнодействующее. Что-то, что вывело бы его из его нынешнего состояния. «Колеса», да еще в больших количествах, – это чистый яд. И в конце концов они до тебя добираются.

Спустя неделю я везу Бердсли в своем «зодиаке». Мы едем в аэропорт. Нужно убедиться, что с деньгами не будет никаких заминок. Для конспирации Бердсли вырядился отдыхающим. Если бы он был в своем обычном костюме юного хулигана, это могло бы привлечь внимание. Во всяком случае, полицейских из спецотряда по охране аэропорта Хитроу он мог бы напугать до полусмерти одним своим видом, а нам очень хотелось этого избежать. Именно поэтому сегодня Бердсли нахлобучил шляпу-«пирог» из соломки и темные очки. На нем по-прежнему брюки «Ста-пресс», но вместо окованных железом башмаков – мягкие туфли, а также бутылочно-зеленая рубашка «Фред Перри» и куртка-ветровка. Небольшая сумка с затягивающейся горловиной выглядит одновременно и как ручная кладь, и как мешок для воровской добычи.

Деньги Бердсли забирает в сувенирном магазинчике в зале прилета. Дерек входит первым и прячет сверток на стеллаже, где выставлены в ряд куклы в национальных костюмах, каждая из которых заключена в прозрачный пластиковый футляр-цилиндр. Затем наступает черед Бердсли, который незаметно перекладывает деньги в свою котомку. Чтобы избежать подозрений, он выбирает одну куклу-сувенир и оплачивает ее в кассе. Элементарно.

Сопровождаемые жестяными щелчками прилетного табло, мы выходим на автостоянку. Бердсли на ходу размахивает куклой, держа пластиковый цилиндр за специальный шнурок.

– Что ты собираешься делать с этой штукой? – спрашиваю я. – Выбросишь?

Бердсли слегка приподнимает игрушку и внимательно рассматривает. Кукла одета в голландский национальный костюм. Бердсли ухмыляется.

– Не-а. Отдам младшей сеструхе.

Остается еще парковка. На шлагбауме мы предъявляем парковочную квитанцию. Дежурный в будке передает нам толстый конверт, и мы уезжаем. Что может быть проще?

Деньги мы отвозим Гарри и тут же получаем свою долю. Все идет как по маслу, но Гарри задумчив, почти мрачен. Несомненно, он с головой погрузился в это свое второе дело. Я боюсь, как бы на него не «нашло». Меньше всего мне хочется, чтобы это случилось именно сейчас, когда все наладилось и мы получаем очень неплохие деньги, не прикладывая к этому никаких усилий. Но поскольку поделать здесь все равно ничего нельзя, мы оставляем Гарри наедине с его заботами.

Я соглашаюсь подвезти Бердсли.

На обратном пути через город Бердсли рассуждает о нашем собственном маленьком предприятии. О наркотиках. О «колесах» и тому подобном. Он считает, что негоже бросать это дело, поскольку аэропортовский бизнес еще может развалиться. У Бердсли, впрочем, проблемы с поставками. Кое-кто хочет иметь свою долю буквально со всего. Большая Двойка, жлобы несчастные… Это обстоятельство несколько портит общую картину, но мы с Бердсли не слишком расстраиваемся. Нам пока везет, и это добавляет нам куража. Поэтому мы решаем в самое ближайшее время нанести визит нашему поставщику Марта.

– Но сначала мне нужно побывать дома и кое-что забрать, – говорю я Бердсли.

Мы заезжаем ко мне, поднимаемся в квартиру, и я принимаюсь рыться в горах мусора, до которого у меня еще не дошли руки.

– Господи, Джек! – не удерживается Бердсли. – Как ты только живешь в этом хлеву?

– Пусть тебя это не беспокоит, – откликаюсь я. – Иди лучше сюда, я хочу кое-что тебе показать.

Я веду его в спальню, лезу в дымоход и достаю «пушку». Развертываю тряпицу и подношу оружие к самому его лицу. Бердсли негромко ахает от восхищения.

– Гляди, сынок. Настоящий кольт сорок пятого калибра.

Я кручу барабан. Фиксатор тихонько щелкает: щелк-щелк-щелк.

– Вот это я понимаю! С помощью этой штуки можно отстрелить человеку голову напрочь!

От волнения Бердсли раскраснелся, как мальчишка. Я вкладываю в барабан патроны и протягиваю револьвер ему.

– На, – говорю, – пальни. Голову даю на отсечение, тебе до смерти хочется во что-нибудь пальнуть.

Бердсли благоговейно взвешивает оружие в руке.

– Вот хотя бы вот сюда, в трубу.

Бердсли судорожно стискивает рукоятку, прищуривается и скрипит зубами.

– Рука должна быть прямая. И нажимай на спусковой крючок, а не дергай за него.

Б-БАХ!.. Комната наполняется грохотом. В воздухе плывут облачка сизого порохового дыма и клубы пыли от раздробленной штукатурки. Отдача заставляет Бердсли попятиться на пару шагов, и он нервно хихикает.

– Мощная штука, правда, сынок?

Я забираю у него револьвер и ставлю на предохранитель. Сую оружие за пояс и оправляю куртку.

– Порядок, – говорю я. – Вот теперь можно навестить и нашего друга Марти.

Марти вовсе не рад нас видеть. Я понимаю это, как только он открывает дверь. Он, впрочем, тотчас принимается глупо улыбаться, пытаясь убедить меня в обратном.

– Привет, Джек! – произносит он самым дружеским тоном, но слова как будто застревают у него в горле. – Как делишки, старик? Что-то тебя давно не видно…

– Я действительно был немного занят, Марти, но теперь с делами покончено. Как насчет нашего маленького бизнеса? Я и вот этот парень хотели бы возобновить наше сотрудничество.

– Хотите выпить, ребята?

– Давай лучше поговорим о деле. У тебя какие-то проблемы?

– Видишь ли, Джек, – начинает Марти, пытаясь говорить как можно дипломатичнее, – ситуация несколько изменилась. Ты совершенно прав – возникли кое-какие осложнения…

– Вот как? Какие же?

– Близнецы. После того, как я в последний раз продал тебе товар, мне пришлось отдать им часть прибыли.

– Ну и что? Таков твой бизнес.

– Но я-то считал, что ты с ними обо всем договорился!

– О чем?

– Понимаешь, я согласился иметь с тобой дело только потому, что ты сам мне сказал – с Близнецами проблем не будет. Ты все время ссылался на них. Я продал тебе товар, потому что думал – с ними все улажено.

– Что-то я ничего не понимаю…

– Мне пришлось заплатить им их процент, Джек. Они сказали, что ты больше на них не работаешь и что в будущем я должен действовать только через них.

– К чему ты клонишь, Марти?!

– Мне не хотелось бы совершить ошибку, Джек. Кому охота связываться с Близнецами?

– То есть ты хочешь сказать, что больше не будешь поставлять мне товар?

– Я в очень сложном положении, Джек, поверь! Даже не знаю, как быть!

– Хорошо, сейчас я тебе объясню…

Я достаю револьвер и приставляю его длинный ствол к голове Марти.

– Давай перестанем трепаться и займемся делом, о'кей?

– Хорошо, хорошо! – в страхе бормочет Марти. – Только убери, пожалуйста, эту штуку, ладно?

Вздыхая и качая головой, он уходит, чтобы принести товар.

– У нас могут быть крупные неприятности, Джек, – говорит он, вернувшись.

– Пусть братья Крей тебя не беспокоят, – отвечаю я, снова засовывая револьвер за пояс. – Их песенка считай что спета. Лично мне на них наплевать.

Это не бравада. Я и в самом деле не боюсь Близнецов… Или боюсь?

– Ладно. – Марти снова вздыхает, словно смиряясь с неизбежным. – Слушай, раз у меня все равно нет выхода… Может быть, возьмешь вот это?

Блестя крошечными, как бусинки, глазами, Марти протягивает мне несколько листков яркой цветной бумаги. Я беру один из них. Это обычная фильтровальная бумага, расчерченная зачем-то на небольшие квадратики.

– Что за хреновина? – спрашиваю я.

– Это ЛСД, Джек. Совершенно новая штука. Двое студентов-химиков производят ее в подпольной лаборатории в Каннинг-тауне. За ней теперь охотятся все знаменитости.

– Знаменитости?! – Бердсли недоверчиво фыркает.

– Я тебе точно говорю, Джек, – на ЛСД теперь мода. Последний писк. Порежь бумагу на квадратики и продавай «волосатикам» по десять шиллингов за штуку. Можно даже по фунту.

– Что это такое? Стимуляторы?

– Нет. Говорят, от этой штуки человек начинает ярче воспринимать окружающее. Цвета, краски и все такое… Еще она дает ощущение мира, любви и прочего дерьма. Действие продолжается несколько часов, а нужно-то этого вещества всего ничего. Одна капля на кусочке фильтровальной бумаги – и все.

Проклятье, этого только не хватало! Но нельзя же отставать от жизни. В итоге мы покупаем довольно много этого нового дерьма, хотя Бердсли, кажется, не очень доволен. Берем мы и «колеса»-«бомбовозы» и прочее, – главным образом для личного употребления. Правда, я уже почти решил завязать. Мне совсем не хочется кончить, как Джо Мик.

– Отлично! – раздраженно говорит Бердсли, когда мы отъезжаем. – Теперь придется иметь дело с этими немытыми волосатиками!

– Пусть тебя это не смущает, – откликаюсь я. – Бизнес есть бизнес.

Гарри звонит мне пару дней спустя.

– Я сейчас встречаюсь с Муни, – говорит он. – Хочешь поприсутствовать?

Значит, Гарри всерьез решил заняться порнографией. И хочет, чтобы я тоже в этом участвовал. Я польщен и в то же время обеспокоен. Я пока не знаю, хочется ли мне работать с Гарри постоянно. Предпочитаю быть на вольных хлебах. Однако предложение стоит того, чтобы его хотя бы обдумать, поэтому я отвечаю:

– Да, конечно.

И вот я сажусь в «зодиак» и лечу в «Звездную пыль». Гарри уже сидит за лучшим столом, сервированным со всем возможным шиком. Шампанское в серебряном ведерке и все такое.

– Как твой мальчик, нормально сработал? Забрал конвертик?

– Да. Никаких проблем.

Бердсли действительно справляется очень и очень неплохо, однако я не тороплюсь рассказывать Гарри о нашей небольшой подработке. Я боюсь, что в нем может проснуться алчность и тогда он тоже начнет требовать с нас свой процент, как Близнецы.

– Сегодняшние газеты читал? – взволнованно спрашивает Гарри.

Пожимаю плечами в ответ.

– Только просмотрел результаты скачек.

– Тогда взгляни на это!.. – говорит он, протягивая мне вечерний выпуск «Ивнинг стандарт».

«ЗАСТРЕЛЕНЫ ИЗВЕСТНЫЙ ПОП-КОМПОЗИТОР И ЕГО ЖЕНА!» – гласит набранный крупными буквами заголовок. Над ним шрифтом поменьше: «ДЖО МИК ПАЛ ЖЕРТВОЙ ДВОЙНОГО УБИЙСТВА».

Читаю статью:

Сегодня в Лондоне, в своей студии на Холловей-роуд, известной также под названием «Сортир», был найден мертвым тридцатишестилетний поп-композитор Джо Мик – автор неоднократно попадавшего в «Горячую десятку» хита «Телезвезда» и продюсер трех популярных музыкальных групп. Рядом, на площадке перед квартирой композитора, был обнаружен дробовик двенадцатого калибра. На лестничной площадке этажом ниже находилось тело миссис Вайолит Шеннон пятидесяти двух лет, которая была смертельно ранена выстрелом из дробовика в спину…

Я опускаю газету.

– Да, Гарри, – говорю я, – похоже, он окончательно спятил.

Гарри кивает.

– Бедный старина Джо! Главное, я почти уверен – он что-то знал. Во всяком случай, Джо пытался нам что-то сказать. Помнишь, он все время твердил: «это кошмар, это кошмар»? Интересно, что он имел в виду?

– Думаешь, он как-то причастен к этому делу?

– Джо? Нет, не думаю.

– Но ведь почему-то он покончил с собой, верно? Чем не причина?

Гарри качает головой. В этот момент появляется Муни. На лице у него типичное для легавых начальственно-равнодушное выражение: его, мол, ничем не проймешь. Но здесь ему никого не обмануть – мы-то знаем его как облупленного. Я, во всяком случае, терпеть не могу иметь дело с такими мерзавцами, как Муни. Я знаю, что и Гарри этот легавый не по душе, но он умеет скрывать свои чувства лучше меня.

Гарри – само очарование, он буквально излучает дружелюбие и своими руками наливает дорогой пенящийся напиток продажному детектив-инспектору. Происходит небольшой обмен любезностями, после которого мы переходим к делу.

– Не знаю, можно ли здесь говорить свободно… – начинает Муни, оглядываясь по сторонам, а потом смотрит на меня.

– Разумеется, Джордж, – говорит Гарри. – Ты ведь знаешь Джека? Он тоже в этом участвует.

Муни кивает мне, но с видимой неохотой. Потом негромко сопит, словно я – собачье дерьмо, прилипшее к его тяжелым полицейским ботинкам. Мне хочется отвесить ему пощечину, но я сдерживаюсь. Спокойнее, думаю я. Ничего не попишешь – приходится иметь дело со всякой дрянью. Я приятно улыбаюсь и отпиваю глоток пузырящегося шампанского. Говорят, шампанское – вино аристократов, но я совершенно не понимаю, отчего все так им восхищаются. На мой взгляд, вкус почти такой же, как у «Тицера».

– Итак, – говорит Муни, – хорошая новость заключается в том, что расследование «Чемоданного убийства» понемногу сворачивается. Теперь мы все можем вздохнуть свободнее.

– Полиция ничего не обнаружила?

– Нет. «Чемоданы» фактически закрыты.

По губам Муни блуждает легкая улыбка. Гарри хмурится. Шутка – если это была шутка – ему не нравится.

– А как насчет Джо Мика?

– Да, я слышал. Неприятно, конечно, но… Насколько мне известно, подозрения в отношении него не подтвердились.

– Неужели следователи так ничего и не нашли?

В голосе Гарри сквозит недоверие.

– Как я уже сказал, – отвечает Муни несколько высокомерно, – Отдел по расследованию убийств сворачивает это дело. Не было выдвинуто никаких более или менее правдоподобных версий, а между тем расследование каждого убийства требует значительных усилий и привлечения большого числа сотрудников.

– А семнадцатилетний парнишка-гомосексуалист, конечно, не стоит того, чтобы тратить на него время, – бормочет Гарри сквозь зубы.

– Я полагаю, у убойного отдела действительно есть дела поважнее, – негромко отвечает Муни. – Но для нас главное другое: после того как это нашумевшее убийство перестанет будоражить умы, внимание полиции будет отвлечено от Сохо, по крайней мере – в ближайшее время. Следовательно, ничто не мешает нам вплотную заняться нашим бизнесом.

– Порнографией, – резко говорит Гарри.

Муни откашливается.

– Вот именно. «Общество вседозволенности», о котором сейчас столько говорят, означает, в частности, что подпольный бизнес получил неслыханные возможности для развития. Мне, во всяком случае, достоверно известно, что за последнее время объем работы Отдела по борьбе с распространением порнографии возрос в несколько раз.

– И суммы взяток, несомненно, тоже, – добавляю я, не в силах сдержаться.

Муни бросает на меня тяжелый взгляд.

– Я предпочитаю смотреть на это как на работу, необходимую для того, чтобы держать под контролем оборот порнопродукции. Мы не можем допустить, чтобы ситуация отбилась от рук. Магазинчики, торгующие журналами соответствующего содержания, появляются в Сохо как грибы после дождя, а с вашей стороны за ними никто не приглядывает. Мальтийцы… Они, похоже, до того увлечены проституцией и ночными клубами, что не замечают растущего спроса на полиграфию и фильмы.

– Короче говоря, ты хочешь, чтобы кто-то подмял этот рынок под себя? – уточняет Гарри.

– Разумеется, нам было бы гораздо проще иметь дело с какой-то одной крупной фирмой.

– Ну а если на какой-то из этих магазинчиков придется поднажать?

– Это уж твоя проблема. Впрочем, я уверен – ты сумеешь убедить владельцев вести себя как следует.

Итак, Муни фактически дает «зеленый свет» тактике устрашения и насилия.

– А если мальтийцам не понравится, что кто-то топчется на их лужайке? – спрашивает Гарри.

– Как я уже сказал, это целиком и полностью твоя забота. Ты делаешь свою работу, я – свою. Как ты ее делаешь, меня не интересует. ОБП хочет иметь дело с организацией, которая способна контролировать весь рынок. Я не сомневаюсь – как всякий бизнесмен ты понимаешь необходимость сохранения разумного баланса между свободой торговли и протекционизмом. В особенности это касается протекционизма, который еще иногда называют «покровительством».

Гарри ухмыляется и наливает полицейскому еще один бокал «шампуня». Бутылка пустеет, и он делает знак официанту принести еще одну.

– Мне кажется, мы сумеем что-нибудь придумать, – говорит Гарри и кивает мне. Я улыбаюсь в ответ. Муни замечает это и вздыхает.

– Все должно быть проделано тихо и эффективно. Я не хочу, чтобы на моем участке вспыхнуло что-то вроде войны между бандами. Как я уже сказал, моя главная задача – управление и контроль.

– Не беспокойся, Джордж, – ухмыляется Гарри. – Мы будем действовать со всей возможной осторожностью.

– Гм-м… Уж постарайтесь обойтись без проколов. А теперь давай решим, кто и что будет со всего этого иметь. Во-первых, если ты, Гарри, согласишься работать с нами, ты будешь защищен не только от официального судебного преследования. Полиция вообще не будет работать против тебя. Любые сведения, которые поступят к нам от негласных осведомителей, дальше не пойдут. По-моему, это чертовски хорошая сделка, и мы вправе ожидать от нее неплохих результатов.

Муни выхлебывает свою шипучку и поднимается.

– Сейчас мне пора, – говорит он. – О конкретных цифрах поговорим потом – когда ты выполнишь свою часть договора.

– Хорошо, – соглашается Гарри.

Мы тоже встаем, обмениваемся рукопожатиями, и Муни уходит. Гарри снова падает на стул. Глаза его как-то странно поблескивают.

– Хочешь еще, Джек? – спрашивает он, беря в руки бутылку шампанского.

– Нет. Давай лучше выпьем чего-нибудь посущественнее, – отвечаю я.

В продолжение следующих нескольких недель мы с Бердсли занимаемся тем, что объезжаем магазинчики, торгующие порнографией, и «договариваемся» с их владельцами. Мы предлагаем им новые условия и правила, напоминаем о правилах пожарной безопасности и прочем. Упоминание имени Гарри Старкса в большинстве случаев помогает достичь взаимопонимания, но некоторые из торговцев грязными картинками не хотят плясать под нашу дудку. У них, мол, уже есть «крыша» и все такое. Приходится сжечь пару упрямцев. Гарри, впрочем, остается недоволен. Главным образом потому, что мы не посоветовались с ним, прежде чем начать действовать. Кажется, ему не хочется слишком обострять ситуацию. Я, однако, не совсем понимаю, что́ ему не нравится.

Ну а пока суд да дело, мы с Бердсли понемногу толкаем «волосатикам» новый наркотик. Студенты-химики из Каннинг-тауна гонят эту дрянь не покладая рук, поскольку «дети цветов», похоже, способны потреблять ее в неограниченных количествах. «Кислотный трип» – вот как это называется. Надо сказать, что все эти бусы, бисерные феньки, бесформенные хламиды и вязанные из грубых ниток свитера придают им довольно экзотический вид. Кайф, пацифизм и «Власть цветам!». Впрочем, мне все это до фонаря. Нам эти убогие никакого беспокойства не причиняют. «Никакой аг-грессии», как выразился бы Бердсли. Погода с каждым днем становится все теплее, и «волосатики» заговорили о Лете Любви. Бердсли с трудом сдерживает отвращение, но я напоминаю ему, что главное – бизнес, остальное не имеет значения.

– Ненавижу этих патлатых недоумков, – говорит он.

Впрочем, у нас тоже начинается что-то вроде Лета Любви. Деньги, которые мы получаем от торговли наркотиками и от нашего бизнеса в аэропорту, обеспечивают нам спокойную, легкую жизнь, к тому же вот-вот начнет действовать создаваемая Гарри система контроля за торговлей порнографией. Она довольно сложна, но вполне работоспособна. Между тем я просто не знаю, что мне делать с теми шальными деньгами, которые я начал получать в последнее время. Мне, впрочем, удается потратить их на скачки или на собачьи бега в Хэкни или Уайт-Сити. Остатки я благополучно спускаю в казино. Как-то ночью в Балхеме я угодил в заварушку и едва не порезал крупье. Глупо, конечно. Фред Горбушка обязательно настучит. Он работает на Близнецов, так что эта история непременно дойдет до Большой Двойки. Впредь мне нужно держать себя в руках.

Правда, шум идет пока только по Уэст-Энду, так что насчет ист-эндовских дел можно не беспокоиться. Гарри тоже должен быть доволен, хотя я знаю, что он все еще думает о том убитом пареньке. Как-то я заехал к нему и увидел у Тревора под глазом здоровенный фингал. На Гарри «нашло». И свое плохое настроение он, разумеется, выместил на бедняге Треви. Главное, никакого облегчения ему это не принесло – Гарри сделался еще мрачнее, к тому же теперь он чувствует себя виноватым перед парнем. У Треви тоже настроение не ахти какое. На его побитой морде просто-таки написано «А катитесь вы все к черту!». Точно такое же выражение появлялось на лице Мэдж, когда мне случалось задать ей трепку.

Потом Бердсли принес новости. Дерек – бригадир аэропортовских грузчиков – сообщил, что через пару дней в Хитроу ожидается большой груз промышленных алмазов. Это было именно то, чего мы давно ждали. И если нам удастся груз захватить, каждый из нас сможет не работать до конца своих дней.

Гарри немедленно организовал встречу. Дерек сильно нервничал, очевидно, у него сохранились не самые приятные воспоминания о «телефоне». Как бы там ни было, он подробно рассказал о всех мерах безопасности, которые принимаются в аэропорту в связи с прибытием ценного груза, после чего мы начали планировать собственную операцию. А операция обещала быть весьма и весьма крупной. Это вам не мелкое воровство из чужих чемоданов. Мы готовились сорвать крупный куш.

И вот мы с Бердсли уже в форменной одежде аэропортовских грузчиков, и Дерек ведет нас на летное поле. Он же получил для нас два пропуска в полицейском отряде охраны аэропорта. На поле мы садимся в небольшой кар с прицепом и едем к грузовому реактивному самолету, который больше всего похож на гигантский автобус, к которому кто-то приделал короткие толстые крылышки. Ума не приложу, как такая штука может летать, но это, в конце концов, не мое дело.

Двигатель у кара электрический, как у молоковоза; он негромко поет под полом кабины, и я тоже начинаю напевать себе под нос какую-то мелодию. Конечно, я немного волнуюсь, хотя никаких оснований для беспокойства нет. Вся операция хорошо, тщательно спланирована. Мы несколько раз обговаривали различные варианты. Гарри сам продумал все до последней детали. Правда, у него нет никакого опыта в планировании масштабных ограблений. Как я уже упоминал, до сих пор он главным образом брал проценты с тех, кто промышлял воровством. Это, да еще предоставление «защиты» мелким предпринимателям, было его коньком. Но и упустить такой жирный кусок было бы непростительной глупостью, и Гарри пришлось выступить в непривычной для него роли криминального стратега. Совещания, подробные инструктажи, карты, игрушечные автомобильчики – все было пущено в ход, чтобы заставить каждого из нас запомнить, что и как он должен делать.

И вот наступил решающий день, но Г., разумеется, с нами нет. В операции участвуем только я, Бердсли, Дерек и еще двое грузчиков, которым можно доверять. Они ожидают нас в грузовом отсеке самолета. Продолжая подпевать электромотору, я смотрю на Бердсли. У него на лице играет идиотская улыбка, а зубы крепко сжаты от напряжения и, возможно, – от «бомбовозов», которые мы проглотили рано утром. Перед такой работенкой просто необходимо немного закинуться хотя бы для того, чтобы быстрее соображать.

Все спланировано. Мы должны подняться в отсек, парни подкатят транспортер и начнут подавать контейнеры с алмазами. Здесь мы перехватим груз и через второй люк сбросим в прицеп, потом свяжем Дерека и его ребят. На прощание нужно будет их немного побить, чтобы казалось, будто они оказали нам сопротивление. Потом мы снова сядем в электрокар и отвезем алмазы на стоянку обслуживающих машин, где нас будет ждать водитель с грузовым фургоном. Прежде чем поднимется тревога, мы успеем преодолеть большую половину Большого Западного шоссе.

Внезапно я думаю о том, что грузчикам следует навешать как следует, чтобы все выглядело как можно убедительнее. Несколько лишних синяков и шишек – пустяк по сравнению с жирным куском, который каждый из них получит после операции. За партию промышленных алмазов, если реализовать ее с умом, можно получить несколько сот тысяч фунтов. Может быть, даже миллион. Но пожалуй, лучше сейчас об этом не думать. Парни, ограбившие почтовый поезд,[39] тоже утратили осторожность, когда поняли, что им досталось намного больше, чем они рассчитывали. Богатство ударило им в головы, и они стали совершать ошибку за ошибкой. Нет, сейчас о деньгах лучше совсем не думать. Нужно довести дело до конца и затаиться. Подождать немного, когда шум немного уляжется, и уж тогда…

Итак, мы входим в грузовой отсек, где ждут нас люди Дерека. Тотчас подкатывается транспортер. Оживает широкая резиновая лента, на ней появляется первый контейнер. Встав цепочкой, мы передаем контейнеры через весь грузовой трюм и через открытый люк сбрасываем в кузов нашего электрокара. Контейнеры оказываются немного легче, чем я предполагал, и понемногу я начинаю сознавать, что что-то здесь не так. Такое впечатление, что в контейнерах вообще ничего нет. Но я отгоняю от себя тревожные мысли. В конце концов, откуда мне знать, сколько весят эти самые алмазы? Сейчас мы заняты только одним: поскорее переправить добычу в кузов электрокара. Все сосредоточены, никто не смотрит по сторонам. Но когда я на мгновение бросаю взгляд в сторону погрузочного люка, я вдруг замечаю на ленте чью-то голову. И тело. Кто-то, скрючившись в три погибели, въезжает на транспортере в грузовой отсек. Я собираюсь поднять тревогу, но меня опережают.

– Полиция! – кричит незнакомец.

С этим воплем он прыгает на ближайшего грузчика. В руке у него дубинка. Полицейский пытается ударить ею человека, которого он повалил, но дубинка за что-то цепляется. Тем временем с ленты спрыгивает второй легавый, он бросается на помощь напарнику, и под лентой транспортера образуется куча-мала. Некоторое время ничего нельзя понять; грузовой трюм оглашается криками, по настилу перекатываются сцепившиеся в борьбе тела. Наконец я вижу, что один из фараонов поднимается, пока второй прижимает к полу захваченного грузчика. Оба они одеты в штатское. И я готов спорить на что угодно – эти парни не из отряда по охране объектов воздушного транспорта. Скорее – из «Летучего отряда» или какого-то другого специального подразделения.

Ох и влипли же мы!

Легавый лупит дубинкой второго грузчика, а с ленты транспортера прыгают в отсек еще и еще фараоны. Бердсли стоит в нашей цепочке ближе всех к выходу – люку, и я, толкнув его в ту сторону, кричу во все горло:

– Беги! Беги! Прыгай!

Он кое-как протискивается в узкий люк и спрыгивает в кузов электрокара. Дерек тоже бежит вдоль трюма к выходу, а за ним, с дубинками наготове, гуськом мчатся фараоны.

– Попался, мерзавец! – кричит тот, что бежит первым, и, схватив Дерека за воротник рабочего комбинезона, бьет дубинкой по виску. Дерек валится как подкошенный, легавый спотыкается о него и тоже чуть не падает. Пока он не успел выпрямиться, я выхватываю кастет и бью его прямо по зубам. Выплевывая кровь и осколки эмали, легавый со стоном падает; бегущие за ним фараоны не успевают затормозить и, как костяшки домино, валятся на своего товарища и на Дерека. Этой небольшой задержки мне хватает, чтобы броситься к люку и спрыгнуть вниз, в кузов нашего кара. Бердсли уже в кабине, держится за баранку.

– Гони, сынок! – кричу я. – Сматываемся отсюда!

Бердсли рвет с места. Один из легавых бросается за нами в погоню на своих двоих. Пока скорость еще не очень велика, он успевает догнать нас и пытается запрыгнуть в прицеп, но я бью его кастетом по рукам. Легавый падает и катится по гудронированной дорожке. (Мэдж, которая на полном ходу вывалилась из машины на Большой Северной дороге… О нет, Джек, ради всего святого, не думай об этом сейчас!) Я снова перебираюсь в кар. Опускаюсь рядом с Бердсли на крошечное пластмассовое сиденье. Сиденье развернуто в обратную сторону, и я вижу ярдах в пятидесяти позади нас группу фараонов.

– Ты не можешь ехать быстрее? – спрашиваю я.

– Джек … – Бердсли нервно сглатывает.

Наша скорость почему-то падает. Легавые начинают нагонять.

– Жми, сынок, жми! Педаль в пол, черт тебя побери!

– Джек, – повторяет Бердсли, – смотри!

– В чем дело, мать твою?! – кричу я и поворачиваюсь.

Теперь я вижу, в чем дело. На взлетную полосу перед нами выруливает огромный самолет «Ви-Си-10». Мы мчимся прямо на его переднее шасси. Сзади за нами гонится орава легавых.

– Черт!.. А-а!.. – говорю я и выхватываю у Бердсли руль. Потом ставлю ногу на его ботинок, до отказа выжимая педаль. Бердсли вскрикивает – больше от страха, чем от боли, потому что мы мчимся прямо на гигантские колеса переднего шасси.

В последний момент я выкручиваю руль, так что мы проносимся в считанных дюймах от передней стойки шасси. Кар резко заносит, и я вращаю руль в другую сторону, чтобы разминуться с еще более массивными задними колесами самолета. При этом я громко, истерически хохочу, словно подросток, который катается в парке аттракционов на электрическом автомобильчике. На полной скорости мы вылетаем из-под хвоста самолета, который тормозит, оглушая нас ревом двигателей. От легавых мы оторвались – во всяком случае, на то время, которое им придется потратить, чтобы обогнуть самолет. Не теряя ни минуты, я сворачиваю к ближайшей погрузочной площадке. Там мы бросаем кар и бежим в одно из аэропортовских зданий.

Внутри мы сбавляем ход. Мы идем по коридору почти прогулочным шагом, стараясь не привлекать к себе внимание. Небрежно подмигиваем встречным стюардессам. Каким-то образом нам удается отыскать дорогу в зал прилетов. Там мы заходим в туалет и снимаем наши рабочие комбинезоны, под которыми – в соответствии с первоначальным планом – на нас надета обычная одежда. Это, впрочем, мало что меняет, потому что аэропорт буквально кишит легавыми. Фараоны в форме стоят у всех выходов, агенты в штатском снуют в толпе. Пассажиров в зале действительно очень много, но наше положение от этого ничуть не лучше. Я, во всяком случае, пока не представляю, как мы отсюда выберемся.

Как раз в этот момент до моего слуха доносятся громкие крики. Похоже, начинается какой-то скандал. Душераздирающие вопли и визг несутся со стороны прилетных ворот, в которых как раз начали появляться только что прибывшие пассажиры. Суматоха и шум нам на руку – они могут послужить неплохим прикрытием, и я сворачиваю в ту сторону.

И сразу замечаю целую толпу девушек-подростков, которые, захлебываясь от счастья, выкрикивают приветствия какой-то поп-группе, вернувшейся на родину после европейского турне. Сверкают фотовспышки, раскачиваются над головами самодельные плакаты с надписями «Добро пожаловать домой, „Роллинги“!» и «Мы любим тебя, Мик!». Не долго думая, мы с Бердсли смешиваемся с группой фанаток.

– Чертовы патлатые… – бормочет Бердсли сквозь зубы.

Полиция смята и отброшена. Мы движемся в самой гуще толпы несовершеннолетних сикильдявок, вопящих, визжащих и выкрикивающих имена своих кумиров. Не долго думая, я присоединяюсь к их нестройному хору.

– Эй, дядя, ты не слишком старый, чтобы фанатеть от «Роллингов»? – спрашивает меня какая-то девица в мини-юбке.

– Да я от них тащусь! – говорю я.

Полицейские в форме, стоящие на выходах, целиком поглощены тем, что контролируют движение толпы, и нам удается выскользнуть из здания аэропорта незамеченными. На стоянке мы ловим такси и мчимся обратно в Лондон.

– Нас подставили, Гарри. Это была чертова полицейская ловушка!

Я кричу. По правде говоря, я зол, как тысяча чертей.

– Кто-то на нас настучал! А может, кто-то хотел поквитаться с нами, вот и навел на нас чертовых легавых!

Гарри пытается меня успокоить. Он наливает мне и Бердсли еще по порции бренди и ждет, пока мы оба немного остынем. Потом пожимает плечами.

– Думаешь, Дерека работа?

– Не знаю. Мне кажется, что нет.

– Как же, по-твоему, это случилось?

– Откуда мне знать?!

– Я кое-что слышал… – говорит он.

– Что именно?

– Один мой друг, который служит в полиции, поделился со мной внутренней информацией, касающейся реорганизации системы безопасности в Хитроу. Особый отряд полиции по охране аэропорта расформирован. Теперь это участок Второго отдела Управления уголовного розыска. Наверное, кое-кто обратил внимание на то, что в Хитроу пропадает слишком много багажа.

– Ну, я в любом случае не думаю, что это надолго. А что говорит твой друг-полицейский по поводу того, кто мог нас подставить?

– Да не переживай ты так, Джек! Ну не получилось у нас, ну и что? Подумаешь, велика важность! Неприятно, не спорю, но мы как-нибудь переживем. Утремся и переживем. Сейчас, мне кажется, разумнее всего лечь на дно; во всяком случае, в аэропорт некоторое время лучше не соваться. Я почти уверен, что легавые возьмутся теперь и за грузчиков, и за ребят с парковки, а нам совершенно не нужно, чтобы кто-то мог связать нас с ними.

– Пожалуй, ты прав. Значит, конец нашему маленькому предприятию?

– Да. К сожалению, все хорошее когда-нибудь кончается, а этот бизнес был очень хорошим.

– Зато теперь мы можем вплотную заняться другими делами.

– Да, – кивает Гарри. – Только не горячись, понял? Больше никаких поджогов без консультации со мной, о'кей?

Итак, порнография. Она и наш с Бердсли маленький бизнес. Хитроу теперь для нас закрыто, но эти два предприятия все же будут приносить кое-какие деньги. Может быть, нам даже стоит отстегивать Гарри часть прибыли от торговли «кислотой» – нам вполне может понадобиться его покровительство, если возникнут проблемы при расширении бизнеса. Впрочем, с «волосатыми», которые выступают за Мир и Любовь, никаких трудностей пока не было.

Бердсли собирается уходить, и я говорю ему, где и когда мы встретимся. Я остаюсь, чтобы пропустить еще стаканчик, но не только поэтому. Мне кажется – Гарри хочет о чем-то поговорить. Налив мне еще порцию бренди, он ненадолго отлучается и возвращается с какой-то картой в руках. Новые наполеоновские планы, думаю я. Надеюсь, впрочем, что нет, ведь еще неизвестно, какие последствия будет иметь наш провал в Хитроу.

– Я хочу кое-что показать тебе, Джек, – говорит Гарри.

– Да? А что?

Гарри разворачивает на столике карту, разглаживает ее ладонями. Его короткий, толстый палец указывает на какое-то зеленое пятно.

– Смотри, вот здесь нашли Берни… Ну, того парнишку, которого уложили в чемоданы.

– Вот как?!

Проклятье, опять он об этом!

– Таттингстоун, – говорит Гарри, указывая на крошечный кружочек на карте. – А вот здесь, недалеко… – добавляет он, тыча толстым пальцем в кружочек побольше, нарисованный рядом с обширным голубым участком, – …Харктуэлл-Приморский.

Харктуэлл-Приморский! Я помню, как Джо Мик сказал нам, что Берни собирался на вечеринку в какой-то большой загородный дом. Еще он бормотал какие-то слова, которые показались мне бредом: «харя», «кот»… Может быть, он все-таки хотел нам что-то сказать?

– Тебе не кажется, что эта твоя догадка маловероятна?

Гарри Старкс в роли Шерлока Холмса. Умора!

– Нет, Джек, не кажется. Я знаю – в том районе есть большая загородная усадьба, где как раз проводятся такие вечеринки, на какую могли позвать Берни. И я знаю, чья это усадьба. Нам с тобой придется навестить этого человека, Джек.

Тревор везет нас в «даймлере», хотя мы вполне могли пройти эти два квартала пешком. И вот мы на Итон-сквер. Шикарное место. Тревор паркует машину, и Гарри ведет нас к парадной двери одного из больших домов. Он нажимает звонок, и через какое-то время дверь отворяется. Я почти готов увидеть дворецкого, ливрейного лакея или на худой конец – простого слугу, но на пороге стоит старик с обрюзгшим лицом и зачесанными назад седыми волосами. На шее у него болтается галстук-«бабочка». Увидев нас, он слегка вздрагивает, но тут же напускает на себя радушно-приветливый вид.

– Гарри! – радостно восклицает он густым, сочным баритоном. Похоже, старик немного пьян. – Какой приятный сюрприз! Входите же скорее!

Он ведет нас в небольшую прихожую, и я начинаю понимать, что старик занимает только одну квартиру в этом огромном особняке.

Гарри знакомит нас с хозяином.

– Лорд Тереби, – говорит он.

– Зовите меня просто Тедди, – поправляет его жизнерадостный старикан и с нескрываемой завистью косится на юного Тревора, который тоже пошел с нами.

– Позвольте вашу шляпу, Джек, – говорит лорд Тереби, жестом приглашая нас в гостиную.

– Я… Нет. Если вы не против, Тедди, я, пожалуй, лучше останусь в ней.

Я говорю это, а сам чувствую себя крайне неловко. Наверное, мне все-таки следовало снять шляпу. В высшем обществе это само собой разумеется, я полагаю. Мне даже начинает казаться, что сейчас Тедди сделает мне замечание или скажет что-нибудь насчет правил хорошего тона, но вместо этого он только награждает меня еще одной широкой улыбкой.

– Конечно, конечно, – говорит он не моргнув глазом.

Эта его приветливость и отточенные манеры, безусловно предназначенные для того, чтобы гость мог чувствовать себя спокойно, жутко меня нервируют. Я не привык к вежливому обращению. Оно меня просто угнетает. Тедди, напротив, совершенно спокоен и благодушен, но, когда он открывает перед нами дверь, я все же замечаю, что его пальцы чуть-чуть дрожат.

Мы входим в гостиную. Гарри и Тревор опускаются на диванчик возле большого мраморного камина. Я усаживаюсь в кресло. Именно усаживаюсь, причем на самый краешек. Обивка у кресла такая роскошная и дорогая, что я еще сильнее начинаю чувствовать себя не в своей тарелке.

Тем временем Тедди приносит нам выпивку. Джин с тоником для каждого. Потом он с самодовольным вздохом падает в кресло, стоящее напротив моего.

– Ваше здоровье! – Тедди поднимает свой бокал граненого стекла. Старик буквально лучится дружелюбием.

Мы как автоматы повторяем его движение. Кажется, этот аристократ полностью подчинил нас своему влиянию.

– Итак, – продолжает он своим сочным баритоном, – чему я обязан удовольствию видеть тебя, Гарри? И твоих очаровательных друзей, конечно…

– Честно говоря, Тедди, мы к тебе по делу.

– Ага, – произносит Тедди с тенью сожаления в голосе. – Почему-то я так и подумал.

Гарри делает небольшой глоток из своего бокала и ставит его на журнальный столик.

– Не будем ходить вокруг да около и перейдем прямо к сути, – говорит он нетерпеливо.

– О Господи… – Тедди слегка морщится, но в целом ему удается сохранить приветливое выражение лица. – Надеюсь, ничего плохого не случилось? Терпеть не могу неприятности!..

– Увы, случилось. И предмет нашего разговора будет весьма неприятным.

Теперь я отчетливо вижу, что Тедди тоже нервничает. Он опускает голову и долго глядит в бокал с джином.

– В таком случае, – негромко говорит он, – расскажи мне, в чем дело.

– Бернард Оливер, – говорит Гарри и пристально смотрит на лорда, ожидая его реакции.

Тедди пожимает плечами.

– Семнадцатилетний паренек-проститутка, которого нашли разрезанным на куски. Тело было упаковано в два чемодана, которые нашли на поле меньше чем в пяти милях от твоей загородной усадьбы.

Тедди задумчиво водит пальцем по кромке бокала. Потом он медленно поднимает голову.

– Вот как? – говорит он.

– Да. – Гарри делает чуть заметную паузу. – Он ведь присутствовал на одной из твоих вечеринок?

Лицо Тедди стремительно теряет свое жизнерадостное выражение.

– Может быть.

– Что значит – «может быть»?

– Не думаешь ли ты, что я в состоянии запомнить имена всех этих юношей? Впрочем, Скотленд-Ярд утверждает, что он вполне мог там побывать.

– Скотленд-Ярд? Ты хочешь сказать, что с тобой разговаривали не местные легавые?

– Нет, разумеется. Ведь расследование велось на самом высоком уровне, если ты понимаешь, что я имею в виду. К нему не допустили даже полицейских из Отдела по расследованию убийств. На той вечеринке было несколько весьма высокопоставленных гостей, так что… Необходимо было исключить малейшую возможность огласки. Все стремились во что бы то ни стало избежать скандала.

– Но ведь убийца мог быть среди присутствующих.

– Это не исключено. Но ведь в самом «Харктуэлл-лодж» ничего не произошло! Ничего выходящего за рамки закона, если можно так выразиться. Поэтому, когда полиция предположила – только предположила! – наличие связи между этим… прискорбным случаем и неофициальным приемом, который сочли возможным посетить высокопоставленные государственные и церковные деятели, расследование было довольно быстро остановлено.

– Вероятно, об этом кто-то специально похлопотал?

– Послушай, Гарри, ты говоришь так, будто речь идет о каком-то… преступном сговоре! Уверяю тебя, ничего такого нет! И не было! Никто не знает, что случилось с этим беднягой. И не хочет знать.

– Но ведь это означает, что какой-то больной психопат, совершивший жестокое убийство, останется безнаказанным. Вы что, сознательно его защищаете?

– Вот не думал, Гарри, что ты так расстроишься из-за еще одного нераскрытого убийства.

Гарри весь подбирается. Его брови топорщатся от ярости, руки сжимаются в кулаки. Он готов что-то сказать, но только шипит сквозь стиснутые зубы. Наконец он с видимым трудом разжимает кулак, чтобы взять со столика бокал. Поднеся его к губам, Гарри делает большой глоток джина.

– Да, то, что случилось, – это действительно ужасно, – спокойно продолжает лорд Тереби. – Но в данный момент мы ничего не можем поделать. Кроме того, существуют и другие, не менее важные проблемы. Например, как раз сейчас в нижней палате парламента находится проект, касающийся реформы закона о гомосексуальных связях. Скандал с гомосексуальной окраской – особенно если в него окажутся вовлечены столь высокопоставленные общественные и государственные деятели – может затруднить или вовсе сорвать принятие этого законопроекта.

– Ты имеешь к нему какое-то отношение?

– Я поддерживаю законопроект в палате лордов, – отвечает лорд Тереби не без доли самодовольства.

– А ты не боишься, что в результате вся твоя конспирация полетит к чертям?

– Что ж… – Тедди слегка усмехается. – В своих выступлениях я неизменно подчеркиваю тот факт, что сам я не питаю личной заинтересованности в положительном решении вопроса. Подобную позицию – если прибегнуть к спортивной терминологии – можно назвать любительским статусом. Всегда и везде я настаиваю на том, что не являюсь играющим тренером или чем-то в этом роде.

– Очень смешно, Тедди!

– Не занудничай, Гарри. Ты сам прекрасно знаешь, что осторожность – неотъемлемая составляющая доблести. А этот законопроект – он действительно очень важен.

– Это в нем речь идет о легализации связей с лицами, достигшими двадцати одного года? Но твой проект не сделает законными мои отношения с Тревором. Да и Берни было еще далеко до двадцатиоднолетия.

– Но ведь это начало, не так ли? Дело сдвинулось с мертвой точки. И если мы будем соблюдать осторожность и вести себя в рамках, закон не станет обращать на нас внимание.

Гарри пренебрежительно фыркает, потом окидывает Тереби ледяным взглядом.

– Посмотри на меня, Тедди, – командует он. – Ты говоришь – никто не знает, кто убил Берни. Ты уверен в этом?

Тедди глядит ему в глаза и кивает:

– Да.

В следующее мгновение Гарри вскакивает и хватает лорда Тереби за горло. Глаза старика вылезают из орбит, дряблое лицо багровеет.

– Лучше не лги мне, Тедди!

– Пожалуйста, Гарри! – Глубокий баритон лорда превращается в хрип. – Я говорю правду…

Гарри выпускает Тереби и снова опускается на диван. Лорд переводит дух и приводит в порядок одежду. Он пытается взять себя в руки. Его «бабочка» окончательно развязалась, но он этого не замечает. Из верхнего кармана домашней куртки лорд достает белый носовой платок и вытирает блестящий от испарины лоб.

– Есть у тебя какие-нибудь догадки? – спрашивает Гарри.

Тереби пожимает плечами.

– Странно, что тело было разрезано на куски, уложено в чемоданы, а потом брошено посреди вспаханного поля, – говорит он чуть сиплым голосом. – Можно подумать – человек, который это сделал, хотел, чтобы их нашли. Может быть, преступник задумывал что-то вроде шантажа? Двойного шантажа, если точнее. Но, Гарри, повторяю: я ничего не знаю, ничего! И по-моему, лучше всего оставить все как есть.

Гарри поднимается с дивана. Он собирается уходить, и мы с Тревором тоже встаем.

– Еще одно, – говорит Гарри. – Кто поставлял мальчиков для этой вечеринки?

Тедди уже на ногах. Вопрос Гарри заставляет его расхохотаться.

– Ты что, не помнишь? Ты и поставлял!

Гарри потрясен. Он даже немного пошатнулся, словно бык, которого ударили кувалдой между глаз. Тревор бледнеет.

– Я действительно забыл… – бормочет Гарри и хмурится.

У Тревора такой вид, будто его сейчас стошнит. Но он справляется с собой и внезапно произносит:

– Он прав. Я этим занимался… Мы тогда только познакомились. Я еще работал на улице, и ты дал мне две сотни, чтобы я собрал для вечеринки ребят поприличнее. Я и сам хотел пойти, но ты дал мне еще полсотни, чтобы я остался с тобой.

– Вот видишь! – говорит Тедди, и в его голосе сквозит плохо скрываемое торжество. – Ты тоже причастен к этому делу!

Не успеваем мы вернуться на квартиру к Гарри, он тут же засыпает Тревора вопросами.

– Почему ты не сказал мне об этом раньше?

– О чем? Да и вообще я давно обо всем забыл! Мне и в голову не приходило, что это может иметь какое-то отношение к смерти Берни.

– Жаль, что не приходило, Треви.

Разговор все больше напоминает допрос. Тревор бледен.

– Я и сам подумывал поехать на эту вечеринку, – говорит он тихо, и голос его дрожит от страха перед тем, что могло случиться. – А ведь это меня могли порезать на куски и упрятать в чемоданы!

Гарри пропускает его слова мимо ушей. Он продолжает задавать вопросы. Между тем мне пора уходить, иначе я не успею встретиться с Бердсли в Тоттенхэме.

– Кто еще из мальчиков ездил на эту вечеринку? Назови имена! – требовательно спрашивает Гарри. На то, что я собрался уезжать, он почти не обращает внимания.

– Я не помню, Гарри!

– Постарайся вспомнить!

Мы сидим в пабе с небольшим танцзалом рядом с Тоттенхэм-Хай-роуд. Здесь полно парней типа Бердсли: короткие стрижки, тяжелые ботинки и подтяжки, приталенные блейзеры и брюки «Ста-пресс». Некоторые щеголяют в небольших шляпах пирожком, которые выглядят как младшие сестры шляпы старины Джека. Лысоголовые – вот как я решаю их называть. Из музыкального автомата несется безумный ритм – чика-чика-чика-чика! Лысоголовые, построившись чуть не в шеренгу, топают башмаками в такт музыке.

Мы с Бердсли вспоминаем неудачу в аэропорту с напускной бравадой, которая весьма сродни маханию кулаками после драки. Теперь-то мы можем посмеяться над тем, что произошло. Бердсли понятия не имеет, кто мог на нас накапать. Несмотря на это, мы наперебой клянемся страшно отомстить подлецу, хотя весьма маловероятно, что мы когда-нибудь до него доберемся.

Потом мы переходим непосредственно к нашему бизнесу. Бердсли законтачил с двумя крупными покупателями кислоты. Через пару дней у «волосатых» в Хэмпстеде намечается большая вечеринка, и им потребуется много товара. Второй покупатель – какой-то парень в Лэдбрук-гроув. Я должен приобрести у Марти как можно больше «промокашек» и послезавтра передать их Бердсли в таверне «Майлдмей».

Иду в туалет. Над писсуаром свежая надпись: «Пакисташки, убирайтесь вон!» Уже выходя из сортира, я слышу какой-то шум, доносящийся с автостоянки. Там собралась небольшая группа мотоциклистов. Мои лысоголовые валом валят из паба. «Ремонтники» – достойный противник; они размахивают цепями и делают довольно выразительные жесты, но их слишком мало. Бердсли возглавляет атаку, и вскоре «ремонтники» вместе со своими цепями и прочими атрибутами превращаются в половички для вытирания ног.

Я сажусь в «зодиак» и еду в восточном направлении. Ненадолго останавливаюсь у «Риджентси», чтобы пропустить стаканчик на сон грядущий. Здесь лучше держать себя в руках. Скандал мне сейчас ни к чему. И все как будто идет нормально. Один из креевских ребят проговаривается, что есть работенка как раз по моей части и что Близнецам нужен человек, который мог бы ее исполнить. В целом очень похоже на приглашение вернуться. Обещаю подумать.

На следующий день Гарри приглашает меня проехаться с ним в Саффолк – на то место, где было найдено тело. Мне этот план не особенно нравится.

– Может, не стоит, Гарри, а? – говорю я. – Ты же слышал, что сказал этот твой приятель-лорд? Лучше не лезть в это дело, а оставить все как есть.

– Обещаю, Джек, это в последний раз. Я просто хочу… увидеть все собственными глазами.

Что там можно увидеть? Но Гарри, наверное, нужно что-то в этом роде, чтобы он смог наконец успокоиться.

И вот мы едем за город. Едем через Эссекс, через Колчестер и оказываемся в Восточной Англии. Местность становится более ровной, а небо кажется просторнее и шире. Над горизонтом повисли большие белые облака, внизу под ними раскинулись однообразные, унылые поля сахарной свеклы. Наконец мы добираемся до Харктуэлла-Приморского. Это даже не город, а просто небольшой, но очень милый поселок на побережье. По Клиффсайдскому шоссе мы едем к «Харктуэлл-лодж». Вдалеке уже видна большая красивая усадьба, которая обращена фасадом к Северному морю. Должно быть, из ее окон открывается неплохой вид.

– Смотри, – говорит Гарри, сворачивая на следующем перекрестке, – эта дорога ведет к Таттингстоуну. Убийство могло произойти где-то здесь, так что открой глаза пошире.

– Но что мы ищем?

– Я не знаю, – бормочет Гарри. – Не знаю…

Мы приближаемся к полю, на котором был найден убитый паренек. Гарри то и дело справляется с картой и какими-то записями, но все напрасно. Мы ничего не обнаруживаем. В конце концов мы выходим из машины, и Гарри с мрачным видом принимается шнырять рядом с живой изгородью.

Ну вот и все, думаю я. Теперь мы можем отправиться домой и забыть об этом. Заняться серьезными делами. Но Гарри хочет вернуться той же дорогой, чтобы удостовериться – мы ничего не пропустили.

Мы проезжаем по таттингстоунской дороге примерно три мили, когда Гарри вдруг замечает небольшой проселок, который ответвляется в сторону и исчезает в ближайшей роще. В первый раз мы его не заметили. Сейчас Гарри тормозит, потом дает задний ход и сворачивает на проселок.

– Давай немного пошуруем здесь, – говорит он.

Неровный, ухабистый проселок петляет в роще и вдруг выводит нас на поляну, окруженную деревьями, многие из которых повреждены ветром. Посреди поляны стоит старый, обшарпанный дом-фургон. Мы подъезжаем ближе, и Гарри бросает на меня быстрый взгляд. От волнения его глаза округлились и кажутся немного выпученными. Потом Гарри наклоняется и вытаскивает «пушку», которую он прячет где-то под педалями. Подмигнув мне, он засовывает оружие за пояс.

– Нужно проверить, дома ли хозяева.

Мы выходим из машины и медленно подходим к фургону. Его окна занавешены грязными, захватанными занавесками, и Гарри негромко стучит в дверь.

– Эй! Есть кто? – окликает он, опуская ладонь на рукоятку револьвера, торчащую из-под его поясного ремня.

Мне становится смешно. Столько предосторожностей и нервного напряжения – и ради чего? Ради какого-то старого фургона, в котором, вероятнее всего, ночуют цыгане!

Гарри снова стучит.

– Есть кто дома?!

Нет ответа. Дома – никого.

Гарри пробует дверь – берется за маленькую ручку и трясет. Дверь заперта. Гарри уже собирается высадить ее плечом, но в последний момент останавливается. Роется в кармане, выуживает связку автомобильных ключей и протягивает мне.

– Там, в багажнике, есть фомка.

Я приношу маленький ломик и аккуратно взламываю металлическую дверь. Входим. В ноздри бьет отвратительная вонь, похожая на запах мясной лавки, только гораздо сильнее. Гарри щелкает кнопкой, включая маленькую лампочку под потолком. Внутри фургон напоминает комнату ужасов. На забрызганных кровью стенах наклеены скотчем картинки, выдранные из гомоэротических порножурналов. На маленьком столике в центре разложены ножовочная пила и набор мясницких ножей. На полу валяется пара стальных наручников и бухта веревки. В небольшой кювете ржавеют два хирургических скальпеля. В многочисленных стеклянных банках для домашнего консервирования плавают какие-то предметы. Присмотревшись, я вижу, что это человеческие органы. Повсюду разбросаны газетные вырезки со статьями, посвященными «трупу в чемоданах». На продавленном кресле лежит раскрытый учебник анатомии.

Я с трудом сдерживаю рвоту, а у Гарри в глазах появляется этот его бешеный блеск.

– Мы поймали эту сволочь! – шипит он сквозь зубы.

– Хотел бы я знать, почему легавые не наткнулись на этот фургончик? – спрашиваю я, слегка отдышавшись.

– Они его и не искали, – отвечает Гарри. – Не успели, потому что кому-то очень не хотелось, чтобы они взяли в оборот участников вечеринки в «Харктуэлл-лодж». Вот им и дали по рукам. Теперь обращаться к ним бесполезно.

Гарри делает шаг в угол и осторожно трогает чайник, стоящий на маленькой газовой плитке.

– И как нам быть? – спрашиваю я.

– Ну-ка, пощупай…

Я прикладываю ладонь к чайнику. Сначала мне кажется, что он совсем холодный, но потом я все-таки ощущаю остаточное тепло.

– Кто-то был здесь сравнительно недавно. И он может вернуться.

– И что, мы будем их ждать?

– Да. Но сначала нужно спрятать машину. Мы выдадим себя, если оставим ее на виду.

Гарри идет к выходу.

– Одну минуточку, – говорю я. – Ты что, оставляешь меня здесь?

– А что? Ты боишься?

Гарри ухмыляется. Дразнит меня.

– Конечно нет!

Гарри смеется и достает пистолет.

– На, возьми, – говорит он, протягивая мне оружие. – Если кто-то появится, эта штука может тебе пригодиться. Только не убивай их. Они нужны мне живыми.

И он уходит. Я снимаю с кресла учебник анатомии и сажусь. Оружие – револьвер тридцать восьмого калибра – придает мне уверенности. Я закрываю взломанную дверь и снова возвращаюсь в кресло. Смотрю на дверь. Настороженно прислушиваюсь. Снаружи понемногу смеркается. Вечерний воздух наполняется незнакомыми звуками, каких не услышишь в городе. Лишь они нарушают глубокую тишину. Мертвую тишину. Меня одолевает усталость. Я обшариваю карманы в поисках таблеток, но нахожу только застрявшую в швах пыль да несколько использованных билетов тотализатора. Проклятье!.. Последние силы стремительно покидают меня, я начинаю клевать носом. Вот уже хрен знает сколько времени я не высыпаюсь как следует! Я потягиваюсь и зеваю. Потом кладу револьвер на стол так, чтобы его можно было сразу схватить, и слегка откидываюсь на спинку кресла. Закидываю руки за голову. Слегка сдвигаю шляпу на нос, чтобы дать отдохнуть глазам, которые режет свет голой лампочки под потолком. Что-то Гарри не торопится, думаю я и ненадолго задремываю. Совсем ненадолго…

Кто-то трогает меня за руку, и я слегка вздрагиваю. Так порой вздрагивает человек, который борется со сном.

– Гарри? – бормочу я, сдвигая шляпу назад.

Спросонок я несколько раз моргаю и вижу ствол револьвера, который направлен прямо мне в лицо.

– Хватит, Гарри! – говорю я несколько раздраженно. – Прекрати эти глупые шутки!

Я снова моргаю и вижу, что это вовсе не Гарри. Передо мной с револьвером в руках стоит какой-то щуплый парень, внешне немного похожий на хорька. Он стоит и ухмыляется.

– Какого черта?! – выпаливаю я.

– Ты ждал кого-то другого, правда? А кого?

Чтобы придать своим словам внушительности, парень взводит курок.

– Н-никого, – бормочу я. – Я думал, это моя собака. Ее зовут Гарри. Я вывел ее погулять, но она убежала. Я отправился ее искать, долго ходил, устал… Вот и решил немного отдохнуть, подождать, может, сама прибежит.

– А это тебе зачем? – Хорек машет у меня перед носом револьвером. – По голубям стрелять?

– Да, да, – отвечаю я с нервным смешком. – Именно.

Хорек прижимает револьвер мне ко лбу.

– Ни звука! – предупреждает он и, наклонившись, поднимает с пола наручники. Одно кольцо он защелкивает на моем левом запястье и, не опуская револьвера, заводит мою руку за спину.

– Протяни вторую руку, – командует он. Теперь обе мои руки надежно скованы у меня за спиной и прижаты к спинке кресла.

Продолжая целиться мне в голову, Хорек отступает на пару шагов назад, подбирает с пола окровавленную тряпку и заталкивает мне в рот.

– Вот так, – говорит он. – А теперь давай подождем твою собачку.

Снаружи слышатся шаги. Хорек быстро пятится к двери и встает так, чтобы оказаться за ней, когда войдет Гарри. Я пытаюсь издать хоть какой-то звук, но мне мешает кляп. Кроме того, привкус свернувшейся крови во рту вызывает у меня острый приступ тошноты.

Дверь открывается. Гарри видит меня и озадаченно хмурится. Я киваю, киваю ему как болванчик. Гарри резко поворачивается и оказывается лицом к лицу с Хорьком, который наводит на него револьвер.

– Руки вверх! – резко командует он.

Гарри медленно поднимает свои крупные руки-клешни.

– Так кто вы такие? – спрашивает Хорек. – Легавые? Что-то не похоже… Может быть, это они вас подослали?

Гарри хмурится сильнее, потом решает подыграть.

– Да, это они нас послали.

Хорек смеется ему в лицо.

– И кто это – они?

Гарри пожимает плечами. Хорек снова хохочет.

– Так вы ничего не знали, так?

Хорек буквально давится от смеха.

– Так расскажи нам, – негромко говорит Гарри, каким-то образом сохраняя спокойствие. – Расскажи.

– Ладно, так и быть – расскажу… – Он снова принимается хихикать, как идиот. – Это не я убил мальчишку. Это они. Они привезли мне тело, чтобы я от него избавился. Я знаю, как это делается. Умею разделывать трупы. Они сказали – пусть «мясник» обо всем позаботится. Он тоже согласился. Он дал мне денег, привез тело и думает, что с меня этого хватит. Мальчик-мясник. Мальчик на посылках… Тяп-тяп топориком – и дело сделано. Но мне этого мало. Мне вовсе не хочется избавляться от тела, понимаете? Мне хочется оставить что-нибудь на память. И хочется, чтобы люди знали, как хорошо я умею работать. Поэтому я и положил его в чемодан. Разделал как следует, по всем правилам. Теперь все видят, как ловко я справился с этим делом. Но они недовольны. Они говорят – «мясник» должен был избавиться от тела, а не бросать его у всех на виду. Они говорят – «мясник» стал слишком жадным, он оставил лучшие кусочки себе. А «мясник»-то и вправду жадный, да. Он хочет больше денег, иначе, мол, он во всем признается. Но они говорят – это ничего не изменит. Теперь у них есть влиятельные друзья, и они могут не бояться фараонов.

– Кто это – они? – спрашивает Гарри.

– Тс-с! Тихо. Я тебе кое-что покажу. Лучший кусочек я действительно оставил себе.

Хорек снимает с полки одну из банок с завинчивающейся крышкой и подносит к лампочке. Ствол револьвера глядит в сторону, и я смотрю на Гарри. Тот задерживает дыхание. Нужно подождать.

– Смотри! – Увлеченный рассматриванием своего трофея, Хорек снова хихикает. – Это его сердце!

Банка доверху полна какой-то мутной жидкостью, в которой плавает красновато-сизый комок размером с кулак. Тонкая струйка пузырьков, поднимаясь вверх, отливает серебром в свете лампы. Хорек смотрит на них точно завороженный. Именно в этот момент Гарри коротко кивает мне, и я, рванувшись всем телом, бросаюсь на Хорька. Банка падает и разбивается, распространяя едкий запах формалина. Хорек пятится, размахивая револьвером, но Гарри успевает схватить один из разложенных на столе ножей. Развернувшись, он наносит Хорьку удар по горлу. Схватившись за рану и выпучив глаза от боли, тот пытается просунуть палец в предохранительную скобу револьвера, но Гарри выбивает у него оружие. Хорек падает, кровь хлещет из его перерезанного горла, заливая глянцевые картинки с изображениями обнаженных мужчин. Гарри опускается рядом на корточки и, стараясь не испачкаться в крови, пережимает Хорьку артерию.

– Кто это – они?! – ревет он. – Кто?!

Но Хорек только хрипит и кашляет. Алая кровь, пузырясь, продолжает течь изо рта и из раны на шее. Удар ножом повредил ему голосовые связки. Теперь он ничего не скажет.

Умирает он долго. Проходит почти полчаса, прежде чем из его тела вытекают последние унции крови. Дыхание замедляется, переходя в шипение и сип. Последний вздох – и все кончено.

Не говоря ни слова, мы принимаемся за работу. Первым делом Гарри отыскивает ключи, освобождает меня от наручников, и я принимаюсь тереть запястья в тех местах, где в них врезались стальные замки. Одновременно я пытаюсь выплюнуть изо рта свернувшуюся кровь, однако мне сразу становится ясно, что этот вкус я буду чувствовать еще долго. Он не исчезает даже после того, как я хлебнул бензина, который сливал из бака «даймлера». Бензином мы обрызгиваем пол в фургоне, а остатки выливаем в перерезанное горло Хорька. Мы надеемся, что он как следует обгорит, потому что меньше всего нам хочется оставлять следы.

Потом мы поджигаем фургон. Он пылает, как самый настоящий погребальный костер. Цыганские похороны, самые что ни на есть. Я чувствую на своем лице жар пламени, и мне хочется верить, что оно уничтожит все улики. Я молюсь, чтобы оно выжгло тот ужас, которому мы стали свидетелями. Потом мы садимся в машину и со всей возможной скоростью мчимся назад в дымный Лондон. В зеленоватом свете приборной панели мрачное лицо Гарри кажется призрачным. Его провели. Теперь он никогда не узнает правды.

Мы возвращаемся на квартиру Гарри около двух пополуночи. Тревор еще не спит, но выражение лица у него кислое. Гарри раздевается в прихожей и сразу отправляется в душ.

– Избавься от этого, – велит он Тревору, кивая на ходу на кучу одежды со следами крови.

Ах, как хотелось бы мне избавиться от привкуса крови во рту!

Какое-то время спустя Гарри в халате появляется в гостиной, и Тревор приносит нам выпить. Никто из нас не произносит ни слова. Мы только сосредоточенно пьем, стараясь забыть или хотя бы притупить воспоминания.

– Я вспомнил, кто еще из ребят ездил с Берни на ту вечеринку, – говорит Тревор.

Гарри поджимает плечами.

– С этим покончено, – говорит он.

– Но ведь на месте Берни мог оказаться я, – продолжает Тревор. – Я чуть было туда не поехал… И очень может быть, что на куски разрезали бы меня!

– Хватит, я сказал… – ворчливо перебивает Гарри. – Все! Баста! Не желаю больше об этом говорить.

Нам требуется довольно много времени, чтобы основательно напиться и начать задумываться о сне.

– Можешь оставаться, Джек, – предлагает Гарри. – Ты ведь помнишь, где находится комната для гостей?

Но я не могу заснуть. Каждый раз, когда я начинаю задремывать, меня окружают похожие на хорьков кошмарные существа, и я, вздрогнув, просыпаюсь.

Утро. Я завтракаю с Гарри и Треви. В газете крупный заголовок – «ПОЖАРЫ В ДЕТРОЙТЕ. РАСОВЫЕ ВОЛНЕНИЯ В США ПРОДОЛЖАЮТСЯ. КОЛИЧЕСТВО ЖЕРТВ РАСТЕТ». Потом кто-то звонит Гарри. Он что-то говорит в микрофон, и лицо у него встревоженное.

– Едем, Джек, – говорит он, бросая трубку на рычаги. – Нам срочно нужно в Сохо. Там возникли проблемы.

Оказывается, сгорел один из торговавших гомосексуальной порнухой магазинчиков, с которого Гарри получал дань. Не осталось практически ничего. Повсюду разбросаны обгоревшие, утратившие глянец картинки с изображениями накачанных культуристов. Несомненно, это поджог. Бутылка с бензином или что-то в этом роде. Месть мальтийцев.

– Это личный выпад. Если бы они хотели причинить мне ущерб, они бы сожгли один из новых магазинов, которые я использую на правах аренды. Но они знают, что я «голубой», вот они и решили меня разозлить.

– Как нам быть, Гарри? Что делать?

– Ничего. Пока ничего.

– Но ведь нельзя же, чтобы это сошло им с рук. Нужно что-то предпринять!

– Послушай, Джек, я говорил тебе не горячиться, но ты не послушал. Ты стал сжигать упрямцев, и вот к чему это привело. Муни это не понравится.

– Ах, Му-у-уни-и… – презрительно бормочу я.

– Да, Муни. И с этой проблемой нам лучше всего обратиться к нему.

Я с трудом прячу усмешку. Гарри улаживает свои дела с легавым.

– Хорошо, но что ты хочешь от меня? Что я должен делать?

– Ничего. Я хочу, чтобы ты не делал ничего, Джек. Оставь все как есть.

Мне хочется спросить, где же его мужество, но я оставляю свои мысли при себе. Организовать торговлю порнографией оказалось сложнее, чем я предполагал, и теперь, когда афера с аэропортом накрылась, я начинаю ощущать нехватку наличных. К счастью, у меня есть торговля наркотиками, которой я занимаюсь на пару с Бердсли. Гарри я так ничего и не сказал о нашем маленьком бизнесе. Мы не могли позволить, чтобы он забирал себе часть хабара, во всяком случае – пока. Кроме того, в резерве у меня оставалась некая работа для братьев Крен, на которую намекал парень из «Риджентси».

Еду домой и пытаюсь хоть немного поспать. Просыпаюсь я около пяти и чувствую себя совершенно разбитым. Нехотя принимаю ванну, нехотя готовлю что-нибудь пожрать. Самочувствие по-прежнему отвратительное. Глотаю пару «бомбовозов». Ну вот, совсем другое дело. Чика-чика-чика-бум! Беру товар и еду к Бердсли в «Майлдмей». Для вечеринки «волосатиков» «кислоты» нужно почти на сотню. Парень из Лэдброка берет и того больше – на две с половиной. Учитывая, что всю партию мы берем у Марти за сотню, чистая прибыль должна составить двести пятьдесят фунтов. Две с половиной сотняги на двоих. Неплохо для одного вечера.

Потом мы едем в Хэмпстед. Вечеринка «волосатых» проходит в довольно большом доме рядом с Хитом. Звучит непривычная музыка. У дверей Бердсли называет имя парня, с которым он договаривался, и нас проводят внутрь. Какая-то цыпочка с раскрашенной мордой и грудями почти наружу сует мне в руки цветок. Я вставляю его в петлицу. Бердсли бросает свой цветок на пол и наступает на него башмаком.

Мы медленно идем сквозь толпу «волосатиков». Армейские френчи и коротенькие вязаные платьица, повязки на головах и цветы. Долбаные цветы повсюду. Странная музыка эхом разносится по большим комнатам с высокими потолками. По стенам сигают разноцветные пятна цветомузыки. Бред.

Мы находим тихую комнатку и ждем. Появляется наш покупатель. Он отсчитывает деньги и протягивает Бердсли. Я передаю товар.

– Отлично, – говорит парень. – Спасибо, чуваки.

Бердсли усмехается и делает движение к выходу.

– Остались бы, оттянулись немного, – предлагает парень.

«Почему бы нет?» – думаю я.

– Нет, – отвечает Бердсли. – Нам нужно идти.

– Можно задержаться ненадолго, выпить по стаканчику, – говорю я.

– Нет. Не хочу.

– Да брось ты, Бердсли. Всего по стаканчику, а?

Немного расслабиться мне не повредит. Особенно после вчерашних ужасов. К тому же здесь собралась целая толпа полуголых девиц.

– У нас еще есть дело, Джек. Или ты забыл?

– Ничего я не забыл, Бердсли. Не напрягайся. Все равно мы не встретимся с этим парнем раньше полуночи, так что время есть. Почему бы нам не отдохнуть?

– Здесь я торчать не собираюсь.

– Как хочешь. Я остаюсь. Мне срочно надо выпить, Бердсли, малыш.

– Хорошо, в таком случае встретимся позже. Ты помнишь – где?

Кажется, мы собирались встретиться с клиентом в круглосуточной забегаловке в Лэдбрук-гроув.

– Найду.

Бердсли пожимает плечами, и я отдаю ему остаток товара.

– Значит, до встречи, – говорит Бердсли, с неодобрением качая головой. – Смотри, держи себя в руках.

И он уходит, прокладывая себе дорогу сквозь толпу «волосатиков».

– Я вижу, твоему корешку здесь безмазово, – говорит парень, которому мы только что загнали партию «кислоты». – Какой-то он зацикленный. Ну а тебе мы будем рады. У нас тут полный свободняк, так что кто хочет – может навинтить по полной.

Я не совсем понимаю, о чем мне толкует этот парень, но мне кажется, смысл я улавливаю. Он тем временем ведет меня куда-то в глубину дома и приносит мне выпить. Кто-то протягивает мне косяк, и я пару раз затягиваюсь.

Потом со мной заговаривает какая-то цыпочка с цветами в волосах.

– Нравится прикид, чувак, – сообщает она, показывая на мой костюм и шляпу. – Ты похож на настоящего гангстерюгу.

– Гм-м, можно сказать и так.

– Клево.

«Клево», «ништяк» и «кайф» слышатся со всех сторон. Несомненно, все присутствующие уже на наркотиках, которые привезли мы с Бердсли.

– Ты отъезжаешь? – спрашивает цыпочка.

– Что?

– Тащишься?

– Не понимаю.

– Ну, я про эту штуку говорю, – поясняет она. – Про «кислоту». Улетный психоделик.

– Не увлекаюсь.

– А хочешь попробовать?

И прежде чем я успеваю опомниться, она уже тычет мне в лицо пальцем, на подушечке которого лежит кусочек «промокашки».

– Давай, – говорит она. – Закинься со мной.

Я смотрю на ее улыбающееся лицо. На ее крепкие молодые груди, которые так и лезут из тонкой шифоновой блузки. Лифчика она, конечно, не носит. Почему бы нет, снова думаю я. Все вокруг выглядят такими беззаботными и счастливыми, дай-ка и я попробую… Я высовываю язык, и девица тут же кладет на него крошечную «промокашку», словно облатку во время причастия.

– Ну вот, – говорит она.

Я тщательно разжевываю «промокашку», глотаю. Первые полчаса ничего не происходит, но потом вдруг – р-раз! Тусклые краски вдруг оживают, обретают яркость и глубину. Вокруг меня кружатся живые радуги. Цветные точки у меня перед глазами взрываются, словно распускающиеся бутоны. В костях черепа пульсирует и бьется сверхъестественная музыка.

В следующую минуту я уже танцую с этой цыпой. То есть не танцую, а топчусь практически на одном месте, как и все вокруг меня. Старомодные танцы-шманцы-обжиманцы. Подражая фокусникам из мюзик-холла, я делаю замысловатые жесты руками и складываю пальцы в магические фигуры. Сейчас мне кажется – все здесь владеют каким-то особенным волшебством. И похоже, так оно и есть. Да, теперь я многое понимаю. Клево, думаю я. Ништяк.

И начинаю раздеваться. Мне больше не нужна одежда. Я свободен. Свободен от всего дурного, скверного, нечистого. Наг и свободен. Цыпочка глядит на меня и улыбается.

– Да, – говорит она. – Пусть оно все катится куда подальше.

Я целую ее в губы. Я бесконечно счастлив.

– Как тебя зовут? – спрашиваю я.

– Саманта.

– Я люблю тебя, Саманта, – говорю я и целую ее вновь.

– Любовь, – отвечает она. – Любовь, любовь, любовь.

И я действительно люблю ее. Это не просто похоть, не просто желание. И я – не прежний распутный Джек Шляпа. Я хочу быть с ней. Любить ее всегда. Любить… Теперь мне это совершенно ясно.

– Давай пойдем наверх, – предлагаю я.

Саманта хихикает. Я беру ее за руку.

Мы отыскиваем пустую спальню. Я раздеваю Саманту, а она смотрит на меня большими глазами. Потом мы долго стоим и глядим друг на друга. Мы наги. Мы наги, как Адам и Ева. Наши руки медленно движутся, оглаживая, ощупывая, изучая. Наши пальцы сплетаются и расплетаются. Наконец я кладу ладонь ей на грудь и нежно сжимаю. Она глядит на меня. Прикусывает губу. И вдруг ухмыляется.

– Ты забыл снять шляпу, – говорит она и хихикает.

Я швыряю шляпу через всю комнату. Джека Шляпы больше нет. Нет шляпы, нет Джека. Голова без шляпы выглядит голой, как бильярдный шар. И такой же непробиваемо твердой. Голова свободна от Шляпы. Свободна… Мой мозг продолжает лихорадочно работать, и я не в силах его остановить. Шляпа валяется на полу. Нет больше Джека Шляпы. Зато есть Джек-«шляпа»… Он давно на это набивался! Мне вдруг становится страшно. Нет шляпы – нет и головы. Нет лица. Нет личности. Просто шляпная болванка. Манекен. Без рук, без тела, без лица. Никто. Разрезанный на части, упакованный в пару саквояжей. Меня нет. Я – никто…

– Эй, – окликает меня Саманта, – ты в порядке?

Я смотрю на нее. Ее лицо по-прежнему расплывается. Я пытаюсь сосредоточиться на нем. Но оно вдруг превращается в нечто совсем другое. Оно становится лицом Мэдж. О Господи, нет! Но Мэдж глядит на меня. И зудит, зудит, зудит…

Ты погубил мою жизнь, Джек Шляпа! Сначала ты свел меня с ума, потом изуродовал тело. Я не бросила тебя, когда с тобой произошла неприятность. Ты считал, что для тебя это плохо… ну, отправиться за решетку и все такое. А как же я, Джек? Я, по-твоему, должна была остаться и расхлебывать кашу, которую ты заварил? Можно подумать – ты не знал, что Закон не дремлет. Что он возвращается. Рыщет по углам. Задает вопросы. Сопоставляет даты, время, всё… Одного этого было достаточно, чтобы довести меня до нервного срыва. Превратить в истеричку. Ты же просто отвернулся от всего этого. Не захотел заметить, понять. Я пыталась тебе объяснить, но ты сказал, что мне просто доставляет удовольствие тебя изводить. «Зудеть», как ты выражался. Ты не сумел разглядеть, что мой разум уже наполовину разрушен. Поэтому ты вытолкнул меня из машины и почти уничтожил мое тело. Так что же ты теперь удивляешься? Ты давно на это набивался – вот и нарвался, Джек Шляпа!

– Я не хотел, – говорю я. – Это был несчастный случай.

– Все в порядке, – отвечает мне расплывающееся лицо, которое понемногу снова превращается в смазливую Самантину мордашку.

Но я пячусь, пячусь от нее в угол. Мне страшно. Я боюсь, что эта незнакомая цыпочка снова превратится в Мэдж. Боюсь, что может случиться что-нибудь ужасное.

– Прости, – всхлипываю я, скорчившись в углу комнаты. – Прости меня!

– Ш-ш-ш… – отвечает Саманта, склоняясь надо мной. – Все в порядке, все хорошо… Это просто дурной глюк, вот и все…

Ее обнаженное тело возвышается надо мной, кажется громадным. Груди раскачиваются над самой моей лысиной, и я вдруг решаю, что, если сумею забиться в ложбинку между ними, я буду спасен.

– Хочешь остаться здесь?

Киваю, киваю, киваю как сумасшедший.

– Я принесу тебе одеяло.

Она стаскивает одеяло с кровати и приносит мне. Я заворачиваюсь в него. Раскачиваюсь вперед и назад, из стороны в сторону и стараюсь сдержать волны страха, который продолжает накатываться на меня.

– Хочешь еще что-нибудь?

Я киваю, киваю. Показываю на шляпу. Она подбирает ее с пола и подает мне. Я натягиваю шляпу на голову. И стараюсь успокоиться. Утихомирить свой мятущийся разум. Кошмары приходят и проходят и снова осаждают мой воспаленный мозг. Это пытка. Страх, как электрический ток, пронизывает мое тело, и я вздрагиваю, и не могу остановиться. Мы все совершали страшные поступки, Джек. Мое мужество растаяло. Мужество растаяло, и вернулся страх. Кошмарные видения преследуют меня и не отпускают. Стеклянные банки с законсервированными человеческими органами… Это мое сердце плавает в мутноватой жидкости. Это мое тело режут на куски, чтобы было легче от него избавиться. Нет тела – нет и дела. Я никто. Ты давно на это набивался, Джек Шляпа! Держись теперь крепче за свою шляпу, надвинь ее поглубже на голову, чтобы твои кошмары не вырвались оттуда и не обрели плоть и кровь.

Скорчившись, я раскачиваюсь в своем углу. Память зудит и зудит, изводит меня. Пылающие демоны вырвались из преисподней, чтобы добраться до меня. Дьявольская свобода. Искалеченная Мэдж указывает на меня пальцем. Чика-чика-чика! Громоздящиеся друг на друга кошмары сводят меня с ума. Джек Шляпа в аду.

Этот бред длится часами, которые кажутся мне годами, столетиями. Потом интенсивность кошмаров идет понемногу на убыль. И все равно ужас и страх возвращаются ослепительными вспышками. Безумными, яркими красками. Соединением, сплетением невообразимых танцующих узоров. Они обрушиваются на меня через нерегулярные промежутки времени, но я чувствую, что наркотическое опьянение проходит.

Парень, которому мы продали наркоту, приносит мне мою одежду и чашку чая. Я одеваюсь.

– Что, чувак, не задалось «путешествие»? – спрашивает он. – Бывает…

– Который час? – спрашиваю я, с трудом делая из чашки несколько глотков.

– Не знаю. Похоже, скоро рассвет.

Черт! Бердсли!!

Я поспешно сбегаю вниз по ступенькам. Проталкиваюсь к выходу сквозь поредевшую толпу участников вечерники. Мелькают размалеванные лица. По стенам сигают отблески цветомузыки. Тени танцующих кажутся огромными. На полу возится какая-то обнаженная троица.

Я запрыгиваю в «зодиак» и мчусь в Западный Лондон по Финчли-роуд. В голове еще немного гудит, но я держу себя в руках. Уличные фонари плавятся, точно воск, тают в предрассветных сумерках, разливая по мостовой желтые, как печаль, лужи света. Огни светофоров бросаются мне навстречу, словно пугающие знаки-предостережения, но я не обращаю на них внимания. Я полностью сосредоточен на управлении машиной.

Наконец я добираюсь до нужного кафе. В зале только хозяин – он собирает с пола мусор. Осколки стекла, обломки мебели. Пятна крови на линолеумном полу.

– Что, черт побери, произошло? – спрашиваю я его.

– Долбаные «ремонтники» опять устроили бузу, – отвечает он. – «Ангелы ада», мать их… Набросились на какого-то бритоголового, который сидел здесь совсем один…

Проклятье! Это наверняка Бердсли!

Острое чувство вины. Страх. Паника. Приходится приложить огромные усилия, чтобы сохранить спокойствие.

– Уж они его так отделали, что любо-дорого! Пришлось вызвать «скорую».

Узнаю у хозяина название больницы и возвращаюсь к своей машине. Красновато-серый, угрюмый рассвет катится по Портобелло-роуд, где уже устанавливают свои лотки рыночные торговцы.

Бердсли действительно похож на отбивную. Голова у него забинтована, на лице – несколько швов. Сломанный нос, сломанные ребра, сломанная челюсть, выбитые зубы. Сидя на больничной койке, он мерит меня мрачным взглядом. Я и в самом деле виноват. Мне следовало отнестись к этому делу внимательнее. Сделка выглядела слишком уж простой, и я должен был догадаться, что здесь что-то не так. Мне следовало подключить к этому делу Гарри и обеспечить нам обоим надежную охрану. Наконец, когда на Бердсли напали, я должен был быть рядом с ним, а не в другом месте.

– Что с тобой случилось? – спрашиваю я.

– Разве не видно, Джек? – шепелявит Бердсли, с трудом ворочая сломанной челюстью. – Скажи лучше, что случилось с тобой?

Он прав. Я должен был быть в том кабаке.

– Это была подстава, Джек. Они сказали – это ихнее место, они здесь торгуют. Потом они забрали у меня и деньги и товар, а самого отметелили.

Черт, как скверно! Теперь у нас ни денег, ни «кислоты», а это значит, что нам нечем расплатиться с Марти, которому мы должны сотню фунтов.

– Нужно найти этих гадов, Джек. Найти и поквитаться, – с угрозой произносит Бердсли, превозмогая боль.

– Да, конечно, – успокаиваю я. – Разумеется, мы их найдем.

Но про себя я думаю: нашему бизнесу крышка. Надо завязывать, пока на поздно. До чего ж мерзкая штука «кислота»! Не желаю больше иметь дела с этим дерьмом!

– Достань мне «пушку», Джек. Я им покажу!

– Спокойнее, дружище. Сначала тебе нужно поправиться.

Глаза Бердсли горят сквозь узкие щели в бинтах яростным огнем. Ум его переполнен мстительными планами.

– Достань мне «пушку», Джек!

Я снова один, снова предоставлен самому себе. Мне совершенно нечем заняться. Аэропорт накрылся, торговля наркотиками – тоже. Гарри пытается договориться с «грязным взводом» насчет порнушки. Я ему, по-видимому, не нужен. Лето Любви закончилось, и старина Джек оказался на мели. Погода становится все холоднее, а у меня в кармане ни гроша. Правда, до меня продолжают доходить слухи… Есть работенка для Большой Двойки. Нужен исполнитель. И я готов. В случае успеха я мог бы вернуться к ним, в их «фирму». Я знаю – я плохо о них отзывался, но, если я хорошо справлюсь с заданием, недоразумение будет забыто. Может быть, мне снова начнут выплачивать какие-то деньги «для поддержания штанов». А деньги мне нужны, нужны позарез.

Договариваюсь о встрече. Готовлюсь. Специально для этого случая покупаю новую рубашку. Надеваю поверх нее наплечную кобуру. Надеваю лучший костюм и шляпу. Достаю из тайника за дымоходом длинноствольный кольт сорок пятого калибра. Разворачиваю тряпки и прячу оружие в кобуру под пиджаком. Встаю перед зеркалом и несколько раз выхватываю револьвер. Тренируюсь. Закидываюсь парочкой «бомбовозов». Чика-чика. Слегка сдвигаю шляпу на лоб. О'кей, я готов.

Встреча назначена в «Грейв Морисе» в Уайтчепеле. Близнецы уже здесь, с ними – несколько их людей. Обычная – и предсказуемая – демонстрация силы. Они никогда не стесняются, когда надо произвести впечатление. Пытаюсь казаться спокойным, но я на таблетках, поэтому болтаю и суечусь не в меру. Нужно убрать мистера Пейна, который ведает у Близнецов деловыми вопросами. Этот чувак занимается фирмами-«подснежниками» и в последнее время как-то странно себя ведет. Близнецы боятся, что он собирается их заложить, и хотят его ликвидировать. «Человек с Чемоданом» должен уйти. Мне вручают сверток. Двести пятьдесят сейчас. Еще столько же я получу, когда выполню работу. В свертке что-то тяжелое. Разумеется, «пушка»…

За рулем машины сидит Билли Эксли. Наш пункт назначения находится в Далидже, поэтому нам нужно переехать Темзу. В молодости Билли был неплохим средневесом, но его золотые деньки давно миновали. Сейчас он выглядит усталым и больным.

– Это сердце, Джек, – говорит он, словно оправдываясь. – У меня больное сердце.

Я разворачиваю сверток и прячу в карман деньги. Достаю «пушку». Это – дешевый самозарядный пистолет примерно тридцать второго калибра.

– Дерьмовое оружие, – говорю я Билли. – Все время заедает, к тому же хлопот слишком много. Когда стреляешь, гильзы летят во все стороны.

Я опускаю пистолет в карман.

– Вот гораздо более подходящая штука!

Я вынимаю из кобуры кольт и взвожу курок. Билли вздрагивает так, что мы едва не слетаем с дороги. Свернув к обочине, он останавливает машину и принимается рыться в карманах. Лицо его принимает багровый оттенок.

– О Боже! – бормочет он. – Бедное мое сердце, оно этого не выдержит. Ради всего святого, Джек, спрячь эту штуку.

Наконец он находит пузырек с лекарством и глотает пару таблеток. Я предлагаю ему «бомбовоз», но Билли качает головой.

– Слушай, Джек, не стоит валять дурака. Давай сделаем дело быстро и без шума, а?

Мы едем дальше, через Кэмбервелл. Боюсь, как бы старина Билли не откинул копыта от сердечного приступа прямо за баранкой. Да, команда наемных убийц из нас получилась еще та. Билл каждую минуту может протянуть ноги, а я… Штука в том, что я еще никогда никого не убивал. Впрочем, это должно быть достаточно просто. Я пытаюсь мысленно представить возможный сценарий. Тук-тук. Кто там? Дверь открывается. Трах! Бах! И мы уносим ноги. В самом деле, что может быть проще? Главное, держать себя в руках и не дрогнуть в решающий момент. Тогда все увидят, что Джека еще рано списывать со счетов.

Мы добираемся до Далиджа, и я отыскиваю нужный адрес. Это – большой красивый особняк, в каких живут успешные деловые люди. Билли останавливает машину, и я еще раз инструктирую его. Он должен запустить мотор, как только услышит выстрелы. Главное – сохранять спокойствие. Когда я подойду – не подбегу, а подойду – к машине, мы уедем.

Потом я выхожу и иду к дому. Сердце в груди стучит как бешеное. Кованые железные ворота, скрипнув, открываются. Хрустит под ногами гравий на подъездной дорожке. Сую руку под пиджак. Я готов. Подхожу к двери, жму на кнопку звонка. Бим-бом. Эйвонский перезвон.

Слышу шаги в прихожей. Различаю сквозь пупырчатое стекло двери темный человеческий силуэт. Рука на револьвере напрягается. Я готов выхватить оружие, но я жду. Жду, пока смогу рассмотреть человека как следует. Тогда я выстрелю. Пиф-паф – ты умер! Мы все совершали страшные поступки, Джек. Я еще никогда никого не убивал, но теперь я должен. Должен. Соберись, Джек, возьми себя в руки.

Дверь распахивается.

– Вам кого?

Это женщина. Гребаная женщина стоит на пороге и глядит на меня.

– Чем я могу вам помочь? – спрашивает она.

– Э-э… Мистер Пейн дома?

Как быть? Женщина видела мое лицо, значит, придется убить обоих.

– Его нет, – говорит женщина.

Черт. Черт! Черт!!!

– Вы не скажете, когда он вернется?

– Боюсь, его не будет весь вечер.

– Вот как? Что ж, извините за беспокойство.

– Что ему передать? Кто заходил?! – спрашивает женщина, но я быстро иду прочь по хрустящей гравийной дорожке.

– Что случилось? – спрашивает Билли, когда я сажусь в машину.

– Его не было дома.

– Что?!

– Я сказал – его не было дома. А теперь поехали отсюда к чертям собачьим.

Вот это прокол! И почему, почему подобные вещи случаются именно со мной? Впрочем, двести пятьдесят фунтов пока при мне. Я могу доделать работу в другой раз.

– Что мы скажем Близнецам? – спрашивает Билли Больное Сердце на обратном пути.

– Ты хочешь спросить, что ты им скажешь?..

– Ты не можешь поступить со мной так, Джек!

– Послушай, ведь это они сказали, что Пейн будет сегодня вечером дома, так? Я свою часть работы выполнил. Скажи им, пусть в следующий раз устраивают все как следует. Скажи им – я сделаю работу, когда у меня будут точные сведения.

– Им это не понравится, Джек.

– Ну, это уж не моя проблема, не так ли, Билли?

Старина Билли качает головой и трет грудь.

– Мое бедное сердце долго так не выдержит, – говорит он.

Бердсли выписался из больницы. Я встречаюсь с ним в «Майлдмей-таверн». Швы ему сняли, но все равно вид у него – не ахти. Сломанный нос придает его лицу совершенно особое, непередаваемое выражение. Теперь Бердсли действительно выглядит совсем крутым. Мне, впрочем, немного жаль его юношеского лица. Даже взгляд Бердсли кажется теперь старым. Старым, исполненным горечи и затаенной ненависти. В общем, свой срок ученичества Бердсли завершил достойно. Он заработал то, что я собираюсь ему вручить.

В кабаке всего несколько человек. Креевские прихлебатели. Они скупо улыбаются, не зная точно, на чьей я стороне. Да и хрен с ними.

Сначала мы с Бердсли немного болтаем о том, как бы нам организовать какое-нибудь новое дельце. Он просто зациклился на том, чтобы отомстить мотоциклистам, которых он презрительно называет «кочегарами». Я поддакиваю, а сам думаю: какой-нибудь маленький, тихий бизнес – вот о чем нам нужно пораскинуть мозгами.

– Я кое-что тебе принес, – говорю я.

– Что?

– То, что ты всегда хотел. – Я похлопываю себя по пиджаку под мышкой. Дешевый автоматический пистолетик слишком мал для портупеи.

Впервые за весь вечер Бердсли улыбается. Его угрюмое лицо буквально расцветает. Злобные глаза вспыхивают от радости.

– Дай посмотреть, Джек, – шепчет он.

Я оглядываюсь, окидываю взглядом лица шестерок – креевских соглядатаев и стукачей.

– Не здесь, приятель. Позже. Когда выйдем.

– Хочешь еще выпить? – спрашиваю я Бердсли.

– Кажется, они уже закрываются…

– Пусть тебя это не волнует.

Я иду к барной стойке.

– Повтори-ка еще разок.

– Извини, Джек, мы закрываем.

– Да ладно дурака-то валять! Мне нужно выпить!

– Говорю тебе, мы закрыты.

– Раньше вы продавали и после закрытия.

– Да, но не сегодня. Если хочешь выпить – ступай в «Риджентси», там допоздна торгуют.

– Не хочу я идти ни в какое «Риджентси», я просто хочу выпить!

– Не шуми, Джек! – говорит кто-то.

По залу проносится ропот. «Где Джек Шляпа – там всегда неприятности», – слышу я. Подонки! Неприятностей захотели? Эт-можно!

Я выхватываю пистолет. Направляю на бармена за стойкой.

– Ну-ка, налей-ка мне стаканчик!

Бармен быстро разливает «бакарди». Прочие посетители таращатся на меня, разинув рты. Я направляю пистолет в их сторону.

– А вы, ублюдки, – говорю я, а сам ухмыляюсь, словно маньяк, – раздевайтесь. Пошевеливайтесь, кретины. Снимайте штаны.

И они, черт их побери, подчиняются. Делают, что сказано. Я передаю один бокал Бердсли и беру свой.

– Ваше здоровье! – говорю я, слегка приподнимая бокал. Второй рукой я слегка помахиваю пистолетом.

Бердсли буквально заходится от хохота. Мы выпиваем.

– Давай сматываться отсюда, Джек, – говорит Бердсли. – Пора линять.

Я снова поднимаю пистолет. С тех пор как мне вручили его в баре «Грейв Морис», я его не чистил и даже не проверял. Всем давно известно: оружие, которым пользуются братья Крей, не отличается надежностью.

– Эта паршивая пушчонка, наверное, даже не стреляет, – говорю я. – Заклинило, бляха-муха.

Я целюсь в зеркальную полку за стойкой и нажимаю на спусковой крючок. Ба-бах! Целый ряд бутылок разлетается вдребезги. Все, кроме нас с Бердсли, инстинктивно пригибают головы.

– Черт, – говорю я. – Вот не думал, что это барахло работает!

– Ты просто псих, Джек, – откликается Бердсли. – А теперь давай сматываться.

Мы едем по Боллз-Понд-роуд. Я сижу за рулем, Бердсли разглядывает свою новую игрушку. Он то вытаскивает магазин, то снова вставляет, то включает предохранитель, то выключает. Он счастлив.

– Спасибо, Джек.

– Ладно уж… Только будь поосторожней.

Когда я захожу навестить Гарри, тот слушает пластинку с записью речей Уинстона Черчилля. Плохой признак. Повсюду разбросаны пустые флакончики «Стематола» и бутылки из-под коньяка «Наполеон». Антидепрессант с коньяком – отчаянная, если не сказать сильнее, попытка справиться с очередным приступом черной меланхолии. Приступ, по всей вероятности, спровоцировали те мрачные обстоятельства, которые мы выяснили, когда попытались расследовать дело с «трупом в чемоданах». Увы, в итоге Гарри так и не узнал, как все случилось.

Тревора и след простыл. Гарри пребывает в уверенности, что он съехал из-за него. Парнишка не вынес ужаса, связанного с недавними событиями.

– Он все время повторял одно и то же: «Меня могли разрезать на куски вместо бедняги Берни!» – рассказал Гарри. – А потом я почувствовал, что он обвиняет меня. Тревор как будто хотел сказать: «Ведь и ты мог совершить подобную жуть!»

Как бы там ни было, Тревор уехал, и Гарри оказался на пороге приступа. По правде сказать, не самый удачный момент, чтобы заговаривать с ним о работе, но ничего не поделаешь. Мне хочется, чтобы Гарри дал мне долю в своем новом бизнесе, связанном с распространением порнухи. Я думаю, с ним не будет никаких сложностей. А меня оно спасет.

– Дело вот в чем, Джек… Я тут кое-что слышал. Получается, что в последнее время ты действуешь не слишком удачно. А мне бы не хотелось, чтобы у меня с самого начала что-то пошло не так. Даже самый мизерный скандал может мне повредить. Я должен сохранять хотя бы видимость респектабельности.

– Я буду держать себя в руках, Гарри. Обещаю.

– Ты не на шутку разозлил Близнецов, Джек. Я же говорил тебе, что не желаю с ними ссориться… Мне в Сохо не нужен еще один враг, с меня хватит и мальтийцев.

Ну вот опять Большая Двойка. Опять они мне все портят!

– Кроме того… – добавляет Гарри вроде бы как с некоторым смущением в голосе, – кое-кто не хочет, чтобы ты имел отношение к этому бизнесу.

– Муни, да?

Гарри слегка пожимает плечами.

– Да. Такие вот дела, Джек… Мне сейчас нужен человек, против которого Отдел по борьбе с порнографией не будет возражать. Человек, который не привлекает ненужного внимания и к тому же знает этот вид бизнеса. Короче говоря, я решил использовать Уолли Питерса.

Жирняга Уолли… По слухам, он вместе с Джорджем Корнеллом торговал фильмами для взрослых как раз перед тем, как Джорджу в Уайтчепеле снесли полбашки выстрелом из «люгера».

– Но, Гарри…

– Времена меняются, Джек. В данном случае музыку заказывает «грязный взвод», а ты, насколько я знаю, никогда не любезничал с легавыми. Это не в твоем характере, не так ли?

– Да, пожалуй…

На самом деле Гарри хочет сказать, что Джек Шляпа ему не нужен. От него нет никакой пользы, одни только неприятности. Джек приносит беду. Он – плохая примета. Иона.[40]

Пожимаю плечами.

– То есть мне рассчитывать не на что?

Гарри вздыхает.

– Послушай, Джек, у тебя же своих проблем выше крыши! Тебе нужно срочно привести в порядок дела, наладить отношения с Близнецами и так далее… Ну а работа для тебя еще будет, обещаю.

– Понятно, – говорю я и делаю движение к двери, собираясь уходить.

Мне все ясно. Шуметь и возмущаться нет смысла – нужно утереться и жить дальше, словно ничего не случилось. Но это как раз и обидно!

– Бизнес есть бизнес, Джек.

Времена меняются – вот что он хочет сказать на самом деле. Времена меняются – уже изменились. Ты динозавр, Джек… И он, разумеется, прав.

У выхода мы обмениваемся рукопожатием. Сложенная бумажка перекочевывает из его руки в мою. Отказаться было бы невежливо, да и просто глупо.

– Удачи тебе, Джек, – говорит он на прощание.

Я ухожу.

Несколько дней спустя на четвертой полосе «Ивнинг стандарт» натыкаюсь на такой вот заголовок:

ОДИН ЧЕЛОВЕК ЗАДЕРЖАН ПОСЛЕ СТРЕЛЬБЫ В ЗАЛЕ ИГРОВЫХ АВТОМАТОВ

Вчера вечером в зале игровых автоматов «Золотой гусь» в лондонском Уэст-Энде преступник открыл огонь из пистолета, серьезно ранив двух человек, находившихся у стола для игры в пинбол. Звуки стрельбы вызвали панику среди многочисленных посетителей. По свидетельству очевидцев, оба пострадавших принадлежат к молодежной банде мотоциклистов. В настоящее время они находятся в одной из городских больниц, состояние обоих оценивается как критическое. В связи с этим инцидентом полиция задержала некоего Саймона Бердсли, который оставлен под стражей для проведения следственных действий…

Ну что за придурок, прости Господи!.. Надо же было свалять такого дурака!.. Но и это тоже моя вина. И зачем только я достал ему этот пистолет?.. Теперь я действительно остался совсем один. Ну и ладно. Я могу сам о себе позаботиться. Мне, впрочем, немного не по себе. Никак не удается избавиться от тревожных мыслей. В наши дни опасно оставаться одному.

По ночам мне не спится. Зато днем я ухитряюсь не заснуть на ходу только благодаря моим черным «бомбовозикам». Продолжаю принимать «колеса». Они, наверное, меня прикончат, но без них мне не обойтись.

Между тем слухи продолжают распространяться. Джек Шляпа… Где Джек – там всегда неприятности. До того обнаглел, что наколол самих Близнецов. Я устраиваю скандалы в клубах и пабах, которым они покровительствуют. Кроме того, до сих пор должен им кучу бабла за недоделанную работенку. Но разве я виноват, что кретина, которого они заказали, не было дома?

Почти безвылазно сижу дома. Смотрю телек. Трачу последние деньги на лошадей и «бакарди», которое помогает мне уснуть. Все же рано или поздно выйти из подполья придется. Я не хочу неприятностей. И мне очень нужна работа. Я готов буквально на все. Но чтобы меня не забыли, я должен быть на виду. Чтобы все знали – я еще не спекся!

Хрен с ним, пойду в «Риджентси». Правда, там могут быть они, поэтому мне придется держать ушки на макушке. Опасно оставаться одному. Чтобы подхлестнуть свое мужество, я принимаю несколько «бомбовозов». Чика-чика-чика. Никого не боюсь! Никого и ничего.

Я поднимаю половицы и вынимаю обрез охотничьего ружья. Загоняю патроны в оба ствола. Засовываю обрез в наплечную кобуру. Он, конечно, едва там помещается, но это ничего. Сойдет и так.

С ПАРНЯМИ АЛЬ-КАПОНЕ НЕ СПОРЯТ!

Чика-чика-чика.

Еду в Сток-Новингтон. «Риджентси». «Лучшее место для свиданий в Северном Лондоне». Поднимаюсь в бар на втором этаже. Если кто-то из «фирмы» Близнецов сейчас здесь, они, скорее всего, сидят в баре для избранных в цокольном этаже. После «колес» и «бакарди» башка буквально раскалывается. Рукоятка обреза торчит из-под пиджака. Посетители глядят на меня со страхом. Пятятся. Отодвигаются подальше. Заказываю выпивку и встаю у стойки. Оглядываюсь. Чика-чика-чика. Ко мне направляется один из братьев Барри. Он криво улыбается. Сегодня он – сама вежливость, но это от неуверенности.

– Как дела, Джек? Все в порядке?

– Да, да.

– Ты чем-то обеспокоен?

– А разве есть причины беспокоиться?

Оглядываюсь. Дробовик в кобуре съезжает на грудь и болтается между лацканами пиджака. Посетители отшатываются. Кое-кто начинает покидать бар.

– Кто-нибудь из ваших здесь? – спрашиваю я небрежно.

Выставленные вперед ладони, широкая улыбка. Как у «Черно-белых менестрелей».

– Пойду посмотрю, – говорит он и отходит.

Из занавешенных кабинетов осторожно выглядывают бледные лица. Я буквально читаю их мысли. Что он задумал? Облокачиваюсь на стойку и продолжаю потихоньку потягивать свой «бакарди» с кокой. Комната вокруг меня начинает вращаться. Я предоставлен самому себе. Я один, и в голове у меня бушует химический шторм. Люди смотрят на меня. Видят, что я все еще существую. Что я все еще здесь. Я – Джек Шляпа!

Барри возвращается.

– Никого нет, Джек, – говорит он.

– Никого из «фирмы»?

– Да. Из «фирмы» – никого.

– Гм-м…

– Почему бы тебе не поехать домой, Джек? Мне кажется, сегодня ты немного перебрал.

– Да, наверно.

Наверно… Конечно… Он прав. Что, черт меня возьми, я тут делаю? Отталкиваюсь от стойки. Едва не падаю. Спотыкаясь на каждом шагу, иду к выходу. Люди спешат убраться с дороги, словно у меня чума или что-нибудь похуже. И вот я сажусь в «зодиак» и по синусоиде еду домой.

Похмелье. В кошельке – шаром покати. Полдень, и я еду куда-то в западном направлении. Мне нужна идея, но идеи нет. Нет даже никакой подсказки. Пиккадилли. Вокруг статуи Эроса толпятся туристы и торговцы наркотиками. На панели выстроились в ряд съемные мальчики. В игровом зале «Золотой гусь» одно окно забито досками. Въезжаю в Сохо. Там для меня непременно что-нибудь найдется. Что-то, что позволит мне не возвращаться в Ист-Энд к Большой Двойке.

Нэвис-стрит. Торможу возле книжной лавочки Жирняги Уолли. Вот не знаешь, где найдешь, где потеряешь, верно? Во всяком случае, Уолли может что-то знать. Жирняга расплывается в улыбке, он рад меня видеть. Немного нервничает. Он, конечно, в курсе, что неприятности за мной буквально по пятам ходят.

Болтаем о том о сем. Ничего интересного.

– Я дам тебе знать, если что-то подвернется, Джек, но…

Занавески из длинных пластиковых полос с шелестом раздвигаются. Кто-то входит в лавочку.

– Тихо, – бормочет Уолли.

Это старший детектив-инспектор Муни. Несомненно, он совершает свой обход, собирает дань. Ненавижу эту сволочь.

– Привет, Уолли, – небрежно бросает он.

Потом Муни видит меня.

– Джек! – Он хмурится. – Что ты здесь делаешь?

– Это свободная страна, инспектор.

Уолли вручает Муни конверт.

– Интересно, где ты набрался таких идей, – замечает Муни.

Он проходит в глубину лавки. Туда, где находится «жесткое» порно. Я иду за ним. Муни начинает выбирать упакованные в целлофан журналы. «Вожделеющие школьницы», «Страсть на ферме».

– Ты действительно говорил Гарри Старксу, что не хочешь, чтобы я участвовал в этом бизнесе? – спрашиваю я.

– Это мой участок, Джек. И мне кажется, я имею право решать, с кем мне иметь дело.

– И ты сказал ему, что не хочешь иметь дело со мной?

– Да, я действительно сказал ему, что ты нам не подходишь. И что у тебя проблемы с властями.

Он поворачивается ко мне. В руках у него охапка самой мерзкой порнухи.

– С-сука! – шиплю я ему в лицо.

– Ты просто хулиган, Джек Шляпа. Обычный мелкий уголовник.

Я бросаюсь на него, но сзади меня хватает Уолли.

– Спокойнее, Джек, – говорит он. – Только не здесь, ладно?

Я отталкиваю его. Нет, не здесь. Конечно не здесь. Я делаю шаг к двери.

– Эти журналы я конфискую, – говорит за моей спиной Муни. – Они не соответствуют правилам. Слишком «горячий» материал.

Я на улице. Возвращаюсь к «зодиаку». Глаза застилает багровая пелена гнева. Я разделаюсь с этим ублюдком! Жду, пока Муни выйдет. А, вот и он… Под мышкой у него – большой конверт из плотной коричневой бумаги. Повадился брать работу на дом, скотина! Меня Муни не замечает. Он идет к своей машине, припаркованной на противоположной стороне улицы. Отъезжает. Я следую за ним.

Вечереет. Муни едет на запад. По Виктория-роуд. Через Челси. Может быть, он собирается навестить Гарри? Хотя нет, вот он сворачивает на небольшую площадь. Ставит машину напротив массивного особняка. Этот дом мне знаком, но откуда?.. Муни подходит к парадному. Ему открывает какой-то седой мужчина с обрюзгшим лицом. Галстук-«бабочка» сбился на сторону. Так это же тот самый ублюдок-аристократ, к которому я ездил с Гарри и Тревором! Лорд Поморский или Приморский. Один из высокопоставленных друзей Гарри. А-а, вспомнил, его фамилия – Тереби. Интересно, что здесь понадобилось Муни?

Мне становится любопытно. Я жду, пока Муни и лорд войдут в здание. Вот вспыхивает свет в окне гостиной. Я покидаю машину, осторожно, стараясь не скрипнуть, отворяю калитку и на цыпочках подкрадываюсь к двери. Отжимаю язычок американского замка и проскальзываю внутрь. Теперь главное – не торопиться.

Я – в прихожей. Вокруг темно, и только из-под двери гостиной просачивается узкая полоска света. И голоса. Подкрадываюсь к двери и прислушиваюсь.

– Что-то от нашего друга «мясника» давненько ничего не слышно. – Голос у Муни ровный, невыразительный.

– Да, это было довольно неприятно, – доносится в ответ глубокий, сочный баритон лорда Тереби. – Я считал, что он избавится от тела должным образом.

– Я не предполагал, что он может так напортачить. Как бы там ни было, теперь он, похоже, исчез сам. Да и следствие закрыто. Таким образом, остается только наш маленький уговор…

– Да, конечно. Деньги при мне.

– Я имел в виду не только деньги, – гнусавит Муни, и меня снова охватывают отвращение и ненависть. – Мне пришлось разбираться с последствиями грязных забав, которым предавались ты и твои друзья. И заметать следы. Когда вы вызвали меня, парнишка еще дышал. Мне пришлось самому задушить этого маленького педика.

Тереби негромко всхлипывает:

– Прошу тебя…

– Я принял на себя ваш грех, и теперь мне необходима компенсация. По вашей милости я перемазался в грязи и в дерьме. Я сделал за вас вашу работу, довел до конца дело, которое вы сами не смогли или не захотели исполнить, так что теперь и ты, и твои друзья передо мной в долгу. Нет, я имею в виду не только деньги. Мне нужно ваше влияние. Покровительство, если угодно.

Тереби сморкается. Сопит.

– Что ты имеешь в виду?

– Пока ничего конкретного. Но может настать такой момент, когда мне самому понадобится помощь. И тогда вам придется оказать мне ответную услугу.

– Ну разумеется.

– В таком случае у меня все. Оставляю тебя наедине с твоей совестью, Тедди. Мои грехи – просто средство для достижения цели. Я живу в мире, который погряз в нечистоте и коррупции, и моя работа состоит в том, чтобы хоть как-то их сдерживать, а вот ты… Впрочем, мне пора. Я еще с тобой свяжусь.

Я слышу, как Муни встает, собираясь уходить. Пячусь от двери к кухне и прячусь в ней. Лорд Тереби и детектив-инспектор вместе выходят в коридор.

– Еще одна вещь, Джордж, – говорит Тереби.

– Слушаю тебя.

– Ко мне приезжал Гарри Старкс. Примерно неделю назад или около того. Он задавал мне разные вопросы… Мне казалось, он не должен быть в курсе.

– Ах да, я просил Гарри проверить нескольких человек. Мне хотелось убедиться, что они будут молчать насчет этого дела. Гарри просто проявил чуть больше рвения, чем я рассчитывал, только и всего.

Лорд Тереби провожает Муни до дверей. Прощание кажется мне в меру вежливым, хотя и довольно прохладным. Наконец Тереби возвращается в гостиную, и я слышу шипение сифона с содовой.

Пытаюсь думать. Значит, Муни причастен к убийству Берни. Первая мысль: рассказать все Гарри. Тусклая лампочка едва освещает грязную, запущенную кухню. Немытые тарелки стопкой сложены в раковине. На кухонном столе – пустые бутылки из-под виски и початая коробка сухого печенья. Рассказать Гарри? Его это заинтересует. Но как раз сейчас на него «нашло». Эти его знаменитые приступы черной меланхолии… Гарри нужно несколько недель, чтобы прийти в себя. Не исключено, что в этот раз он и вовсе не очухается. Да, ему было бы любопытно узнать то, что мне удалось подслушать. Но если я все ему расскажу, он вряд ли меня поблагодарит. В конце концов, Муни – его партнер в этом новом бизнесе. Да, теперь у меня есть компромат на этого подонка, но для меня это опасно. Муни не станет колебаться, если ему понадобится меня убрать, тем более что теперь он водит компанию с влиятельными фигурами. Муни прав – я просто мелкая шпана. И все равно, надо подумать как следует…

Тереби снова выходит из комнаты. Бесцельно бродит по коридору, держась за стенки. Он здорово пьян. Кажется, собирается на боковую. Он гасит свет. Его рука просовывается в кухню, шарит по стене… Щелк. Темнота.

Я думаю: нужно поглядеть, что там у него в гостиной. Дожидаюсь, пока Тереби поднимется на второй этаж, потом прокрадываюсь в комнату. Включаю свет. Нахожу несколько серебряных безделушек и собираю их в скатерть. Пьяный лорд забыл запереть второй замок на входной двери, поэтому я бесшумно отодвигаю собачку американского замка и возвращаюсь к своей машине.

Наверное, я перебрал «колес»… Пытаюсь глушить себя алкоголем, но ничего не выходит. Впечатление такое, будто я сплю с открытыми глазами. Можно подумать – амфетамины дали мне что-то вроде рентгеновского зрения, так что я вижу даже сквозь опущенные веки. Это, впрочем, не отменяет кошмаров, которые приходят с пугающей регулярностью. Мэдж продолжает пилить меня, даже вылетая из машины. Хорек с перерезанным горлом расплескивает кровь по полу фургона. Маленький Джек (лет шести или около того) держит в руках стеклянную банку с головастиками, которые на глазах превращаются в сочащиеся кровью человеческие внутренности. Муни душит стройного светловолосого юношу.

Днем я сплю. А когда просыпаюсь, на дворе снова ночь. Время спуталось. Порой кажется, что оно и вовсе повернуло вспять. Я теряю ощущение реальности. Иногда я даже не могу точно сказать, рассвет сейчас или вечерние сумерки. Серая мгла льнет к стеклу, но вот темнеет за окном или светает?

Много думаю о Муни. Вся ситуация меня несколько пугает. Часто воображаю, как меня убивают и режут на куски. Нет тела – нет и дела. Не покидаю Ист-Энда и при этом стараюсь не столкнуться с Близнецами.

Я даже начал ходить в забегаловки, где меня никто не знает. Я избегаю буквально всего, что может иметь отношение к ним. И все равно время от времени различаю в толпе знакомые лица. Мое мужество с каждым днем тает. Его заменяет страх перед Большой Двойкой. Стараюсь не показывать этого, поэтому в разговорах с людьми, которые могут их знать, отзываюсь об этой парочке крайне пренебрежительно. «Не боюсь я этих поганых Близнецов, – говорю я, и даже: – Убью недоносков!» Бравада, конечно. Бравада чистой воды. Как бы там ни было, когда я говорю что-то подобное, я чувствую себя лучше. Зато потом мне становится во много раз страшнее.

Кажется, я окончательно схожу с ума. У меня начались кошмары о них. Этого я уже не могу вынести. Мне нужно встретиться с ними лицом к лицу. Встретиться и как-нибудь все уладить. И я еду в «Риджентси». Поднимаюсь в китайский зал на втором этаже. За длинным столом – как на картине, изображающей Тайную вечерю, – сидят несколько человек из «фирмы». Они как будто ждут появления Христа. Или Иуды. Сажусь в углу, немного в стороне. Кое-кто кивает. Остальные настороженно улыбаются.

Но вдруг за большим столом происходит какое-то движение. Выпрямляются спины, все головы как по команде поворачиваются в одну сторону. Кто-то приехал. В зал входит один из Близнецов. С первого взгляда трудно сказать, который из двоих.

– Все в порядке, Редж? – спрашивает кто-то.

Редж кивает в ответ и, заметив меня, сворачивает в мою сторону. Я рад, что это не Толстяк Рон. С Реджем можно по крайней мере попытаться все обсудить. Хватаюсь за стол, чтобы он не заметил, как меня трясет. Выдавливаю улыбку. Стараюсь казаться спокойным. Черт, вот оно!..

– Мне нужно поговорить с тобой, Джек, – говорит Редж.

Цыпленок под соусом чу-мин. Странная, непривычная еда. Лапша, пророщенные бобы и бамбуковые побеги. Все вместе выглядит как полусырые кишки. Узкие полоски мяса тоже напоминают склизкие веревки. Все это будит пугающие ассоциации, но мне наплевать. Наплевать, потому что главное, что я сейчас испытываю, это колоссальное облегчение. Реджи даже не упомянул о прошлом. О скандалах, которые я устраивал в их кабаках. О публичных оскорблениях в их адрес и о выказанном неуважении. О моих операциях с наркотой, с которых я не отстегнул им ни шиллинга. Даже о несостоявшемся убийстве Пейна мы по обоюдному молчаливому соглашению не упоминаем вслух, хотя, безусловно, и он и я не забываем об этом ни на минуту. Я просто сижу, киваю головой и повторяю: «Да, у меня были трудные времена. Я немного подразвинтился, нервы ни к черту не годятся. Но теперь все будет по-другому. Начиная с этого момента я твердо решил держать себя в руках». Еще я говорю, что очень сожалею о том, что было, и что теперь я чувствую себя много лучше. А Реджи дает мне пятьдесят фунтов – двухнедельную зарплату. Значит, меня снова берут в «фирму». Теперь я с ними.

И я действительно чувствую себя лучше. Я просто должен измениться. Раз и навсегда разобраться со своими проблемами. В конце концов, Близнецы не такие уж плохие ребята. Редж даже заплатил за то китайское дерьмо, которое мне принесли. Нет, Джек, хватит дурака валять. Больше никаких скандалов!

Я приканчиваю цыпленка под соусом чу-мин и еду домой! Теперь все будет в порядке, я в этом уверен. Дома я иду в туалет, а потом обнаруживаю в унитазе все тот же бамбук, лапшу и прочее. Они прошли сквозь меня, совершенно не видоизменившись, и по-прежнему напоминают кишки. Стараюсь не думать о том, как могут выглядеть мои кишки и желудок. Впрочем, я не сомневаюсь, что скоро снова стану здоров. В последнее время я относился к себе самым свинским образом, но теперь с этим покончено. Стану меньше пить, завяжу с «колесами», и все очень быстро придет в норму.

Внезапно чувствую себя очень усталым. Впервые за несколько недель мне по-настоящему хочется спать. Зеваю. Сон ждет меня, как старый, близкий друг. На этот раз никаких кошмаров, никаких неприятных сновидений не будет. Нет. Теперь все будет хорошо.

Я просыпаюсь поздним утром, чувствуя себя посвежевшим и отдохнувшим. Сегодня суббота. Прибираюсь в квартире и готовлю обед. У меня в кармане есть деньги, поэтому я могу рискнуть и немного поставить в тотализаторе. Скачки я смотрю по телевизору. Мне даже удается угадать двух победителей, так что в моих делах определенно наметился поворот к лучшему. Забираю выигрыш и смотрю по телеку «Доктора Ху».

Наступает вечер. Можно выйти, немного прошвырнуться по окрестностям, и я надеваю свой лучший клетчатый костюм и мягкую коричневую шляпу с коричневой лентой на тулье. Блеск! Я отлично выгляжу и чувствую себя тоже отлично. Джек Шляпа вернулся. Сажусь в «зодиак» и лечу в «Риджентси».

«Риджентси» битком набит. Здесь полным-полно горластых хулиганов, изо всех сил выделывающихся перед своими цыпочками. Кретины недоразвитые. Но даже они не в силах испортить мне настроение, если только кто-нибудь не прольет пиво на мой костюм. Держи себя в руках, Джек! Да, неприятности мне сейчас ни к чему. Оглядываюсь по сторонам, ища знакомые лица. Замечаю братьев Ламбриану. Крис улыбается. Тони немного нервничает. Подхожу, здороваюсь.

– Что будешь пить, Джек? – спрашивает Крис.

– Светлое, – заказываю я. Главное, сразу отказаться от крепких напитков, тогда из моей затеи будет толк.

Крис приносит мне кружку пива и представляет меня двум парням из Ноттинг-хилла. Тони тем временем куда-то слинял. Мне это кажется подозрительным. Что-то затевается – я это нутром чую.

– Не доверяю я твоему брату, Крисси, – шепчу я Крису Ламбриану.

Он потрясенно глядит на меня.

– Ты что, Джек? Он в полном порядке.

Я качаю головой.

– Не знаю, Крис. Просто не доверяю – и все.

Крисси улыбается.

– Я знаю его чертову уйму лет, Джек. Можешь мне поверить, Тони – надежный парень.

Да. Наверное, во мне просто проснулась старая подозрительность. Теперь-то мне незачем волноваться. Все улажено, и я – один из своих. Я в «фирме», как и братья Ламбриану. Опасаться нечего.

Возвращается Тони. Кажется, он действительно ходил отлить.

– У Белобрысой Кэрол сегодня классная вечеринка, – говорит он. – Куча телок и все такое прочее. Погнали?

– Вечеринка? – переспрашиваю я. – Правда, что ли? Так чего мы здесь торчим? Едем туда, живо!

Мы проталкиваемся сквозь толпу и выбираемся на улицу. Крисси предлагает ехать в его машине, но она заблокирована другими авто.

– Брось, – предлагаю я. – Поехали на моей.

Мы все набиваемся в «зодиак». Я и Крис впереди, Тони и парни из Ноттинг-хилла сзади.

– Ты знаешь, как ехать? – спрашивает Тони.

– Знаю ли я, как ехать к Кэрол? – смеюсь я. – Конечно. У меня с ней давняя любовь.

Белобрысая Кэрол. Пару лет назад у меня с ней действительно был небольшой романчик. Но самое главное – Кэрол знает, как устраивать вечеринки. Меня вдруг охватывает игривое настроение. Я совершенно уверен, что прекрасно проведу время. Трудно сказать заранее, может, мне повезет и у меня встанет. Правда, в последний раз это случалось довольно давно, но кто знает…

Мы почти приехали. Собственно говоря, тут и ехать-то всего ничего, только повернуть за угол – и мы на месте.

Выгружаемся из машины. Я иду первым.

– За мной, парни! – кричу я.

Поднимаемся по ступенькам к главной двери и входим. Из подвала доносится громкий «соул». Идем в подвал. Чика-чика-чика…

– Эй, где же вечеринка? – спрашиваю я. – Джек приехал! Где вино? Где девочки?!

Входим в нижний зал. Ни бухла. Ни девочек. Только на эстраде танцуют, обнявшись, два парня. Толстяк Рон сидит на диване и смотрит на них. Склабится. Выпученные глаза с тяжелыми жабьими веками, моргая, поворачиваются в мою сторону. За моей спиной вырастает Редж. У него пистолет. Холодная сталь прижимается к моей голове. О, черт!

Щелчок. Пистолет просто щелкает – и все. Дрянной креевский пистолетик опять заело. Снова щелчок. Можно подумать – это игрушка. Я почти готов увидеть выскакивающий из дула флажок с надписью «Ба-бах!». Это шутка, вот что это такое! Они просто решили меня напугать. Вот сейчас все рассмеются, и кто-нибудь скажет: здорово мы тебя накололи, Джек. Я смотрю на Рона, но он не улыбается. Полуприкрытые тяжелыми веками глаза со злобой глядят на меня. Парни на эстраде перестают танцевать. Все остальные тоже стоят, словно окаменев. Кажется, будто время остановилось, и только «соул» продолжает греметь на всю катушку. Чика-чика-чика. Крисси, сидя на ступеньках, начинает плакать. Нет, это не шутка. Я смотрю на Толстяка Рона. Его жирные губы слегка растягиваются, словно он хочет что-то сказать.

Проклятье. Что я сделал?! Я сожалею. Что бы это ни было, я сожалею. Я правда не хотел… Давно на это набивался, Джек Шляпа!.. Мне очень жаль.

– Кончайте же его! – шипит Рон.

4

«Школа обаяния»

О, мы разрешим им и грех; они слабы и бессильны, и они будут любить нас как дети за то, что мы им позволим грешить. Мы скажем им, что всякий грех будет искуплен, если сделан будет с нашего позволения…

Достоевский Ф. М. Братья Карамазовы

Это случилось, когда я поняла, что никогда не стану «Белокурым Секс-Символом Британии».

Была весна 1962 года, и я находилась в «Кентукки-клубе» на Майл-Энд-роуд. Братья Крей устраивали прием по случаю премьеры «Воробьи не поют» – сентиментальной комедии Джоан Литтлвуд. Сверкают блицы, Близнецы с удовольствием позируют вместе с Барбарой Уиндзор. А я думаю: ну вот, столько времени я ждала, пока Дайана Дорс состарится и сойдет со сцены, а теперь меня кто-то опередил. Ронни Крей тем временем хлопочет вокруг группы знаменитостей рангом помельче, пытаясь загнать в кадр как можно больше узнаваемых лиц.

– Эй, Руби, хочешь сняться? – окликает меня кто-то.

Я качаю головой. Нет, не хочу я сняться. Сверкать на заднем плане фальшивой улыбкой – это не для меня. Не стоит лишний раз напоминать публике, что моя карьера застопорилась. Интересно, зачем я вообще сюда пришла? Ведь я терпеть не могу бывать на подобных вечеринках, да еще без более или менее «звездного» спутника! Должно быть, виноват мой агент, который просто достал меня своими телефонными звонками. «Контакты, милочка, контакты, связи и знакомства…»

Все же компания здесь подобралась любопытная. Насколько я успела заметить, в экспериментальном театре Джоан Литтлвуд предпочитали пролетарский стиль. Бандиты из Ист-Энда, напротив, разоделись в пух и прах. Нынче на улице братьев Крей праздник. Для них эта премьера действительно большой успех, даже несмотря на то, что принцесса Маргарет побывала только в театре, а на прием не пошла.

Я оглядываюсь по сторонам. Мужчины в темных костюмах с грубыми лицами собрались в группы согласно неписаной табели о рангах. Сегодня гангстеры ведут себя примерно и даже пытаются вести светские разговоры с юными актрисами и штатными комиками.

Я медленно дрейфую по залу, тщательно следя, чтобы улыбка не сходила с моего лица. Нельзя показывать, что моя карьера, как говорится, оставляет желать… Осанка, жест, взгляд – все как учили в «школе обаяния», она же – школа актерского мастерства корпорации «Рэнк». Мне хочется выпить, и я сворачиваю к бару. По дороге я прохожу мимо человека, лицо которого кажется мне смутно знакомым. Очевидно, когда-то, где-то я с ним уже встречалась. Гладко зачесанные назад волосы, слегка деформированные черты, какие бывают у боксеров, пронзительный взгляд, который скрещивается с моим и не отпускает. Откуда же я все-таки его знаю?! Потом меня осеняет. О дьявол, это же он! Еще одно неприятное напоминание. Уже пройдя мимо, я бросаю осторожный взгляд через плечо. Он здесь с молодым человеком, почти мальчиком. Что ж, так я и предполагала… Он смотрит мне вслед. Наблюдает. Я непроизвольно вздрагиваю от страха, но стараюсь взять себя в руки. Для начала мне нужно просто добраться до стойки.

– Джин с тоником, пожалуйста.

– Позвольте мне заплатить…

Через стойку протягивается рука с банкнотой. Оборачиваюсь. Это он.

Мальчика с ним уже нет. Рядом с ним я вижу одного из деятелей шоу-бизнеса, с которым разговаривала несколько минут назад. Джимми, кажется, фамилию не помню.

– Руби, – начинает Джимми, – разреши представить тебе…

– Мы, кажется, уже знакомы, – перебиваю я. – Вы ведь Гарри, верно? Гарри Старкс.

Он улыбается, довольный, что я его узнала. На его щеке виднеется тонкий шрам, да и выглядит Гарри несколько погрузневшим. Это, впрочем, только придает его облику внушительности.

– Да, – говорю я с легким смешком. – Мы знакомы уже довольно давно. Не так ли, мистер Старкс?

Я возвращаюсь в прошлое. На три года назад.

Должно быть, его подослал Питер. Не знаю, шел ли он за мной или просто сидел в засаде в каком-нибудь темном уголке. Я как раз вернулась к себе на квартиру и отпирала парадную дверь, когда он вдруг подошел ко мне сзади. Я попыталась юркнуть в квартиру и захлопнуть за собой дверь, но он взялся рукой за косяк и преградил мне путь. Прислонившись к двери, он негромко сказал:

– Нам нужно поговорить, мисс Райдер.

Сопротивляться было глупо. Он был намного тяжелее и сильнее меня, и ему ничего не стоило просто затолкать меня в квартиру.

– В таком случае вам лучше войти, – сказала я.

Мы прошли через коридор в гостиную. Там я сразу бросилась в кресло, а он остался расхаживать по комнате.

– Почему бы вам не налить нам обоим по стаканчику? – предложила я, а про себя подумала: «Нужно постараться и очаровать его».

Пока он наливал две большие порции скотча, его внимание привлекла большая рекламная фотография, стоявшая на коктейль-баре. На фото – я с высокой прической типа «пчелиный улей» и Дайана Дорс в низко декольтированном платье. Это тот самый снимок, который занял четверть разворота в разделе «Молодые актрисы» в журнале «Рампа» в 1958 году. Он взял фотографию в руки и помахал ею в воздухе.

– Так вы, значит, актриса?

Он передал бокал виски с подчеркнутым почтением.

– Да. Во всяком случае, стараюсь. – Я пожала плечами. – К сожалению, пока я играю в эпизодах.

– Эпизодах?

– Да, знаете ли, второстепенные роли и тому подобное. Артист выходит на сцену, произносит одну-две реплики и исчезает. Мне кажется, это немного похоже на то, чем занимаетесь вы. Или я ошибаюсь?

Сначала он нахмурился, потом изобразил на лице широкую улыбку.

– Да, – кивнул он и сел в кресло напротив. – Замечательная фотография.

Он снова поднес снимок к глазам.

– У вас подходящая внешность, – сказал он. – Вероятно, вам приходится много собой заниматься?

Банальщина. Я усмехнулась.

Он пожал плечами.

– Нет, я серьезно. Вы могли бы появляться в самых шикарных местах.

– Да, – сказала я. – Неплохая фотография.

Снимок действительно был отличным, чего нельзя было сказать о моей карьере. В восемнадцать, когда я участвовала в конкурсе красоты компании «Батлинз», меня заметил один из «охотников за талантами», работавший на Артура Рэнка. Он предложил мне годовой контракт с Молодежной труппой «Рэнк организейшн».[41] Двадцать фунтов в неделю. Я согласилась, и меня, как и всех новичков, отправили в Хайбери на курсы актерского мастерства, где нас обучали ораторскому искусству и сценическому движению. Всему, что должны уметь «звезды», вкратце говоря. Студию в Хайбери часто называли «школой очарования Рэнка», и в целом она была достаточно профессиональной. Однако после того, как нас целый год учили расхаживать по сцене со стопкой книжек на голове, мы узнали, что работы для нас нет. Мне еще повезло – я получила несколько ролей без слов, потом снималась в рекламе мыла «Люкс». В 1957-м мне посчастливилось получить крошечную роль в «Жестокости на игровой площадке», где я произносила несколько слов, но это не был тот большой прорыв, о котором я мечтала.

Когда количество приглашений и, соответственно, приток денег сошли на нет, я нашла место в «Кабаре-клубе» в Паддингтоне. Я должна была танцевать на сцене. Тусклое освещение скрывало ветхость и облезлое убожество сценических костюмов. В промежутках между танцевальными номерами я могла спускаться в зал и сидеть с публикой, за что мне дополнительно приплачивали пять фунтов, так сказать за роль «хозяйки». Заводить с клиентами отношения особого рода нам не разрешалось, однако многие девчонки из кордебалета пренебрегали запретом. А администрация «Кабаре-клуба», в свою очередь, смотрела на подобные нарушения сквозь пальцы, покуда все оставалось шито-крыто. Мне поначалу не очень хотелось лезть в эту грязь, но в конце концов и я соблазнилась легкими деньгами. Впрочем, с некоторыми клиентами даже не обязательно было спать. Например, один субъект заставил меня хлестать его кожаным ремнем, пока он мастурбировал. В целом время, проведенное мною в «Кабаре-клубе», нельзя назвать полностью потерянным: деньги, которые я получала, поддерживали меня на плаву, а кроме того, я усвоила несколько трюков, которым не учили в «школе обаяния» Рэнка.

Мой собеседник слегка подался вперед и смерил меня пронзительным взглядом, который, похоже, давался ему естественно, без малейших усилий. Его ноздри слегка раздулись, а между сросшимися на переносице бровями пролегла неглубокая морщина. Он больше не улыбался.

– Ты ведь понимаешь, в чем дело, да?

– Да. – Я вздохнула. – Питер…

Питер Рачман. Я познакомилась с ним на вечеринке в клубе «Латинский квартал» в Сохо. Он поселил меня в одной из своих квартир и убедил бросить клуб. «Здесь тебе ловить нечего, – сказал он. – Эта работа быстро тебя состарит. Через сколько-то лет твоя мордашка покроется морщинами, и что ты будешь тогда делать?» Он дал мне достаточно денег, чтобы я снова могла ходить на пробы и прослушивания, и даже достал мне небольшой спортивный автомобильчик марки «эм-джи». За все это он просил не особенно много. Через равные промежутки времени он появлялся у меня и без особых церемоний вел меня в спальню.

Питер был полным лысым коротышкой и говорил по-английски с визгливым польским акцентом. Когда мы занимались сексом, он всегда заставлял меня сесть на него сверху, спиной к нему, чтобы я не видела его лица. Во время войны он побывал в концентрационном лагере и, я думаю, так и не сумел этого забыть. Ко времени нашего знакомства Питер уже был довольно состоятельным человеком, но по привычке продолжал прятать под матрас засохшие хлебные корки. Он, однако, мало походил на жертву нацистов, во всяком случае, его глаза никогда не утрачивали холодного, жесткого блеска. Будучи владельцем нескольких домов, он пользовался довольно странными методами, когда требовалось выбить из жильцов просроченную квартирную плату. Я слышала, что по его приказу несколько головорезов травят должников немецкими овчарками. Несколько раз я спрашивала его об этом, но в ответ он пожимал плечами с таким видом, словно действительно не понимал, что тут особенного. «Бизнес есть бизнес, Руби, – отвечал он. – Если, к примеру, человек согласился платить за квартиру десять фунтов, значит, он должен платить вовремя. В конце концов, я же несу расходы, связанные с эксплуатацией зданий».

На протяжении довольно долгого времени я не тяготилась нашими отношениями. Мне вполне хватало времени и денег, чтобы еще раз попытаться сделать карьеру на артистическом поприще. Кроме того, у Питера были связи, хотя в большинстве случаев это было не совсем то, что требовалось. Со временем я, однако, поняла, что превращаюсь в его собственность. Я почти утратила способность добиваться чего-то для себя. Мне казалось – я полностью потеряла контроль над своей собственной жизнью. Живя на содержании у Питера, я обленилась и привыкла плыть по течению.

У него были, конечно, и другие любовницы, но он настаивал на том, чтобы я не встречалась ни с кем, кроме него. Самые невинные обстоятельства вызывали в нем ревность. Он был просто не в состоянии представить, что мужчина способен испытывать к женщине какой-то другой интерес, кроме сексуального.

В конце концов я решила, что с меня хватит. Поначалу я пыталась под тем или иным предлогом уклоняться от встреч с ним, снова и снова откладывая дату его визитов ко мне на квартиру. Когда это стало невозможно, я просто уходила из дома в тот день, когда Питер должен был прийти, хотя и знала, что он будет в ярости, найдя квартиру пустой. И вот с некоторых пор я стала ждать появления одного из его головорезов.

– Мистеру Рачману хотелось бы знать, куда, черт возьми, вы пропали.

Этот человек в прекрасно пошитом костюме говорил почти спокойно. Да и держался он совсем иначе – не так, как большинство людей Питера.

– Вы совсем не похожи на тех, кого Рачман обычно посылает выколачивать долги, – сказала я.

Он пожал плечами и сделал деликатный глоток из бокала.

– Я к ним не принадлежу, – ответил он. – Я, в некотором роде, свободный художник.

– Питер начал нанимать бандитов со стороны? Это на него не похоже. Что случилось? Может, у него неприятности?

– Да, вашего приятеля действительно кое-что беспокоит. Не только вы… Есть люди, которые хотят иметь долю в его доходах. Всегда опасно, когда какая-то фирма становится чересчур известной – на нее непременно попытаются наехать. И как мне кажется, Питер был бы не прочь взять меня на работу.

– Для чего? Чтобы вы защитили его от… от этих людей?

– Вроде того. Но я не собираюсь лезть в их дела. Они обычно плохо кончаются.

– Но вы не отказались явиться ко мне сегодня, чтобы запугивать меня по его поручению.

– Почему бы нет? Он неплохо мне платит.

– Все равно я не понимаю… Зачем он послал именно вас, а не кого-то из своих головорезов?

– Мне кажется – ему хотелось, чтобы эта проблема была решена по возможности деликатно. Кроме того… – Он слегка откашлялся, – кроме того, во всем, что касается вас, он может мне доверять.

– В самом деле? – Я улыбнулась. – Значит, мое очарование на вас не действует?

– Можно сказать и так, – отозвался он с некоторым раздражением в голосе.

Я поняла, что попала в больное место. На секунду его взгляд утратил суровость и сделался каким-то по-детски обиженным. Пытаясь принять более неприступную позу, он даже слегка откинул голову назад; лицо его искривилось в угрожающей гримасе и застыло, словно он стыдился того, что мои слова застали его врасплох.

– Питер хочет, чтобы ты вела себя как положено, – сказал он резко, как отрубил.

– А не то..?

Внезапно он резким движением опустил свой бокал на столик, и я слегка вздрогнула.

– Послушай, детка, ты получила от него квартиру, машину, продолжаешь регулярно брать у него деньги. Ты знаешь Рачмана – он рассчитывает, что ты со своей стороны будешь соблюдать условия соглашения. И водить его за нос не самая удачная идея. Он может выйти из себя и совершить что-то очень нехорошее.

– Или послать кого-то, кто совершит нехорошее за него.

– Ты права. Я пришел сюда вовсе не потому, что мне больше нечего было делать.

Он поднес к губам бокал, допил остатки скотча и поставил опустевший бокал на место.

– И что дальше?

– Дальше ты поедешь со мной к нему.

– А если я откажусь?

– Я бы не советовал тебе этого делать, – сказал он ровным голосом.

На протяжении нескольких секунд он рассматривал комнату, потом снова повернулся ко мне.

– Ну так как? – требовательно спросил он. – Что ты решила?

Я начала всхлипывать. Я испытывала самый настоящий страх, поэтому мои слезы не были притворством в полном смысле слова. Вместе с тем плакала я так, как учили в «школе очарования», – я как бы играла слезы, внутренне отстранившись от их причины. Моего гостя, впрочем, это представление почти не тронуло. Тяжело вздохнув, он поднялся и, подойдя к коктейль-бару, налил мне и себе по порции виски. Вручив мне стакан, он достал из верхнего кармана пиджака носовой платок и протянул мне, чтобы я могла высморкаться.

– Посмотрели бы вы, во что вы превратились, мисс Райдер.

– Руби… – поправила я срывающимся голосом. – Зовите меня просто Руби. Что мне делать, мистер?

Он еще раз вздохнул и покачал головой. Потом он снова сел и стал терпеливо ждать, пока я снова встречусь с ним взглядом.

– Мы поедем к нему, ладно? Раз уж ты решилась покончить с ним, значит, надо идти до конца. Отдай ему ключи от машины и от квартиры тоже.

Я вытерла слезы и уставилась на него.

– Но Питер чертовски разозлится! Он даже может меня ударить!

– Да, пару-тройку оплеух за свое поведение ты, безусловно, получишь. Но мне почему-то кажется, что этим все и закончится.

Я медленно кивнула, делая вид, будто стараюсь собраться с мыслями.

– Ладно, – сказала я. – Поехали.

Он встал и потрепал меня по плечу.

– Допивай виски и приводи себя в порядок. Мы поедем в моей машине.

Я посмотрела на него и с беспокойством прикусила губу. Он усмехнулся.

– Не бойся, это быстро закончится.

– Да, да, я понимаю. Спасибо…

– Гарри. Гарри Старкс.

Гарри отвез нас обоих в какой-то дом в Северном Кенсингтоне. Это был разваливающийся особняк в викторианском стиле, в котором сильно пахло сыростью. Несомненно, он тоже принадлежал Питеру. Увидев нас на пороге, Рачман схватил меня за руку и потащил в гостиную. Не выпуская моего локтя, он сильно ударил меня по лицу, а потом толкнул на потертый диван.

– Глупая, глупая сука! – заорал он.

Гарри тоже вошел в комнату. Отвернувшись от меня, Рачман шагнул к нему навстречу, на ходу отделяя несколько банкнот от толстой пачки денег, которую он достал из заднего кармана.

– Спасибо, мистер Старкс, – сказал он неожиданно сердечным тоном и протянул Гарри деньги. – Хорошая работа. Жаль, что вы не хотите работать на меня на постоянной основе.

– Что мне у вас делать? Собирать квартирную плату?

– Честно говоря, я рассчитывал использовать ваши… гм-м… организаторские способности.

– Это, случайно, не имеет никакого отношения к предложению об объединении, которое вы получили из Бетнэл-Грин?

– Эти чертовы Близнецы! – воскликнул Рачман. – Ну что мне с ними делать?! Знаете, в лагере на близнецов всегда обращали особое внимание, их даже специально искали, – добавил он с кривой ухмылкой. – Ценный материал для экспериментов.

– Если хотите моего совета, бросьте им кость. Что-то такое, что могло бы отвлечь их внимание.

– Деньги?

– Деньги они быстро истратят и снова вернутся к вам. Нет, им нужно другое. Например, небольшое собственное дельце.

– Как насчет недвижимости?

– Да, это, пожалуй, подойдет.

Гарри сделал движение, собираясь уходить. На прощание Рачман пожал ему руку.

– Если вы вдруг передумаете насчет моего предложения – милости прошу. Где меня найти, вы знаете.

Прежде чем уйти, Гарри бросил на меня еще один взгляд. Чуть заметно кивнув, он тихо закрыл за собой дверь.

– Ну что, пришла в себя? – злобно прошипел Рачман, поворачиваясь в мою сторону.

– Можно сказать и так, – ответила я, подбирая с пола свою сумочку.

– И ты будешь вести себя как следует?

Достав из сумочки ключи от машины и от квартиры, я протянула их ему. Рачман подбросил ключи на ладони и прищурился.

– Понятно, – проговорил он.

Ключи от машины он опустил в карман, а ключи от квартиры взял за цепочку и замахнулся на меня. Зажмурившись, я скорчилась на софе, ожидая удара. Но удара все не было, и я поняла – это он так шутит. Я была права – Рачман расхохотался.

– Ах ты маленькая сучка! – сказал он, бросая ключи мне на колени.

– Значит, я могу остаться в квартире?

– Да, можешь оставаться. Только теперь тебе придется за нее платить. Как всем.

На сцене «Кентукки-клуба» Квинси Уоттс горланил какой-то шлягер. В руке у меня был бокал. Не раздумывая, я сделала глоток джина. Похоже, у меня это уже рефлекс.

– Что вам нужно? – спросила я.

Что ему могло быть нужно? Из того, что мне было известно и о чем я догадывалась, можно было сделать только один вывод. Неутешительный вывод. Шантаж… Я всегда была очень чувствительна, когда дело касалось прошлого. Моего прошлого. Я прилагала все усилия, чтобы скрыть его, насколько возможно. И вот теперь он возник из ниоткуда, словно призрак на балу.

– Я просто хотел… – Улыбка, легкое пожатие плечами. Понятно, пытается разыграть дружелюбие. – Просто хотел угостить вас.

– И поговорить о прошлом?.. Нет уж, благодарю покорно.

– Послушайте, мисс Райдер, я действительно сожалею о том, что произошло. Это была… работа.

– А сейчас вы хотите просто пообщаться?

– Да.

Я рассмеялась.

– Что ж, валяйте, общайтесь. Я буду рада, если вы действительно хотите только пообщаться.

– Вы были великолепны в «Женщине в тени».

– Вы видели эту картину?

После Питера мне удалось получить роль в фильме. В 1961 году я сыграла проститутку с трагической судьбой в одном из проектов, снимавшихся для сети «Гомон». Впоследствии злые языки утверждали: чтобы с блеском исполнить эту роль, мне не пришлось играть. Подобного рода слухи и помешали мне сделать серьезную карьеру. Впрочем, тот фильм не пользовался никаким особым успехом.

– Да, я ее смотрел. Вы прекрасно сыграли.

– Шлюха с большим, добрым сердцем… Что ж, эту роль я могла бы сыграть с закрытыми глазами: как вам известно, у меня богатый жизненный опыт.

– Мне казалось – вы не хотите говорить о прошлом.

– Почему бы нет? Вы знаете мои тайны, а я – ваши, так что особого ущерба это никому не нанесет. Кстати, куда подевался ваш молодой человек?

Улыбка Гарри на мгновение погасла. Откашлявшись, он бросил быстрый взгляд в противоположный конец зала, где его юный спутник оживленно беседовал о чем-то с Виктором Спинетти.

– Он может сам о себе позаботиться, – резко сказал Гарри.

– Но лучше вам все-таки за ним присмотреть.

– Пусть его, – сказал Гарри, снова поворачиваясь ко мне. – Над чем вы сейчас работаете, мисс Райдер?

– Я уже несколько месяцев не работаю, дорогуша. Похоже, я в пролете.

– Не говорите так!

– Почему? Это же правда. И вообще, пусть моя так называемая карьера вас не заботит. Расскажите лучше о себе. Кого вы теперь пугаете?

Гарри рассмеялся:

– Это в прошлом, мисс Райдер.

– Значит, вы больше не играете зловещих незнакомцев?

– Конечно нет. У меня свое дело. Я – бизнесмен.

– В самом деле?

– Почему вас это удивляет? У меня есть даже собственный клуб…

– Правда?

– Правда, – с гордостью подтвердил Гарри и, обежав взглядом интерьеры «Кентукки», слегка раздул ноздри. – В Уэст-Энде.

– Вот как?

– Да. Если хотите – приезжайте. Буквально на следующей неделе я устраиваю у себя в клубе большую вечеринку. Что-то вроде благотворительного приема.

– По правде говоря, я не знаю…

– Бросьте, Руби, приезжайте. Не лишайте меня возможности как-то реабилитировать себя в ваших глазах после того рачмановского дельца. Кстати, на моих вечеринках обычно бывает много ваших коллег. Новые знакомства, новые контакты – для актрисы это всегда важно.

Это я уже слышала, и не один раз.

Клуб Гарри назывался «Звездная пыль». Откровенно говоря, это была не самая модная площадка в городе, зато здесь не было ни моделей, неизменно действовавших мне на нервы своей противоестественной худобой, ни любопытствующих учеников частных школ. Как и говорил Гарри, это было что-то вроде благотворительного приема, и в клубе собрались многочисленные «важные персоны». Политики, деятели шоу-бизнеса, многочисленные потенциальные друзья из высших кругов, с которыми Гарри мог сфотографироваться на память. Именно тогда я поняла, что ему было нужно от меня. Он включил меня в свою коллекцию мелких знаменитостей, которых ему нравилось коллекционировать, – Гарри считал, что подобное общество повышает его социальный статус и придает блеск его клубным вечеринкам.

Были здесь и другие – люди с самыми невероятными именами, представители самых экзотических «профессий». Воры, атасники, фармазонщики, вазелинщики с собачьих бегов и другие. Представляя им меня, Гарри часто вполголоса давал пояснения. «Городушница, – говорил он, показывая на невысокую, хорошо одетую женщину. – И притом – настоящий мастер своего дела». Он гордился разнообразием уголовников, посещавших его собрания, ничуть не меньше, чем своими знаменитостями. Преступники, кстати, приезжали на вечеринки в «Звездную пыль» не только для того, чтобы получить удовольствие, но и для того, чтобы встретиться с коллегами и обменяться информацией. «Получить хороший совет» – вот как они это называли.

В целом в атмосфере, царившей в клубе, было что-то от ярмарки или балагана. Должна признаться, это я придумала называть «Звездную пыль» «Опилками». И все же со временем здешняя обстановка стала мне нравиться. В клубе Гарри Старкса ко мне относились гораздо почтительнее, чем в других, более модных заведениях Лондона. Там я была всего лишь шлюховатой актриской. В «Опилках» же чувствовала себя настоящей звездой.

И еще я лучше узнала Гарри. Исходившая от него аура угрозы неизменно делала его притягательным. Я, однако, продолжала его остерегаться. Порой он меня даже немного пугал – о нем говорили много всякого. Кроме того, меня не оставляло навязчивое ощущение, что он знает обо мне что-то, что я предпочла бы скрыть. Все это, впрочем, не мешало мне высоко ценить власть, которой обладали люди, подобные Гарри. Мое будущее оставалось крайне туманным, и в глубине души я не исключала, что когда-то может настать момент, когда мне придется прибегнуть к его помощи. Единственное, что меня беспокоило, так это то, во что мне такая помощь обойдется.

Уже в этом году, в ноябре, Гарри неожиданно позвонил мне домой.

– Приезжай, Руби, – с ходу потребовал он. – Я хочу с тобой выпить.

– Что случилось?

– Приезжай, – повторил он. – Нам нужно кое-что отметить.

– Но что именно?

– Разве ты не видела вечерних газет?

– Нет. А что?

– Рачман умер.

– Не может быть!

Гарри рассмеялся:

– Да, старый негодяй сыграл в ящик. Сердечный приступ.

– Вот не знала, что у него есть сердце.

По этому случаю я приехала в «Опилки» на такси, и мы вместе помянули старину Питера. Я испытывала огромное облегчение от того, что его больше нет и что эта часть моей жизни наконец-то осталась в прошлом. Но вместе с тем я была потрясена. Я никак не могла поверить, что человек, который тратил столько сил, чтобы остаться в живых, может вот так вдруг взять и умереть. Я почти завидовала его свирепой жажде жизни. После нескольких стаканов джина мне даже привиделось, как Питер лежит в гробу на подстилке из голубоватых от плесени сухих хлебных корок, которые он всегда прятал под матрасом.

– Просто не верится, что старый козел наконец-то умер, – сказала я, чокнувшись с Гарри.

– К счастью, – отозвался он мягко, – он успел познакомить меня с тобой, Руби.

После смерти Рачмана людей, осведомленных о моем неприглядном прошлом, можно было пересчитать по пальцам. Гарри, разумеется, был одним из них. У нас была общая тайна. Мы, что называется, были давними знакомыми. Именно с этого момента мы начали сближаться. Иногда мы даже вместе ходили на приемы и рауты. На некоторых светских мероприятиях Гарри предпочитал появляться в женском обществе – кажется, порой ему даже нравилось притворяться натуралом. А я была для него идеальной спутницей – я всегда была готова поучаствовать в каком-нибудь мероприятии, да и подготовка, полученная в рэнковской «школе обаяния», наконец-то мне пригодилась. Гарри, впрочем, тоже исполнял роль, и исполнял неплохо. Он разыгрывал настоящего джентльмена, и мне, не скрою, было приятно выходить в свет, где за мной ухаживали и восхищались мною. Подобное положение дел устраивало обоих. Я имею в виду – ни один из нас не чувствовал, будто чем-то обязан партнеру.

Так мы подружились. Кроме того, что время от времени он нуждался в спутнице для выходов в свет, Гарри любил поговорить со мной по душам. Поделиться сокровенным. Ему нужен был кто-то, кому он мог рассказать о юношах, которые ему понравились или, напротив, с которыми он расстался. Эту тему Гарри не мог обсуждать ни с кем из своих тогдашних друзей, так что во мне он нашел благодарную слушательницу. Я в свою очередь тоже доверяла ему свои тайны. Я бы сказала: нам обоим одинаково не везло с мужчинами, зато мы – до определенной степени, конечно, – могли положиться друг на друга. Гарри, в частности, был подвержен длительным приступам тяжелой депрессии. И во время каждого такого приступа не раз и не два случалось так, что Гарри утыкался мне в плечо своим суровым, мужественным лицом и негромко всхлипывал, а я утешала его, точно ребенка.

В 1964 году я снялась в фильме под названием «Синица в руках». Это была скверная, истинно британская разновидность комедии, полная намеков и двусмысленных выражений. Мне, восходящей звезде, пришлось играть довольно развязную молодую женщину, сексуально озабоченную домохозяйку, не лишенную, впрочем, некоторого обаяния. Моим партнером был Джеральд Уилмен, игравший роль странствующего коммивояжера, который обходит дома и продает препараты мужских и женских половых гормонов. Джеральд к этому времени был широко известен благодаря роли, которую он исполнил в юмористической радиопостановке «Как поживает папаша?». Бедняга был типичным и явным гомиком, ужасно комплексовавшим в связи с этой своей предполагаемой ненормальностью. Все его переживания по этому поводу отражались в манере игры Джеральда. Его патологическая застенчивость и невротическая аффектация казались мне воплощением свойственного большинству британцев страха перед всем, что относится к половой сфере. Ну а я в роли вышедшей в тираж развязной оторвы вынуждена была преподносить как комедию острое чувство разочарования и неудовлетворенности.

Когда у Джеральда шарики не заскакивали за ролики, находиться с ним на площадке было по-настоящему приятно. Он умел придать глубокую двусмысленность самой невинной фразе или ситуации. Его напористая непоседливость подразумевала глубокий чувственный потенциал, который ощущался буквально во всем – за исключением его актерской игры. Не думаю, чтобы Джеральд когда-либо занимался сексом с кем-нибудь, кроме самого себя. Он действительно часто говорил о мастурбации. Он называл этот процесс «гонять шкурэнку», шутливо намекая на фамилию моего бывшего работодателя мистера Рэнка – убежденного методиста и человека безупречной репутации. Однажды я сказала, что если мистер Рэнк создал «школу обаяния», то Джеральду стоило бы открыть «школу самообладания». Это ему так понравилось, что впоследствии Уилмен часто выдавал эту шутку за свою.

Как-то я свела его с Гарри, которому очень хотелось познакомиться со знаменитостью. Должна сказать, что они мгновенно поладили и буквально наслаждались обществом друг друга. Гарри даже пытался затащить Джеральда на одну из своих «вечеринок», но тот наотрез отказался. Подобные мероприятия были не для него. Достаточно сказать, что Джеральд до сих пор жил со своей мамочкой. Он вообще был каким-то инфантильным.

Кроме «Синицы в руках» я работала и для телевидения, но мало и нерегулярно. Я даже задумывалась о том, чтобы навсегда оставить карьеру актрисы, но ничего другого я просто не умела. Кроме того, Гарри был ко мне бесконечно внимателен и время от времени вручал мне некоторые суммы наличными, чтобы я могла преодолеть финансовые трудности.

В 1965 году я встретила в «Опилках» Эдди Дойла. Нас познакомил Гарри. Эдди стал бывать в клубе регулярно. Это было самое подходящее место, чтобы встретиться с другими «деловыми» и обменяться полезной информацией. И может быть, даже получить наводку.

Эдди был взломщиком. Скокарем, или, как его еще называли, «спелеологом». Он специализировался на бриллиантах и составил себе целое состояние, карабкаясь по канализационным трубам самых дорогих домов и особняков Лондона и прилегающих к нему графств. Впрочем, он умел карабкаться не только по вонючим коллекторам. Эдди был из Дептфорда, но носил костюмы с Сэвил-Роу и рубашки от Вашингтона Тремлета, обеспечивавшие ему доступ в самые шикарные кабаки города, где он мог выбрать подходящую жертву. Он регулярно читал «Татлер» и «Харперс», обращая особое внимание на статьи о светских мероприятиях, и рассматривал фотоснимки состоятельных граждан и их великолепных домов, пытаясь оценить сложности предстоящей работы.

Поначалу, я думаю, я заинтересовала его только как еще один способ получить доступ в круги, где вращались богатые и знаменитые. Даже когда мы начали вместе посещать дорогие рестораны и ночные клубы, я всегда была готова к тому, что его внимание может в любую минуту переключиться на окружающих нас женщин – точнее, на надетые на них меха и ювелирные украшения.

Я не сомневалась, что, когда мы с Эдди стали встречаться, Гарри отнесся к этому не без некоторой доли ревности. Я по-прежнему сопровождала его на приемах и других социальных мероприятиях, на которых ему по каким-то соображениям следовало появиться в женском обществе, однако по мере того, как мое увлечение Эдди становилось сильнее, это случалось все реже и реже. Вскоре мне стало очевидно, что Гарри относится ко мне слишком по-собственнически. Кроме того, его, похоже, беспокоило, что по сравнению с Эдди он выглядит несколько простовато. Эдди был вором, а не бандитом, поэтому у него были и стиль, и утонченность, тогда как Гарри предпочитал действовать грубой силой. Встречаясь, они тотчас начинали спорить о том, что носить, на каких машинах ездить и даже какое вино заказывать, но, если Эдди и удавалось доказать, что «Картье» далеко не такая модная штука, как «Улисс Жарден», это ничего не меняло: Гарри все равно был сильнее. Он обладал реальной властью, к которой Эдди всегда относился с почтением. Для его бизнеса было очень важно оставаться в хороших отношениях с такими людьми, как Гарри. Сбыт краденого оказывался подчас намного сложнее и опаснее самой кражи, а как раз в этой области у Гарри были довольно широкие возможности. Кроме того, если бандитам удавалось пронюхать, что какой-то вор сорвал куш, они не постеснялись бы отнять у него добычу, поэтому каждый раз, когда Эдди удавалось крупно заработать, он нередко делился с Гарри, чтобы тот обеспечил ему безопасность.

В подобных случаях Эдди никогда не жадничал. Насколько мне известно, он никогда не стремился участвовать в реализации краденого. Больше всего его заботило, чтобы кто-нибудь не помял ему «фотографию». Зато он буквально балдел от чувства опасности, связанного непосредственно с кражей. Я думаю, что успешный взлом приносил ему почти что сексуальное удовлетворение. Свой адреналин он точно получал. Меня он старался держать в некотором неведении относительно своих операций, но я почти всегда могла угадать, что Эдди сорвал банк – произвел coup,[42] как он это называл, – потому что в такие дни он был довольно пассивен в постели.

Но если не считать этого, жаловаться мне было практически не на что. Мне было хорошо с Эдди. Главное, он умел сделать так, чтобы я чувствовала себя особенной, самой лучшей. С ним я снова стала собой. Я сбросила вес, стала хорошо одеваться, вновь обрела уверенность в собственной привлекательности. С Эдди я проводила время куда лучше и приятнее, чем с любым из мужчин, которые были у меня до него. До такой степени лучше, что даже перестала беспокоиться о том, что превращаюсь в бывшую актрису.

Правда, в глубине души меня все же терзали сомнения. Я боялась, что в конце концов все это закончится крупными неприятностями, однако об этом я старалась не думать.

Как-то мы вместе отправились в «астон-мартине» на юг Франции. Сначала мы заглянули в Ниццу и остановились в «Вестминстер-отеле» на Променад д'Энглес. Нам обоим нравились широкие бульвары и пальмы, раскачивавшиеся под легким ветерком, дувшим со стороны невероятно голубого и теплого Средиземного моря. Целыми днями мы нежились на солнышке, а по вечерам с удовольствием исследовали чудеса haute cuisine – высокой кухни. Для общения с персоналом мы пользовались разговорником, частенько подтрунивая над французским произношением друг друга, однако в целом наша изысканная и утонченная жизнь доставляла нам бездну удовольствия.

Из Ниццы мы поехали в Канны. Когда мы ехали по Круазетт мимо лучших отелей – «Мажестик», «Карлтон», «Мартинес» и других, – Эдди внезапно повернулся ко мне.

– Когда я проверну по-настоящему крупное дельце, – сказал он, – мы с тобой сможем отойти от дел и поселиться здесь.

– Неплохая идея, – лениво откликнулась я. Эдди частенько мечтал о большом деле, способном обеспечить его на всю жизнь.

– Я серьезно!

– Разумеется, дорогой, – поспешно согласилась я.

– Нет, я действительно имею это в виду, Руби. Ты и я – вместе…

– Что ты хочешь сказать?

– Я хочу сказать – выходи за меня замуж.

В конце концов я сказала «да», но сначала я, конечно, заставила его долго себя уламывать и даже предположила, что кольцо, которое он мне показал, скорее всего фальшивое. При этом мне ни на минуту не приходило в голову, что Эдди относится ко мне настолько серьезно. Я думала – он сделал мне предложение просто ради хохмы. Ему было приятно общаться со мной; кроме того, я была весьма полезна ему в качестве пропуска на общественные мероприятия, где он выбирал очередную жертву. Я привыкла к тому, что меня используют, и считала себя не столько его подружкой, сколько сообщницей. Наконец, мне не слишком-то улыбалась перспектива выйти замуж за профессионального вора: Эдди вряд ли был способен сделать из меня честную женщину.

И все равно я чувствовала себя словно в волшебном, романтическом сне. Быть может, все дело было в пьянящем воздухе Лазурного Берега, который ударил мне в голову, словно шампанское. И все же я впервые в жизни почувствовала себя спокойной и свободной. Это было очень похоже на счастье, и я постаралась убедить себя в том, что мы с Эдди любим друг друга.

Вернувшись в Лондон, мы занялись приготовлениями к свадьбе. Весной шестьдесят шестого мы поженились. Моим посаженым отцом был Гарри. Когда в церкви мы давали положенные обеты, моя мать сидела в первом ряду (мой отец умер несколько лет назад). Думаю, в тот день мама была за меня рада. Во всяком случае, мне показалось – она очень довольна, что я наконец-то кого-то нашла. Впрочем, Эдди просто не мог ей не понравиться. «Смотрите, заботьтесь о ней как следует, молодой человек», – сказала она на приеме в «Звездной пыли».

И поначалу Эдди действительно обо мне заботился. Мы провели медовый месяц на Тенерифе. Потом перебрались в очаровательный домик в Гринвиче на берегу реки. Эдди открыл небольшой антикварный магазин, который не только служил прекрасным прикрытием для его основного бизнеса, но и приносил кое-какие деньги. Что касается меня, то я понемногу работала, то тут, то там, а один раз даже получила превосходную роль в телевизионной постановке.

С Гарри мы в этот период виделись редко. Когда же мы встречались, я всегда была с Эдди. Несмотря на это, после нескольких бокалов Гарри пытался, как встарь, поговорить со мной по душам, обсудить что-то или кого-то. Я видела, что он рад за меня, но ему не хватало нашей прежней близкой дружбы.

Летом мы с Эдди снова вернулись на юг Франции. Там мы сняли виллу в От-де-Кан. «Это изысканнее, чем Сен-Пол-де-Венс, – уверил меня Эдди. – Изысканнее и утонченнее». Место действительно было превосходное: наш дом стоял на уступе на склоне холма, откуда открывался великолепный вид на Приморские Альпы. Опьяненные благоуханием тимьяна и бугенвиллеи, мы жили как в чудесном сне. Эдди играл роль преуспевающего бизнесмена с космополитическими вкусами, а я была его обаятельной и утонченной женой. Но чтобы этот сон стал реальностью, нужен был еще один coup. И на этот раз добыча действительно должна была быть очень крупной.

Когда мы вернулись, Лондон показался нам особенно унылым и мрачным. Хорошо еще, что наш дом стоял на берегу реки. Было очень приятно смотреть, как она по широкой дуге огибает Собачий остров и устремляется к морю – это вселяло ощущение перспективы. Мы продолжали верить в свою мечту и держались за нее тем сильнее, чем напряженнее становилась наша совместная жизнь. Эдди никогда не говорил мне, где он находится и что делает. При этом он продолжал требовать, чтобы я оставалась для него чем-то вроде тихой гавани, где он мог бы укрыться от бурь и штормов, неизбежных при его небезопасном образе жизни. Иными словами, я должна была не только вести хозяйство, но и прикрывать его в случае непредвиденных обстоятельств. Никаких регулярных доходов у нас не было. Мы либо сидели на мели и считали каждый пенни, либо перебрасывали с места на место толстые пачки денег – это были «гонорары» Эдди за дела, о которых я не имела ни малейшего понятия. Таким образом, наши отношения не имели под собой твердого фундамента. Наша мечта продолжала удерживать нас вместе, но она же сжигала нас изнутри.

Примерно год спустя наш чудесный сон был неожиданно и грубо нарушен. В том числе и в буквальном смысле слова. В шесть часов утра «Летучий отряд» полиции ворвался в наш дом, надел на Эдди наручники и выволок его наружу. У легавых был ордер на обыск, и они перевернули все вверх дном. Как выяснилось, Эдди оказался замешан в вооруженном ограблении. Это было не в его стиле, но мечта толкнула беднягу на отчаянный шаг. Ограбление, однако, прошло не так гладко, как планировалось, один из налетчиков выстрелил в кассира и тяжело его ранил. Словом, каша заварилась еще та…

Полицейские нашли в моей сумке пачку краденых денег, что дало им основание задержать меня как сообщницу. Но на самом деле это был просто способ как следует нажать на Эдди. В итоге он заключил с полицией сделку, главным условием которой было снятие с меня всех обвинений. Он подписал заявление, в котором признавался в ограблении, и дал показания, касающиеся еще одиннадцати подобных случаев. Благодаря этому меня и выпустили. Думаю, я должна быть благодарна Эдди за то, что он для меня сделал, – меньше всего мне хотелось получить срок и попасть в Холловей, однако это не мешало мне злиться на весь свет. Я была просто вне себя из-за того, что Эдди ввязался в такое серьезное дело. Кроме того, во время грабежа едва не погиб человек, и я не могла думать об этом без содрогания. Но больше всего я злилась на Эдди за то, что он попался.

Его дело было передано в суд три месяца спустя. Эдди полностью признал себя виновным, и его адвокат попытался на этом основании добиться смягчения наказания. Но в ходе следствия Эдди не назвал никого из участников ограбления, к тому же не все похищенное удалось разыскать. Наконец его небезупречное прошлое также свидетельствовало против него, поэтому Эдди приговорили к семи годам тюрьмы.

Для прессы это была невероятная удача. Страницы газет пестрели фотографиями, на которых я в слезах покидала зал судебных заседаний. «РУБИ И РАЗБОЙНИКИ», – гласили заголовки. «КИНОЗВЕЗДА ОПЛАКИВАЕТ МУЖА-НАЛЕТЧИКА». Интересно, с каких таких пор я стала кинозвездой? Это было просто унизительно! Меньше всего я нуждалась в подобной популярности. Вот и конец моей карьере, думала я, наверное, уже в сотый раз.

Но самое неприятное заключалось в том, что я снова осталась совершенно одна. Ни работы, ни денег. Антикварный магазинчик был конфискован. Правда, «Санди пипл» предложила мне эксклюзивное интервью. Руби Райдер рассказывает правду и все такое прочее… Я едва не соблазнилась, но эти скряги давали всего пятьсот фунтов.

Эдди отправили в Уондсвортскую тюрьму. Ужасное место. Не зря заключенные прозвали ее «Фабрикой ненависти». Единственный плюс заключался в том, что она располагалась относительно недалеко, и я могла часто навещать Эдди. Наша мечта о собственной вилле на средиземноморском побережье казалась теперь невероятной глупостью. Мы исчерпали ее до дна и теперь переживали горькое похмелье реальности. Я стала женой заключенного. В низкопробных пабах Ист-Энда, где проводили время разные уголовные элементы, регулярно устраивался сбор средств в пользу тех, кто, подобно Эдди, отправился «к дяде на поруки», и время от времени ко мне являлись незнакомые люди и вручали фунтов двадцать пять – тридцать, чтобы я могла «выкрутиться». Они всегда приходили по двое, чтобы визит к жене осужденного не был неверно истолкован. Никто из них никогда не переступал порога, никогда не заходил в дом. Все это как бы подразумевало, что, пока Эдди отбывает срок, мне не следует встречаться с мужчинами. Отныне мне предстояло вести непорочный образ жизни – сидеть дома и дожидаться очередного поступления материальной помощи. Нет, не то чтобы у меня были какие-то варианты, просто мне было не по душе навязываемое мне целомудрие. Можно было подумать – я наложница в гареме или что-то в этом роде. Впрочем, поначалу я брала деньги и делала вид, что очень благодарна. Наличные действительно были мне нужны.

А потом я снова стала общаться с Гарри. Нас часто видели вместе то в одном, то в другом месте, но, поскольку Гарри был «голубым», моя добродетель не вызывала сомнений. Кроме того, его глубоко уважали и еще больше боялись, поэтому я могла не беспокоиться, что кто-то попытается облить меня грязью.

Дом в Гринвиче я потеряла – он был конфискован за неуплату налогов, и Гарри нашел мне квартиру в Челси. Он также настоял, что будет сам за нее платить – по крайней мере до тех пор, пока я не встану на собственные ноги. Я, однако, по-прежнему не представляла, что мне делать дальше. Работы по-прежнему не предвиделось, да и агента у меня больше не было. Как только Эдди отправился за решетку, на мне сразу поставили жирный крест.

Меня весьма беспокоило, что с каждым днем я ощущала себя во все большем долгу перед Гарри. Он много мне помогал, и я чувствовала, что должна ответить любезностью на любезность. А сразу после суда над Эдди я дала себе слово, что отныне буду держаться как можно дальше от всяких темных делишек. Но никакого выбора у меня не оставалось.

Гарри все еще носился с идеей превратить «Звездную пыль» в популярное и модное место. Я думаю, это была одна из причин, почему ему нравилось иметь меня под рукой. Я была для него ниточкой, хотя и довольно тоненькой, связывавшей «Звездную пыль» с серьезным шоу-бизнесом. Однако надежды Гарри на шумный успех были так же нелепы и несбыточны, как в свое время – мои.

Последней его авантюрой в этой области был контракт с Джонни Реем, которого Гарри ангажировал на две недели. Бедный, старый Джонни Рей! Его карьера клонилась к закату, а голос слабел. К счастью, он больше не пил, однако его здоровье было серьезно подточено былыми излишествами. В свое время его едва не прикончил цирроз печени. Кроме того, когда-то Джонни подсел на большие дозы сильных транквилизаторов, да так и не смог отказаться от этой привычки. В Англию он приехал, чтобы не платить значительные суммы, которые он задолжал налоговому управлению США. Здесь Джонни мог, по крайней мере, получить постоянную работу, даже если это означало, что ему придется выступать в рабочих клубах на севере страны.

Заполучив Джонни, Гарри считал, что ему крупно повезло. Почему-то он был убежден, что Джонни Рей по-прежнему является мегазвездой. На самом же деле в его репертуаре не было ни одного хита, наверное, с конца пятидесятых. По большому счету Джонни Рей с его необычными мелодраматическими жестами и протяжным голосом был в лучшем случае еще одним номером клубной программы – не более того.

В день премьеры Гарри постарался собрать в клубе по-настоящему респектабельное общество. Но на деле его гостями стали все те же бывшие боксеры, мелкие знаменитости и крупные воротилы преступного мира. Среди них, однако, затесался и представитель еще одной социальной группы, которая прежде нечасто посещала «Опилки». Я имею в виду полицию. Я догадывалась, что Гарри время от времени подкармливает легавых, но не думала, что когда-нибудь встречу одного из них в клубе. Однако времена изменились, и теперь я убедилась в этом воочию.

Когда я села за столик, Гарри сразу представил меня коренастому, крепко сбитому мужчине, одетому в дешевый костюм. У него было угрюмое, грубое лицо и глаза, которые показались мне непропорционально маленькими.

– Это – старший детектив-инспектор Джордж Муни, – сказал Гарри и лукаво подмигнул, когда Муни взял меня за руку. Его ладонь казалась слабой и влажной. Я удостоила детектив-инспектора лучшей улыбкой, как меня учили в «школе обаяния». Глаза, зубы и прочее.

– Счастлив познакомиться с вами, мисс Райдер, – сказал Муни.

Выражение его лица оставалось бесстрастным, однако в том, как он оглядывался по сторонам, было что-то хитрое. Казалось, он не упускает ни одной мелочи, но прочесть что-либо по его крошечным глазкам было совершенно невозможно. Мне они напоминали замочные скважины.

– Я видел несколько фильмов с вашим участием. Мисс Райдер, – добавил он.

– Боюсь, они не вошли в золотой фонд киноклассики, – усмехнулась я.

– Зато класс есть у вас. Вы сыграли так, что сразу становится понятно: фильмы эти – дрянь, а их убогие рамки просто-напросто тесны для вашего таланта.

– К сожалению, именно поэтому моя игра не слишком нравится некоторым режиссерам. И, как результат, моя карьера оставляет желать много лучшего. То, что теперь я жена преступника, тоже не способствует карьерному росту.

– Да, – холодно согласился Муни. – Неудачное совпадение.

Что-то отвлекло его внимание, и я, воспользовавшись этим, попыталась пересесть на другой стул подальше от Муни, но вдруг почувствовала, как Гарри взял меня за локоть.

– Будь с ним полюбезнее, – прошипел он мне на ухо.

И я вернулась на прежнее место. Муни улыбнулся мне и уже собирался сказать что-то еще, но тут оркестр под вежливые хлопки закончил свой вступительный номер, и к микрофону вышел конферансье.

– Благодарю вас, леди и джентльмены. А теперь встречайте его – парня, которого вы все ждали! Принц Слез, Герцог Сердце, Мистер Романтик собственной персоной!.. Поприветствуйте его как следует – не жалейте ладоней, потому что сейчас вам будет петь легендарный Лохинвар,[43] Король Рыданий, мистер Джонни Р-рей!

Едва не зацепившись за провод от микрофона, Джонни выскочил на сцену и затянул какую-то протяжную песню. Его манера исполнения, – как всегда в последние годы, – отличалась излишней драматизацией. С тех пор как Джонни начал глохнуть, он больше не мог позволить себе тонких, постепенных переходов от одной тональности к другой. Теперь ему не оставалось ничего другого, кроме как изо всех сил напрягать связки и играть голосом в надежде, что каким-нибудь случайным образом он возьмет несколько верных нот. Все его тело колыхалось и дергалось в такт этим малоуспешным вокальным экзерсисам, и смотреть на это было не особенно приятно. Джонни Рей превратился в злую пародию на самого себя. В довершение всего во время исполнения второй песни микрофон поймал сигнал его слухового аппарата и зафонил, наполнив зал пронзительным визгом. Джонни пришлось начинать все с начала. Каким-то чудом ему удалось довести этот номер до конца, и Гарри, подавая пример окружающим, с энтузиазмом захлопал в ладоши. Увы, раздавшиеся следом аплодисменты выражали скорее облегчение от того, что это безобразие наконец закончилось. Впрочем, при желании в них можно было уловить и сочувственные нотки.

– Ну а что вы думаете о сегодняшнем вечере, мисс Райдер? – поинтересовался Муни.

Я пожала плечами:

– Джонни сегодня не в самой лучшей форме.

– Вы знакомы с мистером Реем?

Я покачала головой. Сама я никогда не встречалась с Джонни. Это у Гарри были с ним давние и относительно тесные контакты. В прошлом Джонни несколько раз приезжал в Лондон, а Гарри поставлял ему мальчиков. В свою очередь Джонни посетил несколько печально знаменитых «вечеринок», которые устраивал Гарри.

– Мне больше нравится Тони Беннетт, – сказала я. – На мой взгляд, у мистера Рея слишком экстравагантная манера исполнения.

Муни поднялся – ему нужно было о чем-то поговорить с Гарри. Прежде чем уйти, он еще раз пожал мне руку своей вялой и влажной ладонью.

– Приятно было с вами познакомиться, мисс Райдер, – сказал он. – Надеюсь, мы еще увидимся.

Как и следовало ожидать, выступления Джонни Рея успехом не пользовались. Правда, в первый вечер Гарри удалось собрать почти полный зал, но это было все. Никто больше не хотел слушать Короля Рыданий. Впрочем, «Опилки» редко бывали переполнены. Клуб Гарри находился не в лучшей части Сохо, что помешало ему стяжать сколько-нибудь широкую популярность. Сложившегося положения не сумели изменить и выступления Джонни Рея, хотя Гарри вопреки всему возлагал на них огромные надежды. Увы, когда дело касалось шоу-бизнеса, Гарри сразу утрачивал присущие ему реализм и рациональность мышления, а его представления в этой области отличались крайней наивностью и сентиментальностью. Честно говоря, я не думаю, чтобы Гарри сознавал, каким бессердечным и черствым человеком надо быть, чтобы стать успешным агентом или импресарио. Неудивительно, что он то и дело принимал неоправданные решения, не приносившие никакой прибыли. Взять хотя бы эту его авантюру с Джонни Реем… Главный недостаток Гарри заключался в том, что он по-настоящему любил артистов, а это противоречило правилу номер один успешного шоу-бизнеса. Именно поэтому он с упорством, достойным лучшего применения, приглашал главным образом тех, кто нравился ему самому, хотя эти исполнители в большинстве случаев давным-давно утратили былую славу.

Примерно через неделю Гарри окончательно убедился, что Джонни не собирает слушателей, и прервал с ним контракт, выплатив солидную неустойку. Все было проделано очень мягко, почти по-дружески, да и Джонни, похоже, был рад небольшому перерыву в изматывающем турне по рабочим клубам севера страны. Как бы там ни было, он не возражал.

После его отъезда Гарри вывесил на дверях «Опилок» объявление: «Закрыто на реконструкцию». Как он мне сказал, у него появился один план.

«Опилки» открылись несколько недель спустя под названием «Эротическое ревю „Звездная пыль“». Гарри старался держаться бодро, но я видела, что он разочарован. Его мечта о серьезном шоу-бизнесе развеялась как дым; вместо модного заведения с претензией на причастность к современному эстрадному искусству ему пришлось довольствоваться вульгарным стрип-клубом.

Перед самым открытием Гарри устроил мне небольшую экскурсию по клубу. Все интерьеры были выдержаны в ультрасовременном стиле – хром, черный пластик, полностью обновленная система освещения. Перестроенные залы показались мне холодными и совершенно стерильными. Это уже не были «Опилки», которые я знала. Несколько утомленного вида девиц нехотя репетировали на сцене свои номера, и из любопытства я ненадолго задержалась возле них. Зрелище было душераздирающее. Правда, кое-кто из девушек двигался довольно неплохо, и я сразу поняла, что это профессиональные танцовщицы, которым не повезло в жизни. Но остальные, – а их было большинство, – понятия не имели о том, что и как надо делать. В целом это так называемое ревю выглядело довольно посредственно, но, когда я сказала об этом Гарри, он только улыбнулся.

– Что ж, Руби, – сказал он, – почему бы тебе не взять это дело в свои руки?

А я подумала – в самом деле, почему нет? Я кое-чему научилась, когда работала в «Кабаре-клубе», и знала несколько приемчиков, которые действовали на клиентов безотказно, хотя в те времена мы обнажались в значительно меньшей степени. Так я начала наводить в танцевальной группе некоторое подобие порядка. Надо сказать, что мои усилия произвели на Гарри весьма сильное впечатление.

– Ты могла бы стать нашим хореографом, – предложил он однажды.

Для постановщика шоу, в котором главную роль играли отнюдь не пластика и движение, это название было, пожалуй, слишком громким, однако я взялась за дело с добросовестностью, которую я вкладывала в любую работу. При этом я использовала все ходы и приемы, которые мне были известны по прежним временам, а для усиления впечатления решила добавить элемент пародии. Движения и костюмы, на которых я остановила свой выбор, были как бы шуточным вариантом общепринятых эротических стандартов, но я была уверена, что на клиентов они подействуют как надо. Моя режиссура в данном случае основывалась на одной простой предпосылке: мужики – дураки. Увидев, как работают девочки, они сразу подумают, что все здесь сделано с большим художественным вкусом.

С девочками, впрочем, пришлось помучиться. С теми, кто не умел танцевать, я отрабатывала буквально каждый шаг, каждое движение. Я начала с основ: с осанки, с жеста. Так меня саму учили когда-то много лет назад в рэнковской «школе обаяния». Я даже заставляла некоторых из девушек ходить по подиуму со стопкой книжек на голове. «Школа обаяния Руби Райдер», – подумалось мне как-то раз, и, не удержавшись, я рассмеялась.

Кроме режиссуры я занималась также договорами, которые предлагал девочкам Гарри. Мне казалось, что в данном случае нам следует соблюдать все установленные правила. В те времена в Сохо соблюдать правила считалось чуть ли не дурным тоном, но, несмотря на это, дела в «Звездной пыли» велись в точном соответствии с действующими законами. По моему предложению клуб начал выплачивать за каждую танцовщицу взносы в фонд государственного страхования, кроме того, каждая из них должна была подписать договор с национальным профсоюзом актеров «Экуити». Гарри, по-моему, даже гордился тем, что стриптизерши из его клуба официально считаются артистками и могут по истечении контракта работать в театрах и тому подобных заведениях.

В целом – несмотря на то, что девочкам приходилось дважды за вечер раздеваться чуть не догола на глазах целой толпы похотливых ублюдков, – условия работы у наших танцовщиц были весьма приличными, поэтому, за редкими исключениями, они не возражали против того, чтобы работать у нас. Немаловажную роль играло и то, что они знали: Гарри не станет использовать свое положение босса и принуждать их к близости. Вид обнаженной женской плоти и в самом деле никак на него не действовал. Неизменное спокойствие и доброжелательная сдержанность Гарри помогали девушкам раскрепоститься. Кроме того, я надеялась, что теперь он сможет отнестись к управлению клубом чисто по-деловому – в отличие от прежних времен, когда, основываясь на личных симпатиях, Гарри ангажировал вышедших в тираж артистов кабаре.

Я тоже получала зарплату и могла сама платить за квартиру. То, что отныне я не чувствовала себя постоянной должницей Гарри, весьма меня радовало, хотя к его делам и к миру, в котором он вращался, я по-прежнему относилась с изрядной долей настороженности. И все-таки это была работа. Правда, мне и в голову не приходило, что моя карьера может совершить подобный поворот, но, черт возьми, шоу-бизнес есть шоу-бизнес!

В день открытия у нас был полный зал. Все шло, как было задумано. В кои-то веки «Звездная пыль» могла принести Гарри какие-то деньги. Уже поздно вечером, когда последние клиенты покидали клуб, я заметила в глубине зала крепкого, коротко стриженного мужчину, который как ни в чем не бывало сидел за одним из столиков. Присмотревшись, я узнала старшего детектив-инспектора Муни.

– Добрый вечер, инспектор, – приветствовала я его вежливо, но с чуть заметной издевкой.

– Для вас – Джордж, Руби.

– Вы к нам по службе или решили немного развлечься?

Его крошечные глазки чуть заметно блеснули. Муни что-то пробурчал и слегка покачал головой.

– Ну что вы, Руби, – сказал он насмешливо. – Разумеется, по службе.

– Вот как?..

– Да. Мой сегодняшний визит носит строго официальный характер. Театрализованные представления, которые могут оскорблять общественную нравственность, я посещаю исключительно по прямому приказу комиссара полиции.

– Ну и как вам наше сегодняшнее представление?

– Можете ни о чем не беспокоиться, Руби. Ваше шоу поставлено с большим вкусом и не выходит за рамки пристойности. В своем рапорте я обязательно отражу это, так что вам никто больше докучать не будет.

Тут к нам подошел Гарри.

– Привет, Джордж, – сказал он и ловко сунул полицейскому плотный коричневый конверт.

– Привет, Гарри. Поздравляю с новым успешным начинанием.

Гарри опустился на стул рядом с Муни. Я видела, что им надо поговорить, поэтому я оставила их одних, а сама отправилась за кулисы проведать девочек.

Несколько позднее Гарри позвал меня к себе в кабинет. Когда я вошла, он сидел за своим рабочим столом, погрузившись в глубокую задумчивость. Впервые «Звездная пыль», его убыточное хобби, принесла прибыль, причем весьма неплохую прибыль. Клиент, что называется, валом валил, чего никогда прежде не случалось. Другое дело, что привлекала их грязь – именно ее они стремились увидеть. Гарри не хотел, чтобы его клуб был таким. Теперь он больше не мог фотографироваться со знаменитостями и другими важными персонами на благотворительных вечеринках. Снимки, которые он так любил, висели теперь на стенах его кабинета, и, когда я вошла, он с тоской их разглядывал.

– Ты хотел меня видеть, – сказала я.

Гарри вышел из задумчивости и повернулся ко мне.

– А-а, Руби… – сказал он и улыбнулся.

– Возьми, – добавил он, протягивая толстую пачку денег.

– Что это?

– Это премия.

– Ну зачем ты, Гарри, не надо.

– Бери, бери, ну?..

И я взяла.

– Скажи, Руби, ты бы хотела зарабатывать гораздо больше, чем сейчас?

Этот вопрос мне совсем не понравился.

– Что ты имеешь в виду?

– Я собирался попросить тебя помочь мне в некоторых других моих деловых предприятиях.

Я никогда не лезла в дела Гарри, не интересовалась ими. Как-то раз он упомянул, что намерен заняться «издательским делом, полиграфией». Я знала, что под этим подразумевается порнобизнес.

– Знаешь, Гарри, вряд ли у меня получится.

– Не спеши, Руби. Выслушай меня сначала.

И Гарри рассказал мне, как он платит полицейским из ОБП, а они за это не мешают ему заниматься распространением порнографии. Но для общения с полицией ему был необходим посредник.

– Зачем тебе посредник?

– Видишь ли, Руби, – сказал Гарри со вздохом, – меня не должны слишком часто видеть с легавым. Кто-нибудь может подумать, будто я – стукач, понимаешь? Кого-то случайно арестуют, а винить во всем будут меня. Может распространиться слух, будто я сдаю своих в обмен на какие-то привилегии.

– Но почему я?

– Ну…

– А все-таки?

– Дело в том, что ты нравишься старине Джорджу.

– Этого только не хватало!

Гарри усмехнулся.

– Должен сказать откровенно, Руби, – проговорил он, – Муни очень хочется работать со мной. Между тем я столкнулся с гораздо более сильным сопротивлением, чем рассчитывал. Я думал, это будет сравнительно простая работа, которая принесет достаточно средств, чтобы я мог отойти от дел и жить припеваючи, однако в действительности все оказалось несколько сложнее. Но все еще можно наладить, только для этого мне необходимо наладить тесные контакты с «грязным взводом».

– И ты хочешь, чтобы я наладила «тесные контакты» с Муни?

– Считай это чем-то вроде работы по связям с общественностью. Пусти в ход свое обаяние. У тебя это хорошо получается.

– А если старший детектив-инспектор захочет большего?

– Я знаю, что ты в состоянии о себе позаботиться, Руби. Главное, ты должна выяснить, что у него на уме. Если у нас будет на Муни какая-то компрометирующая информация, в случае каких-либо осложнений мы сможем использовать ее, чтобы выйти сухими из воды. Честно говоря, я уже пытался подослать к нему пару девочек, но они его не заинтересовали.

– Может, он «голубой»?

Гарри рассмеялся:

– Нет. Во всяком случае, я так не думаю. Ходят слухи, что больше всего он любит, гм-м… подсматривать. Как это называется-то? Ах да, вуайеризм.

– Вуайеризм?

– Ну да. Он просто балдеет от порнографии – картинок, фильмов и прочего. Похоже, после того, как Муни столько времени прослужил в «грязном взводе», он сам немного свихнулся на этом.

– Грязный старикашка.

– Но безвредный.

– Ну и что в таком случае ему понравилось в такой старой кошелке, как я?

Гарри театрально вытаращил глаза. Подобная аффектация проявлялась у него каждый раз, когда он пытался кого-то очаровать.

– Но, Руби, дорогая! – запротестовал он. – У тебя есть шарм!

– Но он знает про Эдди…

– Конечно знает. Но я думаю, что для него это дополнительная приманка – ну, то, что ты жена преступника. Он обязательно на это клюнет.

– Почему ты так считаешь?

– Просто интуиция подсказывает.

– Тебе следовало бы заниматься психологией.

Гарри улыбнулся.

– Так каков будет твой ответ? – спросил он.

– Даже не знаю, Гарри.

– Сделай мне одолжение, Руби, – сказал он негромко.

Я посмотрела на него и наткнулась на этот его специфический взгляд. Слово «одолжение» в его устах означало вовсе не просьбу – это было напоминание. Напоминание о всех тех одолжениях, которые он сделал мне. С самого начала я знала, что когда-нибудь Гарри попросит о взаимной любезности. И вот пришло время расплачиваться.

– Ты, разумеется, будешь в доле. Как я уже сказал, это очень выгодный бизнес. Там крутятся огромные деньги. И в случае успеха и тебе и мне хватит на безбедную старость.

– Эту сказку я уже слышала, – с горечью сказала я.

Гарри пожал плечами и кивнул.

– Я понимаю. Но поверь, на этот раз никакого риска не будет.

Когда он это сказал, я поняла, в чем разница между Гарри и Эдди. В основе преступлений, которые совершал мой муж, лежал голый романтизм, поэтому он был обречен с самого начала. Что касалось Гарри, то он относился к своим проектам как к самому обычному бизнесу и действовал хладнокровно, без сантиментов.

– Просто выведи его куда-нибудь и постарайся развлечь, – посоветовал он. – Отыщи его слабые стороны. И выясни, как он относится ко мне.

Отказаться я не могла. Я по-прежнему была по уши в долгах, денег отчаянно не хватало. Моя карьера пошла псу под хвост, никаких перспектив, если не считать работы в «Звездной пыли», у меня тоже не было. Я целиком зависела от Гарри. По крайней мере, в его безжалостной прямоте было что-то надежное, реальное. Он действовал наверняка, а не витал в облаках. Кроме того, я была уверена, что мне даже не придется особенно напрягаться. И все равно меня не оставляло ощущение, что меня втягивают во что-то неприятное и, может быть, опасное. Вернее, не втягивают, – повинуясь силе тяготения, я сама сползала в какую-то глубокую яму. А это, в свою очередь, рождало не слишком приятное ощущение, что я, Руби Райдер, с самого начала пошла не по той дорожке и что мое настоящее место – на дне.

Я и Джордж Муни обедали в «Кеттнерз». Я потчевала инспектора сплетнями из мира шоу-бизнеса. Скверные привычки звезд, с которыми мне приходилось работать, и так далее в том же духе. Муни с жадностью внимал. Потом он тоже рассказал мне пару-тройку собственных новостей. Дело касалось братьев Крей. Близнецов арестовали еще в мае, но предварительное следствие только что закончилось. Ниппер Рид[44] потребовал ввести в действие полицейскую программу защиты свидетелей. Как видно, кое-кто из «фирмы» Близнецов готов расколоться.

– У воров нет понятия о чести, Руби, – говорил он скучным голосом.

Я подумала об Эдди, но ничего не сказала. В конце концов, я должна была очаровывать Муни. Оставалось только надеяться, что мой муж не узнает, как я развлекала продажного полицейского.

– Как твоя работа, Джордж? – спросила я, стараясь, чтобы мой голос звучал заинтересованно. Мне хотелось перевести разговор ближе к делу, ради которого я оказалась в его обществе.

– Ну, говоря откровенно, она не такая интересная, как у «Летучего отряда». Но у нее есть свои преимущества.

– Наверное, теперь вам стало полегче. Наступило более либеральное время, не так ли?

– Либеральное?! – прошипел Муни. – Мы живем в «век вседозволенности», как его часто называют. Но видишь ли, либеральные законы требуют более четких норм правоприменения. Либерализация законодательства означает снижение количества запретов, но мы должны быть вдвойне осторожны, когда решаем, с чего будет снят запрет.

– Понимаю, – кивнула я в такт его словам.

– Моральное разложение, разврат – их можно допустить только в очень ограниченном масштабе. Уничтожить их мы все равно не в силах, остается только сдерживать. Контролировать. Суды практически бесполезны, ибо они не могут определить точно, что есть безнравственность, а что – нет. Поэтому решать, что разрешено, а что запрещено, приходится полиции.

– А это означает, что каким-то людям можно быть немножечко безнравственными, так?

Муни посмотрел на меня и улыбнулся. Его крошечные глазки чуть заметно блеснули.

– Руби, – сказал он, – я отлично понимаю, что ты здесь представляешь мистера Старкса, и мне очень жаль, что исходной посылкой нашего маленького свидания является такая прозаическая вещь, как интересы упомянутого лица.

– Ну, Джордж, – промурлыкала я, – не будь таким занудой!

– Мне бы хотелось надеяться, – продолжил Муни, слегка запинаясь, – что мое общество тебе приятно. Хотя бы немного.

– Ну конечно – приятно, – ответила я, наградив его лучшей улыбкой из арсенала «школы обаяния».

– Значит, мы можем быть друзьями?

Его рука вяло скользнула по скатерти и легла на мою. Я приложила все силы, чтобы не содрогнуться. Ладонь у него была влажная и теплая.

– Да, – сказала я и стиснула зубы.

– Тогда я буду говорить с тобой как с другом…

Стараясь действовать максимально естественно, я высвободила пальцы и сложила руки на груди. Голову я кокетливо склонила набок.

– Я тебя слушаю, – сказала я.

Глаза Муни метнулись из стороны в сторону, словно он проверял, не подслушивает ли кто.

– За разрешение «быть немножечко безнравственным», как ты выразилась, необходимо платить. Это бизнес, большой бизнес. Мы предпочитаем называть его «платой за лицензию». Гарри Старкс, например, хорошо знаком с этим механизмом.

– Значит, вы и ему выдали, гм-м… лицензию?

– Да. Другое дело, что его лицензия носит, если можно так выразиться, ограниченный характер. Мы пока не даем ему полной свободы.

– Почему не даете?

– У нас есть для этого некоторые основания.

– Любопытно, какие?

– Ну, – сказал Муни, – мистер Старкс, конечно, человек неординарный; он способен контролировать операции на территории всего Сохо, и мы, безусловно, могли бы вести вместе очень крупные дела. Подобные предприятия требуют твердой руки, а у Гарри в этом отношении очень хорошая репутация. Но мы боимся поспешить и испортить все дело. Никто не должен догадываться, что полиция имеет какое-то отношение к борьбе за передел рынка. Я имею в виду проблемы с мальтийцами… Их необходимо решить.

– И что вы ему посоветуете?

Муни пожал плечами:

– Если Гарри не сумеет быстро и эффективно сломить их сопротивление, я бы порекомендовал прибегнуть к компромиссу. Если стороны сумеют договориться, кто и чем будет заниматься, в этом случае мы будем твердо знать, с кем мы ведем дела, и сможем соответствующим образом разделить прибыли. Но повторяю: все это нужно сделать быстро и без шума. Мы не можем допустить никакой войны между бандами хотя бы потому, что это плохо скажется на бизнесе. Сейчас, когда Близнецы оказались за решеткой и ждут суда, полицейское управление Уэст-Энда готово на самые решительные меры, чтобы в корне пресечь любую попытку криминальных группировок захватить власть в районе. Поэтому я посоветовал бы мистеру Старксу действовать с максимальной осторожностью.

Муни настоял на том, что должен заплатить за обед, хотя я могла сделать это и сама – Гарри дал мне достаточно денег. Потом Муни проводил меня до такси. На прощание я позволила ему дружеский поцелуй в щечку.

– Буду с нетерпением ждать нашей следующей встречи, Руби, – сказал он, когда я садилась на заднее сиденье.

Я рассказала Гарри о своем разговоре с Муни, и он сразу договорился о встрече с мальтийцами. После этого я еще раз связалась с инспектором, чтобы он мог принять участие в переговорах. Гарри, как и обещал, взял меня в долю и подробно объяснил, сколько он планирует заработать. Общая сумма была весьма и весьма неплохой, к тому же свой процент я должна была получать регулярно. Что ж, в этом имело смысл участвовать, тем более что вся моя работа заключалась в том, чтобы любезничать с этим подонком Муни. Наплевать, решила я. В конце концов, я делала и куда худшие вещи – и за гораздо меньшие деньги! Теперь же у меня впервые появилась возможность сколотить собственный, пусть небольшой, капитал. Эти деньги помогут мне встать на собственные ноги; я больше ни от кого не буду зависеть! Тут я снова подумала об Эдди. Я уже поняла, что не люблю его, и мне надоело переживать из-за того, что он угодил на «Фабрику ненависти». С меня было довольно. Мне хотелось освободиться.

Встреча проходила в ресторане «Критерион». С Гарри были двое его людей – Большой Джок Макласки и Дэнни Гульд. Мальтийцы приехали втроем. Джордж Муни появился в обществе двух младших сотрудников «грязного взвода». И, словно на каких-то международных переговорах на высшем уровне, они поделили сферы влияния быстро и четко.

Решено было, что мальтийцы продолжат разрабатывать свою традиционную область: контролировать ночные клубы и квартиры, где принимали клиентов проститутки. Что касалось магазинов по продаже порнографической продукции, то к ним мальтийцы не имели почти никакого отношения. Гарри, в свою очередь, не должен был заниматься проституцией – за исключением съемных мальчиков, которыми мальтийцы вообще не интересовались. За это он получал самую большую долю в бизнесе по распространению порнографии.

Для Гарри эта сделка была очень и очень выгодной. Он знал, что торговля порнографией переживает небывалый расцвет. С другой стороны, управлять этим видом криминального бизнеса было необычайно легко, а риск был минимальным. В первое время Гарри должен был платить «грязному взводу» (через Муни) по три-пять тысяч фунтов. Две тысячи платили мальтийцы. Впоследствии легавые должны были получать процент от прибыли магазинов и клубов.

Чтобы скрепить сделку и предотвратить возможность возникновения соперничества в будущем, было выработано соглашение, согласно которому обе стороны – мальтийцы и люди Гарри – получали определенную долю в бизнесе друг друга. Подобный взаимный интерес означал, в частности, что, если предприятие одной группировки подвергалось рэкету или уничтожению, страдали от этого обе стороны. Таким остроумным способом была ликвидирована основная причина возможных столкновений.

Все участники переговоров разошлись довольные. Бандиты могли и дальше зарабатывать бешеные деньги на порнухе, не беспокоясь, что их кто-то потревожит. Полиция получала свою долю и могла делать вид, будто она полностью контролирует ситуацию в Сохо. Все проблемы с законом об оскорблении общественной нравственности – такие, например, как чрезмерно навязчивая реклама ночного клуба или выставленные в витрине журналы откровенного содержания, – легко решались с помощью простого телефонного звонка. Да, безусловно, «грязному взводу» было гораздо проще иметь дело с организованной преступностью – с преступностью, которую легавые сами же и организовали. Подобная постановка дела означала, в частности, что их благополучное существование не будет нарушено какими-нибудь неуправляемыми и неконтролируемыми силами. Во многих случаях гангстеры занимались полицейской работой вместо «грязного взвода» и даже брали на себя дела, которые были по-настоящему грязными.

В первое время я все же немного беспокоилась об Эдди. Потом я перестала о нем думать и беспокоилась только о том, что его судьба меня нисколько не трогает. С тех пор как Эдди попал за решетку, прошло несколько месяцев, и я вообще перестала чувствовать что-либо к своему супругу. Мои посещения были теперь важнее для него, чем для меня. Это, однако, не мешало мне чувствовать себя виноватой перед ним; ощущение неловкости было столь сильным, что я старалась навещать его как можно реже. Несколько раз мне в голову закрадывалась мысль о разводе.

Вскоре у меня на банковском счете появились деньги. Пока их было немного, но я знала, что это только начало. Еще пару лет, думала я, и я буду сама себе хозяйка. Порнобизнес процветал, и постепенно я познакомилась с организацией всего дела. Например, я знала, как размещается товар в магазинах. Вперед выкладывалось так называемое «мягкое» порно; настоящая же порнография располагалась, зачастую, в самой глубине магазина, часто – в отдельном зале. Именно здесь, в розничных магазинах, делались главные деньги. Особенно большую прибыль приносило «жесткое» порно. Что касалось опта, то этот бизнес был более сложным и рискованным, причем относилось это как к производству, так и к распределению по «точкам». Тому же Гарри ничего не стоило «нажать» на людей, производивших эту мерзость, чтобы заставить их сбывать свою продукцию по минимальным ценам, тогда как клиенты розничных магазинов готовы были покупать порнуху практически по любой цене. Покупать дешево, продавать дорого – это был классический алгоритм успешной торговли. Кстати, для Гарри продажа тоже была не особенно рискованным делом. Он не владел магазинами, которые находились под его управлением, а только арендовал их у так называемого первичного собственника. И если управляющих магазинами или оптовиков еще можно было обвинить во «владении с целью получения прибыли», то в отношении Гарри доказать факт «владения» или «извлечения прибыли» было чрезвычайно сложно. Он вообще мог плевать на подобные проблемы – во всяком случае, до тех пор, пока платил «грязному взводу». Лично мне трудно было не восхищаться хитростью и предусмотрительностью, с какими Гарри организовал свой бизнес. Он предлагал «защиту» розничным торговцам, но наиболее защищенным был, на самом деле, он сам.

Со временем я осознала, что увязла в этом деле гораздо глубже, чем мне хотелось. Я узнала клички и прозвища всех или почти всех партнеров Гарри – именами без крайней необходимости никто из них не пользовался. Кроме того, я овладела и профессиональным жаргоном: порнографические фотографии назывались на нем «карточками» или «картинками», восьмимиллиметровые фильмы соответствующего содержания назывались «катушками» или «бобинами», а грязные книжонки и журналы – «желтыми обложками». В те времена основной массив «жесткой» порнографии ввозился контрабандой из скандинавских стран, поэтому эта продукция называлась «шведками». Кое-что поступало и из США, но в большинстве случаев это была не настоящая американская продукция – просто иногда какие-нибудь предприимчивые ребята ездили в Нью-Йорк, покупали несколько номеров самых откровенных журналов, контрабандой привозили обратно в страну и тиражировали «точка в точку» на полуподпольных лондонских типографиях.

«Шведки» привозились в страну контейнерами прямо под носом Управления таможенных пошлин и акцизных сборов. Существовало несколько способов, позволявших обмануть бдительность инспекторов. Например, «картинки» и «желтые обложки» поступали в тюках макулатуры, которую в то время импортировали из Скандинавии в значительных количествах. «Катушки» прятали в грузовиках-рефрижераторах, доставлявших ветчину; при этом клеймо «Сделано в Дании» относилось к обеим разновидностям импортного мяса.

К счастью, мне редко приходилось иметь дело с этой пакостью. Но каждый раз, когда скандинавская продукция все-таки попадала мне в руки, я испытывала грусть. В порнографии мне чудилось что-то глубоко болезненное. Трудно было не пожалеть сексуально озабоченных придурков, которые покупали все это ради удовольствия. Да, эти откровенные изображения были непристойны, но куда большей непристойностью были кучи денег, которые мы выручали от их продажи. А сильнее всего я жалела людей – мужчин и женщин, – чьи противоестественно раскоряченные тела были изображены на этих фотографиях. Я была уверена, что обращаются с ними скверно, а платят – сущие гроши.

Впрочем, я старалась думать о них как можно реже. Справиться с чувством вины перед этими людьми мне помогала мысль о том, что, когда у меня будет достаточно денег, я смогу стать независимой и самостоятельной. Тогда я разведусь с Эдди и – кто знает? – может быть, даже открою какое-нибудь собственное дело. Разумеется, совершено законное и до зевоты скучное. Что это будет за дело, я, впрочем, не имела пока ни малейшего представления. Между тем деньги продолжали течь рекой. Правда, часть из них переводилась на мое имя только для того, чтобы обезопасить Гарри, но в конечном итоге у меня на счете должна была образоваться кругленькая сумма.

Во всяком случае, я на это надеялась.

Как-то я решила поговорить с Гарри об Эдди, но не смогла добиться от него ничего путного. Он снова был влюблен. Гарри по уши втрескался в молодого парня по имени Томми и заметно поглупел. Я, впрочем, его понимала. Томми был красив как бог – других слов я просто не подберу. Блондин со светло-голубыми глазами, невысокий, но пропорционально сложенный и мускулистый. В его манере держаться было что-то кокетливое. Томми немного косил, но это придавало его лицу неповторимо озорное выражение.

Гарри познакомился с ним несколько лет назад в одном из боксерских клубов, который он спонсировал. Вскоре, однако, он заставил паренька бросить бокс. «Это может испортить твою внешность», – сказал ему Гарри. Томми уже имел трения с законом и даже побывал в исправительном доме для молодых преступников. Выйдя на свободу, он сразу отыскал Гарри.

Томми хотел стать актером, хотя я подозреваю, что у него были довольно приблизительные представления о том, с чего следует начинать. Он немного работал моделью, снимался в массовке – и это было все. Моя персона, казалось, его весьма заинтересовала. Вероятно, Томми полагал, что я могу помочь ему добиться известности, что было с его стороны довольно наивно. Не желая держать мальчика в заблуждении, я без обиняков объяснила ему, что моя карьера в шоу-бизнесе едва ли может считаться образцом успеха, но обещала сделать все, что в моих силах, чтобы помочь ему. Мне, однако, было неизвестно, есть ли у него хоть какой-то талант. На людях он всегда немного играл, словно тщился привлечь к себе внимание. Томми хорошо знал, насколько он привлекателен, однако в его поведении сквозила какая-то нервозность, словно ему приходилось постоянно с чем-то бороться.

Безусловно, он многое повидал и жизнь у него была нелегкой. Насколько я поняла, никто никогда не заботился о нем по-настоящему. Часто на лице Томми можно было заметить выражение глубокой обиды, свидетельствовавшее о том, что его прошлое было далеко не безоблачным. Но особенно я беспокоилась о том, что ждет его в будущем. Судьба любовников Гарри часто бывала не слишком завидной.

Как бы то ни было, я познакомила Томми с Джеральдом Уилменом, который согласился помочь поставить ему голос. Джеральд обладал редким вокальным диапазоном – на радио его высоко ценили за умение говорить голосами стариков, детей и зверушек. Кроме того, он работал и в театре и прекрасно владел соответствующей вокальной техникой. Юношеская красота Томми буквально поразила Джеральда, и молодой человек этим воспользовался. Они довольно быстро договорились, что Томми будет брать уроки сценической речи каждую неделю, хотя я и предупредила, что Джеральд печально знаменит своей раздражительностью и взрывным темпераментом.

Иногда мы с Томми ходили в театр или в кино на какой-нибудь фильм. Перед звездами он испытывал самое настоящее благоговение. Сидя в темноте зала, он как зачарованный глядел на сцену или на экран, а в кульминационные моменты даже хватал меня за руку от восторга. Не скрою, мне было приятно находиться в обществе такого смазливого молодого мужчины. Это отвлекало меня от мыслей об Эдди и о том, как лучше разыгрывать дружеские чувства перед Джорджем Муни. В Томми чувствовались порывистая юношеская энергия, энтузиазм первооткрывателя и неуемное любопытство к окружающему. И еще он был очень ласковым и нежным. Можно было подумать – он наверстывает упущенное.

Несколько раз мы выходили втроем: я, Томми и Гарри. В один из таких дней мы заехали в Челси, в «конюшню»[45] Джонни Рея, чтобы пропустить стаканчик. Джонни и Билл – его юный импресарио и любовник – обосновались здесь довольно прочно, хотя в ближайшее время Джонни предстояло отправиться еще в одно турне по Богом забытым рабочим клубам. На Томми известный певец произвел просто гигантское впечатление, хотя Джонни Рей уже давно перестал быть звездой. Даже во время простых дружеских посиделок он произносил свои реплики, словно следуя заранее написанному и заученному сценарию. Из-за прогрессирующей глухоты ему было нелегко следить за нитью разговора, поэтому в качестве маскировки он беспрерывно болтал всякую ерунду, частенько повторяя одно и то же.

– Знаете, – провозгласил он, наверное, уже в десятый раз, – Софи Такер однажды сказала мне: «Джонни, дорогуша, нам с тобой стоило большого труда стать теми, кто мы есть. А вот нынешние молодые растут слишком, слишком быстро…»

Томми слушал как завороженный и только с воодушевлением кивал. Можно было подумать, что, ослепленный мечтой о звездной карьере, он и вправду решил, что эти слова относятся к нему.

– Как дела в клубе? – спросил Джонни. Он был не в курсе последних перемен, произошедших в «Звездной пыли».

Гарри, стесняясь, объяснил, что теперь его заведение называется «Эротическое ревю».

Джонни улыбнулся.

– В пятидесятых я встречался с одной знаменитой стриптизершей, – сказал он. – У нее был сценический псевдоним «Бушующая Буря». Может быть, даже вы о ней слышали…

– Это, наверное, было в те времена, когда ты еще надеялся убедить публику в своей нормальной сексуальной ориентации? – поддел Билл, и все рассмеялись.

Они казались вполне счастливыми. Гарри любил Томми. Джонни любил Билла. А я весь вечер чувствовала себя вдвойне лишней.

Муни не стал пересчитывать деньги, которые я вручила ему в клубе «Селебрити» на Бонд-стрит. Вместо этого он лукаво улыбнулся и, незаметно оглядевшись по сторонам, убрал пухлый конверт во внутренний карман пиджака.

– Передай, пожалуйста, мистеру Старксу мою благодарность, – сказал он. – Пока все идет по плану, но… Скажи Гарри, что мы несколько обеспокоены излишне откровенными витринами в его новых магазинах. Некоторые из них нам совсем, совсем не нравятся.

Он вручил мне список с адресами.

– Пусть он приведет витрины в порядок. Ни к чему дразнить гусей. Сейчас лучше обойтись без скандала – тогда все будут счастливы и довольны.

Муни налил мне шампанского.

– Да, чуть не забыл. Предупреди Гарри, что «Санди пипл» готовит разоблачительный материал, касающийся распространения порнографии в Сохо. Ничто так не привлекает читателей «желтой прессы», как новый крестовый поход против порока. Есть один парень, его зовут Фахми. Он выдает себя за богатого араба и делает вид, будто готов купить большую партию фильмов для взрослых. На самом деле это независимый журналист, который собирает материал для статьи-бомбы.

– Хорошо, я все передам Гарри.

Муни улыбнулся.

– С тобой действительно приятно иметь дело, Руби.

Я через силу улыбнулась в ответ.

– Есть еще одно, – негромко добавил Муни. – Но мне бы хотелось, чтобы до поры до времени об этом знали только мы с тобой.

Он похлопал меня по руке.

– О чем же?

– Об одном из прежних приятелей Гарри, некоем Тони Ставрокакисе. Сейчас он сидит в Брикстонской тюрьме и очень хочет добиться досрочного освобождения. Короче, он начал говорить. И даже успел дать показания относительно кое-каких Гарриных делишек. Похоже, на мистера Старкса могут завести дело…

– Какое дело?

– Ходят слухи, что, как только Близнецам будет вынесен приговор, Скотленд-Ярд намерен вплотную заняться организованной преступностью. Властям очень не хочется, чтобы кто-то занял освободившееся место. Ты понимаешь, что я имею в виду? – Муни отхлебнул шампанского из бокала. – Нам нужно быть предельно осторожными, Руби.

– Нам?

– Да. Тебе и мне. Если Гарри Старкс пойдет ко дну, мы должны оказаться как можно дальше от него, иначе он потянет за собой и нас. А ведь мы этого не хотим, не так ли?

– Да… То есть, конечно, не хотим, – ответила я осторожно.

– Не беспокойся. Я уже обдумываю план на случай непредвиденных обстоятельств. Ты мне нравишься, Руби, и я не хочу, чтобы тебя впутали во что-то скверное.

Одна тысяча девятьсот шестьдесят восьмой почти закончился. В последний раз в этом году я навестила Эдди в тюрьме. До Рождества оставалось всего четыре дня, поэтому я решила не говорить ему о разводе. Мне, впрочем, кажется, что он что-то почувствовал. Как бы там ни было, смотреть ему в глаза мне было нелегко. Я не рассказала Эдди даже о том, чем я сейчас занимаюсь, – просто упомянула, что мне подвернулась кое-какая работа в области хореографии, что более или менее соответствовало действительности.

На Рождество Гарри уехал в Хокстон к матери и взял с собой Томми. Это был явный признак, что он относится к парнишке серьезно. Гарри приглашал и меня, но я решила на несколько дней пригласить к себе маму и поэтому осталась в Челси.

После Рождества мы трое снова отправились к Джонни и Биллу. Джонни Рей только что вернулся из своего турне по северным клубам. Никаких обязательств на ближайшее время у него не было, поэтому они с Билли могли отдохнуть и вместе встретить Новый год.

– Как вы собираетесь провести праздники? – спросил Гарри.

– Как тебе сказать… – Джонни ухмыльнулся. – Джуди в Лондоне.

– Джуди Гарленд?

– Да. Она будет выступать в «Знаменитостях».[46] Мы решили пойти туда и немного поддержать старушку – видит Бог, она в этом нуждается. Все будет как в доброе старое время…

– Разве ты знаком с Джуди?

– Конечно. Правда, ее дочь Лайзу[47] я знаю гораздо лучше, но… Мы с Джуди давние приятели. Я встретил ее, когда работал на бульваре Сансет в Голливуде. Помню, она сказала: «Джонни, дорогуша, нам с тобой стоило большого труда стать теми, кто мы есть. А вот нынешние молодые растут слишком, слишком быстро…»

– Тебе нравится Джуди Гарленд, Гарри? – поинтересовался Билл.

– Глупый вопрос, – вставил Томми. – Конечно, она ему очень нравится. Правда, Гарри?..

– Да. В общем – да, – несколько настороженно ответил Гарри. – Она очень, очень талантлива.

– Я мог бы вас с ней познакомить, – с улыбкой предложил Джонни.

– Правда? – проговорил Гарри неожиданно высоким голосом, в котором прозвучал неподдельный энтузиазм. Он явно был не в силах совладать с охватившим его волнением. Глядя на него, Джонни и Билл рассмеялись – Гарри вел себя как большой ребенок.

– Э-э-э!.. – протянул Джонни со своим ужасным акцентом уроженцев американского Среднего Запада. – Железный Дровосек Гарри хочет пройтись с Джуди по дорожке, выложенной желтым кирпичом![48]

Гарри смущенно улыбался, но по всему было видно – ему нравится, что над ним подшучивают. Это случалось далеко не всегда, но сейчас он полностью расслабился и готов был посмеяться над собой.

Настроение у всех было превосходным, и только меня вдруг посетило что-то вроде предчувствия, которое касалось Джуди. Мне казалось – она из тех, кто приносит несчастья. В газетах регулярно появлялись отчеты о скандалах и ужасные истории, центром которых была Джуди Гарленд. Нервные срывы, несчастливые браки, наркотики, алкоголь, попытки самоубийства… По сравнению с ее налоговой декларацией долг Джонни Налоговому управлению выглядел как карманные деньги школьника. Я не исключала, правда (чем черт не шутит!), что все эти экстравагантные выходки могли быть частью публичного образа Джуди и что на самом деле она совсем другая. Я и сама в последнее время начала ощущать тягу к тихой и спокойной жизни. И все же мне почему-то казалось, что ее приезд – плохой знак.

Новый год я встречала с нашими стриптизершами из клуба. Мы отправились в Уэст-Энд, чтобы напиться как следует. Пить с этими девочками было приятно. Потом, держась за руки и пошатываясь, мы промаршировали по Чаринг-Кросс-роуд и присоединились к толпе на Трафальгарской площади как раз в тот момент, когда Большой Бен начал отбивать полночь.

– Пока бьют часы, можно загадать желание. Чего ты хочешь от нового года? – спросила одна девчонка другую.

– Хочу попасть в нормальное шоу где-нибудь в Уэст-Энде. В какой-нибудь хороший мюзикл.

– К черту сцену! – крикнула третья. – Я хочу выйти замуж за богатого клиента!

Раздался дружный смех.

Потом одна из девушек повернулась ко мне и спросила негромко:

– А ты, Руби? У тебя есть какое-нибудь желание?

– Да, – ответила я. – Я хочу заработать как можно больше денег и уйти на покой. Заняться чем-нибудь нормальным.

Я действительно думала, что мне это удастся, но не могла справиться с тревожными предчувствиями. Мне казалось – новый шестьдесят девятый год не сулит мне ничего хорошего.

Вечером того дня, когда Гарри и Томми собирались ехать в «Знаменитости», чтобы познакомиться с Джуди, Гарри внезапно куда-то вызвали. Должно быть, дело действительно было важным, если ради него Гарри был вынужден отложить свою встречу со звездой. Мне Гарри позвонил по телефону.

– Съезди, пожалуйста, с Томми вместо меня, – попросил он. – Мальчику очень хотелось познакомиться с Джуди, мне бы не хотелось его огорчать.

Голос у него был такой, словно у него неприятности.

– Что-нибудь случилось? – спросила я.

– Нет, – рассеянно отозвался Гарри. – Ничего особенного. В общем, я скажу Томми, чтобы заехал за тобой.

Так мы с Томми отправились в клуб вместе. Должна сказать, что Гарри не особенно нравилось, когда его любовник бывал где-то без него. Он ревновал Томми так, словно мальчик принадлежал ему со всеми потрохами. Так в свое время ревновал меня Рачман.

– Надеюсь, ты не против поехать со мной? – спросила я Томми.

– Что ты, Руби, конечно нет! – Он улыбнулся и весело покосился на меня. – На сегодняшний вечер я готов стать твоим приятелем.

У нас был хороший столик – почти возле самой сцены. Сначала выступала местная труппа. Какое-то дурацкое ревю, состоявшее из нескольких девушек в украшенных перьями костюмах. Девушки исполнили эротический танец, развязно вихляя бедрами под музыку. Совсем как в «Звездной пыли», только здесь танцовщицы не раздевались.

Джуди ждали в одиннадцать, но она опаздывала. Ничего удивительного в этом не было. Это обстоятельство дало нам с Томми возможность спокойно поболтать. Речь шла о его карьере. Начиналось все как будто неплохо. У него появился агент – один из знакомых Гарри. Кроме того, Томми сделал несколько неплохих фотографий для портфолио, но на этом дело застопорилось. Он уже не раз бывал на кастингах, но ему хронически не везло. После одного такого прослушивания Томми явился ко мне на квартиру чуть ли не в слезах. Очевидно, он искал у меня утешения. «Этот режиссер – самая настоящая свинья!» – заявил он, а я обняла его и сказала: «Да, дорогой, конечно. Не расстраивайся». Но в глубине души я подозревала, что дело не в режиссере – просто у Томми не хватало способностей. Кстати, и Уилмен давно перестал заниматься с ним сценической речью. Томми никак не мог научиться отчетливо произносить согласные, Джеральд потерял терпение и принялся на него орать. Мальчик обиделся, и они расстались.

Я старалась подбодрить Томми, хотя на самом деле мне следовало отговорить его идти по актерской стезе. Если не считать смазливой внешности, у него не было для этого никаких данных. И кто-то должен был сказать ему – сказать как можно мягче, – что сценическая карьера не для него. Про себя я уже решила, что поговорю об этом с Гарри. Я не сомневалась, что в противном случае Томми ждет глубокое унижение и множество разочарований.

Вскоре после полуночи, когда толпа уже начинала шуметь и волноваться, Джуди наконец появилась на сцене. Луч яркого света от софита упал на худую трясущуюся фигурку в красном брючном костюме, которая неверной походкой двигалась по сцене. Казалось, Джуди не до конца понимает, где находится. При виде ее зрители еще громче зашумели и начали подсвистывать. Кто-то бросил в Джуди пустую пачку из-под сигарет. За ней полетело несколько надкусанных булочек. Свист и крики усилились.

Джуди просто стояла на сцене и крупно дрожала.

– О Боже! – сумела выдавить она. – Боже мой!

Это становилось почти непристойным. Казалось, мы собрались здесь для какого-то ритуального жертвоприношения.

Какой-то мужчина вскарабкался на сцену и схватил микрофон.

– Если не можешь приехать вовремя, – прорычал он, – зачем вообще приезжать?!

Джуди разрыдалась и бросилась со сцены. Я была рада, что Гарри нет сейчас с нами и он не может этого видеть. Боюсь, он мог бы затеять драку с обидчиками Джуди.

Томми был потрясен.

– Идем отсюда, – сказала я ему.

На обратном пути в Челси мы оба молчали. Томми довез меня до дома, и я пригласила его зайти – пропустить стаканчик на сон грядущий. После сегодняшнего «шоу» ему это было просто необходимо.

– Неприятное зрелище, – сказала я, пока Томми наливал нам бренди.

– Кошмарное! – с горячностью отозвался Томми. – Эти люди вели себя по отношению к Джуди просто как свиньи.

– Таков шоу-бизнес, – сказала я ровным голосом. То, что Томми лишился части своих иллюзий, доставило мне что-то вроде жестокого удовлетворения.

– Но, Руби…

– Что – Руби? Так всегда бывает. Если тебе нечего предложить публике, она рвет тебя на части. Не забывай об этом.

У Томми сделалось такое лицо, словно он был оскорблен в лучших чувствах. Глотнув бренди, он прищурился и посмотрел на меня.

– Ты считаешь, что из меня никогда не выйдет хорошего актера?

Я вздохнула:

– Не знаю, Томми. Мне просто кажется, что тебе не следует слишком на это западать. Мир шоу-бизнеса – жестокая штука. Уж можешь мне поверить.

– Но я хочу что-то собой представлять…

Я улыбнулась:

– Ты уже что-то собой представляешь, Томми.

Он отошел к окну.

– Нет, – сказал он. – Я никто. Я даже не знаю, кто были мои родители. Мне хочется сделать что-то со своей жизнью, чтобы она не была никчемной и пустой. Я начал заниматься боксом, потому что мне казалось – так я смогу чего-то достичь…

Я повернулась и посмотрела на него. Он стоял опустив голову, в прищуренных глазах блестели слезы. Я приблизилась к нему. Прикоснулась к лицу.

– Я рада, что Гарри заставил тебя бросить бокс. Ты очень, очень красивый…

Томми слегка отпрянул.

– Гарри… – с горечью произнес он. – Он готов заставить меня бросить все. Отказаться даже от самого себя. Ради него.

– Он любит тебя, – сказала я.

– Любит? – Голос Томми внезапно прозвучал холодно и спокойно. – Он меня даже не знает как следует. Я и сам себя не знаю. Я бы никогда…

Не договорив, он резко отвернулся и стал смотреть в окно. В темном стекле возникло вытянутое отражение его лица.

Я положила ему руку на плечо. Томми обернулся и посмотрел на меня. Его легкое косоглазие буквально гипнотизировало меня. Он был слишком красив, этот голубоглазый молодчик, и я, не сдержавшись, поцеловала его в губы. Томми ответил на мой поцелуй, и не успела я опомниться, как это случилось. Наши губы сомкнулись, руки двигались проворно, как змеи. Кое-как сорвав друг с друга одежду, мы, шатаясь, бросились в спальню.

«Это безрассудство!» – подумала я, когда мы вместе забрались в постель. То, что мы собирались совершить, было опрометчиво и опасно, но я думаю, что мы оба были захвачены безумием момента. «Гарри убьет нас обоих». Томми неловко мял мое тело, с какой-то слепой жадностью кусал груди. Я ласкала его тугое, крепкое тело, гладила небольшие бугорки мускулов и, наконец, выгнувшись дугой, направила его в себя.

Потом мы некоторое время лежали молча.

– Томми, – спросила я наконец, – с тобой все в порядке?

В ответ он как-то странно усмехнулся. В спальне было темно, но я все равно повернулась на бок и попыталась рассмотреть его лицо.

– Это была очень плохая идея, – сказала я.

– Ничего страшного, – прошептал Томми и провел рукой по моим волосам.

– Но что же все-таки случилось? Почему? – спросила я.

– О чем ты?

– Ну, я думала – ты…

– Гомик?

– Да.

– Я же сказал – я сам не знаю, кто я.

Тяжело вздохнув, я снова перевернулась на спину.

– Не беспокойся, все будет в порядке, – сказал Томми. – Обещаю.

Я понятия не имела, что он имеет в виду, но я слишком устала, чтобы спрашивать. Единственное я знала твердо – то, что произошло между нами, может чертовски осложнить ситуацию. Я знала это и могла думать только об одном: Гарри ничего не должен знать.

Гарри позвонил мне на следующий день. Его голос звучал взволнованно, и на мгновение я испугалась, что он обо всем узнал. Гарри сказал, что ему нужно серьезно со мной поговорить.

– Что стряслось? – спросила я.

– У нас возникла проблема.

Я с облегчением вздохнула. Он говорил о делах, о бизнесе.

– Встретимся в клубе, – сказал Гарри, и я сразу отправилась в «Звездную пыль».

В клубе я сразу прошла в кабинет Гарри. Он был уже на месте. Сидя за столом, Гарри курил сигарету и просматривал «Дейли миррор». «БРАТЬЯ КРЕЙ В ОЛД-БЕЙЛИ», – гласил заголовок на первой полосе. Гарри пребывал в беспокойстве – я видела, как играют желваки на его скулах.

– С ума сойти! – сказал Гарри и постучал ногтем по газете. – Все эти люди, которых вызывает прокурор… Все они дают показания! Это плохой признак.

Он медленно покачал головой и посмотрел на меня.

– Я рад, что ты приехала, Руби, – сказал он, нервным движением раздавив в пепельнице окурок.

– Что случилось, Гарри?

– Нас крупно нагрели, вот что!

– А именно?

– Мы потеряли большую партию товара. Она задержана таможней в Феликстове. Кто-то настучал – в этом не может быть сомнений. Таможня явно действовала по наводке. Три полных грузовика! В розницу эта партия могла бы принести тысяч пятьдесят. Хотел бы я знать, что происходит!

– Что я должна сделать?

– Я хочу, чтобы ты срочно встретилась с Муни. Мне нужно знать, кто проболтался. И еще мне нужно знать, через какую таможню я могу провозить грузы, не боясь, что их задержат.

– Хорошо. – Я кивнула.

– И еще мне нужно знать, что он задумал, – добавил Гарри.

– Что ты имеешь в виду?

– Что-то происходит. Что-то непонятное, Руби. Я передаю Муни деньги для всего взвода, но до меня дошли слухи, что старший суперинтендант, начальник отдела, не получает причитающейся ему доли. Иными словами, деньги, которые мы даем Муни, до руководства «грязного взвода» не доходят. Если так будет продолжаться, то очень скоро его боссы возьмутся за меня, а это может привести к серьезным осложнениям.

Я видела, что Гарри до крайности взволнован. Это было совсем на него не похоже.

– Ты из-за этого не смог поехать с Томми вчера вечером? – спросила я.

Гарри вздохнул:

– Нет. У меня было другое дело.

Он закурил новую сигарету.

– Какое, Гарри?

Он выпустил к потолку струйку дыма.

– Тебе об этом знать не обязательно, – проговорил он. – Твоя задача – встретиться с Муни и все как следует разузнать.

Но в тот день у меня не было времени, чтобы исполнить поручение Гарри. Мне нужно было ехать в Уондсворт. Я уже давно договорилась встретиться с Эдди на «Фабрике ненависти». Надо сказать, что физически он выглядел довольно неплохо. В его лице я увидела наглядный пример того, как тюрьма поддерживает молодых мужчин в хорошей физической форме, не давая им располнеть и облениться, день за днем питая их злобу и готовность к новым антиобщественным поступкам. Наверное, одному Богу известно, сколько мелких афер и крупных преступлений было задумано и спланировано во время неторопливых прогулок во внутренних двориках многочисленных британских тюрем.

Наш разговор начал увядать, как только мы с Эдди обменялись приветствиями и дежурными вопросами о делах и здоровье. Довольно скоро мы замолчали вовсе. Лишь минуты через полторы я набралась храбрости и выпалила то, за чем пришла.

– Я хочу развестись с тобой, Эдди.

Он вздохнул. Последовала еще одна длинная пауза.

– Руби…

– Мне очень жаль…

Эдди снова вздохнул.

– Только не сейчас, Руби, – сказал он. – Не сейчас, ладно?

– Эдди…

– Сама подумай, что скажут на это в комиссии по условно-досрочному освобождению… Они могут подумать, что, если они выпустят меня сейчас, я начну преследовать тебя. Потерпи немного, ладно?

Эдди с мольбой посмотрел на меня.

– Есть только два способа отсидеть свой срок до конца, Руби. Любовь и ненависть… И то и другое не дает тебе сломаться. Не заставляй меня возненавидеть тебя. Дай мне шанс.

На том мы и порешили.

С Муни я встретилась в пабе на Брюэр-стрит. Убедившись, что я приехала с пустыми руками, он счел необходимым разыграть удивление.

– Что, ты сегодня без конвертика?

– Да, Джордж. Больше того, Гарри хочет знать, что стало с деньгами, которые он передал тебе раньше. Ты оставил их себе, не так ли?

Муни жеманно улыбнулся.

– Ах, какой я нехороший!

– Перестань, Джордж. Часть денег предназначалась для высокого начальства. Таков был уговор.

Муни уклончиво пожал плечами.

– Кроме того, таможня арестовала груз шведских «картинок». Как это могло произойти?

– Боюсь, что Управление таможенных пошлин и акцизов не по моей части.

– Но кто мог на нас настучать?

Он снова пожал плечами.

– Мне кажется, – сказала я, – ты говорил Гарри, что сумеешь предотвратить утечку информации.

– Да, говорил. Но только в пределах своих служебных возможностей.

– Не мог бы ты узнать у таможенников, кто их проинформировал?

Муни рассмеялся:

– Боюсь, таможенники не особенно доверяют «грязному взводу». Они уже обратили внимание, что порнопродукция, которую мы конфискуем, снова появляется на рынке, только по чуть более высокой цене.

– Гарри хотел бы ввозить товар, не подвергая его риску. Ему нужно знать, где это лучше всего сделать.

– Ну, я уверен – он что-нибудь придумает.

– А как насчет денег, которые ты должен был передать твоему старшему?

– Это другое дело. Вероятно, мистеру Старксу придется сделать дополнительный взнос.

– Гарри это не понравится.

– Думаю, что нет. Но мне кажется, что в данный момент у него проблемы поважнее.

– Какие же?

– Фортуна ему изменила. Тони Ставрокакис официально признан «основным свидетелем».

– То есть?

– Ему, видишь ли, очень не нравится срок, к которому его приговорили, поэтому сейчас он диктует свои мемуары сотрудникам Отдела по борьбе с тяжкими преступлениями.

– Нужно срочно предупредить Гарри!

– Да, конечно. Впрочем, у меня такое чувство, что он уже все знает, только сделать ничего не может. Ставрокакис сидит теперь в уютной одиночной камере с цветным телевизором и прочим, и Гарри никак до него не добраться. Когда процесс над братьями Крей закончится и они надолго отправятся за решетку, настанет черед мистера Старкса. Полицейское начальство готово из штанов выпрыгнуть, лишь бы никто не занял вакантное место Близнецов. На низовые подразделения идет колоссальное давление, так что не исключено, что мы можем надолго расстаться с нашим общим другом. Вот почему я предлагаю подумать, как мы могли бы вести дела без Гарри.

– Ты это серьезно, Джордж?

– Почему бы нет, Руби? Нам нужно только найти человека, который смог бы возглавить розничную сеть вместо мистера Старкса. Кстати, этот бизнес тоже долго не протянет. «Санди пипл» развила бешеную активность, пытаясь организовать кампанию против порнографии. Кроме того, у отдельных чинов из высшего руководства лондонской полиции начинают появляться определенные подозрения, касающиеся «грязного взвода». Впрочем, пару лет, я думаю, мы еще протянем, а большего и не надо. У нас достаточно времени, чтобы заработать целую кучу денег, Руби. С Гарри или без Гарри – не имеет значения.

– А что потом?

– Я подумываю о досрочной отставке. С такими деньгами я смогу поселиться в каком-нибудь спокойном, теплом уголке, где меня никто не знает и где я без забот проживу остаток дней. Больше всего мне симпатичен юг Испании. Я бы купил виллу где-нибудь на Коста-дель-Соль…

Несколько секунд он задумчиво смотрел куда-то в пространство, потом его взгляд устремился на меня.

– Еще я думал о том, как было бы неплохо, если бы рядом со мной был близкий человек…

– Что-о?

– Я серьезно, Руби. Гарри обречен, а со мной ты будешь в безопасности. Я предлагаю тебе тихую гавань и защиту, которая может тебе пригодиться. А за это… Я не стану требовать от тебя слишком многого.

– Джордж…

– Подумай об этом, Руби. Подумай как следует.

На следующий день я позвонила Гарри.

– Гарри, нам нужно поговорить!

– Руби! – В его голосе звучало радостное возбуждение. – Приезжай скорее! Мы с Джонни собираемся пропустить по стаканчику. А знаешь, куда мы едем?

– Гарри, это важно!

Но он, похоже, меня не слышал.

– Мы едем к Джуди!

– Гарри!

– К Джуди, Руби. К Джуди Гарленд, представляешь?! Приезжай, я хочу, чтобы ты тоже была с нами.

Джуди Гарленд остановилась в доме-«конюшне» неподалеку от Слоан-сквер. Вместе с ней жил ее новый жених Мики Динз.

Джуди встретила нас в брючном костюме какой-то дикой расцветки типа «пейсли».[49] Ее узкое и бледное, как у мертвеца, лицо казалось еще бледнее из-за обрамлявших его прядей черных крашеных волос. Мики носил бакенбарды. Его длинные, до плеч, волосы, были заботливо взлохмачены. Одет он был в мохеровый костюм и водолазку. Лицо Мики казалось каким-то утомленным, и это делало его старше. Тем не менее он все равно выглядел намного моложе Джуди. Впрочем, кто не выглядел?

Гарри, разумеется, настоял на том, чтобы сфотографироваться. Казалось, он наконец-то дополнил свою галерею, свою коллекцию звезд шоу-бизнеса последней жемчужиной, за которой давно охотился. Гарри Старкс и Джуди Гарленд. Гангстер глядит сурово, но благожелательно. Посмертная маска Джуди внезапно оживляется инстинктивной улыбкой: глаза и зубы сверкают при ярком свете лампы-вспышки. Мы фотографируемся с Джуди по очереди, словно все мы – давние друзья, встретившиеся после долгой разлуки.

Один лишь Томми фотографировался без особой охоты, что было совсем на него не похоже. Возможно, он просто стеснялся своего подбитого глаза, но я была уверена, что дело не только в этом. В последние дни он вообще выглядел каким-то молчаливым, замкнутым. Расставшись с мечтой об актерской карьере, Томми начал больше интересоваться делами Гарри. В его лице появилась непривычная серьезность, да и к нашей сегодняшней вылазке он отнесся с пренебрежением, которое было ему не свойственно.

Подсев ко мне, Томми кивком указал на Джуди.

– Ты только посмотри на нее! – заговорщически прошептал он. – Из нее же песок сыплется!

– Томми! – негромко осадила я его.

– С другой стороны, – продолжал он с циничным презрением, – кому нужна здоровая Джуди Гарленд?

Гарри тем временем рассказывал Джуди о своей благотворительной деятельности.

– …Спортивные клубы для мальчиков, помощь сиротам и тому подобное…

– Это, должно быть, весьма… благодарная работа?! – отвечала Джуди заплетающимся языком.

– Иногда я организую специальные благотворительные вечера. Вот если бы вы приехали на один из них.

– Вы имеете в виду, я должна… петь?

– Нет, это не обязательно. То есть, если хотите, – можете и спеть… Но будет вполне достаточно, если вы просто появитесь. Мальчики будут очень вам рады.

Джуди улыбалась и машинально кивала.

– Если б я просто появилась… – повторила она.

– Да. В моем клубе.

– У вас есть клуб? – переспросила Джуди. – У моего жениха тоже есть клуб. В Нью-Йорке. Правда, Мики?

Мики кивнул, и Гарри тут же повернулся в его сторону. Целую секунду они мерили друг друга взглядами, потом обменялись сдержанными улыбками. Дальнейший разговор вращался исключительно вокруг того, как Мики и Джуди поженятся, когда будет официально оформлен развод и как Джуди и Джонни Рей выступали вместе в «Знаменитостях». В один из дней они пели там дуэтом и, – по их же словам, – имели бешеный успех. Никто не упомянул ни о том, в какой скверной форме была Джуди, ни о том, что ей едва удалось выполнить свои обязательства перед владельцами ресторана. По всеобщему молчаливому согласию мы сделали вид, будто верим в воскрешение Лазаря.

Мне все-таки удалось застать Гарри в кухне, где он смешивал мартини, и рассказать ему о том, что Муни действительно оставлял все деньги себе.

– Вот сволочь! – прошипел Гарри. – К сожалению, сейчас мы ничего не можем сделать. Придется платить его начальникам непосредственно. Эта гнида думает, что может обвести меня вокруг пальца, но ничего – я придумаю способ с ним разобраться. Ну а пока нужно подумать, как ввозить в страну «жесткое» порно. Нам необходим безопасный канал. Муни ничего не говорил по этому поводу?

– Он сказал, что не имеет отношения к таможне.

– Ладно, постараемся организовать что-нибудь сами, иначе никто из нас не получит ни пенни. Давай поговорим об этом завтра, хорошо?

Мы вернулись в гостиную. Джонни и Джуди у пианино исполняли дрожащими голосами весьма спорную версию «Грущу ли я?». Гарри и Мики, доверительно склонившись друг к другу, затеяли какой-то деловой разговор. Насколько я поняла, они обсуждали проблемы управления клубами и возможность совместной деятельности.

Я взяла свой бокал и подсела к Томми. Мне не хотелось смотреть на фонарь у него под правым глазом, но он просто притягивал мой взгляд.

– Что случилось? – спросила я.

– С кем?

– С твоим лицом.

– Когда у него плохое настроение, он вымещает его на мне, – ровным голосом ответил Томми.

Внезапно я ощутила прилив гнева. Иногда Гарри действительно вел себя как последний мерзавец. Не сдержавшись, я ласково погладила мальчика по щеке, но тут же спохватилась и отняла руку.

Джуди и Джонни продолжали терзать пианино, оглашая воздух дребезжащими звуками собственных голосов. Билли, наблюдавший за этим процессом, время от времени разражался одобрительными возгласами, звучавшими, впрочем, довольно фальшиво. Гарри и Мики обсуждали возможность европейского турне. Похоже, оба были уверены, что на континенте Джонни и Джуди все еще считаются звездами.

– Можно проводить тебя домой, когда все это закончится? – тихонько спросил Томми. – Мне нужно поговорить с тобой.

Я кивнула. Пианино гремело и лязгало теперь в темпе похоронного марша. Гарри помянул Скандинавию. Джуди дала «петуха». Мики поморщился.

– Ты совсем не стараешься! – крикнул он. Музыка тотчас остановилась.

– Мики, с твоей стороны… не очень хорошо так говорить, – негромко проговорила Джуди.

И тут началось. Бренди – немецкая овчарка Мики и Джуди – аккомпанировала скандалу громким лаем, словно успела хорошо выучить свою роль. На лицах Джонни и Билла застыло выражение беспомощной растерянности. Я, Гарри и Томми извинились и поспешили исчезнуть.

– Ну и фарс! – заметил Томми, когда мы вместе поднимались к моей квартире.

– Ты хотел со мной поговорить, – напомнила я.

– Я помню, Руби.

– Нам нужно кое-что обсудить, Томми. То, что произошло между нами в прошлый раз, было большой ошибкой. И все равно будет лучше, если Гарри никогда об этом не узнает. Мы оба должны выбросить эти глупости из головы, понимаешь?

– Руби…

– Пожалуйста, Томми, будем благоразумны.

– Ты слишком беспокоишься.

– Да, и у меня есть для этого причины.

– Все будет хорошо, Руби. Обещаю.

Мы остановились у дверей моей квартиры.

– У меня есть план, – сказал он довольно напыщенно. – Так что все будет в порядке.

Но мне его тон очень не понравился.

– Спокойной ночи, Томми, – сказала я и повернулась, чтобы поцеловать его в щеку. Но Томми схватил меня в объятия и с силой прижался губами к моим губам. И я уступила. «Дура. Идиотка!» – думала я про себя, но ничего не могла с собой поделать. Вся моя решимость куда-то пропала. Тем временем Томми слегка откинул голову назад и посмотрел на меня. Сейчас его голубые глаза казались серо-стальными, и в них застыла решимость.

– Все будет хорошо, – повторил он. В следующее мгновение он уже сбегал по лестнице.

Я разучивала с девочками новый номер. Почти все утро мы потратили на то, чтобы научиться правильно вращать кисточками на бюстгальтерах. Незадолго до обеда приехал Гарри. Выглядел он ужасно: лицо бледное, как у трупа, глаза опухли и покраснели от вина и антидепрессантов.

– Очень неплохо, – устало похвалил он, глядя на сцену.

– Стоп, девочки, – сказала я. – Перерыв.

Следом за Гарри я прошла в его кабинет. Под мышкой он нес пачку сегодняшних газет. Войдя в комнату, Гарри бросил их на стол. Все заголовки были посвящены братьям Крей. «Конец царства страха», «Бандиты управляли Ист-Эндом с помощью насилия», «Наши Аль-Капоне» и так далее.

– Близнецы схлопотали по тридцать лет, – проговорил Гарри. – Для властей это действительно большой успех, Руби.

– Конец целой эпохи…

Гарри невесело рассмеялся:

– Да. Я им нисколько не сочувствую, но… Их пример означает, что я тоже уязвим. И у меня такое чувство, что я буду следующим.

– Вот как? Но почему? – Я притворилась удивленной.

– Кто-то на меня стучит, а я не могу понять кто… И не могу добраться до этих подонков. Я чувствую – мне шьют дело. Что ж, придется и мне пустить в ход кое-какие связи. Поговори об этом с Муни, хорошо?

Я кивнула.

– Выясни, не сможет ли он договориться с ребятами из Отдела по борьбе с тяжкими преступлениями, – продолжал Гарри. – Если расследование нельзя закрыть, то пусть хотя бы притормозят немного. Мне нужно выиграть время.

– Хорошо, я попробую его убедить.

– Ну а я тем временем разберусь с нашими оптовыми поставщиками. Что бы ни случилось, мы должны получать товар, как прежде. Возможно, в ближайшее время мне даже придется на несколько дней выехать за границу.

Он закурил сигарету. Я встала.

– Хорошо, я поговорю с Муни, – сказала я.

– Спасибо, Руби. Да, еще одно…

– Что?

– Томми…

Я застыла.

– Я за него беспокоюсь, – сказал Гарри. – Его явно что-то тревожит. Я знаю, он очень расстроился из-за того, что у него не вышло с актерской карьерой. В последнее время я использую его в наших делах, но мне не нравится, как он работает. Порой он ведет себя так, словно это его бизнес. Просто не представляю, какой бес в него вселился…

Гарри глубоко затянулся и выпустил дым.

– Я знаю – со мной нелегко поладить. Но Томми словно специально меня злит.

– Как?

– Мне трудно объяснить, Руби… В основном это мелочи, но они-то как раз и достают меня сильнее всего. Иногда я вообще перестаю понимать, о чем он говорит. Не могла бы ты побеседовать с ним? Я знаю, вы хорошо понимаете друг друга. С тобой он будет более откровенным.

– Да, Гарри, – сказала я. – Конечно.

– Спасибо, Руби. – Гарри пристально посмотрел на меня. – Ты ведь знаешь – я люблю этого парня.

Мики Динз стал пятым мужем Джуди Гарленд в полдень пятнадцатого марта, в бюро записей актов гражданского состояния в Челси. Оба несколько растерялись, когда регистратор назвал их настоящие имена. Готовы ли вы, Майкл де Винко, взять в жены Фрэнсис Этель Гамм?.. Джуди говорила так невнятно, что, когда она пыталась повторить фразу: «Я не знаю никаких законных препятствий, по которым я не могу выйти замуж за этого человека», у нее получилось «Я не знаю никаких, э-э-э… зловонных препятствий…». При этом один из присутствовавших на церемонии журналистов хихикнул и быстро черкнул что-то в своем блокноте.

На Джуди было очень короткое шифоновое платье, украшенное страусовыми перьями. Она очень сильно накрасила глаза, которые выделялись на бледном, как у призрака, лице, словно два черных провала. В целом она напоминала какую-то чудную птицу – находящуюся на грани вымирания. Сходство еще усиливалось благодаря костлявым, похожим на птичьи когти пальцам, которыми она с неженской силой цеплялась за рукав Мики, одетого в темно-фиолетовый костюм с воротником в стиле эпохи Регентства. Шею он повязал шелковым платком. Шафером новобрачных был Джонни Рей.

Прием по случаю бракосочетания Мики и Джуди состоялся в «Квалино». В списке гостей было много знаменитостей, включая несколько американских звезд, которые работали в это время в Британии. Бетт Дэвис, Вероника Лейк, Джинджер Роджерс, Ева Габор, Джон Гилгуд, Джеймс Мейсон, Питер Финч, Лоренс Харви – все они были приглашены. Никто из них не приехал. Если не считать новобрачных, в «Квалино» собрались только Глен Джонс и Бамбл Доусон, Джонни Рей, Билл, я, Гарри и Томми. Даже несмотря на присутствие небольшой группы журналистов и фоторепортеров, в зале было довольно малолюдно. Единственной гостьей из числа широкой публики была престарелая фанатка-инвалид, свято верившая, что снова сможет ходить, если будет слушать, как Джуди поет. Специально для нее Джуди исполнила надтреснутым голосом «Ты никогда не будешь гулять одна», однако до конца приема женщина так и не встала со своего инвалидного кресла.

Огромный торт – подарок Джуди от ресторана «Все знаменитости» – оказался не разморожен. Он был твердым как камень, и отрезать от него хотя бы кусочек не представлялось возможным. К концу приема Джуди безобразно напилась. Гарри чуть не весь вечер разговаривал о чем-то с Мики Динзом.

Наконец Джуди и Мики уехали в аэропорт – они собирались провести медовый месяц в Париже. Мики планировал для Джуди четыре концерта в Скандинавских странах; в них должен был принять участие и Джонни Рей, поэтому они договорились встретиться в Стокгольме, чтобы начать оттуда это непродолжительное турне.

Уже после приема Гарри сообщил нам, что ему тоже придется съездить в Швецию на несколько дней. Он каким-то образом участвовал в устройстве концертов; кроме того, он сказал, что у него есть за границей и другие дела. Я не сомневалась, что Гарри собирается отыскать способ без проблем доставлять в страну шведские «картинки».

Несколько дней спустя мы с Томми провожали Гарри в аэропорту. Прощание вышло довольно неловким. Не желая проявлять свои чувства на публике, Гарри только потрепал Томми по плечу и сказал несколько слов. Томми с важным видом кивал. Под конец Гарри быстро чмокнул меня в щеку.

– Присмотри за мальчиком, пока меня не будет, – прошептал он и, повернувшись, быстро прошел на посадку.

Но я старалась держаться подальше от Томми. Отъезд Гарри был слишком большим искушением. Я боялась даже думать о том, что могло произойти, если я утрачу осторожность.

Чтобы хоть как-то отвлечься, я сосредоточилась на делах. Я еще раз встретилась с Муни в баре отеля в Южном Кенсингтоне. Говорили мы снова о братьях Крей.

– Ниппер Рид устроил шумную вечеринку в отеле на Кингс-Кросс. Меня, кстати, туда не пригласили. Когда они отпразднуют, настанет черед Гарри.

– Гарри хочет знать, не можешь ли ты что-нибудь сделать.

– Сомневаюсь, что у меня что-то получится. Отдел по борьбе с тяжкими преступлениями славится неподкупностью своих сотрудников. Он даже базируется не в самом Скотленд-Ярде – их штаб-квартира находится на противоположном берегу реки в Тинтейджел-хаус. Нет, до них никак не добраться, так что боюсь – дни нашего общего друга сочтены. Он ведь сейчас за границей, не так ли?

Я кивнула.

– Что ж, сейчас ему действительно лучше быть подальше от Лондона. Ну а нам самое время подумать, как мы будем вести дела без него.

– Перестань, Джордж!

– Я говорю серьезно, Руби. Честно говоря, я уже побеседовал кое с кем из его «фирмы». Этот человек готов взять дело в свои руки, как только Гарри пойдет ко дну.

– А если я передам Гарри, что ты собираешься его бортануть?

– Ты не сделаешь этого, Руби.

– А вдруг сделаю?

– Я в этом очень сомневаюсь, потому что подобный поступок с твоей стороны может вынудить меня на ответные шаги. Мне тоже есть о чем рассказать Гарри.

– О чем же?

– Не о чем, а о ком… Я расскажу ему о тебе и об этом мальчике Томми.

И Муни злорадно усмехнулся. Я сидела как громом пораженная. Откуда он узнал?!..

– Гарри это, пожалуй, не понравится, как ты думаешь?

– Но как..?

– Как я узнал? О, ты бы очень удивилась, если бы я рассказал, как много я знаю о самых разных людях. Что касается тебя, Руби… Я бы не сказал, что одобряю твой поступок, но готов помалкивать… пока помалкивать. Быть может, ты передумаешь и отнесешься к моему предложению более серьезно.

– Что ты имеешь в виду?

Муни порылся во внутреннем кармане пиджака и, достав какую-то фотографию, протянул мне через стол. На снимке я увидела аккуратную белую виллу.

– Льянос-де-Нахелес, – пояснил Муни. – Она находится в окрестностях Марбеллы. Мой тихий уголок в теплых краях. Еще пару лет удачной торговли «картинками», и я смогу удалиться от дел и поселиться в этом уединенном местечке. Не исключено, что настанет такой день, когда и тебе понадобится надежное убежище.

– Не думаю, что из этого что-нибудь выйдет, Джордж.

– О, я понимаю, что тебе не нравится… Но ты передумаешь. Я хорошо умею устраивать такие дела. Я могу сделать так, что для тебя все закончится благополучно, а могу…

Он пожал плечами. Его маленькие глазки блеснули.

– Скажем так: лучше тебе со мной не ссориться.

Следующие несколько дней я прилагала огромные усилия, чтобы вести себя так, словно ничего не случилось. Одновременно я пыталась решить, что мне, черт побери, делать. Казалось, все летит кувырком. Мой муж был в тюрьме, к тому же я все равно его разлюбила. Гарри разъезжал по заграницам, пытаясь использовать скандинавское турне Джуди Гарленд и Джонни Рея в качестве прикрытия для контрабанды порнухи. Отдел по борьбе с тяжкими преступлениями только и ждал его возвращения, чтобы арестовать за старые грехи, список которых – я не сомневалась – был более чем внушительным. Старший детектив-инспектор Муни пытался шантажировать меня, надеясь сделать своим «компаньоном» в темных делах. Я много думала обо всем этом, и каждый раз мои мысли непроизвольно возвращались к Томми.

Самое главное – как Муни узнал?.. И кто еще мог знать о том, что произошло? Мне казалось – что бы ни случилось в ближайшем будущем, мы с Томми должны выяснить этот вопрос. Правда, поначалу, когда Томми исчез с моего горизонта, я не испытывала ничего, кроме облегчения. Я могла не думать о том, что меня угнетало, и даже пыталась выбросить эту историю из головы – без особого, впрочем, успеха. Потом я начала беспокоиться. Потом я сделала одно маленькое открытие, которое встревожило меня едва ли не больше всего: я скучала по Томми.

Наконец он позвонил.

– Почему ты избегаешь меня, Руби? – спросил он.

– С чего ты взял?

– Гарри вернется только через пару дней.

– Да, я знаю.

– Приезжай ко мне, Руби. Нам нужно поговорить.

В этом он был прав – нам действительно нужно было кое-что выяснить, и я согласилась. Должна сказать, что к Гарри на квартиру я ехала без всяких задних мыслей. Я поклялась себе, что буду хладнокровна и благоразумна. Когда я приехала, Томми смешал нам по коктейлю, и некоторое время мы просто разговаривали. Довольно скоро я поймала себя на том, что болтаю о всякой ерунде и никак не могу остановиться. Владевшее мною нервное напряжение было слишком сильным, и, чтобы расслабиться, мне пришлось выпить несколько бокалов.

Мы сидели рядом на диване. Томми выглядел еще красивее, чем всегда. Мне он показался каким-то необычно спокойным и собранным, да и говорил он негромко, словно стараясь меня успокоить. Больше всего мне хотелось, чтобы все безумные подозрения и тревоги оставили меня как можно скорее. Должно быть, поэтому я позволила ему обнять себя. Вскоре мы уже целовались.

Я помню – когда мы уже шли в спальню, я подумала: это будет последний раз. И это будет способ покончить с наваждением. От мысли об этом мне стало грустно.

– Томми, – сказала я, когда все было позади. – Мы должны остановиться.

– Ты это серьезно?

– Да. Когда Гарри вернется…

– Гарри можешь больше не бояться. С ним покончено. Легавые идут по его следу. Он надолго отправится за решетку, и тогда никто не помешает нам быть вместе.

– Томми, – сказала я как можно суровее. – Думай, что говоришь, о'кей? Гарри может узнать обо всем гораздо раньше. Кое-кто о нас уже знает…

– Да?

– Да. Муни все известно. А это значит, что нам грозят крупные неприятности.

– Насчет Муни можешь не переживать.

– Что значит – «не переживать»?

– Я знаю, что ему все известно.

– Откуда?

– Я сам ему рассказал.

– Что ты сделал?! – едва не заорала я.

– Успокойся, Руби. Все идет по плану. Я ведь обещал тебе, что все устрою? Так вот, я говорил с Муни. Ему был нужен человек, который взял бы в свои руки торговлю порнографией, после того как полиция возьмет Гарри. Вот я и предложил свою кандидатуру. Я хочу, чтобы и ты участвовала в деле, поэтому рассказал ему о нас.

– Ты идиот!

– Не сердись, Руби, я сделал это только ради нас с тобой. Когда Гарри отправится в тюрьму, всеми делами будем заправлять только мы двое.

– И Джордж Муни.

– Да, и он.

– И еще с десяток «деловых» и авторитетов, которые только и ждут подходящего момента, чтобы урвать кусок. Ты совсем не знаешь этот бизнес, Томми, и это не твоя игра. Ты даже не представляешь, с какими опасными людьми тебе придется столкнуться.

– Я могу за себя постоять, – с вызовом возразил он.

– Ну а что будет, если Гарри узнает обо всем, пока он еще будет на свободе?

Томми ответил не сразу, словно что-то обдумывал.

– Тогда я его убью, – вдруг выпалил он.

– Что-о?

– Я не шучу, Руби. Вот. – Он сунул руку куда-то под кровать и достал небольшой автоматический пистолет. – Видишь?

– Томми, прошу тебя…

– Он обращается со мной так, словно я принадлежу ему. Словно я его вещь. Он может приказывать мне, бить меня… Хватит!

– Томми, пожалуйста, спрячь эту штуку.

И тут я услышала донесшийся из прихожей резкий щелчок.

– Что это было?

– Где? – спросил Томми.

Снова раздался щелчок. Кто-то поворачивал ключ в замке.

– Это Гарри! – прошептал Томми. – Но ведь он должен вернуться только послезавтра!

Скрипнула дверь, потом послышался шум брошенных на пол тяжелых сумок.

– Томми! – позвал Гарри. – Иди сюда и помоги мне с багажом!

Машинально я попыталась привести в порядок постель, хотя и понимала, что уже поздно. Мы в ужасе переглянулись. Гарри уже шагал по коридору.

– Томми, куда ты подевался? Джуди отказалась ехать в Гетеборг, поэтому я вернулся пораньше.

Он был уже у двери спальни.

– Что за бардак у тебя в квартире? Чем ты тут занимался, пока меня не было?

Он вошел в спальню и увидел нас лежащих голыми на постели.

– Ч-что это та..? – проговорил Гарри. Он как будто не мог поверить своим глазам.

Он просто стоял и смотрел на нас. Его лицо сморщилось в гримасе крайнего изумления, и я, выбравшись из постели, шагнула к нему.

– Гарри… – начала я.

Его потрясенный взгляд остановился на мне. Ноздри слегка расширились от гнева. В следующий миг Гарри сильно ударил меня по щеке, и я отлетела в сторону.

– Подойди сюда, – негромко приказал он Томми.

Вместо ответа Томми достал из-под скомканного белья пистолет и направил на Гарри. Гарри презрительно фыркнул.

– Этим ты меня не испугаешь, маленький ублюдок. Ну, давай, стреляй!..

И он медленно двинулся вперед. Пистолет в руках Томми запрыгал, и ему потребовались обе руки, чтобы по-прежнему удерживать оружие на цели.

– Не подходи! – предупредил он. – Я выстрелю!

– Не посмеешь. У тебя для этого кишка тонка, – сказал Гарри, протягивая руку. – Ну-ка, дай сюда «пушку»…

Грохнул выстрел. Пуля попала Гарри в плечо, развернула, отбросила назад. Томми тоже качнулся, ударившись об изголовье кровати. Гарри скорчился на полу и, зажав рукой рану, громко стонал от ярости и боли. Томми встал на кровати на колени и снова направил на него пистолет. Гарри посмотрел на измазанную в крови ладонь, потом поднял голову и смерил Томми свирепым взглядом.

– Ах ты гаденыш! – прошипел он. – Ну, давай, убей меня!

Томми скрипнул зубами и отвернулся, чтобы не видеть ни Гарри, ни пистолета. Его палец напрягся на спусковом крючке.

– Нет! – крикнула я и прыгнула на Томми, стараясь схватить оружие.

Пистолет выстрелил прямо Томми в лицо.

Звука выстрела я не помню. Должно быть, я на мгновение отключилась. Но когда я снова открыла глаза, то увидела, что лежу на кровати, прижимая собой обнаженное тело Томми. Кровь была повсюду – на стенах, на изголовье кровати, на простынях. Половина лица Томми превратилась в кровавую кашу, рука все еще сжимала пистолет. Вся моя грудь и плечи тоже были в кровавых брызгах.

– Томми! Томми!.. – захныкала я, тщетно пытаясь растормошить неподвижное тело.

Что было дальше, я помню плохо. Гарри пришлось силой усадить меня в кресло. Там я сидела, дрожа от пережитого шока. Тем временем Гарри снял с себя пиджак и накрыл Томми. По его белой рубашке расплывалось большое кровавое пятно. Он снял и ее и принялся осматривать рану.

– Ты… Ты… – пробормотала я заплетающимся языком.

– Со мной все в порядке. Пуля прошла навылет. Кость не задета.

Он зубами оторвал от рубашки рукав и перевязал раненое плечо. Потом Гарри вышел в гостиную и вернулся с бутылкой бренди и бокалом. Бокал он протянул мне, но у меня так тряслись руки, что часть бренди расплескалась. Сам Гарри сделал хороший глоток прямо из горлышка, потом закрыл глаза и несколько раз глубоко вздохнул.

– Черт! – проговорил он негромко.

Я осушила бокал одним глотком, и Гарри снова его наполнил. Вторую порцию бренди я тоже проглотила залпом.

– Вот и молодец, – сказал он. – А теперь пойди прими душ.

Я послушно побрела в ванную. Там я встала под душ и долго стояла, крупно дрожа и хватая ртом воздух, утратив всякое представление о времени. Когда я наконец вернулась в гостиную, Гарри разговаривал по телефону. Он казался почти спокойным. Моя одежда, аккуратно сложенная, лежала на диване.

– Да, – сказал Гарри в трубку. – Принеси один из них сюда, ко мне на квартиру. И оставь в прихожей. Да, прямо сейчас.

Он повесил трубку на рычаг и посмотрел на меня.

– Ты бы лучше оделась.

– Что нам теперь делать?

– Я обо всем позаботился. Одевайся.

Пока я одевалась и приводила себя в порядок, Гарри принес аптечку. Смотав с плеча пропитавшийся кровью рукав, он занялся своей раной, похожей на небольшую темно-красную дырочку в мякоти. Шипя от боли, он обработал рану смоченным в йоде марлевым тампоном, потом приложил к ней салфетку и стал бинтовать. На бинте тотчас проступила кровь, и Гарри туже затянул бинт. Когда он закончил, мы выпили еще бренди и долго сидели молча.

– Он собирался меня убить, – проговорил наконец Гарри.

– Гарри, насчет…

– Я не хочу об этом говорить, – перебил он. – Ничего не было. Понятно?

В дверь постучали, и Гарри вышел в прихожую. Послышались приглушенные голоса – он отдавал какие-то распоряжения. В прихожую внесли что-то тяжелое и поставили на пол. Потом второй человек ушел, а Гарри вернулся в гостиную.

– Вот что, – сказал он, – тебе придется мне помочь.

– Что мы должны сделать?

Гарри вздохнул:

– Избавиться от тела.

– Но…

– Ни слова больше. У нас нет другого выхода, Руби. Идем.

Гарри крепко взял меня за руку и вывел в коридор.

– Ты должна мне помочь, – сказал он. – Никто больше не должен знать о том, что произошло. Я не доверяю ни одной живой душе.

У входной двери стоял большой пароходный кофр. Гарри открыл его, и я увидела, что внутри лежат пачки упакованных в целлофан журналов. Скандинавское «жесткое» порно. Он ввез его контрабандой как часть личного багажа Джуди Гарленд. Ловко действуя здоровой рукой, Гарри начал доставать журналы и передавать мне.

– Неси в гостиную, – распорядился он.

Нам потребовалось что-то около четверти часа, чтобы освободить кофр и сложить стопки журналов за диваном.

– Отлично. Ну, последнее усилие, – сказал Гарри и подтолкнул меня к спальне.

Я застыла.

– Я не могу войти туда, Гарри.

– Мне его не поднять – у меня осталась только одна рука!

– Все равно я не могу.

– Возьми себя в руки. У нас нет другого выхода.

Мы вошли в спальню. Гарри успел завернуть Томми в простыню и счистить часть крови со стен. Мы развернули тело поперек матраса, потом я взяла Томми под мышки, а Гарри просунул здоровую руку ему под колени. Вдвоем мы выволокли Томми в прихожую и опустили в кофр.

Потом Гарри закрыл крышку и запер на замок.

– Ну вот, теперь кто-нибудь приедет и увезет этот чемодан. О том, что там внутри, знаем только мы с тобой, и пусть это так и останется, о'кей? Ничего не случилось. Родных у Томми не было, так что разыскивать его никто не станет. Ну а если кто-нибудь спросит, где он, говори, что не знаешь.

– Гарри…

– И давай не будем говорить об этом. Даже друг с другом, хорошо? А теперь мне нужно закончить уборку. Ты можешь ехать домой.

Домой… Как раз сегодня вечером я должна была ужинать с Джеральдом Уилменом. У нас было что-то вроде романтического свидания. Я должна ехать, – твердила я себе. Пусть никто даже не заподозрит, что что-то произошло. Я должна притвориться, будто все отлично, будто все как всегда.

У себя в квартире я отправилась в спальню и села перед туалетным столиком. Из зеркала на меня смотрело бледное, бескровное лицо. Убрав волосы назад, я толстым слоем наложила на лицо успокаивающую маску, служащую основой всякого грима. Потом я приклеила искусственные ресницы, подвела глаза, наложила голубые тени для век, чуть подкрасила брови. Я старалась ни о чем не думать, полностью сосредоточившись на этой работе. Тушь для ресниц засохла, я плюнула на нее, и меня едва не стошнило. С трудом сглотнув, я принялась водить щеточкой, размешивая пигмент со слюной, потом густо накрасила ресницы. Немного румян. Немного пудры. Темно-красная помада «Шанель».

Мои волосы перепутались и торчали во все стороны. Корни нуждались в подкраске. С помощью щетки и большого количества лака я кое-как привела их в некое подобие порядка.

Покончив с этим, я достала свое любимое платье. Вечерний туалет от Белвилля Сассуна из расшитого стеклярусом розового органди. Оно все еще было мне впору. В нем я выглядела на все сто. Несколько капель «Шалимэ», и я была готова.

Я вышла за дверь и поехала на встречу.

Следующие несколько дней прошли как в тумане. Забытье, которое приносил алкоголь, сменялось периодами тревоги и страха. Меня преследовали кошмары. До сих пор мне иногда снятся страшные сны. Чтобы хоть изредка высыпаться, я обратилась к врачу, и он дал мне какие-то желтые таблетки.

Я ждала. Каждую минуту – ждала. Я старалась держаться как можно дальше от Сохо. Я перестала ходить в «Звездную пыль». Я избегала встреч с Гарри и Муни. Ничего не происходило. Я не знала, как развиваются события и развиваются ли вообще. Я не хотела знать, и незнание буквально сводило меня с ума.

Ужасные картины тревожили меня. Словно наяву, я снова и снова видела перед собой залитое кровью тело Томми и кровавое месиво, оставшееся от его лица. Я воображала себе страшные вещи, которые мог сделать Гарри, чтобы заставить меня молчать.

В конце концов я не выдержала и поехала к нему домой. Он сам открыл мне дверь. Глаза у него были красные и мутные.

– Руби? – прохрипел он с таким видом, словно не сразу меня узнал.

Гарри пригласил меня в гостиную. Проигрыватель играл «Будь счастлив».

– Ты уже слышала про Джуди?

Я ничего не слышала, но мгновенно поняла, что он имеет в виду. Наверное, самым удивительным в смерти Джуди Гарленд было то, что это событие никого не удивило. Скорее уж удивляться следовало тому, как ей удалось продержаться так долго.

– Она умерла от передозировки. Мики нашел ее сидящей на унитазе.

– Гарри, насчет того, что случилось…

– Я же сказал тебе, Руби: я не желаю об этом говорить.

– Но…

– Хватит об этом. Все в прошлом. То есть – вообще все. «Грязный взвод» шерстит мои магазины, Муни не отвечает на телефонные звонки. Мои продавцы и партнеры разбежались. Со мной кончено, Руби.

– Неужели ничего нельзя сделать?

– Нет.

– Но ты же можешь переложить часть вины на полицию. Если обвинить того же Муни в коррупции…

– «Грязный взвод» не имеет никакого отношения к делу, которое шьют мне легавые. Меня обвиняют в мошенничестве – когда-то давно я открывал фирмы-«подснежники». Кроме того, публично обвинять полицию в продажности нет никакого смысла. Результат может быть только один – в будущем ты уже никогда не сможешь иметь дела с фараонами. Тот, кто поступает подобным образом, навсегда остается для них «гнилым», и с таким человеком они никогда больше не будут иметь дела. Один взгляд в твое досье – и пиши пропало. Нет, не стоит катить бочку на легавых – себе дороже выйдет. Что касается тюрьмы, то это не такая большая беда. Иногда, Руби, приходится отправляться за решетку. Нужно утереться и отсидеть срок, и тогда в следующий раз – а следующий раз обязательно бывает, Руби! – у тебя есть шанс начать все сначала.

– Как ты думаешь, что с тобой будет?

– Не знаю. – Гарри фыркнул. – Мне дадут лет семь, может быть десять, если судья будет настроен особенно кровожадно. Ну а пока я должен привести в порядок свои дела.

И он печально улыбнулся мне. «Забудь о проблемах, будь счастлив!» – хрипло пела в проигрывателе Джуди Гарленд. О Томми мы так и не упомянули, только в какой-то момент Гарри постучал кончиками пальцев по вырезанной на подлокотнике его кресла надписи: «Никто не избегнет Судного дня».

– Бедная Джуди, – проговорил он, как бы подводя итог нашему разговору. – Бедная, бедная Джуди…

Гарри арестовали на следующий день. Поначалу один пункт обвинения касался нанесения тяжких телесных повреждений, один – неспровоцированных угроз. Но это были, так сказать, формальные поводы для задержания. Как только Гарри оказался за решеткой, потенциальные свидетели сразу начали чувствовать себя увереннее. К началу судебных слушаний в деле Гарри было уже четырнадцать случаев нанесения ТТП, а также несколько эпизодов, связанных с угрозами и мошенничеством.

Дело слушалось в Олд-Бейли. Для прессы это был великий день. Газеты с удовольствием печатали свидетельские показания, в которых упоминались вырванные плоскогубцами зубы и «телефон» для пыток электрическим током. «Дейли миррор» окрестила Гарри «главарем банды садистов».

Судебное следствие все продолжалось и продолжалось, и вскоре мне стало казаться, что предсказания Гарри относительно возможной продолжительности срока заключения были чрезмерно оптимистичными. Правда, о том, что он приложил руку к распространению порнографии, не было сказано ни слова. Должно быть, Муни специально об этом позаботился. О Томми тоже не упоминалось. Никакого расследования, во всяком случае, не было. Я не думаю, что кто-нибудь заявил о нем как о пропавшем без вести. Его исчезновение никого не обеспокоило, поскольку у бедняги не было ни родителей, ни близких друзей. У него вообще не было никого, кроме Гарри. И меня.

Понемногу я более или менее взяла себя в руки и предприняла еще одну попытку начать жизнь сначала. С Джорджем Муни я старалась не встречаться. А вскоре мне предложили роль в комедии, снимавшейся на студии «Пайнвуд». Ничего нового или оригинального в сценарии, конечно, не было, но работа была мне по-настоящему нужна. Думаю, это Джеральд Уилмен замолвил за меня словечко.

В последний раз я видела Гарри в день оглашения приговора. Мне удалось достать билет на переполненную галерею в первом зале суда Олд-Бейли. Коллегия присяжных признала его виновным. Судья вынес приговор.

– Гарольд Старкс, – сказал он, – на протяжении многих лет вы возглавляли хорошо организованную и дисциплинированную банду, действовавшую исключительно в ваших интересах и на ваше благо. Вы не колеблясь прибегали к угрозам и насилию, когда вам требовалось устранить кого-то, кто осмеливался встать у вас на пути. То, что вы присвоили себе право быть судьей и палачом невинных граждан, вызывает справедливый гнев и презрение. Ваше наказание должно быть как можно более суровым, потому что только так наше общество может продемонстрировать свое отношение к преступлениям, подобным тем, которыми вы запятнали свою совесть.

Мне не хочется и дальше тратить на вас свое красноречие, Гарольд Старкс. Добавлю только, что, по моему глубокому убеждению, наше общество слишком устало от ваших преступлений. Наш долг – избавить его от них, поэтому суд приговаривает вас к двадцати годам заключения.

Если Гарри и был потрясен приговором, он никак этого не показал. Небрежно окинув взглядом зал судебных заседаний, он кивнул присяжным и посмотрел на балкон галереи. Мне было хорошо видно выражение его лица. Можно было подумать, что двадцать лет для него – сущий пустяк. Просто плюнуть и растереть.

– Большое спасибо, – сказал Гарри, словно актер, благодарящий партнеров после спектакля.

– Уведите его! – прогремел судья.

5

«Открытый университет»

Через два часа после начала казни удаляется кляп, поскольку у человека нет больше сил кричать. Сюда, в эту электрически подогреваемую миску у изголовья, кладется теплая рисовая каша, которую он, если хочет, может есть, или, лучше сказать, брать то, что достанет языком. Никто не упускает такой возможности. Во всяком случае, я не знаю ни одного такого, а у меня огромный опыт.

Ф. Кафка. В поселении осужденных[50]

«Таймс»

30 ноября 1979 года, пятница

ПИСЬМО ГАРРИ СТАРКСА

Почему я сбежал из тюрьмы?

Это необычное письмо, написанное широко известным главарем банды преступников Гарри Старксом, совершившим в начале этой недели дерзкий побег из Брикстонской тюрьмы, пришло в редакцию «Таймс» только вчера. Мы публикуем его с сохранением всех особенностей оригинала, так как этот документ, безусловно, является весьма любопытной иллюстрацией к дискуссии о реабилитации преступников-рецидивистов.

Уважаемый сэр!

Я пишу вам, чтобы объяснить причины, побудившие меня бежать из Брикстонской тюрьмы, и связать их с судебным решением, согласно которому я был приговорен к двадцатилетнему тюремному заключению. Каким бы безнадежным ни казался избранный мною способ, я все же надеюсь переменить впечатление, сложившееся обо мне в обществе на основании неоправданно эмоциональных и в значительной степени искаженных отчетов бульварных газетенок, посвященных якобы совершенным мною преступлениям, а также повлиять на предвзятый подход к моему делу и привлечь внимание общественности к несправедливому отношению, которому я подвергся, подав соответствующее прошение в комиссию по условно-досрочному освобождению.

Для начала мне бы хотелось сказать несколько слов о природе противоправных действий, за которые я был осужден на столь продолжительный срок. При оценке степени их общественной опасности следовало бы учитывать множество факторов, и в первую очередь – среду, в которой формировалось мое мировоззрение. Должен признать, что это была социальная субкультура, в которой любые разногласия и конфликты разрешались без всякой оглядки на правовые нормы, не говоря уже об обращении к каким-либо правовым институтам. Это был суровый, даже жестокий, но отнюдь не простой мир, внутреннюю логику которого можно в полной мере постичь, только прибегнув к терминологии дифференциального ассоциирования. Должен особо подчеркнуть, что лица, ставшие объектами упомянутых выше противоправных действий, сами принадлежали к ведущему полулегальное существование уголовному миру, а отнюдь не являлись членами нормального общества. При этом я вовсе не ищу оправдания своим поступкам, а хочу лишь еще раз указать на то, что мои действия находились в полном соответствии – и даже в значительной степени определялись той системой ценностей, к которой я принадлежал и которая направляла мои поступки. Суд признал меня виновным всего лишь в нападении – отнюдь не в убийстве людей, которые сами были далеко не безгрешны, и тем не менее я попал за решетку на срок куда больший, чем преступники, убивавшие и насиловавшие ни в чем не повинных граждан. Учитывая характер совершенных мною правонарушений, я пришел к убеждению, что на данный момент времени понесенное мною наказание (я отсидел уже десять лет) полностью покрывает мой долг перед обществом.

Годы, которые я провел в тюрьме, не могли не оказать на меня влияния – они подействовали на меня как в физическом, так и в моральном плане. Не могу не отметить, в частности, что сенсорный голод, недостаток позитивных стимулов, да и само резкое сужение сферы приложения человеческой мысли являются для большинства людей непосильным бременем. Так, проведенные в Скандинавских странах исследования социально-психологического климата в местах лишения свободы наглядно показали, что после семи лет, проведенных в подобных условиях, большинство заключенных переживают серьезный психический надлом.

Лично мне удалось поддерживать свои мыслительные способности в норме благодаря тому, что я не тратил время зря. Я учился. За годы, проведенные в заключении, я сумел получить диплом недавно созданного Открытого университета.[51] Я совершенно уверен, что таким образом я хотя бы отчасти восстановил свое доброе имя, хотя порой учеба и представлялась мне единственным способом сохранить рассудок и поддержать угнетенный дух. Увы, перспектива провести за решеткой еще десять лет едва не повергла меня в отчаяние и в конце концов подтолкнула к активным действиям. Я решился на побег.

Несмотря ни на что, я продолжаю утверждать, что мои попытки приспособиться к жизни в нормальном обществе были совершенно чистосердечными и искренними. В процессе изучения психологии, социологии и политической философии я познакомился с новыми концепциями и теориями, которые бросали вызов моим прежним взглядам, отличавшимся крайней узостью и негативизмом. И я изменился, изменился как личность. Теперь я готов признать, что ни один человек, к какой бы социально девиантной группе он ни принадлежал, не вправе сам устанавливать законы, по которым живет. Когда-то меня осудили за правонарушения, явившиеся следствием конфликтов, возникавших в связи с моей – назовем ее предпринимательской – деятельностью. Десять лет – достаточный срок, чтобы о многом подумать. За это время я пересмотрел свои взгляды, усвоил новые позитивные ценности и приоритеты и понял, что мои методы решения упомянутых конфликтов были в корне неверными. С другой стороны, приобретенная мною за последние годы привычка к самоанализу и самоосмыслению позволяет практически исключить повторение подобных конфликтных ситуаций.

Я вполне отдаю себе отчет в том, что свобода, ожидающая меня в будущем, неизбежно будет носить ограниченный характер. Учитывая тот пристальный интерес, который некогда уделила мне популярная пресса, моя громкая «слава» сама по себе способна служить залогом повышенного внимания к моей персоне, где бы я ни появился. Я вполне понимаю, что положение изгоя является частью моего наказания, хотя порой оно и кажется мне чересчур суровым. Больше всего мне хотелось бы, чтобы все, что случилось, осталось в прошлом и было забыто. В настоящее время я испытываю только одно желание – стать полезным членом общества. Единственным условием для этого могло бы стать решение судебной коллегии о моем временном досрочном освобождении ввиду особых обстоятельств.

Итак, при всестороннем рассмотрении становится ясно: наша эпоха вряд ли изменит сложившуюся ситуацию: тюремная реабилитация испытывает трудности. Пять-семь лет – вполне достаточное наказание. Все, что превышает этот срок, является негуманным, неадекватным и несправедливым.

Остаюсь искренне ваш, Гарри Старкс

Разумеется, я знал, что Гарри бежал. Об этом писали все газеты. «ДЕРЗКИЙ ПОБЕГ ГЛАВАРЯ БАНДЫ САДИСТОВ». «ГАРРИ СТАРКС НА СВОБОДЕ». «В БРИКСТОНСКОЙ ТЮРЬМЕ ИДЕТ МАСШТАБНАЯ ПРОВЕРКА РЕЖИМА». Тут же помещались и фотографии из следственного дела, воспроизведенные методом точечной матрицы. Расплывчатые снимки анфас и в профиль едва ли годились для опознания хотя бы потому, что они были сделаны десять лет назад, и тем не менее я сразу его узнал, и по моей спине пробежал легкий холодок. Таблоиды публиковали и другие снимки. На них улыбались в объектив представители как высшего света, так и акулы уголовного мира шестидесятых. Сборища в ночных клубах, Гарри в окружении знаменитых деятелей шоу-бизнеса. Сенсационные истории из его жизни не сходили с газетных полос на протяжении почти недели. Давно забытые скандалы и сплетни с легким привкусом ностальгии по прошлому извлекались на свет Божий, служа превосходным материалом для шестой или седьмой страницы. «РУБИ РАЙДЕР РАССКАЗЫВАЕТ ПРАВДУ О ЧАСТНОЙ ЖИЗНИ СБЕЖАВШЕГО БАНДИТА: ЭКСКЛЮЗИВНОЕ ИНТЕРВЬЮ С БЕЛОКУРОЙ ЗВЕЗДОЙ СЕРИАЛА АЙ-ТИ-ВИ „РАЗОРИ БЛИЖНЕГО!“». В Ист-Энде на стенах домов появились многочисленные граффити: «Гарри Старкс: 10 лет – достаточно».

Все это до некоторой степени помогло мне справиться с беспокойством, которое охватывало меня при мысли о том, что Гарри на свободе, что он может быть где-то совсем близко. Все подробности его преступной жизни, его статус «врага общества номер один» почти убедили меня в том, что я по сравнению с ним – мелкая сошка. А потом пришло это письмо в «Таймс», и я вдруг снова оказался накрепко с ним связан. Отказаться я не мог. Это было, как если бы перст Божий указал на меня.

До этого момента я не вспоминал о нем довольно продолжительное время. Мы расстались вскоре после того, как ему в последний раз отказали в условно-досрочном. Честно говоря, я думал, что с ним может случиться серьезный психический срыв. Он всегда этого боялся. Страх сойти с ума и был одной из причин, заставивших его серьезно заняться своим образованием. Гарри осудили на двадцать лет, но он твердо решил не сдаваться. Его твердая решимость во что бы то ни стало сохранить рассудок и сблизила нас на первом этапе нашего знакомства. Кроме того, у него был действительно незаурядный ум.

Я говорю «сблизила», хотя настоящей близости между нами так и не возникло. Мы не стали единомышленниками. Да, мы обменивались письмами, я навещал его в тюрьме и даже читал в Лонг-Марше лекции и проводил семинары по социологии, но при всем при этом мы продолжали существовать как бы в разных мирах, которые едва соприкасались.

Должен сказать откровенно, что мой интерес к Гарри носил в значительной степени академический характер. «Твой маленький эксперимент» – вот как говорила об этом Карен. Я действительно специализируюсь в области криминологии, и любой человек на моем месте просто не мог не восхищаться таким колоритным персонажем, как Гарри. Это было бы противоестественно. Впрочем, именно об этом мы с Карен часто спорили. «Этнографический метод, основанный на принципе „включенного наблюдателя“» – так я определял свой подход. Карен называла его «методом служителя в зоопарке».

Я совершенно искренне считал, что сложившиеся между мной и Гарри отношения носят диалектически-дискуссионный характер и что из бесед и споров между криминологом и преступником действительно можно узнать что-то новое и важное. Разумеется, я ошибался.

Помнится, кто-то из коллег, пытаясь проиллюстрировать суть нашей работы с маргинальными элементами, процитировал Чехова: «Наше дело… не обвинять, не преследовать, а вступаться даже за виноватых, раз они уже осуждены и несут наказание». Именно так я и пытался поступать с Гарри. Но на самом деле я не мог справиться с собственным комплексом вины. Последствия католического воспитания, я полагаю… Думаю, именно поэтому криминология всегда привлекала меня больше других наук. Я считал, что эта отрасль социологии может помочь мне найти компромисс с собственной совестью.

Гарри, – а его письмо подтвердило это еще раз, – мучился угрызениями совести совсем не так сильно, как я. Его универсальным оружием был цинизм. Оправдывая свои преступления, он пользовался замысловатой научной терминологией. Да и глубина раскаяния, которое Гарри считал нужным продемонстрировать, отнюдь не соответствовала тяжести его поступков. Пресса издевалась над ним как могла. Один из обозревателей едко высмеял наукообразный лексикон Гарри, противопоставив ему взятые из повседневного языка понятия, емко и точно характеризующие совершенные им преступления. После того как автор назвал вещи своими именами, он не без иронии заключил, что «социология в британских тюрьмах подчас становится дополнительным наказанием» и что «ее следует немедленно запретить как чрезмерно жестокое средство воздействия на осужденных».

Никто из журналистов так и не догадался, в чем заключались подлинный смысл и назначение письма. Да, это, безусловно, был трюк, способный привлечь внимание к делу Гарри и доказать, что он действительно перестал быть тупым садистом, что он стал образованным человеком, а главное – «перевоспитался». Был в письме и еще один смысловой слой. Гарри издевался. Использованная им научная терминология звучала как жестокая насмешка над моей утраченной верой в систему социологических теорий. Верой, которую он сам разбил вдребезги.

И еще одно реальное значение имело написанное им письмо. При всестороннем рассмотрении… Это означало, что в тексте зашифровано послание. Нечто такое, что было обращено непосредственно ко мне. Своего рода семиотика: знаки, символы и прочее. «При всестороннем рассмотрении становится ясно» – это был наш с Гарри код. И при всестороннем рассмотрении действительно многое прояснилось.

Отделение строгого режима в тюрьме Лонг-Марш в обиходе называлось просто Субмариной. После того, как я поочередно проходил через трое ворот, ведущих в главное здание, меня подводили к тяжелой металлической двери. Открывалась небольшая шторка, за которой скрывался глазок. Дежурный внимательно разглядывал меня и двух сопровождавших меня надзирателей. Наконец дверь, запертая на два замка, открывалась изнутри, и мы входили в переходной тамбур. Приходилось снова ждать, пока надзиратели по обеим сторонам еще одной двери обменяются соответствующими паролями. В тамбуре размещалось несколько объединенных в автономную сеть телемониторов, за которыми наблюдали двое скучающих охранников. Время от времени по экранам пробегала горизонтальная полоса помех, и голубой свет от мониторов ненадолго пригасал, а затем вспыхивал снова. В конце концов вторая дверь тоже открывалась, и мы оказывались в отделении строгого режима.

Блок «Е», или Субмарина, был больше всего похож на тоннель шириной двадцать и длиной около пятидесяти ярдов. Фактически это был подземный бункер, в котором были заживо погребены двенадцать заключенных категории АА, двенадцать особо опасных государственных преступников. Сюда не проникал дневной свет. Вместо него серую гробницу заливал резкий свет флуоресцентных ламп. Лампы полагалось включать на полную мощность, чтобы автономная система теленаблюдения могла работать с максимальной эффективностью. Самые известные преступники страны постоянно находились на свету, под присмотром телевизионных камер.

В блоке «Е» не было ни одного окна, которое открывалось бы наружу, поэтому здесь не было не только дневного света, но и чистого воздуха. Могучие железобетонные стены постоянно вибрировали от гула моторов системы принудительной вентиляции. Несмотря на это, в коридоре и в камерах стояло непередаваемое зловоние. Густой, сладковато-тошнотворный запах напоминал больницу, но был намного сильнее.

Меня вели в дальний конец блока. В мастерскую. В углу мастерской стояли мешки с растительным пухом, искусственным мехом и резиновой крошкой. Изготовление мягких игрушек было одним из немногих видов деятельности, доступных заключенным блока «Е».

В начале текущего года здесь вспыхнул мятеж. Комиссия, проводившая расследование инцидента, порекомендовала администрации тюрьмы усилить меры безопасности и «либерализовать» условия содержания спецконтингента. Одним из пунктов программы «либерализации» – очевидно, в дополнение к кружку мягкой игрушки – предусматривалась организация занятий по социологии, и заочное отделение моего университета решило привлечь к этой работе меня. Декан заочного отделения очень долго инструктировал меня относительно особенностей работы тюремных преподавателей, настаивая на точном соблюдении всех правил и служебных инструкций. В частности, заключенным не разрешалось иметь тетради, чтобы вести записи лекций. Кроме того, я не должен был обсуждать с ними вопросы, которые могли иметь отношение к их личной жизни.

Слушая декана, я только согласно кивал, изо всех сил стараясь скрыть владевшее мной воодушевление. Какой криминолог не обрадовался бы уникальной возможности пообщаться с элитой преступного мира? Да и сама эта возможность подвернулась весьма своевременно. Криминология переживала бурный расцвет. В воздухе носились самые невероятные идеи. Национальная конференция по девиантному поведению 1968 года буквально взорвала устаревшие догмы. Мы больше не говорили о криминологии как таковой – теперь речь шла о социологических корнях девиантности. С позитивизмом было покончено, вовсю обсуждалась эффективность государственного контроля. Все чаще и чаще упоминалась возможность построения такого общества, в котором факт отличия индивида от общепринятого стандарта не считался бы государством за преступление. Не обвинять, не преследовать, а вступаться даже за виноватых, раз они уже осуждены и несут наказание. Мое намерение преподавать социологию заключенным тюрьмы строгого режима казалось ярким примером подобного подхода. И в глубине души я считал (хотя и не афишировал этого), что мог бы стать одним из лидеров нового направления в нашей науке.

Отвернувшись от мешков с искусственным мехом и набивкой, я увидел, что на меня пристально смотрят семеро грузноватых, странно знакомых мужчин. В их взглядах читалась одинаковая, тупая враждебность. Это и есть мои «виноватые»? Я сглотнул и слегка откашлялся, потом кивнул надзирателю, который вошел в мастерскую вместе со мной и как раз собирался опуститься на стул у входа.

– Благодарю вас, – проговорил я хрипло. – Вы можете идти.

Надзиратель, которого мои слова застигли в самой середине процесса усаживания, застыл в неудобной позе и, поглядев на меня, нахмурился. Улыбнувшись, я слегка пожал плечами. Надзиратель снова выпрямился.

– Я должен присутствовать, сэр, – сказал он.

– Мне кажется, в этом нет необходимости.

– Гм…

– Прошу вас, – попросил я.

– Ну, хорошо… – устало ответил он.

Надзиратель взял в руки стул и оглядел комнату. В глазах семерых заключенных по-прежнему виднелась многолетняя скука. Надзиратель шагнул к выходу.

– Я буду за дверью, – сказал он.

Когда надзиратель вышел, я чуть приподнял бровь, и по лицам сидевших передо мной мужчин скользнули легкие усмешки. Я надеялся, что мне удалось хотя бы немного взломать лед недоверия, но, как только дверь за надзирателем закрылась, их устремленные на меня взгляды снова стали холодными, изучающими. Я буквально слышал их мысли. «Что это за чертов хиппи?» – казалось, думали они.

Я снова откашлялся и сел перед классом на стул, постаравшись принять позу, которая свидетельствовала бы о максимальном спокойствии. Мне казалось, я узнаю некоторых из присутствующих в мастерской мужчин. Их лица напоминали нечеткие газетные фотографии. Тут же мне по ассоциации невольно вспомнились громкие заголовки в таблоидах. Бр-р… Я, впрочем, постарался отогнать от себя тревожные мысли и перешел к делу. Представившись, я довольно небрежно, в общих чертах обрисовал, чем мы будем заниматься и каким вопросам будет посвящен курс моих лекций. Я сделал это намеренно – мне хотелось, чтобы они начали задавать вопросы, но вопросов почти не было. Что ж, подумалось мне, возможно, обстановка особо строгого режима не располагает к конструктивной дискуссии. Тем временем заключенные продолжали разглядывать меня с явным подозрением и вполголоса обмениваться какими-то замечаниями. Высказываться никто не спешил, очевидно опасаясь насмешек товарищей.

Самым разговорчивым членом этой маленькой группы оказался невысокий, плотный мужчина с проседью в гладко зачесанных назад волосах. Отличительной его чертой были глаза с тяжелыми, полуопущенными веками и густые, сросшиеся на переносице брови. Мне показалось, что среди товарищей он пользуется авторитетом. Во всяком случае, остальные явно считались с его мнением, косясь на него после каждой реплики, словно ожидали его реакции. Присутствовали в этом человеке и черты, способные вызвать симпатию. Так, он довольно часто улыбался, хотя при виде его ухмылки нельзя было не вспомнить о том, что человеческие зубы способны пережевывать не только пищу.

Свою вступительную лекцию я закончил, сказав, что, хотя у меня уже сложился примерный план того, что мы будем изучать, я буду рад любым предложениям и постараюсь уделить особое внимание вопросам, которые их больше всего интересуют.

– Знаешь, Ленни, – сказал главарь, улыбаясь своей «фирменной» зубастой улыбкой, – если ты сумеешь доказать, что в том, что я оказался в тюрьме, виноваты общество и среда, я, пожалуй, не буду считать, что потратил это время зря.

Его слова вызвали громкий смех, к которому я поспешил присоединиться, стараясь, впрочем, чтобы это не выглядело наигранным. Против шуток на свой счет я не возражал. Я полагал – довольно наивно, впрочем, – что это замечание почти точно совпадает с моими собственными намерениями. Кроме того, я испытывал огромное облегчение от того, что моя первая встреча с обитателями Субмарины прошла… ну, скажем, нормально. Я, во всяком случае, не сомневался, что мы сможем работать вместе.

– Спасибо, джентльмены, – сказал я, вставая. – Надеюсь увидеться с вами на будущей неделе.

По дороге домой я никак не мог успокоиться – все думал, думал, думал. В моей голове одна за другой возникали различные теории и идеи. Я размышлял о символическом значении непосредственного контакта криминолога и преступника и о перспективах классификации девиантных типов. О факторах, воздействующих на преступника в тюрьме, и о потенциальной ценности процессов, сопровождающих попытки реальных заключенных оценить собственные поступки с точки зрения общественного вреда. Но все эти волнующие мысли напрочь перекрывались тем, о чем я никогда раньше не задумывался. Я был по-настоящему потрясен незаурядностью людей, с которыми столкнулся. И теперь, вместо того чтобы рассматривать их в контексте общественных норм и установлений, я восхищался – не мог не восхищаться – глубиной и индивидуальными особенностями их порочности. Многие из них были по-настоящему знамениты. Их напечатанные в газетах мутные фотографии превратились в символы. Громкие имена, присвоенные им журналистами, набирались самыми крупными буквами. «Железнодорожный Грабитель». «Пантера». «Убийца полицейских из Шепердс-буш». А человека, который больше всех улыбался, пресса окрестила «Главарем банды садистов».

Я очень старался не думать об этом. В конце концов, подобные мысли коренным образом противоречили моим теоретическим позициям. Вместо того чтобы отнестись к теоретической классификации по возможности объективно, я сам начал навешивать ярлыки, незаметно для себя скатившись на ту точку зрения, которая рассматривает преступление как патологию или даже как своего рода мифологию. Нет, решил я, так не пойдет. Я не должен обращать внимания на эти мысли; мне нужно сосредоточиться на своем собственном методе. Но не успел я об этом подумать, как снова увидел перед собой лица Виноватых, их дерзкие, пугающие улыбки. Чувствовали ли они себя виноватыми? Я, разумеется, понимал, что относиться к ним подобным образом было бы ошибкой, но, с другой стороны, в этом и состоял мой опыт. А кроме того, было в этом что-то захватывающее.

В конце концов я заехал в паб рядом с университетом. Мне просто необходимо было выпить. Выпить, расслабиться, выпустить пар. Остыть. В пабе было полно студентов, и я стоял у стойки с кружкой пива и глядел в пространство перед собой. В какой-то момент я поймал себя на том, что черты моего лица сами собой приобретают выражение, какое я видел у заключенных Субмарины. Что-то вроде постоянной, но привычной и потому немного притупившейся за годы заключения настороженности. «Какого черта тебе от нас надо?» – вот что читалось на их лицах.

– Ленни? – сказал за моей спиной женский голос. Я обернулся.

– В чем дело? – спросил я чуть более резко, чем следовало.

– С тобой все в порядке?

Это была Жанин, одна из первокурсниц социологического отделения. У нее были длинные светлые волосы, большие, всегда широко раскрытые зеленые глаза и капризный, пухлый рот.

Я улыбнулся.

– Да, – сказал я. – Все в порядке.

– У тебя было такое лицо, словно ты увидел призрак.

Я засмеялся.

– Некоторое время назад я побывал в одном месте, где их было сразу несколько штук.

И я рассказал Жанин о своем посещении блока «Е».

– Ух ты! – заметила она.

Я видел, что услышанное произвело на Жанин сильное впечатление. На факультете я был самым молодым преподавателем, студенты любили меня и доверяли мне. Найти с ними общий язык мне было проще, чем остальным, да и мои радикальные взгляды им импонировали.

– Если хочешь, пойдем к нам. У нас компания, – предложила Жанин.

Предложение было довольно соблазнительным, но я отказался.

– Как-нибудь в другой раз, – сказал я. – Сейчас мне нужно домой.

– А когда? В субботу у меня дома вечеринка. Может, зайдешь?

В ее голосе прозвучали откровенно игривые нотки. Я ухмыльнулся и кивнул.

– Конечно.

– Тогда до встречи, Ленни.

– До встречи.

Я допил пиво. Мне действительно нужно было возвращаться домой.

К Карен.

Мы с Карен встретились в 1966 году в Лондонской школе экономики, где мы оба заканчивали курс социологии. Это было прекрасное время. Молодежь была полна энтузиазма и желания изменить мир самым решительным образом. В те годы даже шахматные кружки называли себя «марксистскими». Лондонская школа экономики стала марксистской (не по названию, а по духу) в шестьдесят седьмом. В мае шестьдесят восьмого мы с Карен отправились в Париж, чувствуя себя совершенно счастливыми. Мы по-настоящему участвовали. Soyez raisonable, demandez l'impossible.[52] А когда мы вернулись, колледж Хорнси тоже стал марксистско-ленинским – там была объявлена «анархия». Английская молодежь присоединилась к Социалистическому интернационалу. В воздухе запахло революцией, и мы готовы были сделать все, чтобы она свершилась. Герберт Маркузе как-то сказал, что продукт собственного труда сделал рабочих инертными и равнодушными, следовательно, революция начнется вне рамок этого общественного класса. И начать ее должны были мы – студенты, хиппи, прочие маргиналы.

Вторая, октябрьская демонстрация молодежи перед американским посольством на Гросвенор-сквер могла стать началом новой эпохи. Формально она была организована как митинг протеста против войны во Вьетнаме, но мы были уверены, что эта массовая демонстрация станет той искрой, из которой возгорится революционное пламя. Мы готовы были превратить улицы Лондона в арену борьбы, но случилось иначе. После короткой схватки полиция взяла события под свой контроль. Уже к вечеру мы все разбрелись по домам зализывать полученные раны.

В конце года прошла Национальная конференция по девиантному поведению. Именно тогда нам пришло в головы, что внедрение радикальных идей в чистую науку может оказаться более перспективным, чем считалось когда-то. И когда в январе 1969 года наша попытка снова превратить Лондонскую школу экономики в центр распространения марксистских идей провалилась, мы решили целиком сосредоточиться на нашей исследовательской работе.

Я получил степень бакалавра с отличием и подал заявление в аспирантуру на отделение криминологии Лидского университета. Карен удостоилась степени бакалавра с отличием первого класса по двум дисциплинам и решила заняться социальной работой. Вот почему мы оба отправились на север страны: в те времена подобное решение имело скорее политический, чем практический характер. Достаточно сказать, что жили мы в большой коммуне в Чепелтауне вместе с несколькими членами Агитпроповской театральной группы, приехавшими туда из Лондона почти в одно время с нами.

Но вот бурные шестидесятые подошли к концу. Наступивший затем период принес нам глубокое разочарование. Это было время реакции, время закручивания гаек. К власти снова пришли тори – со всеми вытекающими отсюда последствиями. Чтобы уцелеть, нам, молодым ниспровергателям основ, необходимо было перегруппироваться. Карен полностью сконцентрировалась на социальной работе и примкнула к движению феминисток. Я сосредоточился на социологии девиантного поведения и теории сопротивления индивида диктату общества, но теперь эти вопросы волновали меня куда меньше, чем когда-то. Мой интерес к ним снова пробудился, только когда я узнал о проекте обучения заключенных в тюрьме Лонг-Марш. Практическая работа… Это было как раз то, что мне нужно.

Когда я вошел в квартиру, Карен была на кухне.

– Ты сегодня поздно, – заметила она.

– Вот, заехал в паб пропустить кружечку, – объяснил я. – День выдался нелегкий, мне просто необходимо было выпить.

– Понятно. Что ж, еда в духовке.

Я взял тарелку и, достав из духовки все, что осталось от ужина, стал рассказывать Карен о посещении блока «Е» и о знаменитых преступниках, которых я там видел. Сначала она равнодушно кивала, потом с силой потерла лицо.

– Извини, Ленни, – сказала она, – я тоже устала. У меня тоже был тяжелый день.

Я пожал плечами:

– Извини, но я подумал, тебе это может быть интересно.

– Моей работой ты не очень-то интересуешься.

– Почему, интересуюсь…

– Нет. Когда я тебе что-то рассказываю, ты только киваешь и спешишь переменить тему. По-моему, ты считаешь, что твоя работа важнее, чем моя!

– Я вовсе не считаю, что она важнее.

– Ну, значит, она более престижная. Можно подумать, твои преступники – это что-то вроде редких животных или птиц, которых нужно беречь и изучать. Ну а мне приходится работать с самыми простыми людьми, которые из сил выбиваются, чтобы прожить хотя бы один день. Но тебе, конечно, это кажется скучным.

– Я вовсе так не думаю, – возразил я. – Конечно, твоя работа очень важна. Но и то, чем занимаюсь я, тоже важно и нужно. Я просто хотел… поделиться с тобой тем, что узнал. Ведь это очень интересно!..

Облокотившись о кухонный стол, Карен со вздохом подперла голову руками.

– Жаль, что я в своей работе редко сталкиваюсь с интересными вещами.

Я положил руку ей на плечо.

– Мне хочется настоящего дела, – сказала она.

– Я тебя понимаю, – кивнул я и погладил ее по спине. – Как только этот мой проект заработает, мы оба сможем заняться чем-нибудь интересным. Ты и я, хорошо?

Карен выпрямилась и оттолкнула мою руку.

– Я хочу заняться таким делом, в котором не будет тебя!

Сначала я не понял, что она имеет в виду.

– Что значит – «не будет меня»? Ты нашла другого мужчину?

– Господи, Ленни, как ты не понимаешь!

– Все в порядке, крошка, – сказал я примирительным тоном. – Обещаю, я не буду ревновать. Ведь у нас с тобой свободные отношения, разве не так?

– И это все, о чем ты в состоянии думать? По-твоему, женщины ни на что больше не годятся?

– Но ты сама сказала, что хочешь от меня отдохнуть!

– Индюк тоже думал! Нет, Ленни, я имела в виду политическую работу. Ты, наверное, думаешь, что политика – чисто мужское дело? Нет, это не так!

– Я этого не говорил.

– Не говорил, но думал. Впрочем, это не имеет значения. Я больше не собираюсь мириться с подобным отношением. Я решила создать женскую политическую группу. И уж к этой работе ты не будешь иметь никакого касательства.

В ответ я улыбнулся и сказал, что мне ее идея нравится. Карен упрекнула меня в снобизме и мужском шовинизме. Но на самом деле ее планы были мне очень не по душе. Я был рад, что Карен нашла себе какое-то занятие, но вместе с тем я чувствовал себя обескураженным. В самом деле, за что она так сильно на меня сердится?!

На следующем занятии с заключенными блока «Е» я подробно разобрал несколько основных социологических теорий. Я рассказывал о Максе Вебере, о протестантской трудовой этике и становлении капиталистического общества. Честно говоря, я не совсем хорошо представлял, на каком уровне мне следует подавать материал, но твердо решил избежать покровительственного сюсюканья. К лекциям я готовился так, словно моими студентами были самые обычные слушатели в школе дополнительных знаний. Разумеется, со временем часть группы отсеялась, но те, кто остался, оказались очень способными и неплохо подготовленными. Удивляться этому, однако, не приходилось – в конце концов, все они были специалистами по крайней мере в одной области криминологии.

Самым способным и активным участником всех дискуссий (хотя и не терпящим возражений, как я заметил немного ранее) оказался «главарь банды садистов» Гарри Старкс. Как он заявил мне, он твердо решил не поддаваться отупляющей рутине тюрьмы особо строгого режима и сохранить живость и остроту ума. Больше всего Гарри боялся, что длительное заключение превратит его в безмозглого зомби. «Большинство заключенных с опытом слишком увлекается физическими упражнениями, бодибилдингом и прочим, – говорил он. – Для них культуризм превращается в своего рода навязчивую идею. Мне иногда кажется, некоторые из них согласились бы просидеть лишний год, чтобы прибавить к объему бицепса еще на дюйм. К сожалению, они забывают тренировать самую главную мышцу, которая находится у них в черепушке!»

Прочие члены нашей группы были с ним согласны. Одной из главных опасностей длительного заключения была умственная деградация. И любое интеллектуальное напряжение могло служить противоядием от губительного воздействия однообразной, бедной впечатлениями атмосферы Субмарины. Я понимал, что это действительно так, но мне хотелось большего.

Я познакомил своих слушателей с Дюркгеймом и теорией аномии[53] – явления, идущего рука об руку с ростом индустриализации. Упомянул я и Чикагскую школу, много и подробно изучавшую особенности городской среды и социальную дезорганизацию общества в условиях мегаполиса. Все это, однако, было своего рода прологом к главному. Я жаждал подвести свою группу к восприятию теории девиантности. Только тогда я смог бы по-настоящему «вступиться за виноватых» или, вернее, дать им возможность защищать себя, вписав свои преступления в контекст политической борьбы. Для этого они должны были понять, что любые формы девиантного поведения являются своего рода вызовом узаконенному подавлению личности со стороны государственной машины.

Но как только я произнес слово «девиантный», произошло нечто, чего я не предвидел.

– Ты хочешь сказать, Ленни, что мы не преступники, а просто ненормальные? – спросил кто-то.

– Да, но только в том смысле, что ваше поведение отклоняется от общепринятой нормы, – сказал я.

– То есть в каком смысле – отклоняется? – резко спросил Гарри Старкс. – Что же мы, по-твоему, извращенцы?

Вся группа мгновенно преобразилась – казалось, эти люди едва сдерживают ярость. Я почувствовал, что дело может кончиться плохо.

– Ты имеешь в виду, мы – как педофилы какие-нибудь? – крикнул еще кто-то.

– Нет, что вы! – попытался я успокоить слушателей. – Я имел в виду вовсе не это.

Несколько мгновений я ждал, пока они немного успокоятся. Одновременно я лихорадочно обдумывал ситуацию.

– Постарайтесь понять, – продолжил я после небольшой паузы, – что все социальные группы создают не только свои особые правила поведения, но и механизмы, при посредстве которых эти правила могут действовать. Грубо говоря, группа решает, что является для нее нормой, а что – отклонением. Говард Беккер хорошо писал об этом в своих «Посторонних». Когда кто-то нарушает одно из действующих правил, вне закона оказывается не только само деяние, но и деятель, то есть тот, кто допустил нарушение. Вот что я имел в виду, когда говорил о девиантности, то есть об отклонениях от принятых в обществе стандартов.

Несколько мгновений они обдумывали услышанное. Кое-кто поглядывал в сторону Гарри, явно ожидая, чтобы он высказался первым. Наконец Гарри улыбнулся:

– Наша проблема не в том, что мы посторонние. Наша проблема в том, что мы находимся по эту, а не по ту сторону стены, – сказал он, кивая на глухие, каменные стены мастерской.

Эта шутка разрядила напряжение. Слушатели расхохотались.

– Не могу не согласиться, – сказал я, когда смех наконец затих. – На этом мы, пожалуй, на сегодня закончим. Если, разумеется, у вас нет никаких вопросов.

– Есть один вопрос, – подал голос кто-то из заднего ряда. – Почему ты такой грязнуля, Ленни?

– Что-что?

– Да, – сказал другой человек. – Ты наверняка зашибаешь у себя в университете хорошие бабки. Почему же ты одеваешься, как зачуханный бродяга?

Поразмыслив над этими неожиданными словами, я в конце концов понял, что для этих людей внешность означала очень много, если не все. Живя в атмосфере примитивной грубости и жестокости, они волей-неволей должны были следить за собой, чтобы подчеркнуть свое особое положение. Даже сейчас, когда на них были стандартные желто-коричневые тюремные робы, они пытались заботиться о своем внешнем виде. Это было необходимо им хотя бы для того, чтобы выглядеть хозяевами собственной судьбы. Эстетика хиппи, которой я отдавал предпочтение, не произвела на них впечатления. Здесь, в тюрьме, в ней не видно было ни бунта, ни протеста против социальных условностей. Моя одежда казалась просто неряшливой – вот и все.

И вот я решил последовать их совету и заняться собой. Мне казалось – если я продемонстрирую своим слушателям, что уважаю их систему ценностей, это может оказать благотворное действие на всю группу. Да и я сам только выиграю, если завоюю их симпатию. Поэтому я избавился от старого армейского кителя и купил длинное пальто из черной кожи. Вместо потрепанных армейских ботинок, которые я постоянно носил, я достал модные туфли. Бороду я подстриг клинышком, а длинные волосы собрал в «конский хвост», так что по крайней мере спереди они стали напоминать прическу Гарри.

Карен произошедшие со мной перемены пришлись не по душе.

– Ты похож на сутенера, – безапелляционно заявила она.

В последнее время ей не нравилось во мне буквально все. Похоже, она вымещала на мне свои разочарование и обиду.

– Главная проблема с этой твоей теорией девиантности, – продолжала она неприятным, скрипучим голосом, – заключается в том, что она слишком ориентирована на мужчин. Да и среда, которую ты изучаешь, тоже носит исключительно мужской характер. Скинхеды, футбольные хулиганы, грабители банков и прочие… Мне кажется, ты сам балдеешь от этих проявлений так называемой мужской доблести.

– Мне кажется, ты заходишь в своем феминизме слишком далеко, – возразил я.

– Да? А как насчет насильников, Ленни? – едко осведомилась Карен. – Я уверена, что в том месте, куда ты ходишь, они должны быть.

Об этом я как-то не задумывался. Были ли насильники среди тех, кому я читал свои лекции? И снова пугающие лица Виноватых и перечни их страшных дел промелькнули перед моим мысленным взором.

– Ну, – продолжала Карен, – как вписываются насильники в твою теорию девиантности?

– Видишь ли, – попытался объяснить я, – безусловно, некоторые вещи остаются неприемлемыми. Но это вовсе не означает, что лучший способ борьбы с ними – длительное тюремное заключение.

– О да, с этим я согласна, – сказала Карен, и ее глаза мрачно блеснули. – Мы считаем, что этих ублюдков следует кастрировать.

Я не стал спрашивать Карен, пойдет ли она на вечеринку к Жанин. Во-первых, я не думал, что ей там понравится, а кроме того, наши отношения в последнее время были таковы, что нам не мешало отдохнуть друг от друга.

– Потрясно выглядишь! – сказала Жанин, когда я, держа в руках бутылку вина, шагнул через порог ее квартиры.

По крайней мере, ей не показалось, что я похож на сутенера. Сама Жанин была в обтягивающей цветастой майке и голубых вельветовых джинсах с заниженной талией.

– Ты тоже, – ответил я.

Сам я был очень доволен своим новым обликом. В нем была изюминка. В нем были дерзость и напор, которые будто передались мне от обитателей блока «Е».

Какой-то горластый второкурсник поймал меня в кухне.

– По поводу твоей теоретической основы, Ленни, – затянул он. – Она выглядит слишком американизированной… Чикагская школа, Гоффман, Беккер… одни сплошные янки. Это уже попахивает культурным империализмом.

– Ну и что ж тут такого? – Я пожал плечами. – Это как рок-н-ролл: мы берем американские идеи и усовершенствуем их – доводим, так сказать, до ума. Так что все в порядке!

Это заставило его заткнуться. Потом кто-то пустил по кругу косяк, и я тоже затянулся, невольно улыбнувшись собственному демократизму. По большому счету мне было грешно жаловаться. Социология по-прежнему оставалась самой модной, самой «хипповой» отраслью университетской науки, а я был молод, талантлив, и я был в самой гуще процесса.

Жанин я застал, когда она пыталась вскрыть большой жестяной бочонок горького пива.

– Позволь мне, – предложил я. – А ты пока дерни.

И я протянул ей косяк. Она взяла сигарету и улыбнулась, обнажив ряд безупречных белых зубов. Кто-то поставил роллинговского «Уличного бойца».

– Давай немного потанцуем, – сказал я.

Танцевали мы в крошечной гостиной. Жанин двигалась, полузакрыв глаза и приоткрыв рот. Ее груди подпрыгивали в такт могучим аккордам Кита Ричарда.

Какое-то время спустя мы встретились на лестнице. Я как раз вышел из туалета на втором этаже, и она улыбнулась, глядя на меня снизу вверх. Я сел на верхнюю ступеньку, чтобы наши лица оказались на одном уровне. Мне хотелось что-то ей сказать, но я не знал – что.

– Отличная вечеринка, – промолвил я наконец.

– Да. Я рада, то ты пришел.

– И я рад.

Я слегка подался вперед. Жанин моргнула и слегка выпятила губы.

Целуя ее, я провел рукой по обтянутому вельветом бедру. Жанин отодвинулась и снова моргнула.

– Не здесь, – прошептала она.

Жанин поднялась дальше по ступенькам, на ходу протягивая руку, чтобы помочь мне встать.

– Идем, – сказала она и повела меня к двери комнаты рядом с туалетом. Когда мы вошли и Жанин включила свет, я увидел над кроватью большой плакат с портретом Че Гевары.

– Это моя комната, – объяснила она.

Все дальнейшее произошло очень быстро. Жанин хихикала, пока мы раздевались. Жанин хихикала, когда, опрокинувшись на кровать, позволила мне медленно проникнуть в себя. Внезапно она толкнула меня в грудь.

– Я хочу смотреть, – сказала Жанин. – Я хочу смотреть, как он входит и выходит.

И когда я приподнялся, чтобы выполнить ее просьбу, она снова захихикала.

Потом мы некоторое время лежали на кровати и курили одну сигарету на двоих. Я пытался расслабиться, но мне не давала покоя мысль о том, что мне нужно возвращаться домой. Немного погодя я поднялся.

– Мне пора идти, – сказал я.

– Разве ты не хочешь сделать это еще раз?

Я через силу улыбнулся:

– Но мне действительно пора.

– Значит, у тебя уже есть подружка?

Я едва не расхохотался. Подружка! Карен бы это понравилось.

– Нет, – ответил я. – То есть она мне не подружка. Это что-то вроде гражданского брака, только наши отношения намного более свободны.

– Значит, она не будет против?

– Нет, – солгал я. – Она все понимает. Но мне все равно нужно ехать.

Домой я возвращался в такси. Большую часть пути я был погружен в состояние блаженной дремоты, но, когда машина подъехала к дому, я вдруг поймал себя на том, что с тревогой рассматриваю окна, проверяя, не горит ли там свет. Расплачиваясь с водителем, я почувствовал, как под ложечкой у меня противно засосало. Калитка палисадника пронзительно взвизгнула, вынося приговор. Виновен…

Мое очередное появление в мастерской блока «Е» было встречено дружным хохотом, улюлюканьем и свистом. Мне, однако, показалось, что грубоватого дружелюбия в этих звуках было больше, чем насмешки.

– Ты стал похож на сутенера-мальтийца, – заметил Гарри. – Но все же теперь ты выглядишь лучше, чем раньше.

Я чувствовал, что начинаю завоевывать доверие этих опасных людей. Кроме того, моя работа с ними начинала приносить первые плоды. Большая часть моих студентов уже пыталась что-то читать, изучать и даже писать, стараясь выбраться из болота умственной стагнации, вызванной режимом строгой изоляции. Социология дала им и модель, в рамках которой они могли полнее оценить свое положение, и терминологию, чтобы бороться с ним.

В основе всего лежала, разумеется, власть. Даже несмотря на то, что воля заключенных блока «Е» постоянно подавлялась, они не упускали случая продемонстрировать свое пренебрежительное отношение к надзирателям. Обитатели Субмарины считали себя выше последних и в интеллектуальном, и даже в культурном отношении. Будучи в большинстве своем жителями Лондона, они считали себя в полной мере наделенными чертами, свойственными столичной или даже международной аристократии, и это давало им моральное право поглядывать на своих по-провинциальному ограниченных и туповатых тюремщиков несколько свысока. С другой стороны, они откровенно наслаждались своим положением изгоев общества, что придавало им исключительность и ставило практически на одну доску с признанными знаменитостями. Гарри как-то сказал по этому поводу: «Вот бедняги эти надзиратели! Целыми днями они торчат здесь, стерегут меня, а когда возвращаются домой и ложатся со своими бабами, те спрашивают их только об одном: „Милый, о чем ты разговаривал сегодня с этим ужасным Гарри Старксом?“»

Но вернемся к социологии. Оценивая, анализируя собственное непростое положение, мои слушатели могли использовать научную терминологию в любом словесном столкновении с тюремной охраной и с администрацией. Новообретенная способность адекватно формулировать собственные мысли становилась важным оружием для защиты своих позиций в борьбе за власть, которая, в свою очередь, является главной целью и смыслом тюремной жизни. Разумеется, эта борьба не была непосредственной и не давала такого глубокого удовлетворения, как физическое насилие, к которому заключенные блока «Е» пытались прибегнуть несколько месяцев назад, когда подняли мятеж, и все-таки это было сопротивление, пусть и особого рода.

Порой сопротивление могло принимать даже форму юмора.

«И вот после занятий на прошлой неделе этот тупой попкарь, – ну, ты его знаешь, – спрашивает меня: мол, что вы изучали сегодня, Джефф? А я с серьезной мордой отвечаю, дескать, мы обсуждали доклад, неопровержимо доказывающий, что большинство тюремных надзирателей – патологические личности, пораженные комплексом авторитаризма. И что вы думаете? Этот дурак улыбается во весь рот и говорит: „Очень хорошо, Джефф, очень хорошо…“»

Должен сказать, что во время занятий мы тратили много времени просто на обсуждение слов. Иногда это было необходимо для уточнения терминологии, но чаще – просто ради удовольствия, которое эти люди получали, постигая точное значение того или иного слова. Впрочем, в конечном итоге это тоже шло им на пользу. Им нравились новые определения, которые можно было применять, описывая собственное положение. Нередко они использовали новые слова в спорах и дискуссиях. Гарри больше других заботился о расширении своего словарного запаса и старательно применял новые термины для характеристики своего опыта и окружающей среды. Особенно нравилось ему слово «рецидивист»; как я подозреваю, в значительной степени это объяснялось тем, что поначалу Гарри никак не мог его выговорить. Но как только трудности остались позади, он принялся использовать его с завидной регулярностью, нередко применяя как умеренно оскорбительное ругательство. «Так мог сказать только рецидивист», – замечал он в ответ на чью-то не слишком удачную реплику. Или: «Типично рецидивистский образ мышления!»

Как-то во время одного занятия Гарри рассказал историю, которая, как ему казалось, служила превосходным комментарием к его излюбленному словцу:

– Когда я сидел в Дурхэме, я познакомился с парнем, который был, наверное, самым матерым рецидивистом во всей Британии. Его камера находилась в блоке строгого режима, и, по слухам, осужден он был по закону о сексуальном насилии. Правда, парня держали не вместе со всякими извращенцами, как полагается по сорок третьей статье правил тюремного содержания, но если человек, совершивший сексуальное преступление, получает категорию А, значит, он сотворил что-то очень серьезное. И вот кое-кто из наших ребят заинтересовался Фрэнком – так звали этого чудика. Он, правда, старался держаться от нас подальше, но однажды двое наших подловили его на лестничной площадке. Парни были настроены серьезно – они собирались порезать его бритвой или сделать еще что-то в этом роде, но сначала им нужно было узнать, за какое кошмарное преступление нашего Фрэнки закатали за решетку. Ну, словом, прижали они его к перилам. Тот, конечно, плачет, умоляет его не трогать. И вдруг ребята его отпускают и спускаются к нам, а сами едва на ногах держатся от хохота. В чем дело, спрашиваем. Оказывается, Фрэнки привлекали вовсе не маленькие девочки-мальчики. Его привлекали хрюшки!

При этих словах некоторые из моих студентов тоже засмеялись. Гарри обернулся на них, и его глаза лукаво блеснули.

– Да, малыш Фрэнки обожал натуральный бекон, – продолжил он. – До того дошел, что просто не мог остановиться. В первый раз он попался на этом деле много лет назад, когда был наивным, впечатлительным юношей и работал на ферме. Главный свинопас застукал его за этим делом и сдал в полицию. Так Фрэнки в первый раз получил свою пару месяцев. И как вы думаете, что представлял себе наш дружок, когда по ночам гонял шкурку в своей камере? Конечно, рыльца пятачками, хвостики крючками… И вовсе не удивительно, что, выйдя на свободу, он тут же нашел себе работу на другой свиноферме и принялся за старое. Его ловили, сажали, снова выпускали. За всю жизнь Фрэнки раз пятнадцать приговаривали за скотоложство и несколько раз – за незаконное проникновение в чужие свинарники. Приговоры были пустяковые, но их было слишком много, так что конце концов наш Фрэнки получил категорию А.

Когда правда выплыла наружу, жизнь Фрэнки превратилась в сущий ад. Над ним смеялись, но почти не били. И все же однажды я ударил его. Это случилось, когда я – из чистого любопытства, конечно, – спросил Фрэнки: «Скажи, дружище, свиньи, которых ты драл, были самцами или самками?» А он уставился на меня с оскорбленным видом и говорит: «Конечно самки! Я же не педик какой-нибудь!»

Снова раздался смех, но он быстро стих, когда Гарри окинул аудиторию тяжелым взглядом.

– Ну и я ему врезал. Он сказал это не тому человеку – вот в чем дело. Впрочем, сейчас речь не об этом. Я хотел просто показать на этом примере, до чего неуклюжа и сложна существующая пенитенциарная система. Она сама порождает такое явление, как рецидивизм. Подумайте сами, во что обходится обществу содержание Фрэнки в тюрьме каждый раз, когда ему захочется почесать конец? Учтите еще судебные издержки, стоимость услуг государственного защитника, отнятое у полиции время и прочие мелочи. За годы все эти расходы сложились в огромную сумму. А ведь Фрэнк не представляет для общества никакой опасности. Быть может, он представляет опасность для своих любимых свинок, но, как он сам не раз говорил, они никогда на него не жаловались. Так не разумнее было купить Фрэнку за счет Министерства внутренних дел пару хрюшек и маленький свинарник где-нибудь на отшибе, чтобы он никого больше не беспокоил?

Должен сказать, что история Гарри не только стала наглядной иллюстрацией к термину «рецидивизма», но и явилась прекрасным примером девиантного поведения. Увы, сама ее абсурдность несколько подрывала серьезность тезиса, который она доказывала. Социология девиантного поведения и без того подвергалась постоянным нападкам как «собрание неудачных примеров», не имеющих никакого отношения к реальным посягательствам на авторитет государства. Энтони Плат обвинял нас в «банальном и политически безответственном пренебрежении общепринятыми нормами морали», тогда как Александр Лайзос осуждал наше «нездоровое», как он выразился, увлечение «психами, шлюхами и извращенцами». Учитывая все это, я не мог не подумать о том, что импровизированное исследование, предпринятое Гарри, вряд ли сможет изменить отношение критиков к социологии отклоняющегося поведения. Кроме того, у меня было сильное подозрение, что всю эту историю он выдумал, чтобы спровоцировать меня на дискуссию.

Я, однако, заметил, что Гарри впервые упомянул о своей необычной сексуальной ориентации. Мне казалось, это дает мне возможность наладить с ним своего рода межвзаимодействие – хотя бы на символическом уровне. Но меня ждало разочарование. На следующей лекции я заговорил о Движении за освобождение геев, и, после нескольких минут неуверенного хихиканья, кто-то спросил у Гарри, что он об этом думает.

Ноздри Гарри слегка раздулись, а губы вытянулись в бесстрастной усмешке.

– Я не гей, – сурово ответил он. – Я гомосексуалист, но я не гей.

– Оп-ля, мадам… – пробормотал кто-то у него за спиной. Гарри резко обернулся, а я спросил себя, почему он предпочел медицинский термин общепринятому – во всяком случае, в неформальном общении – слову, но задумываться об этом не стал.

– Да, – продолжал тем временем Гарри, – я гомосексуалист, но я, по крайней мере, говорю об этом открыто. Я знаю, Ленни, что творится в тюрьмах, и могу сказать, что здесь в этом нет никакого отклонения. В заключении это естественно и неизбежно. Да, я таков, и поэтому некоторым кажется, будто они имеют надо мной преимущество. Они воображают, что в нормальной обстановке я мог бы увлечься ими. Но на самом деле у меня, наверное, не встал бы ни на кого из этих старых уродов.

– Так что ты думаешь о Движении за освобождение геев? – спросил я.

– А-а, – небрежно ответил Гарри. – Слишком уж они женоподобные и грязные. И длинные волосы мне тоже не нравятся. Я люблю, чтобы мальчик был опрятен и… похож на мальчика.

– Все это понятно, но что ты думаешь об их идеях?

Гарри мрачно усмехнулся.

– Ну, – сказал он, и в глазах его мелькнул огонек, – я помню, как однажды кто-то назвал Ронни Крея жирным гомиком. Рон взял «люгер» и отстрелил ублюдку полбашки. Вот такое «освобождение геев» мне нравится. Впрочем, если быть до конца откровенным, то я думаю, что Ронни больше обиделся на «жирного». Он всегда немного стеснялся своего веса.

Гангстер-гомосексуалист – это уникальное сочетание приводило меня в восторг. Не удержавшись, я рассказал об этом Жанин, когда мы вместе лежали в постели.

– Скажи, разве тебя это не удивляет?

– Нет, не особенно, – ответила она. – В каждом человеке есть немного гомосексуальности, разве нет?

– Только не во мне, – поспешно ответил я.

– А вот во мне – есть.

– Правда?

Я улыбнулся. Мысль об этом приятно возбуждала.

– Мне кажется, сексуальная ориентация этого твоего Гарри не имеет большого значения. Ведь он, как ни крути, мужчина, и довольно опасный. Все это только доказывает, что все мужчины склонны к насилию вне зависимости от того, геи они или нормальные.

– Хотел бы я знать, где ты набралась подобных идей!

– Только не надо относиться ко мне так, словно я маленькая и глупенькая. В последнее время я узнала много нового. О некоторых вещах я раньше даже не думала, но теперь мне кажется, будто они были мне известны всегда, с самого начала. «Пробуждение сознания» – вот как мы называем это в нашей женской группе.

– Где-где? В какой группе?!.

Я сел.

– Разве я тебе не сказала? – Жанин вздохнула. – Я посещаю собрания женской группы, которой руководит твоя Карен.

– Ты не… – забормотал я. – Ты ведь не говорила ей о нас, правда?

– Нет. Я думала – ты сказал. Ведь у вас – свободные отношения?

– Но ты ей не скажешь?

– Конечно скажу, – с негодованием откликнулась Жанин. – Промолчать о такой вещи было бы непорядочно. Ведь мы все – как сестры. Твоя Карен просто удивительная женщина, и я многому у нее научилась. Занятия в ее группе изменили мою жизнь.

Меня вдруг затошнило. Выбравшись из постели, я принялся натягивать джинсы.

– Что с тобой, Ленни?

– И ты еще спрашиваешь!

– Ты выглядишь очень глупо, Ленни, – хладнокровно констатировала Жанин. – Карен права. Она часто говорит: все мужчины – как дети малые…

Вечером, когда группа Карен собиралась в очередной раз, в доме вырубилось электричество. Переходя из комнаты в комнату, я расставлял в стратегических местах тарелки, к которым были прилеплены зажженные свечи. Запах горячего воска вызывал во мне неприятные воспоминания о тех временах, когда я прислуживал в алтаре. Я чувствовал себя бесконечно виноватым. Я знал, что должен был рассказать Карен обо всем прежде, чем это сделает Жанин. Но я не посмел.

Хлопнула входная дверь. Огоньки свечей на кухонном столе запрыгали и замигали на сквозняке – точь-в-точь как у вотивных свечей, которые ставят перед иконами с молитвой о прощении грехов. Вошла Карен, ее изломанная тень заколыхалась на потолке.

– В чем дело? – спросила она.

– Забастовка, наверное. В последнее время профсоюзы ведут себя особенно активно. Если так и дальше пойдет…

– Понятно, – перебила она холодно.

– Карен, послушай…

– Скотина! – прошипела она в полутьме. – Какая же ты скотина, Ленни!

– Мне очень жаль, но…

– Ах тебе жаль?! Превосходно! Впрочем, чего же я ожидала?! Все вы, мужчины, одинаковы!

– Только не надо делать из этого политическую проблему, договорились? Это было просто увлечение…

– Я не делю проблемы на личные и политические.

– Но ведь это было не серьезно…

– Что для тебя серьезно, Ленни?

– Послушай, Карен, раньше мы не делали из мухи слона…

– О нет. На дворе были «безумные шестидесятые»… Как же, великая сексуальная революция и все прочее! Только мы не победили, Ленни. Мы, женщины, проиграли. Мужчины – те действительно получили некоторую свободу, а мы по-прежнему должны по первому требованию раздвигать ноги и притворяться, будто нам это нравится. Мужчинам – удовольствие, женщинам – притворство.

– Карен, послушай…

– Ты, наверное, воображаешь себя этаким жеребцом в своей черной коже и с «конским хвостом», но на самом деле ты – ничтожество. Ты просто используешь, а точнее – злоупотребляешь своими возможностями, чтобы произвести впечатление на юных, наивных девочек.

– Одну минуточку, Карен, я не…

– Ты ничтожество, Ленни. Как все мужчины. То, что дано тебе природой, ты тратишь на то, чтобы подчинять себе женщин. Ты просто деспот и тиран! Не забывай об этом, потому что я-то не забуду.

И с этими словами она выбежала вон, громко хлопнув дверью.

Когда я входил в главные ворота тюрьмы, охранник-сопровождающий вел меня вдоль боковой стены. По пути к блоку строгого режима мы миновали несколько основных секций, откуда доносилось ставшее уже знакомым гудение сотен голосов. Это гудение исходило из каждой камеры, из каждого блока, с каждой лестничной площадки. На меня оно, как ни странно, действовало успокаивающе, напоминая жужжание пчелиного роя. И только потом мы спускались в Субмарину.

В последнее время меня начинало беспокоить положение в группе. Перестал ходить на занятия Джефф – мягкий, спокойный человек, на совести которого было три убийства. Остановив меня в коридоре после лекции, он сказал, что, как ему кажется, я не уделяю ему внимания. По его мнению, на занятиях солировал Гарри, и только Гарри.

– Он всегда стремится овладеть ситуацией, – сказал Джефф, предварительно оглядевшись по сторонам, чтобы убедиться, что нас никто не подслушивает. – Всегда и во всем. Вот, например, в телевизионном холле… Обычно мы голосуем, какую программу смотреть, а потом является Гарри и говорит: «Что, опять это старье?» – и переключает на другой канал. И все молчат, потому что знают: Гарри может устроить жуткий скандал. Ну а насчет лекций… Сначала я думал, что на этих занятиях все будет по-другому, но получается то же самое… Гарри снова в центре внимания. Порой кажется, что не ты ведешь занятия, а он.

– То есть ты считаешь – я позволил Гарри занять в группе доминирующую позицию?

– Да, черт возьми, и ты сам это понимаешь.

– Что ж, я постараюсь, чтобы он вел себя скромнее.

Джефф скептически усмехнулся:

– Думаешь, у тебя это получится лучше, чем у нас? По-моему, Гарри и тебя застращал.

– Во всяком случае, я должен попробовать. Мне бы не хотелось, чтобы ты перестал ходить на занятия только из-за этого.

– По правде сказать, эта твоя социология не так уж меня интересует, – пожал плечами Джефф. – Зато теперь мы, по крайней мере, сможем хотя бы раз в неделю смотреть тот канал, какой захотим.

– Мне жаль, что ты смотришь на вещи подобным образом.

– Пусть тебя это не беспокоит, Ленни. Ведь по большому счету Гарри – твой единственный настоящий ученик. Разве не так?

Заявление Джеффа меня обеспокоило. Мне было нелегко отрицать, что Гарри, как он выразился, меня «застращал». Репутация у «главаря банды садистов», была еще та. Кроме того, мне стало известно, что в уголовном мире он известен под кличкой «Бешеный Гарри». Его вспышки ярости были внезапны и поистине ужасны. Как я выяснил, в основе столь непредсказуемого темперамента лежало серьезное психическое заболевание, но это обстоятельство только еще больше меня заинтересовало. Как приложить теорию девиантности к подобному случаю, спрашивал я себя. На одной из лекций я заговорил о работах Р.-Д. Лейинга. Мы обсуждали проблему социального конформизма и то, почему способность к творчеству часто рассматривается в обществе как безумие, анализировали принятую в обществе концепцию психической нормальности и перспективы классификации умственных расстройств. Гарри, по обыкновению, был настроен весьма критически.

– Все это очень хорошо, – внезапно заявил он, – но факт остается фактом: без своих таблеток я бы давным-давно слетел с катушек.

Как я понял, Гарри разработал свой метод борьбы с безумием. Он просто говорил себе, что каждого, кто сойдет с ума, могут без всяких разговоров запереть в «желтом доме». Перспектива оказаться в Бродмуре – на неопределенный срок или навсегда – пугала Гарри едва ли не больше всего. Именно этот страх лежал в основе его желания упражнять свои умственные способности. Образование было для Гарри Старкса одним из способов остаться хозяином положения.

А Гарри был очень умен и проницателен. Джефф был прав, по всей вероятности: мне так и не удалось отыскать эффективного способа помешать Гарри подавлять остальных членов группы. «Солист» – это слово как нельзя лучше подходило к его случаю. Он был отчаянным спорщиком, он постоянно сомневался в услышанном и извергал настоящий фонтан идей. И это действовало на окружающих почти так же сильно, как и его физическое присутствие. Гарри не давал мне покоя, он ни разу не позволил мне показать себя специалистом в области, которая, впрочем, была настолько же знакомой ему средой обитания, насколько она была известна мне в качестве предмета изучения. «Ты похоронил эту идею, Ленни!» – сокрушался он каждый раз, когда я допускал ошибки или хотя бы небольшие натяжки в анализе той или иной ситуации. Таким образом Гарри держал меня в постоянном напряжении. Как и в других областях собственной жизни, он требовал от меня скрупулезной точности.

В то время как большинство заключенных с готовностью приняли теорию девиантности – хотя бы для того, чтобы объяснять с ее помощью собственные преступления, – Гарри отнесся к ней достаточно скептически. Ему она представлялась чем-то вроде научного оправдания ошибок и неудач. Часть группы, в частности грабитель банков и некоторые другие, еще могли рассматривать свои поступки в, так сказать, романтическом ключе, ибо что такое налет на банк, как не атака на развитой капитализм и конформизм? Но с Гарри случай был как раз обратный.

«Я не был бандитом, – частенько говорил он без всякой сознательной иронии. – Я был бизнесменом, и только!»

Несмотря на упомянутые трудности, я продолжал разбирать теорию со всей группой. Гарри тоже работал с нами – и в то же время отдельно от нас, оставаясь, как всегда, загадочным и непостижимым. Его инстинктивное неприятие моего главного тезиса так и не ослабело, зато он по-прежнему восхищался теорией самоанализа, которую он открыл для себя совсем недавно. «Я всегда интересовался психологией», – признался он однажды, и я понял, что брошенное мною семя пало на благодатную почву. Гарри захотел учиться, и я подумал, что его попытки исследовать самого себя должны принести плоды. Мне уже давно казалось, что на самом деле Гарри является живым воплощением доводов и теорий, которые я пытался отстаивать. В его преступности, если рассматривать ее как склонность к нарушению закона, была некая интригующая недосказанность, которая, как мне представлялось, имела решающее значение для всего академического проекта, которому я посвятил столько сил и времени. Впрочем, столь противоречивая фигура, как Гарри, в любом случае могла считаться живой диссертацией на тему о социологических истоках девиантного поведения.

Примерно в то же время я опубликовал статью, озаглавленную «Гангстеризм как отклонение в развитии капитализма». Начал я с происхождения самой теории девиантности. Вряд ли было простым совпадением, что как научное направление она сформировалась в 20–30-х годах, и не где-нибудь, а в Чикаго. Именно в этот период и именно в этом районе США процветали преступные промыслы и активно действовали бандитские шайки. Послевоенный подъем деловой активности, резкие демографические сдвиги и хаос в торговле, явившийся следствием сокращения масштабов вмешательства государства в экономику, повлекли за собой размывание общественной морали. Таким образом, Аль-Капоне может в каком-то смысле считаться крестным отцом социологии девиантного поведения. Его преступный трест столь основательно перепутал норму с отклонением от нормы, что у большинства людей возникли неизбежные колебания в отношении к социальным ориентирам, еще совсем недавно считавшимся незыблемыми.

В свою очередь, гангстеры способствовали дальнейшему искажению общественной морали. Им завидовали, им подражали; оказавшись самыми заметными фигурами в ряду новых социальных ценностей, бандиты поспешили закрепить сложившееся положение. При этом они невольно пародировали самих себя в стремлении подражать внешним атрибутам большого бизнеса – дорогим костюмам, мощным машинам и тому подобному. Любопытно, что свойственный гангстерам экстремизм прекрасно вписывается в жизнь свободного рынка. «Положение вне нашей повседневной реальности способствует их постепенному превращению в реальное воплощение наших этических фантазий» (Гоффман, 1972:267). Более того, мафия способна порой проявлять активность и предприимчивость, стараясь облечь свойственный капитализму авантюрный дух в конкретную форму.

Именно в этот момент на сцене появляется такая фигура, как «голливудский гангстер». В 1948 году в своем блестящем эссе «Гангстер как трагический герой» Роберт Уоршо впервые высказал неожиданную идею о том, что гангстеры, гангстеризм представляют собой не только физическую, но и эстетическую опасность. «Гангстер – хотя реальные, живые гангстеры, безусловно, существуют – является главным образом плодом воображения» (Ibid.).

Далее я использовал некоторые свои соображения, возникшие у меня во время близкого знакомства с Гарри, чтобы проанализировать современных преступников и показать, как каждый из них воплощает в себе противоречия нашего века. В каком-то смысле Гарри Старкс, братья Крей и им подобные стали продолжателями уже сложившейся традиции. В контексте расцвета потребительства, пришедшего на смену аскетичной послевоенной эпохе, они представляли собой мощное подводное течение, оставшееся практически незамеченным за фасадом так называемых «буйных шестидесятых». Но именно их существование не позволяет назвать этот период истории настоящей эрой раскрепощения и свободы. Маргиналы сдерживали возможность социальной революции, демонстрируя показной глянец. Шарм, стиль, друзья в нужных местах, знакомства со звездами шоу-бизнеса – все это дополнялось подспудным ощущением неясной угрозы. «Высшая привлекательность всегда балансирует на грани ужаса» (Батель, 1932:17).

Признавая значение культуры, свойственной рабочему классу, гангстеры на деле придерживаются двойного подхода, свойственного капитализму на его последней стадии. Благотворительность идет у них рука об руку с вымогательством. Таким образом, любой бандит, занимающийся как филантропией, так и вымогательством, приобретает поистине фольклорные черты, существуя в массовом сознании то как злобный и хитрый дьявол, то как щедрый и справедливый герой. Больше того, именно бандит устраняет существующее противоречие между индивидуальным и коллективным. Несмотря на то, что чисто семантически бандит должен принадлежать к банде, он на деле представляет собой не что иное, как дистиллят массовой культуры, пропущенной сквозь перегонный куб индивидуальной патологии. Как и Музбруггер – отвратительный преступник, образ которого создал в романе «Человек без свойств» Роберт Музиль, – обитает не только на социальном «дне», но и в человеческой психологии. «Если бы люди могли думать сообща, они непременно бы выдумали Музбруггера».

Итак, одним только своим существованием бандит обеспечивает своеобразный социальный катарсис. Воплощая в себе глубинные страхи и потенциально опасные амбиции индивидов, вынужденных существовать в условиях рыночной экономики, сама девиантность гангстеров позволяет капитализму снять с себя большинство обвинений и утвердить в массовом сознании представление о собственной естественности и этической нормальности.

Но вот курс лекций был прочитан, а Департамент тюремного образования не проявил никакого интереса к его возобновлению – во всяком случае, не в качестве одного из разрешенных видов деятельности для особо опасных заключенных Субмарины. Кроме того, до меня дошли слухи, что начальник тюрьмы и его заместитель считают мой проект потенциально опасным и подрывающим основы. Сотрудники тюрьмы жаловались, что заключенные, которые и раньше за словом в карман не лезли, стали еще более активно утверждать свои права, после того как прослушали курс. Занятия дали им новые знания, улучшили их умение правильно выражать свои мысли, и надзирателям приходилось не сладко. Безусловно, пошив мягких игрушек казался администрации более надежным методом перевоспитания особо опасных преступников.

Между тем почти все заключенные блока «Е», с которыми я успел познакомиться, говорили мне, что хотели бы учиться и дальше. Я поощрял их к этому, как мог, хотя по временам мне казалось, что надо мной элементарно подшучивают. Особенным желанием учиться отличался Гарри. И как всегда, у него были для этого свои причины.

– Помнишь, ты рассказывал об исследованиях, которые провели в своих тюрьмах шведы? – сказал он мне в последний день. – Ну, насчет воздействия на психику длительных сроков заключения, сенсорного голода и всего остального… Согласно этим исследованиям, человек может выдержать пять, в лучшем случае семь лет – потом он просто ломается. Семь лет – вот все, что у меня есть. Семь лет невезения. Но все на свете когда-нибудь кончается… Ты понимаешь, что я имею в виду?

– Боюсь, что не совсем, Гарри.

– Слушай… – прошипел он и небрежным жестом велел мне наклониться поближе. Его прищуренные глаза впились в мое лицо. – Смотрю я на тебя и думаю о том единственном, что только и может иметь смысл в этих стенах… Я думаю: может быть, ты и есть та дверь, через которую я выйду? После семи лет мое дело будет в первый раз рассматриваться в комиссии по помилованию, а до этого мне только и остается хлебать баланду да считать дни. Но мне это не подходит. Вот я и подумал – может быть, есть более простой способ? Я имею в виду это самое образование… Средняя школа, школа второго уровня, Открытый университет и – «сезам, откройся»? Ты понимаешь? Ведь, если я займусь самообразованием, разве это не будет значить, что я перевоспитался? Да и комиссии это должно понравиться, как думаешь?

Он улыбался, но в его уверенности было что-то наигранное. Да и в голосе Гарри звучало неподдельное отчаяние, и я боялся будить в нем надежды, которые могли не сбыться.

– Да, – сказал я осторожно. – Может быть.

Гарри с сомнением засопел. Его густые брови сошлись на переносице еще теснее; нахмурившись, он пристально вглядывался в меня.

– Может быть… – повторил он. – Ну а как ты считаешь?

– Я думаю, – быстро ответил я, боясь, что любая пауза может породить ненужное напряжение, – что образование не помешает тебе в любом случае. Кроме того, ты ведь сам хочешь учиться, так? Хочешь учиться, узнать больше…

Гарри усмехнулся. Впервые его улыбка была не хищной, а какой-то застенчивой. Почти робкой.

– Да, хочу, – нехотя признался он.

На прощание я сказал Гарри, что поговорю насчет него с заместителем начальника тюрьмы по учебно-воспитательной работе, хотя и сомневаюсь, что это принесет сколько-нибудь ощутимый результат. Гарри в свою очередь попросил поддерживать с ним контакт. Я ответил, что не имею ничего против. В конце концов, это казалось только логичным: криминолог должен изучать преступников. Я был уверен, что, продолжив общение с Гарри, сумею удержаться на чисто профессиональных позициях.

Гарри начал готовиться к экзаменам по программе средней школы. После того как я закончил читать свои лекции, я успел навестить Гарри в Субмарине только один раз, прежде чем его отправили в Лейнстер. Этот перевод был частью «плана рассредоточения», согласно которому заключенных категории А постоянно перемещали с одного места на другое. План этот разрабатывался для предотвращения проблем, которыми было чревато длительное содержание групп особо опасных преступников в одном исправительном учреждении, поэтому Гарри отправили в другую тюрьму без всякого предупреждения. В уголовной среде подобные переводы назывались «получить билет на поезд-призрак». Сам Гарри называл свое перемещение «Национальным турне».

После этого мы начали писать друг другу. За последующие годы мне удалось навестить Гарри всего несколько раз, однако письмами мы обменивались с завидной регулярностью. Довольно часто послания Гарри носили чисто практический характер; он мог, к примеру, обсудить со мной свой реферат о дифференциальном ассоциировании, который писал для экзамена второй ступени. В других случаях ему просто необходимо было выпустить пар, пожаловаться на условия содержания или рассказать о столкновениях с надзирателями или другими заключенными. Все письма, разумеется, подвергались цензуре; корреспонденция преступников категории А находилась под особо пристальным контролем, поэтому Гарри приходилось быть предельно осторожным в своих ссылках на тюремную жизнь, на подробности совершенных преступлений – словом, на все, что в соответствии с действующими инструкциями контролер мог счесть «нежелательным».

И Гарри придумал код. Если в письме он использовал выражение «при всестороннем рассмотрении становится ясно», то заглавные буквы следующих за ним слов образовывали тайное сообщение, которое он хотел мне передать. Как правило, эти сообщения не содержали ничего серьезного, но для Гарри это была отдушина. Еще один способ досадить системе, которая подавляла его грубой силой. Его маленькая игра, его маленькая выдумка.

Когда пишешь кому-то, кто находится в заключении, часто забываешь, о чем ты уже рассказывал, потому что твоя жизнь постоянно меняется. Но в тюрьме время течет по другим законам, там каждый день похож на предыдущий как две капли воды. Порой Гарри со свойственной ему скрупулезной точностью ссылался на ту или другую идею из моего предыдущего письма, о которой я успевал совершенно забыть. Так он превратился для меня в своего рода узелок на память, в блокнот с записями, с которым я мог время от времени сверяться.

Между тем обстановка продолжала меняться. Во всяком случае – на свободе. По мере того как близились к концу семидесятые, я начал чувствовать, как растет во мне неуверенность в идеях, которые когда-то казались непреложными истинами. Моя научная карьера развивалась, впрочем, довольно неплохо. Я публиковал статьи, аналитические обзоры в «Нью сэсайэти» и даже несколько раз выступал на радио. Кроме того, я начал подбирать материалы для книги. Казалось, все идет хорошо, и все же я продолжал испытывать сомнения. Воодушевление и энтузиазм, возникшие после Национальной конференции по девиантному поведению, куда-то улетучились, а новых событий подобного масштаба больше не происходило. Великие радикальные откровения, выглядевшие когда-то такими новыми и привлекательными, утратили свой первоначальный блеск и казались банальными до зевоты. Идеи, некогда волновавшие умы и вызывавшие желание спорить, поблекли и утратили актуальность. В воздухе отчетливо запахло реакцией, и университетские преподаватели – вместо того, чтобы атаковать научные проблемы, – переключились друг на друга. Дух коллективного творчества, некогда питавший головоломные проекты, окончательно иссяк.

Карен, в противоположность мне, не испытывала, казалось, никаких сомнений. Во всяком случае, держалась она весьма самоуверенно и агрессивно. Она писала статьи для радикального журнала, отражавшего проблемы современной социальной работы; в них она отстаивала важность пробуждения сознания у женщин и доказывала ценность исходящих от Женского движения идей для грядущего социального преобразования общества. Много статей Карен посвящала избранным аспектам феминистского понимания семьи и воспитания потомства, которые, по ее глубокому убеждению, могли оказать серьезное влияние на отношение политиков к социальной работе. В последнее время феминизм явно был на подъеме, и не считаться с ним было уже нельзя.

Я, со своей стороны, не мог не чувствовать себя до некоторой степени униженным. Мне не нравился мой новый статус «деспота» и «тирана». И главный принцип феминизма – принцип «все мужики – сволочи» – также меня тревожил. Все это казалось мне слишком знакомым. Доктрина первородного греха, согласно которой мужчины изначально и глубоко порочны, – вот что такое феминизм, если освободить его от словесной шелухи.

В силу этого наши с Карен отношения сделались достаточно прохладными, если не сказать больше. У каждого из нас была теперь отдельная комната. Изредка мы все же занимались сексом, но инициатива всегда исходила от Карен. Она называла это «перестройкой экономики половых отношений», не переставая при каждом удобном случае напоминать мне, что не делит проблемы на личные и политические.

Мне, однако, казалось, что она не совсем точно расставляет акценты. С моей точки зрения, не наши личные проблемы стали общественными, а наоборот – политическая борьба переместилась на личный уровень. Карен всегда утверждала, что занимается важной, созидательной работой, которая «сможет что-то изменить», как она выражалась, в то время как я, по ее мнению, был слишком увлечен отдельными экзотическими аспектами мужской психики. Именно тогда она стала пренебрежительно называть мои исследования в области теории девиантности «работой служителя в зоопарке». С особым презрением она отзывалась о моей переписке с Гарри Старксом. «Ну, как поживает твой любимый подопытный кролик?» – спросила она однажды, когда я внимательно читал только что полученное письмо. «Надеюсь, ты не хочешь, чтобы его выпустили? – заявила она в другой раз. – Ведь это испортит твой великий эксперимент».

Самое неприятное заключалось в том, что Карен была права. Я был в восторге от выпавшей мне редкой возможности. На Гарри я смотрел как на долгосрочный проект, способный принести очень важные результаты. Для меня он был не столько субъектом, сколько объектом – объектом исследования. Но если быть откровенным до конца, то пугало меня вовсе не мое желание видеть его за решеткой как можно дольше. Сам не зная почему, в глубине души я испытывал иррациональный страх перед тем, что Гарри действительно могут выпустить. Я плохо представлял себе, как он поведет себя на свободе, но сама эта перспектива меня немного пугала.

Однажды вечером к нам неожиданно нагрянула Жанин. После нашего непродолжительного увлечения друг другом я виделся с ней не часто. Теперь она училась уже на втором курсе, где я не вел ни лекций, ни семинаров. Ну а если говорить честно, то я сам старался ее избегать.

В последнее время Жанин стала коротко стричься. Новая прическа подчеркивала ее большие глаза и чувственный рот, делая ее немного похожей на мальчишку-сорванца. Шагнув через порог, она лукаво мне подмигнула.

– Здравствуй, Жанин, – сказал я как можно приветливее, от души надеясь, что она не заметит в моей интонации нервических ноток. – Рад тебя видеть.

– Привет, Ленни, – проговорила она нараспев, проходя мимо меня в прихожую.

– Входи, – сказал я, но это прозвучало глупо, поскольку она ужа вошла.

Жанин подняла голову, посмотрена на потолок, на стены и тихонько вздохнула.

– Какой очаровательный домик, – сказала она.

– Я не знал, что ты зайдешь, – сказал я чуть более поспешно, чем мне хотелось. – Проходи в гостиную. Выпьешь что-нибудь?

Она резко повернулась ко мне, ее глаза и рот широко раскрылись.

– Извини, – сказала она, – но я пришла вовсе не к тебе.

Я нахмурился. В следующую минуту по ступенькам торопливо спустилась Карен.

– Жанин! – воскликнула она.

Жанин подняла голову и улыбнулась. Карен буквально повисла на ней и смачно поцеловала в губы.

– Я так рада, что ты пришла! – с придыханием сообщила она. На меня Карен не обращала никакого внимания. – Давай поднимемся наверх.

Поздно вечером, уже лежа в постели, я слышал странные звуки, доносившиеся из спальни Карен, расположенной над моей комнатой. Протяжные, вибрирующие стоны, лихорадочный шепот, хриплый смех. Далекие ночные звуки, просачивающиеся сквозь перекрытия и слои штукатурки. Я старался не обращать на них внимания и хоть немного поспать, но помимо своей воли продолжал вслушиваться.

В 1973 году Гарри поступил на социологическое отделение Открытого университета с твердым намерением получить диплом бакалавра. В адресованном мне письме он сообщал, что, по его мнению, одолеть курс будет для него «проще пареной репы» – и все благодаря лекциям, прочитанным мною заключенным Лонг-Марша. Сам Гарри, по-видимому, довольно прочно обосновался в Лейнстере – во всяком случае, там он пока и оставался, поэтому я мог навещать его достаточно регулярно.

– Ты выглядишь подавленным, Ленни, – сказал мне Гарри при первой же встрече. – У тебя по-прежнему неприятности с твоей цыпочкой?

О своих проблемах с Карен я писал ему несколько раз. Никаких трудностей я при этом не испытывал – довериться Гарри мне было легко. Он всегда говорил то, что думал, а все сложности межполовых отношений проходили мимо него.

– Мне кажется, она сделалась лесбиянкой.

Гарри уставился на меня, широко раскрыв от изумления рот, потом вдруг расхохотался.

– Извини, Лен… – выдавил он, прилагая отчаянные усилия, чтобы сделать серьезную мину.

– Просто не знаю, как мне быть, Гарри.

Он слегка пожал плечами.

– Даже не знаю, чем тебе помочь. Я с этим племенем почти не сталкивался. Правда, Близнецы когда-то держали бар для лесбиянок – знаешь, в подвале «Эсмеральды», – но по большому счету это был обычный кабак…

– Ну ладно, проехали. Как ты тут поживаешь?

– Как тебе сказать… – Гарри вздохнул. – Сижу, мотаю срок. Самое обидное, что это не мой срок. Это время, которое у меня отняли. Так что я мотаю срок, который мне навязали, а он понемногу превращает меня в тупой овощ.

– Ты не производишь впечатления человека, который разучился думать.

– Ну да, абстрактные размышления мне пока по плечу. Это-то как раз беспокоит меня меньше всего. Но когда я пытаюсь думать о конкретных обстоятельствах собственной жизни, мне начинает казаться, что я схожу с ума. И это вовсе не преувеличение – на моей памяти это случалось достаточно часто. Ты ведь помнишь Джеффа? Малыша Джеффа из Субмарины?

Я кивнул. Убийца с мягкими манерами.

– Так вот, Джефф точно сдвинулся по фазе. Некоторые говорят – этот парень нашел Бога… Наверное, Джеффу действительно кажется, что он обрел какую-то новую реальность. Однажды он сказал мне: «Гарри, отныне буду жить внутри собственной головы». А я ему ответил: «Уверен, там достаточно просторно, Джефф, дружище…» – Гарри невесело хохотнул. – Но дело не в этом, – добавил он. – Джефф считает, что, уйдя в себя, он сможет спастись от того, что его окружает. Увы, у меня так не получится.

– Мне кажется, что в некотором смысле ты все-таки используешь собственную голову в качестве убежища. Ты учишься…

– Нет, Ленни, ты не понимаешь. Все, что находится внутри человека, вовсе не какой-то другой мир. И поэтому то, что заперто у меня в черепушке, меня не особенно занимает. Вся беда в том, что я нахожусь взаперти. Это моя реальность, и она мне не нравится.

Несколько месяцев спустя, когда я, вооружившись очередным разрешением на посещение, приехал в Лейнстер, мне вдруг сказали, что визит отменяется. Гарри на семь недель лишили свиданий. За «нарушение дисциплины и правил тюремного распорядка» – это было все, что мне удалось узнать. Что произошло на самом деле, мне так и не сказали. Я, конечно, написал Гарри, но ответа не получил. Сначала я огорчился, что наша связь прервалась таким неожиданным образом, но шли недели, и я начал понемногу забывать о нем.

Но какое-то время спустя Гарри вдруг стал мерещиться мне наяву. Если я задумывался о нем, то приходил к выводу, что он действительно сошел с ума, как и боялся. Это была неприятная мысль, но я успокаивал себя тем, что в данном случае ничего не могу поделать.

Наконец, месяца примерно через три, я вдруг получил письмо из Дурхэма. Оказывается, Гарри отправили в новую тюрьму на «поезде-призраке». Выправив соответствующее разрешение, я поехал навестить его. Откровенно говоря, я боялся увидеть Гарри сломленным или больным, но, когда я увидел его в комнате для свиданий, мне показалось, что настроение у него по-прежнему бодрое. Правда, за время, что мы не виделись, у него отросли довольно длинные волосы, к тому же теперь Гарри, похоже, заботился о своей внешности не так ревностно, как когда-то. И все же были в его облике некое спокойствие и отстраненность, которые, будучи университетским преподавателем, я сразу узнал. Гарри выглядел как образованный человек. Почти как ученый.

Как выяснилось, Гарри лишили свиданий и отправили в одиночку за то, что он подрался с одним из заключенных.

– Что, черт побери, стряслось? – спросил я чуть ли не с упреком.

Гарри пожал плечами:

– Этот парень – отравитель – сидел со мной в Лейнстере. Он уже имел диплом Открытого университета, учился в заочной аспирантуре и считал, будто знает все на свете. Этот тип все время меня подначивал – говорил, мол, социология – наука для самых тупых, а тот, кто выбирает ее в качестве своей специальности, просто идет по пути наименьшего сопротивления. Он считал, что она недостаточно точна и конкретна и что получить диплом социолога может и обезьяна. В конце концов он меня достал, и я ему врезал. Точно и конкретно, по самым помидорам. Показал ему, кто из нас обезьяна.

– Гарри…

– Я знаю, знаю, – перебил он. – Конечно, это было глупо, но… Этот гад буквально сводил меня с ума. Он утверждал, что социология не имеет права называться наукой и вообще задирал нос.

– Что же он изучал, этот парень?

– Химию.

Я рассмеялся.

– Я знаю, – кивнул Гарри. – Действительно смешно: чертов отравитель изучает в тюрьме химию. Вот еще один пример того, насколько плохо, формально работает у нас у нас Служба исполнения наказаний. Этому говнюку самое место в Бродмуре, а он… Но с моей стороны было глупо устраивать драку. Мне следовало сдержаться, а не лезть на рожон.

– Вот это верная мысль, Гарри.

– Нет, я не из-за наказания – одиночное заключение вполне можно пережить. Меня волнует другое: из-за этой драки меня могут лишить условно-досрочного. А мне не хочется добавлять к своему сроку ни одной лишней секунды. Самое обидное, что в пятидесятых мне бы прописали порцию розог или плетей, и на этом бы все закончилось.

Я невольно поморщился, и Гарри, заметив мою реакцию, усмехнулся. Разумеется, будучи криминологом, я не мог не знать, что телесные наказания в британских тюрьмах были запрещены еще в начале шестидесятых, и все же даже простая мысль о чем-то подобном по-прежнему меня шокировала.

– Нет, так действительно было бы лучше, – продолжал Гарри. – Пока существовали телесные наказания, люди не теряли условно-досрочное и не подвергались никаким другим санкциям. Правда, это было дьявольски больно и, конечно, унизительно, и все же…

– Это было варварство.

– Да, конечно, и все-таки поркой все и ограничивалось. В том смысле что не было никаких последствий. Нет, Ленни, что бы ты ни говорил, не все реформы последнего времени пошли осужденным на благо. Большинство из них было проведено только ради либеральных слизняков вроде тебя – чтобы они могли спать спокойно и думать, будто живут в цивилизованном обществе. По-вашему выходит, что несколько ударов плетью по чьей-то голой заднице – варварство, а вот запереть какого-нибудь беднягу на долгие годы и делать вид, будто перевоспитываешь, это ничего, это можно. На самом деле проблему просто спрятали поглубже и благополучно о ней забыли. Взять, к примеру, меня… Когда кто-то был должен мне деньги и не мог расплатиться, тогда мне приходилось немножко побить этого человека. Ужасно, правда? Но что происходит в так называемом нормальном обществе, когда кто-то оказывается несостоятельным должником? Его дом выставляют на торги, или же судебные приставы шныряют вокруг и разыскивают те жалкие крохи, которые этот человек не успел спрятать. Что бы ты предпочел в такой ситуации, Ленни?

Я пожал плечами, сделав вид, будто считаю вопрос риторическим.

– Ну ладно… Как бы там ни было, я не сдержался и немного отдалил день своего освобождения. Зато отныне я буду послушным мальчиком и стану учиться изо всех сил.

Он улыбнулся мне своей акульей улыбкой. Я улыбнулся в ответ.

– Мне кажется, комиссия по помилованию должна обратить на это внимание. Кроме того, если вдуматься, наука может даже помочь мне сорваться с крючка. Я имею в виду социологию девиантного поведения… Например, я мог бы попытаться объяснить комиссии, что мои антиобщественные поступки находились в полном соответствии с системой ценностей, выработанной субкультурой, в которой я постоянно вращался. Как ты думаешь, стоит мне попробовать?

Он пристально смотрел на меня, а я… Я не знал, что сказать. Честно.

Гарри неожиданно рассмеялся:

– Не волнуйся, Ленни, я не настолько глуп. И твои мысли я читаю на лице твоем… Да, я понимаю, что этот номер у меня не пройдет. Этот Гарри Старкс, скажет комиссия, как был преступником, так и остался, хотя теперь он знает, почему он совершал свои преступления. Нет, не беспокойся, ничего я объяснять не собираюсь, а собираюсь только чистосердечно раскаиваться и клясться, что подобное никогда, никогда не повторится.

– Тебе придется играть по их правилам. Приспосабливаться к системе.

– Я понимаю. Самое смешное, что в какой-то степени я всегда приспосабливался, но… Сейчас главное для меня – не высовываться. И не калечить аспирантов-химиков почем зря. Хотя, если быть до конца откровенным, то, что он говорил, меня задело. Очень задело.

– Почему?

– Я подумал, что он, быть может, в какой-то степени прав. И что социология на самом деле не такая уж точная наука.

– А сам ты как считаешь?

– Я… не знаю. Кое-что вызывает у меня сомнения. Та же теория девиантности… Видишь ли, многие вещи я совершал вовсе не в знак протеста. Мне просто хотелось действовать логично и разумно, но, возможно, у меня оказалась слишком тяжелая рука.

Он опустил голову и поглядел на свои крупные кулаки.

– И еще мне кажется, – добавил он, – что в большинстве теорий не хватает чего-то важного.

– Что ж, это уже неплохо, – сказал я бодро. – Это означает, что ты сумел выработать в себе критический подход к предмету.

За последующие месяцы Гарри действительно удалось довольно неплохо разобраться в сути социологической теории. Я же все чаще испытывал потребность обсудить с ним тот или иной сложный вопрос, чтобы проверить кое-какие собственные идеи. Замечания, которые он делал, отличались язвительной прямотой и безжалостностью, зато я мог быть уверенным, что от его внимания не укроется ни один сомнительный пункт или не до конца продуманный вопрос. Особенно это касалось криминологии. А я чувствовал, что именно сейчас мне особенно нужен оселок, на котором я мог бы выправить и отточить свои теории.

Я по-прежнему рекомендовал Гарри основные работы и ссылки, которые могли иметь отношение к смутным пока идеям, которые он начал формулировать. В этой своей деятельности Гарри демонстрировал устойчивую тенденцию в сторону структурализма. У него это получалось почти инстинктивно, и, вероятно, иначе просто не могло быть. На протяжении многих лет Гарри сталкивался почти исключительно со сложившимися общественными структурами, отличавшимися крайней неподатливостью и суровостью. И именно в них он искал смысл и объяснение происходящему. Вот почему я адресовал его к Леви-Стросу и другим французским мыслителям, работы которых, как мне казалось, могли ему пригодиться.

Наш обмен письмами и мои нечастые посещения тюрьмы представляли собой как бы один большой учебный семинар. Разумеется, я бы никогда не поменялся местами с Гарри, и все же иногда я завидовал его способности до такой степени сосредоточиваться на учебе, от которой, за редчайшим исключением, его не могли отвлечь никакие привходящие обстоятельства. Эта его способность подкреплялась почти невероятным напряжением воли, которая, в свою очередь, питалась твердой решимостью не сойти с ума.

Гарри не переставал меня удивлять. Я был просто поражен, когда выяснилось, что он способен критиковать теорию девиантности не только с интеллектуальных, но и с политических позиций.

– Ты ведь марксист, Ленни? – спросил он как-то раз, когда я приехал его навестить.

– Да, – ответил я не без некоторого колебания. – Правда, не ортодоксальный, но все же….

– Мне кажется, старик Карл плохо согласуется с девиантной социологией. Я имею в виду преступников, неудачников, прочих маргиналов… всех тех, кого мой папахен назвал бы люмпен-пролетариатом.

– Разве твой отец был коммунистом?

– Да, ортодоксальным марксистом и коммунистом. Он даже вступил в коммунистическую партию – в его времена она пользовалась в Ист-Энде большим влиянием.

– Значит, он участвовал в демонстрации на Кейбл-стрит?[54]

Гарри рассмеялся.

– Конечно. Он все время ее вспоминал, словно переживал заново. «Мы заставили их отступить!» – вот как он говорил. Это был его Сталинград. Сейчас многие считают, что чернорубашечников разогнали ребята Джека Спота, но мой отец всегда говорил, что это была заслуга Лиги молодых коммунистов.

– А кто это – Джек Спот?

– Еврейский гангстер. Перед войной он держал в Ист-Энде все подпольные игорные дома и оказывал покровительство лавочникам.

– А ты? Тебе никогда не хотелось вступить в коммунистическую партию?

– Нет. Мой старик, разумеется, хотел, чтобы я пошел по его стопам, но я никогда не видел в этом большого смысла. Извини, Лен, но, с моей точки зрения, все эти коммунистические идеи – просто дешевка. У коммунистов ничего нет, но они хотят поделиться этим ничем с тобой. Абсурд.

– И тогда ты вступил в банду Джека Спота?

– Нет, Спотти никогда мне не нравился. На него некоторое время работали Близнецы, но потом они решили, что могут и сами стать королями. Ну а я поначалу вкалывал на Билли Хилла – это было еще до того, как я открыл собственное дело. Кстати, Билли и Джек придерживались совершенно разных взглядов на вещи, но сейчас это не существенно. Давай лучше поговорим о том, с чего мы начали. Скажи, Ленни, как бы ты все-таки согласовал марксизм с теорией девиантности?

– Это непростой вопрос. Хорошо, что ты задумался об этом.

Гарри хитро усмехнулся. Он поставил меня в тупик, и знал это.

– Сдается мне, – продолжал он, – что эта теория позволит избежать наказания многим и многим. Я знаю, что преступления видятся тебе в некоем романтическом свете… Да, Ленни, это так, и не спорь. Я уверен, ты бы предпочел, чтобы я был крупным грабителем банков или кем-нибудь в этом роде. Этаким современным Робин Гудом… Но к сожалению, все обстоит несколько иначе. Пойми, большинство преступлений… ну и других дел вроде тех, которыми занимался я, – представляют собой не что иное, как обыкновенный бизнес в его самой грубой ипостаси.

– Допустим, но, если бизнес нарушает социальные нормы, он становится девиантным…

– Да, да, конечно, – нетерпеливо перебил Гарри. – И главное здесь – точно знать, что именно может сойти тебе с рук.

В конце 1975 года я начал работу над своей книгой «Человек за решеткой: социальный контроль и сопротивление субкультуры». В ней я привел несколько любопытных наблюдений, сделанных мною в блоке «Е» в Лонг-Марше, а затем сравнил с данными этнографических обследований других девиантных групп. «Субкультура Субмарины» – так (довольно звучно, как мне представлялось) назвал я эту часть книги. Но довольно скоро я начал понимать, что подробному анализу следует подвергнуть систему в целом, а не только оказавшиеся в оппозиции к ней немногочисленные группки маргиналов. В одном месте я даже использовал слова Гарри, которые он сказал, когда критиковал Беккера: «Наша проблема не в том, что мы посторонние. Наша проблема в том, что мы находимся по эту, а не по ту сторону стены». Со временем я убедился, что именно мнение Гарри во многом формировало и питало мое собственное отношение к предмету. Мой «подопытный кролик» принес дивиденды, на которые я не рассчитывал. Другое дело, что высказанные Гарри мысли часто противоречили моей теории, а не подтверждали ее.

Карен ушла от меня и поселилась в общине, состоявшей из одних женщин. В последнее время она гордо именовала себя лесбиянкой-сепаратисткой. Ее уход дался мне неожиданно тяжело. Мне не хватало Карен, я чувствовал себя подавленным и никчемным. Я пробовал лечиться, но психоанализ по Райху практически ничего мне не дал. Один раз я побывал на собрании мужской группы – сидел там на составленных кружком стульях с еще примерно дюжиной охваченных унынием парней. Насколько я помню, речь на собрании шла о том, как управлять своими чувствами. Но, кроме неловкости, никаких особых чувств я не испытывал.

В 1976-м Гарри закончил Открытый университет с отличием первого класса по двум дисциплинам. Разумеется, ни мантии, ни выпускного вечера в тюрьме не полагалось, поэтому Гарри был очень доволен, когда я взял разрешение и приехал, чтобы поздравить его с успехом.

– Теперь перед моей фамилией будут стоять буквы «б.с.» – бакалавр социологии, – размышлял он вслух. – Пожалуй, это должно произвести впечатление…

Я догадался, что Гарри имеет в виду комиссию по помилованию, и через силу улыбнулся, стараясь скрыть охватившее меня беспокойство. Это чувство было мне уже хорошо знакомо. Я боялся одной мысли о том, что Гарри могут отпустить на свободу.

– Ну и что ты намерен делать со своей ученой степенью? – спросил я. – Не сейчас, конечно, а… – Я откашлялся. – …когда ты окажешься «по ту сторону стены»?

– Не знаю. – Гарри пожал плечами, потом ухмыльнулся. – Может быть, займусь наукой, как ты. В университете.

– Правда?

Гарри расхохотался:

– Шучу, Ленни, шучу! За свое место можешь не беспокоиться. Откровенно говоря, мне нужно нечто более осязаемое, практическое…

– Например?

– Мне кажется, что с моим опытом и образованием я мог бы работать в качестве консультанта. Советник по управлению или что-то в этом роде… Не понимаю, Ленни, что тут смешного? Множество людей без колебаний отдали бы свою правую руку, чтобы знать о бизнесе столько, сколько знаю я.

«Человек за решеткой…» был опубликован в 1977-м, и я сразу послал экземпляр Гарри. Книга вызвала неоднозначные отзывы, но по-настоящему меня волновало только его мнение.

– Ну как? – спросил я, приехав к нему с очередным визитом. – Тебе понравилось?

– Любопытно. – Гарри пожал плечами. – В целом очень, очень неплохо.

Но его слова прозвучали неубедительно. И вежливо. На Гарри это было совсем непохоже.

– Да перестань ты вилять, – сказал я. – Скажи, что ты думаешь на самом деле. И не надо меня жалеть.

Гарри вздохнул и сдвинул брови.

– Откровенно говоря, Ленни, – сказал он, – я не увидел в твоей книге ничего нового.

– Вот как?

– Кроме того, ты запутался в собственных доказательствах. На самом деле они ничего не доказывают.

– Мне кажется, это не совсем…

– Послушай, ты хотел, чтобы я высказал свое мнение? Я его высказал. Взгляни правде в глаза, Ленни: теория девиантности скончалась. Все кончено или почти кончено. И может быть, она была обречена с самого начала. Она претендует на радикализм, но на самом деле это обыкновенный гнилой либерализм, который стремится громко заявить о себе, чтобы быть услышанным. Извини, Лен…

– Я сам просил не жалеть меня…

– Угу. – Гарри ухмыльнулся. – Впрочем, не все так плохо. Кое-что мне даже понравилось. Особенно та глава, где ты говоришь об институционализации власти. Но знаешь, что я тебе скажу… – Он с заговорщическим видом огляделся и слегка наклонился вперед. – Я тут прочел одну книгу. Очень интересная вещь…

Его восторг по поводу работы другого автора еще больше унизил мою книгу в моих глазах. Я почувствовал почти физическую боль.

– Кто же ее написал? – спросил я, с трудом сглотнув.

Гарри назвал фамилию, которую я никогда не слышал, – «Фаукульт».

Увидев мое недоуменное лицо, Гарри поморщился.

– Да знаешь ты его! Правда, он француз, а я так и не научился произносить французские фамилии. Книга называется «Дисциплина и наказание».

– Ты имеешь в виду Фуко?!

– Ну да. Фуко, Фуко, Фуко… – несколько раз повторил он шепотом, чтобы лучше запомнить, потом снова посмотрел на меня. – Ты знаешь эту книгу? – требовательно спросил он.

Я знал. Я даже пытался ее осилить, но сдался довольно скоро. Трактат Фуко показался мне намеренно запутанным, к тому же его первая часть, в которой подробно описывались кровавые методы судебного следствия восемнадцатого века, поражала отталкивающим натурализмом. Возможно, это было сделано специально, чтобы шокировать публику, но, на мой взгляд, текст слишком напоминал дешевый фильм ужасов.

– Ее довольно тяжело читать, – сказал я.

– Да, – усмехнулся Гарри, – чтение не для слабонервных.

Внезапно до меня дошла вся ирония ситуации – «главарь банды садистов» читает Фуко. Я не выдержал и рассмеялся. Возможно, тесное знакомство Гарри с насилием позволило ему проникнуть в текст глубже. Кроме того, насколько я помнил, сразу после «пыточных» глав у Фуко шло описание тюремных порядков, сложившихся лет семьдесят спустя. С этим предметом Гарри тоже был знаком не понаслышке. Таким образом, в книге Фуко описывались две разные карательные системы, одна из которых была по-средневековому жестокой, другая – почти современной. Противопоставляя их друг другу, автор заставлял читателей задуматься, как меньше чем за столетие могли произойти столь значительные изменения. Это, во всяком случае, я понял, как понял и то, что в последующем анализе Фуко отсутствовали всякие намеки на идею «гуманизации» пенитенциарной системы. Дальше я просто не продвинулся.

Гарри буквально горел желанием объяснить мне все.

– Все дело в так называемом «принципе экономии власти», Ленни. Современная карательная система может притворяться более справедливой и рациональной, но в целом она обладает куда большей властью над людьми, чем раньше. И все элементы этой системы управляются намного жестче и эффективней, чем в любой из отраслей промышленного производства. Помнишь, я рассказывал тебе о телесных наказаниях? Лишение права на помилование является гораздо более строгим наказанием, чем простая порка, а между тем оно считается менее жестоким. Я бы сказал, что в наши дни наказание перестает быть на виду, но оно никуда не исчезает, а просто становится подводной частью айсберга. Да, розги отменили, и тело заключенного теперь не страдает. Вместо тела теперь страдает его душа.

– Душа?

– Да. Душа, дух, сознание – назови как хочешь. В тюрьме ты можешь заниматься физическими упражнениями, учиться и всячески притворяться нормальным, живым человеком, но твоя личность, твое чувство свободы и внутренней целостности постоянно подвергаются давлению. Это и есть наказание для души – главный инструмент и основная цель политической анатомии. Стоит поработить душу, и она поработит тебя. Душа становится тюрьмой для тела.

Гарри говорил и говорил, и я честно пытался понять и переварить услышанное. Судя по всему, оставшееся от нашего свидания время он решил посвятить краткой лекции, в которой излагал свои соображения по предмету. В частности, он много говорил о Бентаме и его «Паноптиконе» – проекте идеальной тюрьмы, в которой каждый заключенный был бы хорошо виден главному наблюдателю.

– Ты сам бывал в Субмарине и помнишь, как там все устроено. Нас скрыли, спрятали от всех, чтобы цивилизованное общество не видело наших страданий. Концы в воду, словно на настоящей подлодке… И при этом мы постоянно находились под присмотром. Каждый из нас знал, что каждый час и каждую минуту система наблюдает за ним. Мы находились в строгой изоляции, к нам не пускали ни близких, ни друзей, и самые тесные, я бы даже сказал – интимные, отношения сложились у нас именно с системой, которая подавляла нас с помощью грубого насилия. Стоит ли удивляться, что эта система производит делинквентов, рецидивистов, маргиналов? Так тюрьма мстит Фемиде. Что же можно сделать, что предпринять в наш научный век? Конечно, выдумать новую науку, чтобы контролировать этот поток новых правонарушителей. Криминология. Социология. Нужно изучить девиантов, чтобы сделать более эффективным надзор за ними. Это и есть твое настоящее место в общем положении вещей, Ленни. Твой радикализм – не более чем поза. На самом деле ты помогаешь сохранять систему. Ты делаешь ее более привлекательной, более либеральной и цивилизованной с виду, но в конечном итоге все твои идеи ведут к тому, что система начинает работать лучше.

– Это уже похоже на обвинение, Гарри.

– Боюсь, что да. И в целом я не могу одобрить то, что ты делаешь. Впрочем, все это есть у Фуко, ты только должен прочесть его повнимательнее. Пойми, Ленни, самый основной недостаток теории девиантности – теории отклоняющегося от социальных норм поведения – заключается в том, что она даже не пытается анализировать сами эти нормы и социальные установления, от которых мы якобы отклоняемся. Да, тебе нравятся маргиналы. Они такие необычные, такие экзотичные и странные. Для тебя посещение тюрьмы – все равно что поход в зоопарк. Тебе нравятся дикие животные, потому что они сидят в клетках и не могут причинить тебе вреда. Нас ты бы тоже хотел любить, но в глубине души ты нас боишься!

– Да, может быть.

– Извини, Ленни, похоже, я с тобой не особенно миндальничал, но… Дело в том, что у меня сейчас очень хорошее настроение.

– Вот как?

– Через пару месяцев состоится заседание комиссии, на котором будут рассматривать и мое дело.

– И ты надеешься, что комиссия скостит тебе срок?

– Видишь ли, Ленни, в таких вещах нужно быть очень осторожным. И ни в коем случае нельзя надеяться, что твое положение переменится к лучшему. Надежда сделает тебя слабым, и тогда этим ублюдкам будет очень легко тебя сломать. Но и не надеяться тоже нельзя, потому что это будет означать, что они победили. Нужно держаться золотой середины. Как говорил Антонио Грамши – «пессимизм разума и оптимизм воли».

Я улыбнулся:

– Ты читаешь Грамши?

– Да. Только не шибко возбуждайся из-за того, что я цитирую проклятого коммуняку. Я не верю в гегемонию пролетариата и прочую муру. Просто человек, который отсидел столько лет и не сломался, заслуживает хоть немного уважения.

После этого разговора я ехал домой в полном смятении. Мне казалось – наши роли переменились, и я стал учеником Гарри. Бесспорно было одно: его анализ отличался кристальной четкостью, и как раз в тех вопросах, в которых сам я все больше запутывался. Моя теоретическая база трещала по всем швам. Оставалось только одно – начать все сначала, с чистого листа.

Дома я сразу набросился на Фуко. Я завидовал тому, как четко Гарри разобрался в этой сложной книге. Одновременно меня продолжало терзать чувство вины, потому что в глубине души я действительно не хотел, чтобы его помиловали. Как ни странно, меня гораздо больше устроило бы, если бы Гарри остался в тюрьме, где я мог время от времени навещать его и выслушивать его мнение по разным сложным вопросам. Мне не хотелось, чтобы он оказался на свободе и имел возможность беспрепятственно передвигаться по стране. Мысль об этом всегда вызывала во мне приступ иррационального страха.

Но беспокоился я напрасно. В досрочном освобождении Гарри было отказано. В том же году, примерно через полтора месяца после того, как комиссия по помилованию рассматривала его дело, он получил письмо следующего содержания:

«Министр внутренних дел тщательно рассмотрел Ваше дело. К сожалению, на данном этапе Ваше условно-досрочное освобождение признано преждевременным».

В конце 1977 года я навестил Гарри еще раз. Он казался подавленным и растерянным. Его припухшие глазки смотрели на меня угрюмо и безрадостно.

Мы оба чувствовали себя неловко. Я не знал, что можно сказать Гарри по поводу постигшей его неудачи.

– Что ж, по крайней мере, ты мог бы продолжать учиться, – предложил я в тайной надежде, что мои слова заставят его заговорить на научные темы. Мне нужно было кое-что обсудить с Гарри, но у него было не самое подходящее настроение для академических штудий.

– Вся эта чертова учеба – просто напрасная трата времени.

Он невесело рассмеялся.

– Впрочем, что еще делают в тюрьме, как не тратят зря время? Но ты, я думаю, был доволен. Для тебя это весьма и весьма интересный опыт.

– Но, Гарри… – пробормотал я.

– Нет, Ленни, теперь, чтобы изучать тюрьму, тебе придется сидеть самому. Я сыт этим по горло.

После этого мы оба молчали примерно минуту. Наконец я слегка откашлялся.

– Тебе, по крайней мере, должны были изменить условия заключения, – сказал я неуверенно. – Перевести тебя на общий режим или отправить в тюрьму открытого типа.[55]

Гарри слегка раздул ноздри и смерил меня убийственным взглядом.

– Открытая тюрьма, Открытый университет… все открыто, мать его так, только податься некуда! А знаешь, Ленни, что самое худшее? Самое худшее заключается в том, что подонки вроде тебя изредка навещают таких, как я, и думают, что все будет в порядке только потому, что они, видишь ли, испытывают к нам сочувствие!

Гарри так разволновался, что привлек внимание надзирателя.

– Эй, мистер Старкс, успокойтесь. Возьмите себя в руки, иначе я прекращу свидание.

– Да пошел ты! – огрызнулся Гарри. – Имел я вас всех! И никакие свидания мне не нужны. Все свидания – пустая трата времени!

Еще двое надзирателей подошли к нему сзади и принялись сноровисто надевать на него наручники.

– Уберите от меня свои лапы! – вопил Гарри, когда его волокли прочь.

После этого я больше не переписывался с Гарри и не навещал его. Насколько мне было известно, он снова угодил в карцер за нарушение правил тюремного распорядка и дисциплины. Последнее, что я о нем слышал, это то, что его вроде бы перевели в Брикстон. Я был почти уверен, что Гарри все-таки сломался и пошел вразнос. Сначала я еще вспоминал о нем, но со временем другие заботы оттеснили мысли о Гарри куда-то на второй план. Да и мой необъяснимый страх перед ним тоже почти исчез и больше не давал о себе знать.

Между тем мне нужно было что-то делать с тем, что я от него узнал и чему научился. Увы, посеянное мною семя принесло горькие плоды. Я почти полностью разочаровался в своих идеях, в своих некогда любимых теориях. Гарри наглядно доказал, что все они ошибочны. Теперь я лихорадочно пытался разобраться в новых идеях, в новых системах взглядов и понятий. Насчет Фуко Гарри оказался прав: его влияние оказалось огромным. И не только его, но и других французских ученых. Постструктурализм, постмодернизм – все оказалось разбито вдребезги. Даже выработанные общими усилиями представления, которые рассматривала (и на которые опиралась) теория девиантности, понемногу разваливались, а вместе с ними умирала на глазах и сама доктрина девиантного поведения. Я, правда, продолжал читать лекции, но уже без прежнего энтузиазма. Наука, некогда заставлявшая мое сердце жарко вспыхивать, превратилась в повседневную, скучную рутину.

Наступила эпоха панка, и я внезапно оказался старомодным. Студенты все чаще стали называть меня «старым хиппи» и даже «нудным старым пердуном».

Как ни странно, панк реанимировал многое из наследия конца шестидесятых. В том числе стихийный анархизм «Короля Толпы».[56] Самопровозглашенные маргиналы при всей их лубочности и некоторой карикатурности стремились занять элитарное положение «новых отверженных». Я попытался написать об этом статью для «Нью сэсайэти», но она вышла напыщенной и банальной. Да и что я мог сказать нового, после того как много лет назад Стэн Коэн блестяще проанализировал эту проблему на примере стиляг? Мне было скучно, но совсем не так, как этим детишкам с их эстетикой «чистого листа». Мне было скучно, потому что сам я стал скучен и вял.

В 1979 году победу на выборах снова одержали тори. Казалось, это было достойное завершение десятилетия упущенных возможностей. Кое-кто из левых еще храбрился, утверждая, что владычество консерваторов по крайней мере даст широким массам нечто вещественное, против чего они могли бы восстать. Но мне это казалось сомнительным. Общественное согласие почило в бозе, а наш радикализм окончательно остыл. Теперь порой могло даже показаться, что сама идея радикализма принадлежала правым.

А потом, в конце того же года, Гарри снова попал на первые полосы газет. «ДЕРЗКИЙ ПОБЕГ ГЛАВАРЯ БАНДЫ САДИСТОВ». «ГАРРИ СТАРКС НА СВОБОДЕ. В БРИКСТОНСКОЙ ТЮРЬМЕ ИДЕТ МАСШТАБНАЯ ПРОВЕРКА РЕЖИМА». Читая эти заголовки, я снова почувствовал, как по спине бежит уже знакомый холодок страха. Побег Гарри меня буквально потряс.

Из газет я узнал, что побег был тщательно спланирован. Находясь в Брикстоне, Гарри обратил внимание, что наружная стена в конце его блока примыкает к плоской крыше административного здания. Подкупив пару надзирателей, Гарри добился перевода в камеру, расположенную рядом со стеной. Надзирателей он уверил, что ему хочется иметь более красивый вид из окна. Но, водворившись в нужную камеру, Гарри тотчас принялся за работу, проявив терпение, достойное археолога. С помощью сломанных сверл, кусков ножовочного полотна и тому подобных «инструментов», которые можно было только тайком получить с воли или выменять у других заключенных, он начал расковыривать цемент между кирпичами стены. Работал Гарри по ночам, действуя со всеми предосторожностями, не торопясь. В столовой он запасался сахарным песком, который рассыпал в коридоре напротив своей камеры. Благодаря этому он мог слышать шаги надзирателя, даже если тот был в туфлях на мягкой резиновой подошве. Выяснив таким образом периодичность обходов, Гарри рассчитал время, когда он мог работать без всякой опаски.

Перед рассветом он тщательно сметал с пола кирпичную крошку и цементную пыль и высыпал в свой ночной горшок, который впоследствии опорожнял в канализацию. Дыру в стене он замаскировал, придвинув к ней шкафчик для одежды.

Ему потребовалось почти три месяца, чтобы выдолбить цемент и выломать из стены полтора десятка кирпичей. Гарри не торопился, зная, что в спешке легко можно совершить ошибку. Впрочем, чего-чего, а времени у него было в избытке.

В ночь побега Гарри осторожно вытолкнул кирпичи и выбрался на плоскую крышу административного корпуса. С помощью куска веревки, прикрепленного к задней стенке шкафчика, он снова придвинул его к стене, закрыв зияющую дыру. На койке лежал манекен – набитая газетами тюремная одежда, которая должна была обмануть надзирателей, обходивших камеры по ночам. Благодаря этим мерам на исчезновение заключенного должны были обратить внимание не раньше утра.

Потом Гарри прошел по крыше и перебрался через внешнюю стену. На Брикстон-стрит он остановил такси и был таков.

Всю следующую неделю я внимательно следил за новостями, которые имели хоть какое-то отношение к Гарри. Но когда в «Таймс» появилось его письмо, мне потребовалось довольно много времени, чтобы догадаться, для чего он его написал. Только потом до меня дошло, что в нем содержится зашифрованное послание. «При всестороннем рассмотрении становится ясно» – это была наша кодовая фраза. Правда, в последний раз мы пользовались ею давным-давно; должно быть, поэтому я не сразу догадался, что означает дальнейший текст (за вычетом служебных частей речи). «Наша эпоха вряд ли изменит сложившуюся ситуацию: тюремная реабилитация испытывает трудности. Пять-семь…» Это послание я расшифровал быстро. НЭВИССТРИТ57. Нэвис-стрит, дом 57. Сохо. Значит, Гарри скрывается в лондонском Уэст-Энде. И он хочет, чтобы я встретился с ним там.

Он звал меня. Вернее – требовал, чтобы я приехал. В первую минуту я не на шутку разозлился на Гарри за то, что он решил, будто я готов все бросить и сломя голову мчаться к нему. Потом мне стало страшно, ибо я понял, что не в силах противиться соблазну пережить это приключение. Мною уже овладели радостное волнение и восторг, каких я не испытывал уже много лет.

На факультете я наплел что-то насчет семейных неприятностей, необходимости срочно решить кое-какие личные вопросы, сделать какие-то распоряжения. Я предупредил, что могу отсутствовать несколько дней. Потом я погрузил в машину кое-что из необходимых вещей и выехал в Лондон.

«Секс-шоп», – гласила вывеска на доме номер 57 на Нэвис-стрит. Раздвинув занавеску из полос цветного пластика на входе, я вступил внутрь. На стеллажах навалены упакованные в целлофан журналы. «Датская эротика». «Шведское порно». Одинокий посетитель в нейлоновом анораке украдкой разглядывает обложки. Напротив прилавка в стеклянном демонстрационном ящике выложены какие-то телесно-розовые предметы, отдаленно напоминающие святые мощи. За прилавком какой-то чрезвычайно полный мужчина с редкими сальными волосами и выпученными, как у лягушки, глазами читает «Эксчейндж энд март».[57] На полках над его головой расставлены коробки с фильмами. «Фанни, достань свой ствол», «Ранчо нимфоманок».

Мужчина в анораке вышел, и я шагнул к прилавку. Толстяк продавец рассеянно ковырял в носу. Я откашлялся. Лягушачьи глаза оторвались от страницы с автозапчастями и повернулись в мою сторону. Обтерев палец о рукав, продавец показал на дверь за своей спиной.

– «Жесткое» там.

Я подошел к прилавку почти в плотную.

– Я – Ленни, – сказал я заговорщическим шепотом.

– Рад познакомиться, Ленни, – прошептал в ответ продавец и с пониманием улыбнулся. – Что же тебе нужно, Ленни? Садо-мазо? Секс с животными? У нас есть все. Думаю, мы сумеем подобрать что-нибудь по твоему вкусу.

– Нет. – Я вздохнул. – Я приехал повидаться с Гарри.

Выпученные глаза под тяжелыми веками сверкнули и тотчас уткнулись в журнал. Продавец старательно делал вид, будто заметил что-то интересное среди рекламных объявлений.

– Не знаю, о чем вы, – проговорил он ровным голосом.

– Передайте Гарри, что Ленни здесь.

Продавец смерил меня взглядом и задумчиво прикусил нижнюю губу.

– Ладно, – проговорил он, выходя из-за прилавка. – Побудьте пока здесь, ладно?

В квартире над магазином Гарри мелкими шажками расхаживал из угла в угол. Комната была достаточно просторной, но он все равно двигался так, словно находился в тесной тюремной камере. Выглядел он поджарым и злым; его седеющие волосы были зачесаны назад. Несомненно, готовясь к побегу, Гарри много работал над своей физической формой. При виде меня он улыбнулся, но глаза его остались беспощадными и тоскливыми, как у затравленного зверя. Впрочем, взгляд у Гарри был по-прежнему пронзительным.

– Спасибо, что приехал, Ленни, – сказал он. – Впрочем, я знал, что ты меня не подведешь. Тебе можно доверять.

Я слегка пожал плечами. Я не знал, что он имеет в виду, как не знал и того, что ему от меня нужно.

– Рад тебя видеть, Гарри, – сказал я первое, что пришло в голову.

– И я. Я тоже рад. Слушай, Ленни, мне нужно, чтобы ты помог мне осуществить один план. Я задумал что-то вроде рекламной кампании, и ты должен сделать так, чтобы на нее обратили внимание. Заметили. Ну, как с Джорджем Дэвисом…[58]

– «Гарри Старкс невиновен!» Ты имеешь в виду что-то в этом роде?

Гарри мрачно усмехнулся:

– Боюсь, это бесполезно. Мои друзья уже писали на стенах «Свободу Гарри Старксу!», «Десяти лет достаточно!» и прочее… Я хочу повторить то же самое, но на более высоком уровне.

– Не представляю, что я могу сделать.

– Ну, я не знаю… Составишь воззвание от имени общественности, проведешь митинг в мою поддержку, соберешь подписи… Откуда мне знать, в конце концов? Ты лучше разбираешься в таких вещах.

– Все это довольно сложно…

– Да перестань, Ленни. Согласись, что я прошу не так уж много. Речь идет о защите прав человека, и мне может пригодиться любая помощь, любая поддержка. Кстати, и тебе это тоже может принести пользу – ты сможешь узнать много нового, поварившись в этом котле.

– Я…

– Ну, решайся! – поторопил Гарри, впиваясь в меня взглядом прищуренных глаз.

– Я подумаю, что можно предпринять, – медленно проговорил я.

– Спасибо, Ленни, – сказал Гарри и похлопал меня по плечу. – Я в долгу не останусь.

В тот же вечер, предварительно убедившись, что горизонт чист, мы отправились в «Звездную пыль». Уолли – толстяк из секс-шопа – прикрывал нас, пока мы быстро шли по темным улицам. В шестидесятых «Звездная пыль» принадлежала Гарри, и в последние несколько лет Уолли управлял клубом вместо него.

– Мне пришлось кое-что изменить, – объяснил Уолли, когда мы уже подходили к клубу. Судя по голосу, ему было немного не по себе. – У нас больше нет эротического ревю. Мы, если можно так выразиться, расширили программу…

– Ты хочешь сказать, что в «Звездной пыли» теперь такая же программа, как в настоящем кабаре? – переспросил Гарри, и его глаза ярко вспыхнули.

– Д-да, – неуверенно проговорил Уолли. – Что-то вроде того.

«Комеди-клуб», – гласила вывеска над входом. В зале мы взяли столик в самой глубине рядом с баром. Официант принес напитки. Какой-то стриженный ежиком коротышка в слишком тесном костюме и шляпе пирожком кривлялся на сцене перед микрофоном.

– Проблема в том, – продолжал Уолли почти извиняющимся тоном, – что твое эротическое ревю, хотя и было поставлено очень профессионально и с большим вкусом, перестало делать сборы. Пип-шоу – вот что приносит теперь настоящие деньги. Оно и понятно – ведь для того, чтобы организовать что-то подобное, нужно маленькое помещение и минимум персонала, а деньги оборачиваются быстрее. К тому же никаких проблем с постановкой, хореографией, костюмами: достаточно посадить за занавеской мастурбирующую шлюху – и греби деньги лопатой!

– …Разумеется, вы, ребята, больше не ходите в пабы, не так ли? – Коротышка на сцене говорил с густым ливерпульским акцентом. – О нет! Скорее вы пойдете в бар, потому что это и современно и модно. В Хэмпстеде их теперь полным-полно!

Гарри нахмурился.

– Комеди-клубы… – продолжал Уолли. – Такие заведения сейчас очень популярны в Штатах. И они действительно притягивают клиентов как магнит.

– Вы, наверное, знаете, почему бары теперь называют «винными». Из-за последствий, так?

– Что это за хреновина? – спросил Гарри.

– Потому что, когда после доброго вечерка в таком баре вы приползаете домой, к жене, вид у вас бывает очень виноватый!

Смех.

Уолли неловко потупился.

– Насколько мне известно, это называется «альтернативная комедия», – подсказал я.

– Да, да! – с готовностью согласился Уолли. – Именно.

– Вот как? – переспросил Гарри и прищурился. – На мой взгляд, если здесь и есть какая-то альтернатива, то это альтернатива смешному!

В «Звездной пыли» мы оставались не слишком долго. У Гарри было еще какое-то дело, и он захотел, чтобы я отправился с ним. Сначала мы шли по Сохо, пересекли Оксфорд-стрит и свернули на Шарлотт-стрит. Здесь Гарри остановился перед подъездом, на котором висела начищенная латунная табличка: «Г. Дж. Херст. Мозольный оператор». Гарри нажал на кнопку звонка и сказал что-то в домофон. Дверь отворилась.

– Это нелегальный игорный дом, – объяснил мне Гарри, пока мы поднимались по лестнице. – Тебе для твоих исследований будет небезынтересно взглянуть, что он представляет собой на самом деле. Только не надо сейчас пускаться в рассуждения о субкультурах. Старайся не привлекать к себе внимание, а рот держи на замке.

Игорный дом находился на четвертом этаже. Полутемная комната вся провоняла сигарным дымом. За столом в углу шла оживленная карточная игра. Шестеро играли, еще человек десять пристально следили за игрой, хотя это было непросто. Карты сбрасывались и снова набирались с невероятной скоростью. В самом центре стола я увидел довольно внушительную кучку десяти- и двадцатифунтовых банкнот.

– Это калуки, – объяснил Гарри. – Еврейская игра. Здешний хозяин держал игорный дом, когда я был еще сопливым мальчишкой. Помню, он часто говорил мне: «Смотри и запоминай, сынок, перед тобой – предсмертная агония капитализма».

Сотни и сотни фунтов стремительно переходили из рук в руки у меня на глазах. Хорошо одетые мужчины за столом сосредоточенно разглядывали карты и с великолепной небрежностью швыряли на стол крупные купюры. Быстрый взгляд исподтишка. Несколько слов на языке, которого я не понимал. Этот мир я изучал на протяжении многих лет, но сейчас я чувствовал себя здесь чужим. Белой вороной. До этого я видел преступников только за решеткой.

Насколько я понял, о присутствии в игорном клубе Гарри знали все, и все же никто не позволил себе бурного проявления чувств. Кто-то, проходя мимо, ненадолго клал руку ему на плечо. Кто-то кивал и шептал на ухо: «Молодец, Гарри. Рад тебя видеть». Один из картежников – невысокий мужчина в круглых очках, задумчиво потягивавший молоко из стоявшего рядом бокала, – поднял голову и подмигнул. Вскоре в игре возник перерыв, и он, залпом допив свое молоко, придвинул к себе порядочную кучу денег. Затем он поднялся и подошел к нам.

– Херш! – приветствовал он Гарри и слегка повел плечами.

– Привет, Дэнни, – откликнулся Гарри.

Они обнялись, и Гарри слегка наклонился, чтобы похлопать Дэнни по спине.

– Познакомься, – сказал он, – это мой друг Ленни. Не беспокойся – кошерный парень. Я думаю, он возглавит кампанию под девизом «Свободу Гарри Старксу!».

Глаза Дэнни, увеличенные стеклами очков, повернулись в мою сторону. Пару секунд он, моргая, разглядывал меня, потом кивнул.

– Идем, – сказал он, указывая на неприметную дверь позади карточного стола. – Посидим там.

– Да, конечно, – согласился Гарри. – Идем, Ленни.

В задней комнате стояло несколько кожаных кресел. На кофейном столике лежали номера «Спортивной жизни» и «Файненшиал таймс». Джонни достал откуда-то бутылку «Реми мартен», стаканы и налил нам выпить.

– Мацелтов,[59] – пробормотал он, приподнимая свой бокал.

– Как дела? – спросил Гарри.

Дэнни сделал глоток и с силой выдохнул воздух. Потом он снова пожал плечами.

– Дела? – повторил он. – Твои дела в полном порядке, Херш. Толстяк Уолли регулярно собирал деньги с порномагазинчиков и пип-шоу и переправлял в Испанию. Джок Макласки уже там, он устраивает все на месте.

– Уолли хорошо себя вел?

– Да, да. – Дэнни кивнул. – Откровенно говоря, меня больше беспокоит шотландец.

– Большой Джок?!

– Я знаю, что обычно на него можно положиться, но… Кое-какие цифры не сходятся. Правда, он утверждает, что ему приходится подмазывать кого-то из местных, и тем не менее что-то там нечисто. Ты же знаешь, Гарри, у меня есть, – как ты это называешь, – чутье…

– Да, знаю, и это делает тебя незаменимым в некоторых делах. Ну а в целом как? Нормально?

– Пожалуй, да. Договор об экстрадиции между Испанией и Британией приказал долго жить в прошлом году, и, похоже, новый договор будет подписан еще не скоро. В общем, это во всех отношениях безопасное место. Много наших «авторитетов» уже перебрались в Андалузию.

Гарри вздохнул.

– Не успеешь оглянуться, как все побережье будет просто кишеть рецидивистами из Восточного и Южного Лондона, – пожаловался он.

– Его уже называют Коста-дель-Крайм – Преступный Берег.

– Гм-м…

– Не волнуйся, Гарри. Насколько я знаю, Марбелла в значительной степени избежала крайностей, свойственных индустрии туризма. Да и для бизнеса она расположена довольно удобно. Большой Джок купил там очень красивую большую виллу с бассейном и прочим.

– Ты должен обязательно побывать там.

– Сейчас я готовлю для тебя документы на поездку. Кстати, мне понадобится твое фото для паспорта.

– Да, разумеется. – Гарри поднялся. – Извини, Дэнни, но нам, пожалуй, пора возвращаться.

Когда мы проходили через главный зал, к нам подошел невысокий коренастый мужчина.

– Вот, мы тут кое-что собрали, – проговорил он, протягивая Гарри толстую пачку денег.

– Спасибо, – ответил Гарри и, взяв наличные, похлопал его по плечу.

– Удачи тебе, – сказал тот.

Все так же пешком мы вернулись в Сохо.

– Значит, ты собираешься бежать из страны? – спросил я.

– По-моему, неплохая идея, ты не находишь?

– А как же кампания за освобождение Гарри Старкса?

Гарри довольно усмехнулся:

– Мне кажется, это будет неплохая дымовая завеса. Я хочу сказать: если мне удастся убедить всех, что побег – просто удачный трюк, с помощью которого я надеялся привлечь внимание общественности к своему делу, и что какое-то время спустя я сам отдамся в руки правосудия, в таком случае легавые не будут слишком усердствовать, разыскивая меня по всей стране.

– Да, наверное, не будут.

– Кроме того, я должен доказать свою правоту. Я не жду многого от британского правосудия, но попытаться я обязан, разве не так?

Когда мы свернули на Нэвис-стрит, Гарри внезапно замедлил шаг и, взяв меня за локоть, затащил в темный подъезд какого-то магазина.

– Что случилось? – спросил я.

Гарри осторожно выглянул из подъезда и кивком головы указал на лавочку Уолли.

– Что-то не так, – объяснил он. – Не нравятся мне вон те два автомобиля.

Я тоже посмотрел. На обочине напротив секс-шопа были припаркованы два вместительных седана. Рядом с одной из машин стоял какой-то человек и глядел вдоль улицы в нашу сторону. Внезапно в дверях секс-шопа началась какая-то возня. Мы без труда узнали массивную фигуру толстяка Уолли, вокруг которого сгрудилось несколько человек поизящнее. Не без труда они запихали Уолли на заднее сиденье седана, и машина сразу отъехала. Вой полицейской сирены огласил ночь и затих вдалеке. Второй седан отъехал от тротуара и, развернувшись, припарковался на противоположной стороне улицы.

– Черт! – пробормотал Гарри. – А где твоя машина, Ленни?

Из предосторожности я оставил машину в начале Нэвис-стрит.

– Подгони ее сюда.

Я медленно двинулся вперед. Мне пришлось пройти мимо припаркованной напротив лавки Уолли полицейской машины. От волнения ноги почти отказывались мне служить, к тому же мне было чрезвычайно трудно не смотреть на сидевших в ней людей. Я чувствовал, что они наблюдают за мной.

Сев в свою машину, я вернулся назад и подобрал Гарри. Усаживаясь на пассажирское сиденье моего «ситроена», Гарри расхохотался.

– Классная тачка, Ленни, – заметил он.

– Да. Извини, если что не так.

– Ладно, не обижайся. Все в порядке. Я уверен – никто не заподозрит, что самый известный бандитский главарь Англии может разъезжать в этаком драндулете.

Потом он велел ехать в Тоттенхэм.

– Ты, кажется, говорил, что полиция не будет тебя разыскивать, – заметил я.

– Они и не искали – найти меня им бы ума не хватило. Кто-то настучал – вот в чем дело!

На Тоттенхэм-Хай-роуд Гарри, сверившись с моим путеводителем по Лондону, сказал, куда ехать дальше.

– А еще дело в том, – сказал он негромко, словно обращаясь к самому себе, – что только Дэнни, Уолли и Джок знали, где меня можно найти.

Он оторвался от карты и некоторое время смотрел на дорогу впереди.

– И ты, конечно, – добавил он с обезоруживающей откровенностью.

Наконец мы добрались до места нашего назначения. Вдоль улицы выстроились в ряд большие дома в викторианском стиле, с пристроенными верандами. Я остановился.

– Отлично, – сказал Гарри, встрепенувшись. – Давай за мной.

– Минуточку, Гарри, – возразил я. – Мне кажется, я уже сделал для тебя гораздо больше, чем собирался. Надеюсь, ты не будешь возражать, если я оставлю тебя здесь, а сам поеду?

Гарри нахмурился и медленно повернулся ко мне.

– Что-то я тебя не пойму. О чем ты? – требовательно спросил он.

– Я просто подумал…

– О чем? О том, чтобы оставить меня здесь, а самому поехать к ближайшему телефону-автомату и позвонить, куда следует? Об этом ты подумал?

– Что ты, Гарри! Конечно нет!

– Я доверял тебе, Ленни. И если я узнаю, что ты обманул мое доверие… – проговорил он негромко, но очень серьезно и наклонился так, что его лицо оказалось почти вплотную с моим.

– Что ты, Гарри! Я никогда… – Я вдруг поймал себя на том, что говорю жалобным, почти умоляющим тоном.

Внезапно Гарри ухмыльнулся и потрепал меня по щеке.

– Вот и хорошо, – сказал он и снова выпрямился. – А теперь идем.

Мы поднялись по каменным ступенькам одного из особняков, и Гарри постучал в дверь. Открыл нам коротко стриженный мужчина в вязаном кардигане от «Лакост».

– Что вам угодно? – холодно осведомился он, потом всмотрелся внимательнее. – Гарри?.. Будь я проклят, если это не Гарри Старкс!

– Приветик, Бердсли, – ответил Гарри и улыбнулся.

– Черт меня возьми, Гарри. Входи же скорее!

Он почти втолкнул нас в прихожую и, бросив внимательный взгляд сначала в одну, потом в другую сторону, закрыл за нами дверь. Потом мы все трое прошли в гостиную. Бердсли достал бутылку скотча, и некоторое время они с Гарри вспоминали добрые старые времена.

– Чем я могу помочь, Гарри? – спросил наконец Бердсли.

– Мы тут подумали, не можешь ли ты приютить нас на пару деньков?

Бердсли вздохнул, и на мгновение лицо его омрачилось, но он тут же кивнул.

– Да, могу. Конечно могу, черт возьми. Вот только жена… Она-то думает, что я завязал, так что пусть она ничего не знает.

– А ты действительно завязал? – лукаво осведомился Гарри.

– Пожалуй, что да. То есть – почти. Я ведь теперь в музыкальном бизнесе, руковожу группой «Эсквейк». Они работают в стиле ска – ну, ты помнишь скинхедовскую музыку, которой я увлекался? Теперь я снова к этому вернулся, получается вроде неплохо. Вот что: я скажу жене, что вы – музыканты, которых я пригласил для нового проекта. Можете спать в гостевой комнате, но только старайтесь не попадаться ей на глаза. Не хочу, чтобы она начала меня пилить.

На следующее утро я первым делом отправился на улицу и скупил все газеты. Некоторые из ежедневных изданий уделили аресту Уолли небольшой материал. В частности, на пятой полосе «Сан» я обнаружил такую статью:

ПОЛИЦЕЙСКАЯ ЗАСАДА В СОХО: ГАРРИ СТАРКС ПО-ПРЕЖНЕМУ НА СВОБОДЕ

Вчера вечером полиция устроила засаду в одном из секс-шопов лондонского Уэст-Энда. Согласно информации, полученной от осведомителей, в магазине мог скрываться небезызвестный Гарри Старкс – опасный преступник, совершивший дерзкий побег из Брикстонской тюрьмы. К сожалению, печально известному «главарю банды садистов» удалось ускользнуть от расставленных сетей. Владелец секс-шопа мистер Уолтер Питерс оказывает активную помощь следствию.

– Давай-ка сочиним с тобой что-то вроде пресс-релиза, Ленни, – сказал Гарри, дочитав статью до конца. – Пусть думают, что я намерен сдаться.

Бердсли сам принес нам еду на подносе.

– Моя клюшка начинает что-то подозревать, – сообщил он. – Она читала сегодняшние статьи в газетах, а ей известно, что когда-то я с тобой хороводился.

– Нам и нужно-то всего пару дней перекантоваться, – возразил Гарри. – Потом я навсегда уеду из этой поганой страны.

– В Испанию намылился?

– Откуда ты знаешь?

– Ничего я не знаю, просто догадался… Ну, из-за этого соглашения об экстрадиции.

– Ну, коли так, тебе можно рассказать и остальное. Я купил в Марбелле виллу со всей обстановкой.

– Здо́рово. Я слышал, там отличный климат. Мой двоюродный брат держит в Фуэнхироле «Английский бар»: настоящие английские завтраки, воскресный ростбиф, английское пиво и заваренный по всем правилам чай для тех, кого одолевает тоска по дому.

– Отлично, – сказал Гарри, искоса глянув на меня.

– Он называется «Английский бар Пита». Ты обязательно должен там побывать.

– Да, конечно. И спасибо, что дал нам пожить у тебя. – Гарри достал из кармана пачку банкнот и протянул Бердсли.

– Ну что ты, Гарри! – Бердсли даже руки поднял. – Не нужно. Я ведь ради старой дружбы.

– Бери, бери. Купишь своей бабе что-нибудь этакое. Пусть будет довольна и не ворчит.

Почти весь день мы работали над текстом нашего сообщения для прессы. Гарри лестью и хитростью заставлял меня высказывать различные идеи, на которые тут же с жаром набрасывался. Мы ожесточенно спорили из-за структуры будущего текста, из-за необходимой аргументации, из-за каждого слова. Привычное, до изнеможения, исследование каждого довода и тут же яростная критика – это напоминало старые добрые времена.

В конце концов нам удалось составить нечто отдаленно напоминавшее искомый документ. Тогда мы прошлись по тексту вместе, и Гарри, пожав плечами, изрек:

– Да. Это, пожалуй, пойдет.

– Ты уверен, что не хочешь немного изменить последний абзац? Тебе он вроде казался сыроватым.

– Нет, все в порядке. Главное, чтобы все думали, будто я собираюсь сдаться властям.

– И куда мы это пошлем?

– Думаю, в «Таймс». В конце концов, первое мое письмо они напечатали.

– Согласен, – кивнул я.

Некоторое время мы сидели молча, испытывая удовлетворение – пусть временное – от удачно завершенного дела. Да, подумал я, мы закончили дело, и теперь я мог бы уйти. Я поднял голову, чтобы посмотреть на Гарри. Наши глаза встретились.

– Ну вот, – начал я. – А теперь…

– Ты должен поехать со мной в Испанию, – сказал Гарри.

– Что-о?

– Буду с тобой откровенен: мне нужен человек, который привезет кое-что обратно.

– Это что – шутка?

– Ты не пугайся – ничего особенного. Просто кое-какие бумажки.

– Бумажки?

– Да, документы для Дэнни. Я мог бы рассказать подробней, но чем меньше ты будешь знать, тем лучше.

– Я вообще не хочу ничего знать!

– Брось, Ленни, – сказал Гарри мягко, но настойчиво. – Поехали. Это займет всего несколько дней. Считай нашу поездку маленькими каникулами.

– Мне нужно вернуться. Меня ждут в университете.

– Тебя послушать – можно подумать, что университет без тебя развалится. Да будь я проклят, если это так! Кроме того, это ведь я рискую тюрьмой, а не ты!

– Гарри…

– Тебе необходимо поработать на натуре, дружище. Подумай, какую пользу эта поездка может принести твоей науке. Ведь ты криминолог, в конце концов! Для тебя это отличная возможность глубже узнать свой предмет. Используй свой метод на всю катушку, включи в него полевые исследования. Как там это у тебя называется? «Этнографический подход, основанный на принципе „включенного наблюдателя“»?

– Я предпочитаю выводы, основанные на логике.

– Любой чисто интеллектуальный анализ – чушь собачья. Я предлагаю тебе испытать кое-что самому. Ну, признайся, ведь на самом деле тебе ужасно хочется поехать, правда?

– Нет, неправда.

– Врешь. Это же так интересно! Интересно и захватывающе.

– Возможно. Но я не могу все бросить и улететь в Испанию.

– Почему нет? Господи, Ленни, ты столько лет изучал девиантное поведение, а сам всегда подчинялся общественным стандартам. А ведь когда-то ты считался гребаным радикалом! Когда же ты сам совершишь что-нибудь радикальное?

– Гарри…

– Нет, ты скажи, я прав или нет? Ты боишься сделать что-то такое, что было бы похоже на приключение, боишься, что это может испортить твою тихую, уютненькую жизнь!

Я вздохнул. Гарри улыбнулся своей характерной улыбкой, похожей на хищный оскал.

– Как бы там ни было, – сделал я последнюю попытку, – я все равно не смогу выехать из страны. У меня нет с собой паспорта.

Гарри рассмеялся.

– Пусть тебя это не беспокоит, дружище! Паспорт мы тебе достанем.

Самолет быстро снижался, и я почувствовал, как мой желудок подкатился к самому горлу. Интересно, почему это называется «морская болезнь»? Скорее уж «воздушная» или даже «земная», коль скоро мы опускаемся к земле. «Что, черт возьми, я делаю?! – внезапно подумалось мне. – Зачем я ввязался в это идиотство?!» Кружащее голову ощущение невероятной свободы и всемогущества, которое я испытал, когда согласился лететь с Гарри, быстро испарилось, и я в полной мере осознал, в какое сложное положение сам себя поставил. Своей свободой я, во всяком случае, рисковал отнюдь не меньше Гарри, и внешнее хладнокровие, в котором было очень много от фатализма, я черпал только в овладевшем мною безрассудстве отчаяния. Я снова позвонил на факультет, и, хотя мне учинили настоящий допрос с пристрастием, сумел собраться с мыслями и привести несколько весьма туманных причин, объяснявших, почему мое отсутствие затянется свыше оговоренного срока. Мне якобы нужно было время, чтобы кое-что обдумать. Кроме того, я сослался на неблагоприятные личные обстоятельства. Мне таки удалось вызвать к себе некоторое сочувствие, и мой отпуск был благополучно продлен. По всей видимости, на факультете решили, что я нахожусь на грани нервного срыва. Что ж, в своих догадках мои коллеги ушли недалеко от истины.

Но теперь, когда наш самолет уже заходил на посадку в аэропорту Малаги, я снова задумался о серьезности своего положения. О нешуточной опасности предприятия, в которое ввязался. До посадки оставались считанные минуты. «Пассажиров просим пристегнуть ремни и потушить сигареты». Насколько я знал, приземление всегда считалось самой опасной частью полета, но сейчас меня больше всего беспокоила не благополучная посадка, а то, что будет дальше. Что, черт возьми, я делаю?! Да ничего особенного – просто лечу в чужую страну с поддельным паспортом в кармане, сопровождаю опасного преступника, сбежавшего из английской тюрьмы.

Гарри почувствовал, что я снова начал мандражировать.

– Спокойнее, Ленни. – Его голос прозвучал хрипловато и мягко. – Ради всего святого – спокойнее.

У нас с собой был только ручной багаж, поэтому мы могли сразу отправиться на таможенный досмотр. Всю процедуру мы прошли на удивление быстро и без малейшей зацепки. Водитель с машиной уже ждал нас на стоянке.

Поездка до Марбеллы заняла около часа. Время от времени за окнами машины мелькала тусклая голубизна Средиземного моря, почти повсюду обрамленная многоэтажными сооружениями из белого бетона.

– Скучное местечко этот Коста-дель-Соль, – заметил Гарри. – Но мы могли бы на пару дней съездить куда-нибудь подальше от побережья. Например – в Гранаду, посмотреть Альгамбру.[60]

Я кивнул и закрыл глаза, но яркое солнце все так же пылало сквозь веки.

Наконец мы приехали на виллу. Мраморные ступеньки вели к высокой выбеленной стене, сложенной из крупных каменных блоков. Из-за стены выглядывала цилиндрическая башенка, украшенная цветной мозаикой. В конце лестницы, у ворот из кованого железа, нас встретил невысокий, лысеющий, но еще очень крепкий мужчина. Жаркое солнце выдубило кожу его лица с грубыми чертами. Между полами расстегнутой гавайской рубашки виднелись седые волосы на груди и яйцевидный животик, нависавший над поясом эластичных шортов.

– Рад тебя видеть, Гарри! – прорычал мужчина.

– Привет, Джок, – откликнулся Гарри, обнимая его за плечи. – Как дела?.. Познакомься, это Ленни. Он у меня по связям с общественностью.

– Приятно познакомиться, Ленни. Проходите.

Джок пропустил нас в ворота. Мы пересекли густо увитый темно-зеленой листвой крошечный дворик с фонтаном и вошли в деревянную дверь, украшенную железными заклепками в средневековом стиле. Полы на вилле были из розового португальского мрамора; декоративную штукатурку стен приятно разнообразили мозаичные узоры и цоколь из лепной плитки. Над камином темнела абстрактная скульптура из выброшенной морем коряги. По углам комнаты стояли массивные каменные вазы, стены были задрапированы марокканскими циновками, вокруг модернового кофейного столика из дымчатого стекла и изогнутых стальных труб стояли диван и кресла, обтянутые белой кожей. За раздвижными французскими окнами в дальнем конце комнаты виднелось вымощенное голубой плиткой патио и блестел бирюзовой водой бассейн.

– Недурно, – заметил Гарри, оглядев свой новый дом. – Нет, в самом деле, сделано с большим вкусом.

Джок достал бутылку «Крюга» и бокалы. Хлопнув пробкой, он налил нам почти одной пены. Когда он пытался попасть горлышком бутылки в бокал, я заметил, что у него сильно дрожат руки. Впрочем, когда он поднес свой бокал к губам, его рука тряслась уже меньше.

– Что ж, выпьем за преступления! – предложил Джок, и мы осушили наши бокалы.

После этого он и Гарри долго перечисляли друзей и знакомых – тех, кто был на свободе, и тех, кто отправился «к дяде на поруки». Когда тема была исчерпана, Гарри вздохнул.

– Что ж, теперь давай поговорим о делах, – сказал он. – Я хочу знать, чем я располагаю.

– Да, конечно, – ответил Джок. – Но может быть, ты сначала немного отдохнешь? Как-никак путь был неблизкий.

– Нет, – возразил Гарри, – давай сначала во всем разберемся, а потом я буду отдыхать.

Джок слегка откашлялся.

– Конечно, – сказал он и, кивнув, вытер о шорты свои мясистые ладони. – Как скажешь.

Как раз в этот момент со стороны патио послышался крик:

– Сеньор Хок! Сеньор Хок!..

Джок крякнул и потер рукой лицо.

– Это парнишка-водопроводчик, – объяснил он. – В бассейне что-то не так с фильтрами.

Он поднялся.

– Я должен взглянуть. Это недолго.

И Джок вышел через раздвижные французские окна.

Гарри молча глядел перед собой и мелкими глотками потягивал шампанское.

– Что-то тут неладно, – пробормотал он. – Джок как-то странно себя ведет.

Из патио донесся какой-то разговор на повышенных тонах. Потом что-то дважды треснуло, словно сломалась толстая ветка, и что-то тяжелое с плеском упало в воду.

Гарри был уже на ногах и бежал к стеклянным дверям. Я бросился следом. Выйдя в патио, мы увидели, как кто-то перевалился через высокую каменную стену.

– Эй, ты! – крикнул Гарри.

Из-за стены послышался треск ломающихся кустов, потом затрещал мотоцикл. Этот звук быстро удалялся и скоро стих, словно растворившись в жарком полуденном мареве. Джок плавал в бассейне лицом вниз. В воде медленно расплывались темные облака крови.

– Охренеть! – выругался Гарри, глядя на покачивающееся в воде тело.

На плитке рядом с бассейном валялся автоматический пистолет. Гарри поднял его, осмотрел, понюхал ствол.

– Охренеть… – повторил он охрипшим голосом.

Сунув пистолет в карман, он быстро попятился назад, к дому.

– Может быть, вытащим Джока из воды? – предложил я.

Гарри только нетерпеливо махнул рукой.

– Брось! Некогда!

Я снова посмотрел на труп. Нахмурился.

– Он сказал – что-то не так с фильтрами… – пробормотал я.

– Да иди же сюда!.. – заорал Гарри.

В комнате он сдвинул в сторону белый меховой ковер, лежавший перед камином, и поднял плитку мраморного пола. Под полом оказался небольшой сейф. Гарри быстро набрал запорную комбинацию и, открыв дверцу, запустил руку в тайник. Некоторое время он шарил там, но сейф был пуст.

– Черт, нас обчистили!

Выпрямившись, Гарри нащупал в кармане пистолет. Где-то совсем близко раздался вой полицейских сирен.

– Ноги, Лен! – резко сказал Гарри, поворачиваясь к входной двери. – Это подстава!

Мы галопом сбежали по мраморным ступенькам и бросились вдоль по улице. За нашими спинами раздался визг тормозов – полицейские машины одна за другой останавливались перед воротами виллы. Еще один автомобиль вылетел буквально нам навстречу, но Гарри успел толкнуть меня за живую изгородь. Спрятавшись за ней, мы дождались, пока он проедет мимо. Потом мы побежали дальше и вскоре оказались на небольшой живописной площади. На углу стояло свободное такси. Не раздумывая, мы запрыгнули внутрь.

– Vamos![61] – скомандовал Гарри.

– Adonde?[62] – уточнил водитель.

Гарри показал вперед:

– Туда.

Водитель завел мотор, и такси тронулось.

– Ты – английский? – спросил водитель.

– Si, да, – ответил Гарри. – Английский.

– Куда ты ехать, английский?

– Будь я проклят, если я знаю, – пожаловался Гарри и начал с силой тереть лицо. Неожиданно его рука остановилась где-то на уровне губ, а взгляд прояснился.

– Фуэнхирола! – с облегчением выдохнул он.

– Si, сеньор, – флегматично отозвался водитель. – Фуэнхирола стоить восемьсот песет.

– Отвези нас в Фуэнхиролу, приятель. В «Английский бар Пита».

«НАСТОЯЩИЕ АНГЛИЙСКИЕ ЗАВТРАКИ», – было написано на вывеске перед «Английским баром Пита». «Рыба с картофелем во фритюре – 200 песет. Ежедневно – воскресный ростбиф! Любые сорта английского пива!» Изнутри бар представлял собой оштукатуренное помещение со стенами, до половины отделанными деревянными панелями. Стены украшали латунный упряжной набор, национальный флаг и портрет Ее Величества в небольшой нише. Отдельно висел официальный снимок футбольной команды – задние игроки стоят, передние присели на корточки. Над снимком – красно-коричневый шарф болельщика с надписью «Виват Фулхэм!». Портреты Генри Купера и Уинстона Черчилля в рамках. Из музыкального автомата неслась «Белая голубка». Какой-то парень с покрасневшей от солнца кожей и обесцвеченным перманентом протирал стойку. Увидев нас, он поднял голову и устало улыбнулся.

– Что вам угодно, джентльмены?

– Ты – Пит? – спросил Гарри.

Блондин прищурился:

– А вы кто будете?

– Мы друзья Бердсли.

Пит улыбнулся:

– Это другое дело. Как поживает старый греховодник? Надеюсь, он не нажил новых неприятностей? Постой-ка…

Пит наклонился вперед и всмотрелся в лицо Гарри.

– А ты разве не…?

– Да, – быстро сказал Гарри и прижал палец к носу. – Это я.

Нервно оглядевшись, Пит выпрямился.

– Идемте-ка лучше отсюда, – предложил он.

Мы прошли в кухню, насквозь провонявшую беконом и перегоревшим маслом. Здесь Гарри вручил Питу пачку банкнот.

– Нам нужно где-то пожить, но чтобы никто не знал.

– Ясно, – кивнул Пит, пряча деньги в карман. – У меня есть комната наверху.

Когда Пит показывал нам комнату, Гарри пришло в голову снять пиджак. Он проделал это несколько неловко, и пистолет, вывалившись из кармана, со стуком упал на пол. Пит аж подпрыгнул.

– Господи Иисусе! – вырвалось у него.

– Не бойся, – успокоил его Гарри. – Мы надолго не задержимся. Мне нужно как-то перебраться в Марокко. Ты, случайно, не знаешь, кто бы мог меня туда отвезти? Только нужен надежный человек, который не станет задавать слишком много вопросов.

Пит кивнул:

– Есть у меня один знакомый…

Знакомый Пита приехал через три часа.

– Привет, меня зовут Джайлс, – представился он, лениво растягивая слова на манер выпускников частных школ. – Не против, если я выкурю здесь косячок?

– Пожалуйста, – кивнул Гарри.

– Как я понял, вы хотите, чтобы кто-то перевез вас через Гибралтар?

– Да. – Гарри снова кивнул. – У тебя есть лодка?

– Точно, – подтвердил Джайлс, заклеивая языком косяк, который он свернул из папиросной бумаги «Ризла». – Есть. Стоит на якоре в Пуэрто-Банус. Вообще-то я собирался отплыть завтра рано утром.

– Ты мог бы захватить меня с собой?

– Угу. За деньги, естественно.

– Естественно. Но мне нужно, чтобы об этом никто не знал.

– Никто не узнает. Правда, у меня есть экипаж, но Хуаналито очень надежный парень. Ему можно доверять.

– А тебе можно доверять?

Джайлс щелкнул медной бензиновой зажигалкой, закурил косяк и глубоко затянулся. Когда наркотический дым рассеялся, мы увидели, что он улыбается.

– Не беспокойся, все будет шито-крыто. Я привык соблюдать конспирацию. Иначе никак.

– Это почему же? – требовательно спросил Гарри, и в его голосе прозвучали металлические нотки.

– Потому что я должен забрать в горах Рейф полтонны шмали и переправить сюда. Кстати, если планируешь перебраться в Марокко насовсем, мы бы могли вместе проворачивать делишки.

И Джайлс протянул косяк Гарри.

– Может быть… – Гарри задумчиво затянулся. – Может быть. Кстати, Джайлс, ведь ты знаешь, кто я, не так ли?

– Может, знаю, а может, и нет.

– Ладно, допустим, ты все-таки знаешь. Скажи, что обо мне говорят?

– Что ты застрелил Джока Макласки возле его плавательного бассейна.

– Ясно. Так вот, я этого не делал, понятно?

– Очень рад это слышать.

Гарри передал косяк мне. Я затянулся и задержал дым в легких.

– Ты знал Джока? – спросил Гарри у Джайлса.

– Знать – не знал, но кое-что слышал. О нем и о том странном парне, с которым Джок вел дела.

– О каком еще парне?

– Он называет себя «Майором». Якобы он когда-то служил в армии, но, на мой взгляд, он больше похож на фараона в отставке. – Джайлс пьяно хихикнул. – El guindilla retirado.[63]

– И что у них были за дела?

Я выдохнул, чувствуя, как кровь разносит по жилам пары марихуаны, а по ногам поднимается приятное тепло, сопровождаемое легким покалыванием.

– У этого парня, Майора, вроде бы есть хорошие связи в местной policia; он якобы знает всех продажных легавых в здешних краях. Майор предлагает свое покровительство всем «деловым», которые переселяются сюда из-за трений с законом. В общем, он выступает как бы посредником между этими ребятами и властями.

– И Джок вел с ним дела?

– Так я слышал.

– И где можно найти этого Майора?

– У него дом где-то в Льянос-де-Нахелес. Если хочешь, я могу узнать точно.

– Хорошо, Джайлс, валяй.

Когда стемнело, мы подъехали к стоявшей высоко над морем вилле в мавританском стиле. Вилла казалась темной и пустой. Мы вышли из машины. Тревожно звенели цикады. Внизу, у самой береговой линии, вспыхивали огни фейерверка.

Гарри подошел к входной двери и постучал. Потом запрокинул голову и посмотрел на окна. Никто не ответил, ни в одном окне не вспыхнул свет.

Гарри снова вернулся к машине.

– Похоже, никого нет дома, – сказал он. – Посмотрим с другой стороны.

Он велел шоферу подождать, и мы вместе двинулись в обход дома. В ночном небе полыхнула очередная россыпь зеленых огней, а с пляжа донесся резкий треск взрывающихся петард.

На задней стене виллы мы обнаружили невысокий балкон, опирающийся на несколько колонн.

– Так, понятно, – пробормотал Гарри. – Ну что, заглянем?

– Ты собираешься вломиться в чужой дом?

– Не я, а мы.

– Послушай, Гарри, я не…

– Заткнись. Можешь рассматривать это как практический эксперимент. А теперь сосредоточься – я объясню, как действовать. Нас трое – классический modus operandi.[64] – Гарри для наглядности поднял вверх три пальца. – Водитель, атасник, ходок, – перечислил он. – Водителем у нас будет Пепе, который сидит в машине. Я иду внутрь, следовательно, тебе придется наблюдать. Гляди в оба и не теряй головы, что бы ни случилось. Если заметишь что-нибудь подозрительное – крикни мне, а сам беги к машине, чтобы Пепе был готов трогать, как только я появлюсь, ясно? И запомни правило номер один: никого не бросать.

– Я даже не знаю, Гарри…

– Не беспокойся. Ты нервничаешь, и это естественно. Постарайся не расслабляться и все время быть начеку. Да, вот еще… – добавил он. – Держи.

И он сунул мне в руку что-то тяжелое и холодное. Металлическое. Это был пистолет.

– О Господи! – простонал я.

– Не бойся, я поставил его на предохранитель.

С этими словами Гарри подошел к балкону и начал на него взбираться. В небо взмыла очередная ракета. Яркая оранжевая звездочка медленно опустилась за высаженные в ряд пальмы. Потом я услышал, как Гарри трясет жалюзи, пытаясь пробраться в дом.

Мимо проносились машины. Группа отдыхающих на берегу затянула песню под трескучие синкопы взрывающейся пиротехники. Перед фасадом дома затормозила какая-то машина, и я услышал стук захлопнувшейся дверцы.

Сжимая в кармане пистолет, я быстро двинулся в обход виллы. Кто-то шел к входной двери. До меня донеслось звяканье ключей, потом – щелчок отпираемого замка.

Я бросился назад к балкону.

– Гарри! – позвал я хриплым шепотом.

Никакого ответа. Только вспыхнул свет в угловом окне.

– Гарри!! – повторил я громче.

И снова никакого результата. В отчаянии я стал карабкаться на балкон. В комнате за ним тоже зажегся свет, и я, тяжело перевалившись через ограждение, подполз к балконной двери и присел за выломанной Гарри створкой жалюзи.

Гарри склонился над кроватью, на которой лежал раскрытый чемодан. Чемодан был битком набит деньгами. У двери стоял коренастый, плотный мужчина с коротким седым ежиком на голове и крошечными злыми глазами. В руке у него был пистолет.

– Привет, Гарри, – проговорил мужчина скрипучим голосом. – Сколько лет, сколько зим…

Гарри слегка вздрогнул и поднял голову.

– Муни! – простонал он. – Черт…

– Я вижу, ты сумел отыскать свой капитал.

Гарри вынул из чемодана пригоршню банкнот и снова уронил их обратно.

– Это ты подстроил убийство Джока? – спросил он.

Муни вздохнул.

– Джок… – проговорил он, качая головой. – Да, это была моя ошибка. Я пытался работать с ним, но он очень легко мог все перепутать, подвести меня. И это после всего, что я для него сделал! Когда Джок только приехал сюда, он был заметнее белой вороны. Во всяком случае, вычислить его было довольно просто. А я, как ты знаешь, уже прожил здесь много времени и успел обзавестись очень полезными друзьями в местной жандармерии. Мне было раз плюнуть сделать так, чтобы его вышвырнули из страны, но я предпочел более конструктивный подход. Я помог Джоку устроиться. Из Сохо шли сюда большие, очень большие деньги, часть которых, если разобраться, должна принадлежать мне. В общем, было на что развернуться. Но тут ты удрал из Брикстона, и Джок сразу засуетился, словно старуха, у которой украли кошелек. Я предложил ему простой выход: он сообщает мне, где ты прячешься, а я звоню своим старым друзьям в Центральном участке Уэст-Энда. Но он все хныкал и причитал, что не хочет сдавать старого кореша и все такое… Ох уж мне этот мелкоуголовный кодекс чести!.. В конце концов он все же заговорил, но было поздно – ты успел перебраться на другое место. Тут уж Джок и вовсе впал в истерику: мол, ты едешь сюда, что нам теперь делать? Можно подумать – я нанялся разгребать за него всякое дерьмо! Разумеется, я мог сделать так, чтобы тебя задержали еще в Малаге, но я подумал, почему бы мне не избавиться от вас обоих? Джок был слишком ненадежен, доверять ему становилось опасно. Вот я и предложил ему передать деньги мне для пущей сохранности, а самому не волноваться – дескать, я с тобой разберусь.

– И потом ты его убрал?

– Да. – Муни улыбнулся. – Мой план казался мне практически безупречным. Если застрелить Джока именно в тот момент, когда ты будешь в доме, подозрение автоматически падет на тебя. И это убийство уже повесили на тебя, Гарри. На бокале, который ты оставил на вилле, сохранились очень четкие «пальчики», и Скотленд-Ярд уже подтвердил, что они принадлежат тебе.

Увы, случилось невероятное – тебе снова удалось ускользнуть. Ты, Гарри, стал настоящим международным преступником-рецидивистом, так что я, пожалуй, сам сдам тебя властям. Немного известности мне не повредит. Отставной полицейский задерживает «главаря банды садистов»! Подобные заголовки могут существенно укрепить мою репутацию. Ты ведь знаешь, что о моем прошлом, о моей службе в полиции до сих пор ходят всякие мерзкие слухи, но после того, как я тебя поймаю, это прекратится раз и навсегда. И произведет хорошее впечатление на моих друзей в policia. Еще бы – ведь предотвращена небольшая гангстерская война, а я должен сказать откровенно, что после того, как перестал действовать договор об экстрадиции, именно этого они боятся больше всего. Думаю, я смогу уговорить их предоставить мне полную свободу действий. Кто, как не я, сумеет держать в узде наших старых бандюг, которые толпами приезжают сюда, чтобы погреться на солнышке? Все будет как в доброе старое время: те же люди, те же лица – разве что более загорелые. Ну и разумеется, те же дела и договоры, только более крупные… В конце концов, разве не мой долг следить за криминальным сообществом, сплошь состоящим из моих бывших соотечественников? Я стану по-настоящему богатым, Гарри… А теперь подними руки и держи так, чтобы я их видел.

– А мы можем как-нибудь договориться? – спросил Гарри.

– Ах! Знакомая фраза! Она буквально возвращает меня назад, в прошлое. Ты – человек старого закала, Гарри, этого у тебя не отнимешь. Скажу честно: мне бы очень хотелось сказать «да» хотя бы ради нашей старинной дружбы. Но боюсь, тут уж ничего не поделаешь: мне придется тебя сдать. Небольшое жертвоприношение, так сказать. Главное – не дергайся, Гарри. У меня есть лицензия на ношение оружия, поэтому, если я застрелю опасного преступника, пробравшегося ко мне в дом, я ничего не потеряю, а только выиграю.

Продолжая целиться в Гарри из своего пистолета, Муни свободной рукой снял трубку телефона, стоявшего на столике возле кровати. Зажав ее в ладони, он принялся указательным пальцем набирать номер.

Я вытащил пистолет, который дал мне Гарри и сделал крошечный шаг вперед. Внезапно створка жалюзи, скрывавшая меня от Муни, со скрипом повернулась на петлях. Бывший полицейский повернулся на шум и на миг застыл, уставившись на меня своими крошечными глазками.

Я поднял пистолет и прицелился.

– Стреляй! – крикнул Гарри. – Убей эту сволочь!

Я нажал на спусковой крючок, но он не поддавался. Я попробовал снова. Муни тем временем опомнился и, вскинув оружие, выстрелил в меня.

Стекло рядом с моим лицом разлетелось вдребезги. Я невольно попятился назад, на балкон.

– Предохранитель! – завопил Гарри. – Предохранитель, кретин!

Муни надвигался на меня. Пистолет он держал обеими руками, чтобы вернее прицелиться. Мои же руки сами собой опустились, и теперь бессильно болтались вдоль туловища. Каким-то чудом я ухитрился не выронить пистолет.

Муни целился мне прямо в лицо. Я уставился на ствол его оружия, не в силах отвести от него глаз. Муни криво усмехнулся, и я невольно ахнул от ужаса. Мой мозг был буквально парализован – я ничего не соображал.

Внезапно раздался тупой удар, и Муни, качнувшись вперед, вытянулся на полу во весь рост. Не сразу я понял, что это. Гарри метнул в него чемодан с деньгами. Теперь раскрытый чемодан тоже валялся передо мной; пачки денег засыпали пол, а несколько штук попало на спину экс-полицейского.

Муни пошевелился, закашлялся, потом повернул голову и посмотрел на меня снизу вверх. Мне достаточно было лишь немного приподнять руку, и ствол пистолета оказался прямо напротив его глаз. Я сдвинул предохранитель.

Бывший полицейский скорчился на полу, в глазах-бусинках застыла паника. От ужаса он дрожал как паралитик.

– Не надо… – пискнул он.

Мой страх сменился отвращением. Я испытывал какую-то животную ненависть к его слабости. За моей спиной рвались в небе ракеты фейерверка. Отдача толкнула меня в плечо, в горле запершило от запаха пороха, а пистолет в руке стал вдруг очень горячим.

Я не помнил, сколько пуль я всадил в Муни. Гарри с трудом остановил меня.

– Хватит, Ленни! – прокричал он мне в ухо и, мягко нажав на мою руку, заставил опустить оружие. – Достаточно.

Потом он осторожно вынул пистолет из моей судорожно сжатой ладони. Сначала Гарри освободил палец, лежавший на спусковом крючке, потом по одному разогнул пальцы, стиснувшие рукоятку. В лице Муни виднелось несколько аккуратных маленьких дырочек, зато его затылок превратился в розово-красное месиво. Кровь заливала выложенный плиткой балкон.

Это зрелище подействовало на меня с такой силой, что я едва не задохнулся от ужаса. Мое дыхание участилось, и Гарри, оттащив меня от тела, пару раз хлестнул по щекам.

– Спокойно, Лен. Глубокий вдох и ме-едленный вы-ыдох. Вот так, отлично, – проговорил он негромко. – Молодчина.

Пошатнувшись, я схватился за оконную раму, и меня тут же вырвало. Впрочем, несмотря на то, что мой желудок буквально выворачивался наизнанку, я сумел выдавить из себя лишь несколько капель густой желчи, которая длинными нитями повисала у меня на подбородке и капала на начищенные ботинки Муни. От распростертого на полу неподвижного тела поднимался какой-то тошнотворно сладкий, теплый запах, и я вдруг осознал, что же я наделал. «Я убил!» – билась в мозгу одна-единственная мысль.

– Ну вот, – сказал Гарри, нагнувшись и собирая рассыпавшиеся пачки денег в чемодан. – А теперь мы выйдем через парадную дверь. Только держи себя в руках, и все будет хорошо.

В гавань Пуэрто-Банус мы попали уже перед рассветом. Джайлс заправлял яхту. Увидев в руках Гарри чемодан, он спросил:

– Это все, что ты берешь с собой?

– Это все, что мне нужно, – ответил Гарри.

Меня все еще немного трясло. Я одну за другой курил крепкие испанские сигареты и нервно расхаживал по пристани из стороны в сторону. Потом ко мне подошел Гарри. В руке он держал небольшой портплед, с которым летел в самолете.

– Пули, которые полиция вынет из трупа Джорджа Муни, будут идентичны тем, которые застряли в теле Джока. Улики… Они уже считают меня ответственным за убийство Макласки, значит, и Муни тоже повесят на меня.

Я машинально кивнул и только потом задумался о том, что сказал мне Гарри. Он готов был взять на себя вину. Мою вину!..

Гарри протянул мне портплед.

– Здесь документы для Дэнни, – сказал он. – И кое-что для тебя.

Я расстегнул молнию и заглянул внутрь. В портпледе действительно лежали какие-то бухгалтерские ведомости и несколько пачек денег.

– Твоя доля, – объяснил Гарри. – Будь осторожен, когда повезешь это домой.

– А ты куда? – спросил я.

Он пожал плечами:

– Наверное, в Танжер. Там у меня осталось несколько старых друзей – когда-то мы вместе работали на Билли Хилла.

Темно-багровое небо быстро розовело. Венера висела низко над горизонтом. Я был спокоен, и мой разум работал на удивление четко: я – убийца. Скоро я вернусь в Англию и снова заживу своей непримечательной жизнью. Самодовольный зануда ученый. Никто ничего не заподозрит. Страшное воспоминание о том, что я совершил, будет изредка всплывать в памяти в процессе теоретического противопоставления общественных табу и индивидуальной склонности к нарушению действующих норм. Мое скрытое, преступное «я». Или мой постыдный секрет. Да, теперь я тоже был одним из Виноватых. Впрочем, в моем преступлении обвинят все равно Гарри, так что я стану представителем той редкой разновидности преступников, которых не изучал ни один криминолог. Преступников, которым удалось уйти от наказания.

Гарри прыгнул на палубу яхты. Джайлс запустил мотор.

– До встречи! – крикнул Гарри, когда яхта отвалила от причала. – Удачи тебе!

Я стоял и смотрел, как яхта медленно выходит в залив. За ней тянулась по воде чуть заметная фосфоресцирующая дорожка, похожая на блестящий след улитки. Вскоре он растаял, и в волнах осталось лишь воспоминание о нем – гомеопатический раствор, след следа. Но я знал, что, в отличие от меня, Гарри все же оставит в мире свой след. Большинство из нас просто исчезнет, не оставив никаких признаков того, что мы когда-то существовали. И только беглец оставляет за собой улики, приметы, отпечатки ног. Со временем они становятся трудноразличимы, но никогда не пропадают совсем. Это и есть след, который кое-кто не прочь найти. В конце концов, каждого, кто бежит, кто-нибудь разыскивает.

Над горизонтом поднялась алая капля солнца. К этому времени я уже потерял из виду яхту с Гарри на борту. Больше я никогда не встречался с ним лицом к лицу, никогда не разговаривал по телефону и не переписывался. Лишь спустя какое-то время до меня начали доходить удивительные, порой – странные слухи и истории. Гарри Старкс так и не был пойман, его тайна так и осталась неразгаданной, зато он регулярно становился действующим лицом романов-реконструкций или газетных статей, посвященных уголовному миру. Это он, обосновавшись в Марокко, возглавил крупный наркокартель. Это его видели в Конго, где он организовал широкомасштабные поиски золота, спрятанного наемниками где-то в джунглях к югу от Браззавиля. Одно время он и сам возглавлял наемные отряды УНИТА в Анголе, а потом доставлял оружие из Ливии в Южную Ирландию. И конечно, не кто иной, как Гарри, спланировал нашумевшее ограбление склада «Бринкс Мэт»[65] в 1983 году. Я, впрочем, был почти уверен, что Гарри сам распускает о себе подобные слухи, и не просто для того, чтобы замести следы. Скорее всего, он поступал так потому, что эти истории нравились ему самому.

Примечания

1

Перевод с нем. С. Апта. (Здесь и далее – примеч. пер.).

2

«Улица дребезжащих жестянок» (букв.) – в конце XIX в. квартал на Манхэттене в Нью-Йорке, где были сосредоточены музыкальные магазины, нотные издательства и фирмы грамзаписи. Позднее выражение стало означать всю индустрию популярной музыки. Контроль над музыкальной индустрией оставался в руках нескольких корпораций до 1950-х и был утрачен лишь с появлением рок-музыки.

3

«Физик пикториаль» – иллюстрированное издание, посвященное бодибилдингу.

4

Соинка, Вол – современный нигерийский драматург, писатель и поэт.

5

Мешок с шерстью – набитая шерстью красная подушка, на которой сидит лорд-канцлер в палате лордов.

6

Высокая церковь – направление в англиканской церкви, тяготеющее к католицизму; сохраняет обрядность, утверждает авторитет духовенства, придает большое значение церковным таинствам и проч.

7

«Пергамент верности» – книга, расписываясь в которой новый член палаты лордов подтверждает, что признает британского монарха номинальным главой англиканской церкви.

8

«Заднескамеечник» – рядовой член парламента (задние скамьи в палате общин предназначены для рядовых парламентариев).

9

Список, представляемый монарху премьер-министром уходящего в отставку правительства; награждаются политические деятели, бизнесмены, деятели искусства за политические и другие заслуги.

10

Поперечная скамья – скамья в палате общин и в палате лордов для членов парламента, не принадлежащих к какой-либо парламентской фракции; расположена перпендикулярно к скамьям правящей партии и оппозиции.

11

Noblesse oblige (франц.) – (высокое) положение обязывает.

12

Droite de seigneur (франц.) – «право господина».

13

Nostalgie de la boue (франц.) – здесь: стремление к запретному.

14

«Общество вседозволенности» – термин, употребляемый социологами для характеристики современного общества с его всевозрастающим отходом от каких-либо моральных принципов; служит для оправдания проституции, порнографии, гомосексуализма и проч. Термин возник в 60-е гг.

15

Objets d'art (франц.) – здесь: предметы искусства.

16

Олд-Вик – театр на Ватерлоо-роуд; первоначально в нем ставились мелодрамы и балеты; с 1914 г. там идут пьесы классического репертуара.

17

«Черно-белые менестрели» – популярное театральное и телевизионное эстрадно-музыкальное представление. Передавалось по Би-би-си-1 с 1958 по 1978 г. Мужчины в труппе были загримированы под негров.

18

Раньон, Дэймон – журналист, писатель, автор красочных описаний жизни Нью-Йорка и его обитателей. Широко использовал сленг и арго различных социальных групп. Среди его книг наиболее известна «Ребята и девчата», по которой в 1950 г. был поставлен популярный мюзикл.

19

Faites vos jeux (франц.) – Делайте ваши ставки (восклицание крупье).

20

C'est la guerre! (франц.) – Это война!

21

Fou (франц.) – расстроенный, вне себя.

22

«Комитет 1922 года», комитет «заднескамеечников» – объединяет всех членов консервативной фракции в палате общин, когда консерваторы находятся в оппозиции, или тех членов этой фракции, которые не входят в состав правительства, когда Консервативная партия находится у власти; назван по году образования.

23

У. Шекспир, «Гамлет», акт III, сц. 2, пер. И. В. Пешкова.

24

Приграничная зона – имеются в виду районы между Англией и Шотландией.

25

Après? (франц.) – А что потом?

26

Олд-Бейли – Центральный уголовный суд в Лондоне.

27

In flagrante delicto (лат.) – с поличным, в момент совершения преступления.

28

Во, Ивлин (1903–1966) – английский писатель.

29

«Дело Профьюмо» – политический скандал, разразившийся в 1963 г., когда военный министр Дж. Профьюмо был уличен в связях с проститутками и обмане палаты общин.

30

Курц, Конрад Джозеф – английский писатель польского происхождения; одно время путешествовал по Экваториальной Африке.

31

Hijo de puta! (мел.) – букв, шлюхин сын.

32

«Голландец» Шульц (настоящее имя – Артур Флегенхеймер) – нью-йоркский гангстер, «пивной король». Убит сообщниками в 1935 г.

33

Кэгни, Джеймс – американский актер. Среди фильмов с его участием «Янки дудл денди», «Раз, два, три» и др.

34

Джорди – прозвище жителя или уроженца графства Нортумберленд по североанглийскому произношению имени «Джордж».

35

«Святой» – легендарный телесериал, герой которого разыскивал и карал скрывшихся от правосудия преступников, за что и получил прозвище «Святой».

36

Летучий отряд – отделение Департамента уголовного розыска; используется в особо важных и экстренных случаях.

37

«Веселый Лондон» – название, которое английская пресса использовала в 60-х гг. для рекламы Лондона как центра мод, музыкальной жизни и проч.

38

«Электрикал энд мьюзикал индастриз» – крупная электротехническая компания, производит радиоэлектронное оборудование, бытовую радиотехнику, грампластинки и т.п.

39

Имеется в виду ограбление почтового поезда в августе 1963 г., когда добычей налетчиков стали 2 млн 600 тыс. фунтов, в основном в ветхих банкнотах.

40

Иона – один из так называемых «малых» пророков Ветхого Завета. Согласно Библии, отказался исполнять Божью волю и «бежал от лица Господня» на корабле; по дороге попал в бурю, которая успокоилась только после того, как корабельщики выбросили Иону за борт (Книга прор. Ионы, гл. 1–2).

41

«Рэнк организейшн» – крупнейший промышленный концерн, основан в 1937 г. Производит радиоэлектронное оборудование; владеет кино-и телестудиями и кинотеатрами.

42

Coup (франц.) – здесь: нападение, атака.

43

Лохинвар – герой баллады, включенной в пятую песнь «Мармиона» В. Скотта.

44

Рид, Леонард Мортон («Ниппер») – легендарный полицейский инспектор из Скотленд-Ярда, который вел дело Близнецов Крей.

45

«Конюшни» – старые конюшни в Лондоне, в настоящее время перестроены под жилье и гаражи.

46

«Все знаменитости» – фешенебельный ресторан-кабаре в центральной части Лондона; место выступления многих известных артистов эстрады. Существовал с 1958 по 1982 г.

47

Имеется в виду Лайза Минелли, дочь Дж. Гарленд и продюсера В. Минелли.

48

В 1939 г. Дж. Гарленд сыграла роль Дороти в фильме «Волшебник страны Оз».

49

«Пейсли» – ткань, имитирующая узор кашмирской шали со сложным рисунком типа «огурцы».

50

Пер. с нем. А. Тарасова.

51

Открытый университет, Университет для всех – организует курс лекций для заочного обучения по радио и телевидению. Би-би-си рассылает письменные задания по почте, проводит практические занятия в специальных районных центрах и курс лекций на местах. Открылся в 1971 г.

52

«Будьте реалистами, требуйте невозможного» (франц.).

53

Аномия – падение нравов в обществе, непринятие социальных стандартов и ценностей.

54

Демонстрация на Кейбл-стрит в 1936 г. считается самым крупным антифашистским выступлением в Великобритании в предвоенный период.

55

Тюрьма открытого типа предназначается для заключенных, которым доверяют. Часто в таких тюрьмах осужденных даже не запирают на замок.

56

«Король Толпа» – радикальная молодежная группировка, выступавшая за мировую социальную революцию пролетариата. Стремились подчеркивать факт игнорирования властями царивших в Великобритании культурной анархии и хаоса.

57

«Эксчейндж энд март» – еженедельный рекламно-информационный журнал; печатает объявления о продаже имущества.

58

Дэвис, Джордж – был приговорен к тюремному заключению сроком на 15 лет за вооруженный грабеж, после того как был схвачен с поличным и признан виновным. В 1978 г. освобожден из тюрьмы в результате кампании в его защиту.

59

Мацелтов (идиш) – букв, за удачу.

60

Альгамбра – дворец-крепость мавританских королей, построена в XIV в.

61

Vamos! (исп.) – здесь: Едем!

62

Adonde? (исп.) – Куда?

63

El guindilla retirado (исп.) – Джайлс переводит разговорное выражение «фараон на пенсии».

64

Modus operandi (лат.) – образ действий, способ совершения преступления.

65

26 ноября 1983 г. со склада «Бринкс Мэт» в аэропорту Хитроу было похищено 10 т. золота в слитках стоимостью 26 млн. фунтов. Часть золота не найдена до сих пор.

Content

Джейк Арнотт
Подснежник

1 Нет на свете бизнеса…

2 Почетный член

3 Джек Шляпа

4 «Школа обаяния»

5 «Открытый университет»

Примечания