Юрий Сотник

МАШКА САМБО И ЗАНОЗА

Приключенческая научно-фантастическая детективная повесть

Рисунки Е.Медведева

ШЕПОТ В ТЕЛЕФОННОЙ ТРУБКЕ

Часов около пяти вечера, не доделав уроки, Петя прилег с книжкой на диване и неожиданно задремал. Сквозь сон он слышал телефонные звонки в передней, потом приглушенный голос мамы. Но вот скрипнула дверь мама заглянула в комнату

— Петь! Петр Васильевич! Тебя Ира к телефону.

— Ну ее! — промычал Петя.

— Она просила тебя разбудить, говорит — срочное дело.

— Ой, мама, да ну ее! — Петя взбрыкнул ногой и повернулся на другой бок.

Голос мамы снова послышался из-за двери.

— Ира, ты слушаешь? Он просит примерно через часок позвонить… Как? Ах, вот оно что!

Дверь с треском распахнулась.

— Ну-ка, сыщик, вставай! — на этот раз в полный голос сказала мама. — Работа для тебя есть: расследовать что-то надо.

Петя сел на диване:

— Мам… а ты не врешь?

Мама тут же вскипела:

— Петр, ты с кем разговариваешь? Что это значит — «ты не врешь»…

— Мам… это я… это я так, спросонья. Я хотел сказать: Ирка не врет?

Мама уже не слушала. Она ушла в кухню.

Петя подбежал к телефону:

— Да!

Сначала ему показалось, что в трубке просто что-то зашуршало, потом он понял, что это Ирин голос — она говорила шепотом:

— Петька, чего ты так долго! В комнату вот-вот войдут, и я не смогу говорить!

— Ладно! В чем дело?

— Петька, скорее приходи! Только не ко мне, а к Маше Пролеткиной. Слышишь? Очень таинственное дело!

— К кому?

— К Пролеткиной, к Маше. Которая в седьмом «А» учится. Это моя подруга. Петька, через пятнадцать минут я должна уйти: мы с мамой в гости идем.

— А что произошло?

— Петька, мне некогда рассказывать, что произошло: в комнату вот-вот войдут. Только все очень загадочно! Петька, ты придешь?

Шепот в трубке звучал так взволнованно, что Петя невольно сам понизил голос:

— Ладно, говори адрес.

— Она в том же подъезде, что и я, только этажом ниже, квартира двести. Придешь?

— Приду. Минут через пятнадцать приду.

Петя повесил трубку. После этого мама минуты три приговаривала:

— Петр, спокойней! Петька, я тебя никуда не пущу, если ты будешь так бесноваться.

Петя помчался было в ванную, чтобы сполоснуть лицо, но тут он вспомнил, что на нем старые брюки, и бросился переодеваться. Впопыхах он долго не мог попасть ногой в штанину и, прыгая по комнате, уронил стул.

— Мам, я, значит, пошел. Пока!

— Беги! Сумасшедший!

Петя выскочил на площадку, захлопнул дверь, но тут же раздался продолжительный звонок, и мама пошла открывать.

— Забыл! — сказал детектив, пробегая к себе в комнату. — Самое главное забыл.

Он открыл ящик своего стола, вынул оттуда большую лупу, круглую пластмассовую коробочку и прямоугольный магнитик от микроэлектромотора.

— Теперь все! Мамуль, пока! — сказал он и чмокнул на ходу маму в щеку.

Пожалуй, у каждого мальчишки бывает в жизни период, когда он мечтает сделаться сыщиком, следователем, контрразведчиком… (Точное название профессии зависит от того, каких книжек он больше начитался.) У Пети это увлечение оказалось особенно стойким.

Началось оно еще летом, на даче. Петя тогда впервые читал Шерлока Холмса, и тут с соседней дачи таинственно исчезли два третьеклассника — Дима и Миша, с которыми он иногда играл. Пока взрослые разыскивали их по улицам поселка, сообщали в милицию, бегали на железнодорожную станцию, Петя вел свое расследование. Он припомнил разговоры, которые вели мальчишки, и объявил взрослым, что Миша и Дима решили бежать на Кубу. Он предложил взрослым посмотреть, какие вещи пропали из дому. Выяснилось, что исчезли ключи от московской квартиры, в которой жил один из беглецов. После этого нетрудно было догадаться, что беглецы перед путешествием на Кубу собирались заехать к Диме домой. Так оно и получилось. Вскоре соседка по московской квартире привезла мальчишек обратно на дачу. Из допроса беглецов выяснилось, что они действительно хотели присоединиться к сподвижникам Фиделя Кастро.

Взрослые были удивлены Петиной проницательностью, но больше всех она поразила самого Петю. Он решил, что нашел свое призвание, и все свободное время стал посвящать тренировке качеств, необходимых следователю.

Когда начались занятия в школе, он по содержимому карманов своих одноклассников, по состоянию их обуви, по пятнам на руках пытался угадать, кто чем занимался накануне вечером.

В девяти случаях из десяти он попадал впросак, но эти его неудачи быстро забывались. Зато, когда Петя угадывал верно, все приходили в дикий восторг.

Еще в самом начале своей сыскной деятельности Петя обзавелся большой лупой, а в конце сентября сделал очень ценное приобретение. Ему давно было известно, что отпечатки пальцев на различных предметах проявляются магнитной кисточкой. Потом он узнал, что для магнитной кисточки простые железные опилки не годятся, а нужен какой-то особый порошок, именуемый восстановленным железом. Где его взять, Петя не знал. И вдруг однажды, покупая в аптеке пирамидон для мамы, он увидел под стеклом на прилавке коробку с этикеткой: «Восстановленное железо. 20 порошков». Стоила она всего пятнадцать копеек. Купив коробку, Петя примчался домой, разломал электромоторчик, вынул из него маленький постоянный магнит и ткнул один из концов магнитика в порошок. Порошок повис на магнитике темно-серой кисточкой. Петя прижал большой палец к чистому листу бумаги, потом стал водить по этому месту магнитной кисточкой. Через несколько секунд проявился серый отпечаток пальца с отчетливым рисунком папиллярных линий. Петя, конечно, притащил магнитную кисточку в школу. Нечего и говорить, какое впечатление произвела она на шестиклассников. Что там шестиклассники! Однажды Петю остановил в коридоре высокий толстый учитель физики Митрофан Фомич. Он сказал своим гудящим басом:

— А ты у нас, оказывается, вроде восходящего светила на поприще криминалистики. Мне в девятом «В» о твоих чудесах рассказывали.

Петя понимал, что школьная молва сильно преувеличила его успехи. Тем сильнее ему хотелось оправдать свою замечательную репутацию. Но никто больше никуда не убегал, ничего загадочного ни в школе, ни дома не случалось. Уже два месяца «восходящее светило» пребывало без работы.

И вот теперь это светило неслось по залитым осенним солнцем улицам, чуть не сбивая прохожих с ног.

МАШКА САМБО

Лишь прибежав во двор большого дома, в котором жила Пролеткина, Петя сообразил, что не солидно будет врываться к незнакомой девочке, пыхтя как паровоз. Он сдержал себя и, вместо того чтобы войти в подъезд, стал прохаживаться перед ним, ожидая, пока успокоится сердце.

Петя знал далеко не всех девочек в параллельных классах, и фамилия Пролеткина ему ничего не говорила. Пете представлялось, как он, спокойный, невозмутимый, входит в квартиру номер двести, как его встречает бледная от переживаний и бессонницы красавица, как эта красавица приглашает его в комнату, обстановку которой он тут же окидывает проницательным, все подмечающим взглядом, как эта красавица, с надеждой глядя на Петю, посвящает его в свою трагическую и таинственную историю.

Петя начал было придумывать эту таинственную историю, но вовремя вспомнил, что его ждет тайна не выдуманная, а настоящая. Он поднялся на третий этаж, нашел квартиру номер двести и позвонил.

Ему открыла девочка в черных шерстяных брюках и в синем свитере. Петины мечты о бледной красавице сразу рухнули. Перед ним была известная всей школе Машка, по кличке «Самбо». Говорили, что ее двоюродный брат увлекается этим видом борьбы и Машка научилась от него всем приемам. Она славилась не только ловкостью и силой, но и вспыльчивостью. Даже самые отчаянные мальчишки боялись ее задевать, потому что она бросала их через голову.

Ни красотой, ни бледностью Машка не отличалась. Лицо у нее было скуластое, розовощекое, нос вздернутый. Золотистые всклокоченные волосы были заплетены в две коротенькие, но толстые косички. Одна из них загибалась кренделем над ухом, а другая торчала в сторону параллельно плечу.

— Здравствуй! — сказала она деловито. — Вытирай ноги, а то бабушка никому житья не дает со своим паркетом… Вытер? Туда иди! — Самбо дернула подбородком вправо от себя.

Петя был человеком застенчивым. Властный тон Машки смутил его. Войдя в комнату, он совсем забыл «окинуть проницательным взглядом» обстановку. Он только заметил, что мебель в комнате «модернистая», а паркет сильно блестит.

— Садись! — приказала Самбо.

Петя на что-то сел.

— Ирина не дождалась тебя, — сообщила Маша. — Она с родителями на именины идет.

Самбо замолчала. Она прохаживалась взад-вперед, сунув пальцы в маленькие карманчики на брюках. Молчал и Петя. Он лишь теперь вспомнил, что забыл не только умыться, но и причесаться, и, когда Маша поворачивалась к нему спиной, торопливо приглаживал ладонями бледно-русые вихры.

Но вот хозяйка остановилась перед ним:

— Ирка правду говорит? Это в самом деле у тебя способности такие: всякие тайны расследовать?

— Конечно… смотря какие тайны, — пробормотал Петя.

— О тебе невесть что говорят. Послушаешь — так Шерлок Холмс перед тобой младенчик.

— Это, конечно… гм!.. Преувеличено, конечно.

— В том-то и дело, что преувеличено. Я наших знаю: убьешь муху, а они растрезвонят, что слона убил.

Петю это замечание задело.

— Ну вот, например, насчет мальчишек, которые бежали на Кубу, — это правда.

— Значит, это ты их поймал?

— Не поймал, а только определил, что они решили бежать на Кубу и что они собирались сначала заехать с дачи в Москву домой.

Самбо стояла над Петей, серьезно глядя на него. Глаза у нее были большие, длинные, темно-серые.

— И то хлеб, — сказала она.

Петя чутьем угадал, что перед такой девчонкой не следует изображать хладнокровного и опытного сыщика. От этого он сразу почувствовал себя свободней.

— Ну, так что у тебя за история?

Маша подошла к двери, бесшумно приоткрыла ее и прислушалась. Кругом было тихо, но по той осторожности, с которой Маша снова закрыла дверь, Петя догадался, что они в квартире не одни.

Самбо опять заходила по комнате.

— С чего бы это начать? Только ты не думай, что тут какое-нибудь преступление. Просто глупость какая-то, а вместе с тем все нервы мне истрепала.

— Так! Слушаю.

— Если в двух словах, то вот в чем дело: уже несколько раз пол в нашей кухне оказывается чисто вымытым, а его никто не мыл.

Чего-чего, а этого Петя не ожидал!

— Как это так — никто не мыл? — пробормотал он. Петя даже заподозрил, что Самбо издевается над ним.

Но она пояснила совершенно серьезно:

— Понимаешь, пол на самом деле кто-то моет, но все говорят, что никто не мыл.

— Погоди! Кто это «все»?

— Ну, наши семейные. Кого ни спросишь, каждый говорит, что он пола не мыл.

— А он вымыт?

— Ага. В понедельник бабушка даже специально на линолеум чернила капнула. В среду пятно исчезло.

— Чудно! — сказал Петя. Он задумался, потирая ладонями коленки, потом поднял голову. — Слушай, а чего ты так волнуешься из-за этого?

Самбо широко расставила ноги и уперлась кулаками в бока. Глаза ее стали злыми.

— А потому, что в этом обвиняют меня. Вот почему! Понял?

Машка смотрела на него так, что детектив заерзал на месте.

— Ладно! Ты только знаешь… не нервничай. Ты мне вот что объясни: мытье полов — дело полезное… Почему же ты говоришь, что тебя о_б_в_и_н_я_ю_т в таком хорошем деле?

— А потому, что все они рассуждают так: если пол регулярно кто-то моет, значит, его кто-то регулярно и пачкает. А если он регулярно пачкает, значит, он занимается в кухне каким-то тайным делом.

— Ну, дальше!

— И все, как обычно, подозревают меня.

— Кто «все»?

— Ну конечно, папа, мама и бабушка.

— А почему «как обычно»?

— Потому что меня всегда во всем подозревают. Это уж так принято в семье: если что-нибудь случилось, значит, обязательно я виновата. Сначала было еще ничего, сначала они только посмеивались надо мной, а потом…

Самбо вдруг умолкла, скосив большие глаза на дверь. В следующий момент она бросилась к двери и распахнула ее. Петя заметил, что кто-то в передней быстро отскочил от двери.

— Ну? — грозно спросила Самбо.

— Мне авторучку взять, — послышался тихий голосок.

В дверь мимо Маши бочком проскользнула щуплая девчонка лет одиннадцати, в куцем темном платьице, с тонкими, как червяки, ногами в коричневых чулках. На Машку она походила лишь золотистыми волосами. Косички ее были аккуратно связаны под затылком, а лицо у нее было нежное, продолговатое и глаза не серые, а темно-карие.

— Бери свою авторучку и уматывай, — проворчала Самбо.

— Комната не твоя, а общая, и ты, пожалуйста, потише, — негромко ответила девчонка.

Тут только Петя заметил два столика, размещенные у противоположных стен. Они были сделаны из чертежных досок. Каждая доска была одним концом привинчена к стене, а другим концом опиралась на единственную ножку. Как видно, оба столика можно было опускать, как столики в железнодорожных вагонах. Над каждым столиком висели полки из неокрашенного дерева. На столике и на полке у левой стены царил образцовый порядок. С правого столика свисал чулок, среди разбросанных как попало книг и тетрадок топорщился ком железной проволоки. На полке рядом с книгами стояли банки с синей и зеленой жидкостью, а от них тянулись провода к какому-то ребристому прибору.

Самбо следила напряженным взглядом за вошедшей девчонкой. Та бочком подобралась к столику, на котором царил порядок, и пошевелила пальцем карандаши в пластмассовом стакане.

— Ну! Где твоя авторучка? — процедила сквозь зубы Машка.

— Значит, она у бабушки в комнате, — ответила девчонка и бочком вышла из комнаты, не поворачиваясь к Машке спиной: так выходит укротитель из клетки с тиграми.

— Видал? — сказала Самбо, прикрывая дверь. — Подслушивала!

— Это твоя сестра?

— Ага. Заноза. Ты думаешь, ей авторучка нужна? Ха-ха! Она на тебя взглянуть приходила. — Самбо снова принялась ходить по комнате. — Теперь у нее ушки на макушке. Она знает, какая о тебе в школе слава идет, она понимает, что я не чай пить тебя пригласила. Теперь хвост подожмет. — Самбо вдруг резко остановилась перед Петей. — Спорим, что это она моет в кухне полы!

Некоторое время Петя оторопело смотрел на свою странную клиентку.

— Ладно! А почему ты так думаешь?

— Во-первых, потому, что больше некому, а во-вторых, потому, что она всякий раз испаряется, как только об этом заходит разговор.

Петя вдруг вскочил и тоже прошелся по комнате. Он весь подтянулся, тонкая загадочная улыбка появилась на его губах.

— Так! — сказал он звонким голосом. — Разреши мне задать тебе несколько вопросов.

— Задавай! Только потише.

— Не можешь ли ты перечислить книги, которые в последнее время читала твоя сестра?

— Могу. Ей недавно несколько штук подарили на день рождения.

— Прекрасно! А какие именно?

— «Дети капитана Гранта» — раз! «Лесную газету» Бианки — два! Повести Гайдара — три!..

— Стоп! Какие именно повести?

— Ну, «Школа», «Тимур и его команда», «Голубая чашка»…

— Так! Еще вопрос. Кто у вас в семье занимается хозяйством?

— Бабушка.

— Сколько бабушке лет?

— Шестьдесят один.

— Все! Вопросов больше не имею. — Петя сел, откинувшись на спинку дивана и заложив ногу за ногу. Самбо внимательно смотрела на него.

— Все ясно как день! — проговорил детектив и загнул большой палец на левой руке. — Первое: ты права, пол в кухне действительно моет твоя сестра. Кстати, как ее зовут?

— Занозу? Люськой.

Петя загнул указательный палец.

— Теперь второе. Ваши домашние утверждают, что, если кто-то моет пол, значит, он его и пачкает. На самом деле все гораздо проще. Твоя Люська начиталась Гайдара и теперь подражает Тимуру, тайно помогает бабушке. Понятно?

Петя умолк, ожидая, что Машка начнет восторгаться его проницательностью, но она стояла неподвижно, скрестив руки на груди, склонив голову набок.

— Лопух ты, а не сыщик, — грустно сказала она.

Детектив сразу скис. Он выпрямился, поджал ноги под диван.

— А что? Почему лопух?

— Я самого главного не договорила: Люська вошла и помешала. — Машка на секунду задумалась. — Знаешь что? Лучше ты сам посмотри. Идем на кухню!

ЗАГАДКА ЭЛЕКТРОПОЛОТЕРА

Самбо вышла в переднюю, Петя — за ней. Здесь Петя увидел пожилую, довольно полную женщину в пестром переднике с оборочками. Она что-то доставала из стенного шкафа. Шкаф был до отказа набит всякими хозяйственными вещами. Женщина потянула к себе какой-то предмет с длинной ручкой, а на нее сверху из шкафа вывалилась раскладушка.

— Господи! — жалобно воскликнула женщина. — Ничего никогда как следует не уложат! Маша, да помоги же ты, наконец! Тумба какая-то!

Самбо подбежала к женщине, помогла ей запихнуть обратно раскладушку и вытащить из шкафа электрополотер. Женщина сразу повеселела.

— А это что-то новое лицо, — сказала она, глядя на Петю. — Может быть, ты меня все-таки познакомишь?

— Это Петя Калач из шестого «А». А это моя бабушка, — сказала Самбо.

— Здравствуйте! — заулыбалась бабушка. — Извини, у меня руки грязные. — Она обратилась к Маше: — А вообще, когда знакомишь, надо имя-отчество называть: «Познакомься, это моя бабушка Ксения Ивановна», а не просто «бабушка», и все тут. Ужас, до чего у нас Машка невоспитанна! Она знаете…

Ксения Ивановна, как видно, любила поговорить. Петя подумал, что они надолго застрянут в передней, но тут дверь одной из комнат приоткрылась, и из нее выглянула Заноза. Она как-то странно посмотрела на электрополотер, выскользнула в переднюю и сняла с вешалки пыльник.

— Бабушка, я пошла… Я прогуляюсь немного… Я пошла.

— И прекрасно! Чем меньше вас в квартире останется, тем лучше будет: мне сегодня полы натирать.

Петя почувствовал в этих словах намек: мол, ему тоже следует убраться из квартиры. Но Самбо мотнула головой, и он пошел за ней дальше.

Кухня у Пролеткиных была вся белая: белые кафельные стены, белый холодильник, покрытый белым пластиком стол, два белых шкафа — один на стене, другой под широкой мойкой для посуды… Только линолеум на полу был обычный, коричневый.

Самбо нагнулась и, держась руками за колени, принялась оглядывать стены возле самого пола.

— Похоже, что бабушка все уже отмыла, — тихо проговорила она. — Хотя нет, погоди! — Она присела, глядя на стену рядом с газовой плитой. — Смотри! Видишь?

Петя тоже присел.

— Брызги? — спросил он.

— Ага! — кивнула Машка.

Кафельные плитки в этом месте были усеяны грязными брызгами. Петя посмотрел на них и ничего не понял.

— Ну и что?

— А то, что вот таким образом все было забрызгано: все стены сантиметров на тридцать от пола, низ холодильника, ножки стола… — Охватив колени руками, Самбо посмотрела на детектива. — Ну? Может, и теперь ты скажешь, что это тимурская работа? По-моему, за такую работу надо смертным боем бить.

— Да! Тимур, пожалуй, тут ни при чем.

— То-то и оно! А приписывают все это мне.

Оба помолчали, разглядывая серые крапинки.

— Часто это повторялось?

— Два раза. Первый раз набрызгали да так и оставили, а второй раз вытерли, но абы как.

Самбо хотела еще что-то сказать, но тут оба вздрогнули. В комнате за стеной раздался вой, похожий на вой сирены, через секунду к нему примешался отвратительный скрежет, потом все стихло.

— Дрянная, противная, возмутительная девчонка! — донесся в кухню голос бабушки, в котором слышались слезы. — Негодная, лживая, зловредная девчонка! — добавила она с еще большим накалом и вдруг крикнула что было сил: — К тебе, кажется, обращаются! Иди сюда!

Самбо вскочила, бросила на Петю значительный взгляд и, вся напружинившись, пошла из кухни. Петя — за ней.

Оба остановились в дверях большой комнаты, служившей, как видно, кабинетом и гостиной. Ксения Ивановна стояла, опираясь на ручку полотера. Широкое лицо ее дрожало.

— Ну… ну вот, что мне с тобой теперь делать? Ну… ну что это такое? — воскликнула она и ладонью показала на пол.

Ребята увидели на блестящем паркете большое матовое пятно.

— Целый день, целый день как проклятая кручусь, — снова заговорила бабушка, глядя на внучку круглыми карими глазами. — Целый день то готовлю, то кормлю, то убираю, целый день даже почитать не могу, и вот вам благодарность! Ну ты скажи: разве это не хамство? Ну ты ответь мне: кто тебе позволил полотер в воде мочить?

— Полотер? — растерянно переспросила Самбо.

— Вот, гляди: все щетки мокрые, хоть выжимай! — Ксения Ивановна наклонила полотер, показывая ребятам щетки, и даже потрогала одну из них. — Ну зачем тебе это нужно? Ну, ты мне ответь!..

Секунд десять Самбо молчала, прикусив нижнюю губу. Она дышала все сильней и сильней.

— Ах, значит, и полотер я тоже намочила! — сказала она наконец очень низким, грудным голосом.

— А кто же еще? Неужели я? Неужели мама или папа?

— Значит, и тут я виновата, да? Значит, и тут Заноза ни при чем! Значит, и тут я плохая, а вы все хорошие, да?

— Ты… ты, Машка, пожалуйста, истерики не начинай.

— Не начинать истерики? — уже в голос кричала Самбо, заливаясь слезами. — Хорошо, я не буду начинать истерики, но… но… мне эта травля надоела… С меня довольно!.. Теперь все! Теперь все!.. Все!..

Тоненько завыв, Машка убежала в кухню. Затем пролетела через переднюю в свою комнату, затем опять мелькнула в передней и хлопнула выходной дверью. На лестнице она снова тоненько взвыла и затарахтела подметками по ступенькам. Эти звуки быстро затихли.

Свое «теперь все» Машка выкрикнула так трагически, что Петя подумал, не собирается ли она броситься под троллейбус. Но Ксению Ивановну, как видно, такие мысли не тревожили. Она оставила полотер и поправила пеструю косынку на рыжеватых крашеных волосах.

— Вот так мы и живем, — обратилась она к Пете. — Тебе же напакостят, и ты же виновата.

В этот момент следователя поразила такая замечательная догадка, что он приоткрыл рот и уставился на бабушку с самым идиотским видом.

— Я говорю, вот так мы и живем, — повторила Ксения Ивановна, думая, что Петя не расслышал.

— Да. Конечно, — пробормотал следователь, пятясь в переднюю. — Конечно! Всего хорошего!

ДАКТИЛОСКОПИЯ

Почти кубарем скатился Петя вниз по лестнице, как пробка вылетел он из подъезда во двор. Двор был очень просторный, благоустроенный. Петя повертел головой, и перед глазами заметались зеленые газоны, желтые тополя, красно-белые клумбы, разноцветные скамейки и коляски для малышей. Ребят по двору бегало много. Петя оглядел самые дальние уголки двора, но Самбо там не увидел.

Он обнаружил ее совсем близко. Заложив руки за спину, она прохаживалась в своих черных брюках перед самым подъездом. В одном месте на асфальтовой дорожке лежала абрикосовая косточка. Всякий раз, проходя мимо, Самбо пыталась наподдать косточку ногой, но это ей не удавалось: то ли косточка лежала в углублении, то ли она прилипла к асфальту.

В глазах у Самбо уже не было ни слезинки. В другой раз Петю удивила бы такая быстрая перемена, но сейчас ему было не до того.

— Эй, ты! — крикнул он. Застенчивость уже не мучила его.

Самбо оглянулась. Следователь стоял на крыльце, красный от волнения и сердито вытянув из грубого пиджака тонкую шею. На голове его топорщилось множество прямых вихров.

— Чего ты сбежала?! Самый решительный момент, а она исчезла куда-то!

— Ну… психанула немножко. Ты не обращай внимания. А почему «решительный момент»?

Петя страшно вытаращил на нее глаза:

— Почему решительный момент? А ты что, не понимаешь? Ты не понимаешь, что между брызгами на стене и мокрым полотером есть… эта… как ее… прямая связь!

— Связь?

— И теперь не понимаешь? Ведь это полотером полы в кухне мыли и забрызгали стены! Щетки вращались и брызгали!

Самбо сцепила руки на животе и втянула голову в плечи.

— Ой, слушай!.. Верно ведь!.. — как-то испуганно проговорила она.

Следователь по-прежнему стоял на крыльце. Он уперся кулаками в бока.

— Если мы сумеем завладеть полотером, твоя сестра завтра же будет разоблачена. Если, конечно, это она моет пол.

Самбо по-прежнему смотрела на него.

— Дак-ти-ло-ско-пи-я! — отчеканил следователь. — Знаешь, что это такое?

Самбо молча покачала головой.

— Одним словом, надо исследовать отпечатки пальцев на электрополотере.

— Гм! А ты умеешь?

— Не умел бы — не говорил. Пошли!

У Маши был свой ключ от квартиры. Вернувшись, они застали Ксению Ивановну в передней. Она надевала перед зеркалом шляпу.

— Успокоилась, красавица? — уже добродушно сказала она. — Вот и прекрасно! Но все-таки относительно полотера мы еще поговорим. Вечерком, когда все соберутся. Одной мне как-то не под силу с тобой разговаривать.

Лицо у Маши покраснело, глаза расширились, но Петя уже совсем освоился с ней. Он взял ее за руку и увел в комнату.

— Спокойно! — сказал он, прикрывая дверь. — Пусть бабушка уйдет, тогда начнем действовать.

Ждать пришлось долго. Слышно было, как бабушка проходит из передней в комнату и обратно, щелкает замком сумочки, позвякивает ключами. Петя вспомнил, что давно хотел задать Маше один вопрос.

— Слушай, почему все так дружно подозревают в разных проделках именно тебя? Только ты по-честному скажи: это что, несправедливость или у них есть какие-нибудь причины?

Самбо подумала и сказала, что причины, пожалуй, все-таки есть.

— Во-первых, у меня, как папа говорит, преобладают мужские интересы.

— А именно?

— Например, я увлекаюсь техникой… Потом, моих родителей за драку в школу вызывали. Особенно неприятно было, когда я Морозову плечо вывихнула.

— Так! Дальше!

— Ну… еще у меня есть такая черта… Я, например, запустила в комнате ракету из пленки и спалила ею занавесь. Все утверждали, что это я сделала, а я твердила, что ничего подобного.

— Боялась, что попадет?

— Ну да еще! Ничего я не боялась. Просто разозлилась, что все сразу подумали на меня.

— А потом как же?

— А через неделю созналась. Когда всем надоела эта история.

И Самбо добавила, что так повторялось несколько раз, что такой уж у нее особенный характер.

— Если меня по-хорошему спросят, кто это натворил, я тут же честно признаюсь. А если сразу скажут: «Ну конечно, это Машкиных рук дело», я назло все буду отрицать, а через несколько дней все равно расскажу правду.

Петя хмыкнул. Он сказал, что при таком характере старшей сестры Люся и правда может безнаказанно вытворять все, что угодно.

— А то нет! — дернула плечами Самбо. — Тут вся моя трагедия и заключается. Заноза пользуется, что мне никто не верит, и преспокойно брызгает грязью на стены.

Петя опять взъерошил свои вихры.

— Маша! Давай вот прикинем: зачем ей это нужно?

— Я сама все мозги над этим вопросом свихнула.

— А может быть, это не она?

Самбо широко развела руки.

— Ну, а тогда кто же, в самом деле? Ну ведь не мама же, не папа, не…

Дверь приоткрылась, в комнату заглянула бабушка.

— Я пошла. — Она, улыбаясь, обратилась к Пете: — Благодаря внучке я могу хоть прогуляться, а потом уж в кино. Начала было полы натирать, а теперь, оказывается, и отдохнуть можно. До свиданья, молодой человек! Заходите к нам!

Как только бабушка ушла, ребята бросились в комнату, где она натирала полы, но электрополотера не оказалось. В стенном шкафу они его тоже не нашли. Они обнаружили полотер на подоконнике в кухне: Ксения Ивановна положила его туда сушиться.

Маша посмотрела на полотер, на Петю… В се голосе снова появились недоверчивые нотки.

— Ну и как же ты будешь их исследовать, отпечатки пальцев?

Петю ее тон не смутил. Машка еще не слышала о его магнитной кисточке, и это только обрадовало его.

— Ты вот что, — проговорил он негромко, но твердо, — ты смотреть смотри, но не вздумай и пальцем прикасаться к полотеру. Понятно?

Самбо кивнула и притихла.

«Спокойно! Главное, не суетись!» — сказал он уже не вслух, а мысленно. Он извлек из кармана пластмассовую коробочку, магнитик, лупу и разложил все это на подоконнике; он снял пиджак и повесил его на спинку стула; он засучил рукава клетчатой рубашки.

— Так! Приступим!

Детектив открыл коробочку, сунул в нее магнитик и тотчас вынул ее с повисшей на нем темно-серой кисточкой. Петя понимал, что сама ручка полотера уже захватана Ксенией Ивановной и ею заниматься не следует. Он принялся осторожно водить кисточкой по дюралевой трубе, на которой держалась ручка. Самбо стояла за его спиной и дышала ему на правое ухо.

— Смотри! Смотри! — прошептала она через минуту. — Ой!.. А я ведь не верила… Думала, что все это врут про тебя.

Под магнитной кисточкой на блестящем металле появлялись темно-серые пятна. Петя не слышал, что прошептала Маша: он был слишком озабочен. Труба под самой ручкой была очень захватана, множество отпечатков пальцев накладывались друг на друга, сливались в одно большое неровное пятно. Может быть, опытный человек и разобрался бы в этой путанице, но Пете она ничего не говорила.

Вдруг Петя сообразил, что Машина сестра — девочка маленького роста. Вынимая полотер из стенного шкафа, она должна браться за трубу не под самой ручкой, а где-то значительно ниже. Петя стал водить кисточкой по всей трубе. Почти всюду появлялись овальные пятна, но это уже был не тот сумбур, что получился возле ручки. Среди отпечатков смазанных, наложенных друг на друга можно было видеть отпечатки отчетливые, ничем не испорченные. Петя прервал свое занятие.

— Помоги-ка! — сказал он.

И Маша сразу поняла, что надо делать. Она взялась за ручку, Петя взялся за самый полотер, и оба перевернули его так, чтобы можно было обработать трубу с другой стороны. После этого Петя снова взялся за кисточку.

— Смотри: маленькие! — сказала Самбо.

Среди отпечатков пальцев взрослого человека стали появляться отпечатки значительно меньших размеров. Петя перевел кисточку в другое место, и тут… тут и он и Маша перестали дышать.

На совершенно чистом металле появился один маленький отпечаток, рядом с ним — другой, затем третий и четвертый. Это был прекрасный след не только кончиков пальцев, но и всех фаланг и выпуклых частей ладони.

— Видала! — тихо сказал детектив.

Самбо кивнула.

— Попалась, Заноза! — так же тихо сказала она.

Петя поднес к отпечаткам лупу.

— Наклонись! Видишь — узоры? Это папиллярные линии. Теперь тебе надо получить отпечатки пальцев своей сестры, и, если узоры совпадут, тогда все — она разоблачена!

— А как их получить, эти отпечатки?

— Чернила для авторучки есть? Только синие надо, а не черные. Намажь ей чернилами пальцы, не очень густо, подожди, чтобы чернила высохли, потом слегка смочи лист гладкой бумаги и прижми к нему ее пальцы.

— Ничего себе работка! — воскликнула Самбо. — «Намажь ее пальцы, дай высохнуть, намочи бумагу, прижми ее пальцы»… Так она мне и позволит все это над ней проделать. Она такой визг подымет — держись!

— А ты на хитрость ее возьми, скажи, что хочешь фокус показать…

Самбо осторожно приподняла трубу и стала разглядывать след руки.

— Вот это — мизинец, как видно, — сказала она. — Вот это — безымянный, это — средний, а это — указательный… А где же большой палец?

Петя тоже со всех сторон осмотрел трубу. Потом он снова взялся за кисточку и долго работал ею, но отпечаток большого пальца так и не проявился.

— Вот это да! — сказал следователь и погладил затылок.

Оба долго смотрели друг на друга.

— Что же это такое? — спросила Маша.

— А то, — отчеканил следователь, — что у твоей сестры есть сообщник и у этого сообщника не хватает на руке большого пальца.

— Четырехпалый сообщник! — прошептала Самбо. — Ты гляди! Как в книжке!

Она снова умолкла. И, пока она молчала, Петя проделал следующее: он не спеша вынул из внутреннего кармана пиджака записную книжку, а из книжки — листок целлофана с накленным на него куском широкого лейкопластыря. Он отделил целлофан от лейкопластыря, наклеил лейкопластырь на дюралевую трубу в том месте, где темнели четыре маленьких отпечатка, и тут же снова отклеил его. Отпечатки исчезли с трубы: они перешли на лейкопластырь. Так же молча, неторопливо Петя снова заклеил лейкопластырь целлофаном, спрятал его в записную книжку, а книжку — в карман.

Самбо очень внимательно следила за всеми этими манипуляциями.

— Слушай! А ты ведь и в самом деле специалист, — сказала она, глядя на Петю исподлобья.

Петя порозовел от удовольствия, но сделал вид, что не слышал этого замечания.

— Ну вот! Теперь дело за тобой, — сказал он.

— Что — за мной?

— Тебе надо припомнить, кто из Люськиных знакомых не имеет большого пальца.

Несколько минут Самбо ходила по кухне и шептала чьи-то имена. Ни одного четырехпалого она не припомнила.

— Что ж! — сказал Петя. — Придется сделать так: сегодня осмотреть всех ребят в вашем дворе, а завтра приняться за школу.

— Смотреть, у кого пальца нет?

— Ну да.

— На это две недели уйдет.

— Бывает, что какое-нибудь дело и за год не расследуешь.

Самбо как-то скисла. Она сунула в рот кончик косы и пожевала его, глядя куда-то в окошко. Потом она прошлась по кухне, задевая боками то плиту, то стол, то угол шкафа. Потом остановилась перед Петей.

— Ты «Гекльберри Финна» читал?

— Читал, конечно.

— Помнишь, как они с Томом Сойером негру Джиму готовили побег? И подкоп рыли, и веревочную лестницу в пирог запекали, а нужно было только открыть замок у чулана.

Детектив обиделся:

— Короче, ты хочешь сказать, что я говорю глупости.

— Не глупости, а просто зачем искать четырехпалого среди сотен людей, если мы их сегодня можем сцапать… И Люську и твоего четырехпалого.

— Гм! А как?

— Я для этого тебя и звала.

— Для этого и звала?

— Ага. Я думала, тебе интересно будет в засаде посидеть.

ЗАСАДА

План у Маши был очень простой. По ее словам, Люська занималась своей преступной деятельностью лишь в те дни, когда она твердо знала, что все домашние уйдут и никто не вернется в течение нескольких часов. Сегодня был именно такой день. Папа и мама сразу после работы собирались встретиться с бабушкой и пойти втроем в кино на какую-то двухсерийную картину, а Маша должна была идти на занятия школьного кружка юных техников. Люська знает, что сегодня с шести вечера и по крайней мере до половины девятого в квартиру никто не войдет. Вот тут бы и застукать Занозу на месте преступления! Для этого надо освободить шкаф под мойкой от всякого хлама, посидеть там часок, наблюдая, что делает Заноза и ее Четырехпалый, потом выскочить и схватить их за руки.

Петя выслушал этот проект без всякого восторга. Одно дело — исследовать отпечатки пальцев, сопоставлять улики, строить сложные умозаключения, а другое дело — сидеть в чужой квартире, согнувшись в три погибели в низеньком шкафу среди пауков, и ждать: то ли приступит Люська к своим таинственным занятиям, то ли нет.

Петя молчал.

— Ну, говори: согласен или отказываешься? — сказала Самбо. — Времени не так уж много осталось.

— А почему тебе самой в шкаф не залезть? — спросил Петя.

Самбо ответила, что она не может пропустить сегодня занятия кружка.

— То есть сегодня у нас, собственно, и занятий нет. Просто мы делаем генеральную уборку помещения. Если я пропущу, могут подумать, что я от черной работы отлыниваю. А потом, мне хочется, чтобы их кто-нибудь посторонний застукал, чтобы у меня свидетель был.

Петя колебался. Чтобы оттянуть время, он спросил Самбо, как она думает осуществить свой замысел практически. Самбо ответила, что у нее все продумано. Если Петя согласен, они быстренько освобождают шкаф от всякого барахла. Как только они услышат, что Люська открывает дверь своим ключом, Петя забирается под мойку, а Маша говорит Занозе, что уходит на занятия кружка.

— Ну хорошо, — сказал Петя. — А если твоя Заноза никакого сообщника не позовет, будет просто книжки читать — что ж, мне под мойкой так все время и сидеть? А когда придут твои родители, что мне прикажешь делать: вылезать при них и раскланиваться или сидеть скрючившись, пока все спать не лягут?

Все продумала Самбо, но такой возможности она, как видно, не предугадала. Она снова враскачку заходила по кухне, глядя себе на ноги, постукивая ногтем большого пальца по нижним зубам. Ходила она на этот раз очень долго. Ходила и молчала.

— Ладно! Иди! — сказала наконец она. — Я думала, с тобой и правда можно дело иметь.

И Петя вдруг почувствовал, что ему жалко расставаться с этим таинственным делом о забрызганных стенах, и с самой Машей, и даже со шкафом под мойкой, в котором он еще не сидел, но внутренность которого ему уже отчетливо представлялась. По сравнению с сильной, энергичной Самбо он показался сам себе хлипким, каким-то комнатным, даже немного смешным со своей магнитной кисточкой и логическими рассуждениями.

— Ладно! — сказал он. — Разгружай мойку, а я пойду маме позвоню, что задержусь надолго. Где у вас телефон?

Самбо просияла, потащила Петю в комнату родителей, где находился телефон. По дороге она наговорила много чего-то очень приятного для Пети — чего именито, он так и не запомнил, потому что был слишком горд в эту минуту самим собой.

Он позвонил маме, сказал, что вернется часам к восьми, и выслушал от мамы замечания о том, что уроки еще не сделаны, что новая тетрадь по алгебре еще не надписана, что в дневнике обнаружена двойка по русскому, которую он позавчера утаил. После телефонного разговора Самбо и детектив приступили к подготовке места для засады.

Это оказалось делом трудоемким. Пете пришлось вытаскивать из-под мойки пустые банки и бутылки, порванные авоськи, склянки со старым проявителем и фиксажем, (Машин отец занимался фотографией), дерматиновые сумки для продуктов с оставшейся в них землей от картошки… Самбо рассовывала весь этот хлам куда только можно было: к себе и к маме под диван, за трюмо, стоявшее в углу, в промежуток между отцовским письменным столом и стеной.

Наконец шкаф был освобожден. Детектив нагнулся, еще раз осмотрел свое будущее убежище. В нем можно было сидеть, если держать подбородок между коленями.

— Я сейчас тряпку принесу, а то там паутины полно и пыли всякой, — сказала Маша, но тут оба замерли.

Из передней послышалось какое-то царапанье: кто-то ковырял ключом в замке и поворачивал дверную ручку. Детектив оглянулся через плечо на Самбо и на карачках уполз под мойку, Самбо захлопнула дверцу. Едва Петя уселся в шкафу более или менее удобно, в кухне послышались легкие, чуть шаркающие шаги и тоненький голосок:

— А где бабушка?

— Ушла прогуляться, потом пойдет прямо в клуб. Ты сегодня ужинать будешь одна. Мама с папой на «Гамлета» пойдут, а мне в кружок надо.

— Я знаю, — тихо ответила Заноза.

— Курица в холодильнике, картошка на сковородке. Я переоденусь пойду.

Самбо ушла из кухни. Люся прошаркала куда-то в сторону окна. Несколько секунд стояла полная тишина. Вдруг что-то негромко брякнуло. Похоже было, что Люська обратила внимание на мокрый полотер и теперь разглядывает дюралевую трубку с отпечатками пальцев. Детектив сидел скрючившись и проклинал себя и Машку за то, что они не убрали полотер.

— Людмила! Я, значит, пошла, — донесся из передней голос Маши. — Ты дома будешь?

Петя услышал, как Заноза шмыгнула прочь от подоконника.

— Не знаю… Может, прогуляться пойду, — ответила Люся таким безразличным тоном, что детектив подумал: «Может, пронесло. Может, она не обратила внимания на полотер».

Хлопнула входная дверь. Люся ушла в комнаты. Тут Петя смог сориентироваться в своем убежище и разместиться в нем поудобней. До сих пор он сидел скорчившись, упираясь спиною в боковую стенку шкафа, а затылком — в нержавеющую сталь, из которой была сделана мойка. Он сидел не под раковиной, выштампованной в этой стали, а под тем местом, куда ставили вымытую посуду, то есть в самом высоком месте шкафа. Теперь он сообразил, что если протянуть ноги под раковину, то можно сесть поудобней: бочком, полулежа. Петя так и поступил и тут же сделал новое открытие: между дверцей и верхней частью мойки тянулась довольно широкая щель, в которую была видна значительная часть кухни.

Приняв удобную позу, детектив стал прислушиваться к тому, что делается в квартире. Некоторое время он не слышал ровно ничего. Но вот из комнаты, что напротив кухни, донеслось потрескивание телефонного диска: Заноза кому-то звонила. Детектив перестал дышать. Телефонный разговор, который он услышал, оказался удивительно коротким. Люся произнесла всего два слова.

— Митька? — спросила она негромко и так же негромко добавила: — Иди!

Петя от волнения заерзал в своем шкафу.

«Четырехпалый! Сейчас придет Четырехпалый! Интересно, когда он явится? Через пять минут? Через полчаса?»

Четырехпалый явился гораздо быстрей. Сразу после разговора по телефону Заноза прошла в переднюю и открыла входную дверь. Петя услышал, как распахнулась и хлопнула дверь соседней квартиры, затем в передней раздался торжествующий мальчишеский голос:

— Все! Считай, что теперь все! Считай, что готова машина!

— Митька, ты с машиной сейчас подожди! Митька, у нас очень серьезное положение, — сказала Заноза.

— Чего? Какое серьезное?

Детектив с такой силой припал к щели, что лбу и носу стало больно. И вот в кухню вошла Заноза, а за ней — Четырехпалый.

Ростом он был даже поменьше Люси. Голова и глаза у него были совершенно круглые, нос — кнопкой, уши торчали, а брови отсутствовали.

— Где серьезное? Чего серьезное? — повторил пришелец.

Как видно, это был человек горячий, энергичный. Говорил он быстро и громко, а когда оглядывался, резко дергал головой. На какой руке у него не хватало пальца, Петя разглядеть не смог.

— Митька, нас выследили, — почти шепотом сказала Заноза. — Иди сюда! Гляди!

Она увела своего сообщника к окну, и оба исчезли из поля зрения детектива. Теперь он слышал только их разговор.

— Ну? — спросил Четырехпалый.

— Во-первых, бабушка обнаружила мокрый полотер. Она им паркет у себя в комнате испортила.

— Попало?

— Пока не попало. Потому что меня дома не было. Но, конечно, попадет… Митька, но это не самое главное… Вот, смотри! Видишь?

— Ну кто-то хватал трубу грязными руками.

— А чьи это «грязные руки»? Чьи это отпечатки пальцев? Ты знаешь? — тихо, но взволнованно произнесла Заноза. — Это же наши отпечатки пальцев!

— Во! «Наши»! — усмехнулся Четырехпалый. — Что мы, в саже сначала руки пачкали, прежде чем полотер брать?

Тут Заноза объявила Митьке, что он ничего не понимает, что он полный дурак, что он совсем как маленький ребенок. Она рассказала ему, что Самбо пригласила на помощь Петю Калача, а тот, как Митька сам знает, известен всей школе своей страстью к расследованиям и своей магнитной кисточкой, с помощью которой он проявляет отпечатки пальцев.

Четырехпалый понял все, но нисколько не испугался.

— Вот это да! Это, значит, наши отпечатки пальцев, Люськ! Вот бы узнать, из чего делают эту магнитную кисточку!

— Митька! Ну… ну, ты совсем глупенький! Ты понимаешь, что мне от Машки теперь жизни не будет, а тебя Машка так отлупит, что ты неделю больной пролежишь!

В голосе Четырехпалого снова появились торжествующие нотки.

— Отлупит? А на что спорим, что не отлупит? Хочешь, нас завтра… нет, послезавтра в школе на руках будут носить, а еще через неделю наши портреты в «Пионерской правде» появятся? Хочешь?

— Ну, хочу, конечно… — уже другим тоном сказала Заноза. — Только ты говори яснее: в чем дело?

— В чем дело? П_ы_л_е_с_о_с, вот в чем дело! Понимаешь?

Как видно, Люся ничего не понимала. Она молчала.

— Полотер моет, а пылесос воду отсасывает, — торжественно и медленно отчеканил Четырехпалый. — Теперь понимаешь?

Наступила долгая пауза.

— Митька, ты, кажется, гений, — тихо произнесла Заноза.

— Неси пылесос! — приказал «гений». — Завтра твоя Самбо гордиться будет, что у нее есть такая сестра.

В шкафу под мойкой стояла жара: где-то поблизости проходила труба с горячей водой. Пете было душно, у него затекла правая рука, на которую он опирался, болела шея, потому что голову нужно было держать прижатой к плечу. Но детективу казалось, что он готов просидеть в таком положении хоть до поздней ночи, лишь бы только узнать, что значит вся эта возня с пылесосом и чем она кончится.

Теперь он снова мог видеть заговорщиков. Они то уходили из кухни, то возвращались. С изумлением детектив убедился, что Четырехпалый вовсе не четырехпалый, что на обеих Митькиных руках все пальцы целы. Заноза принесла откуда-то красивый, обтекаемой формы пылесос. Митька извлек из него фильтр для пыли, сказав, что он будет только мешать. Затем пылесос поставили на стул, да в таком месте, словно нарочно позаботились о том, чтобы Пете было удобнее на него смотреть.

— Ведро тащи или таз какой-нибудь, — сказал Митька, прикрепляя к пылесосу гофрированный шланг с наконечником.

Люся притащила из ванной большой эмалированный таз и поставила его на пол под пылесосом в противоположном конце от шланга.

— Из кружки будем или кишку принести? — спросила она Митьку.

— Кишку давай. Чтоб все, как полагается, было.

Заноза ушла и вернулась с кишкой такой же толщины, как для клизмы, но только раза в три длинней. Она подошла вплотную к мойке, и Пете на некоторое время ничего не стало видно. Он только по звукам мог догадаться, что Люся насаживает конец кишки на водопроводный кран.

— У меня все, — тихо произнесла Заноза.

И Петя снова увидел перед собой красивый пылесос.

— И у меня все, — отозвался Митька, втыкая вилку от пылесоса в штепсель у двери. Он отошел от штепселя и взялся за гофрированный шланг.

— Митька, ты волнуешься? — чуть слышно спросила Заноза.

— Малость есть, конечно. Все-таки судьба решается: или нам жизни не будет, или…

Заноза не дала ему договорить:

— Митька… пускать воду?

— Пускай! — немного хрипло ответил Митька.

Над головой у детектива зашумела по трубе вода В следующее мгновение взвыл мотор пылесоса.

Петя увидел, как по линолеуму растекается большая лужа. Митька схватил наконечник пылесоса и стал водить им по этой луже.

— Качает! Качает! — закричала Люся. — Ой, ты смотри, даже перебрызгивает через таз!

Из заднего отверстия пылесоса хлестали мелкие брызги. Они проносились над тазом и улетали куда-то в коридор. Держа в одной руке кишку. Заноза другой рукой приподняла таз так, чтобы брызги попадали в него. Хорошенькое лицо ее сияло.

— Митька! Ты гений! Нет, Митька, ты просто гений!

Митька не слушал ее.

— Эту штуку надо резиной обклеить, — говорил он, орудуя наконечником. — Тогда еще лучше к полу прижиматься будет. Еще сильнее будет тянуть.

Детектив заметил, что лицо Занозы как-то вдруг изменилось, она с тревогой смотрела на пылесос. Из него теперь летели не только брызги, из него еще валил и пар. Изменился и звук, с которым работал мотор. Сначала он выл очень тонким голосом, а теперь выл натужно и прерывисто.

Заноза поморгала длинными ресницами. Она хотела что-то сказать своему сообщнику, но тот и сам заметил, что с пылесосом дело обстоит неладно, и, прекратив работу, уставился на машину.

Пылесос зашипел, потом в нем что-то треснуло. Шум мотора утих. Несколько секунд изобретатели молчали.

— Перегорел, — сказал наконец «гений».

— Митька! Что же теперь будет? — прошептала Заноза.

— Теперь… это… теперь попадет…

И тут детектив решил, что пора наконец произнести фразу, которую он очень долго смаковал, которую он много раз прорепетировал в уме.

— Так! — сказал он металлическим голосом. — Ваша игра окончена.

Он увидел, как Заноза и «гений» подскочили, словно их хлестнули плеткой по ногам. Он толкнул дверцу шкафа, но та не поддалась: Самбо захлопнула ее, не сообразив, что защелка открывается только снаружи.

— А ну откройте! — властно приказал детектив.

Ни Люська, ни Митька не шевельнулись.

— Откройте! Я Петр Калач, слышите! — отчеканил «сыщик».

Он увидел, как Митька направился было к мойке, но Заноза схватила «гения» за рукав и, прижав пальцы к губам, тихонько увела его из кухни. Дверь бесшумно закрылась.

Никогда еще Петька не попадал в такое глупое положение. Кричать, требуя, чтобы его выпустили, ему казалось делом безнадежным и унизительным. Он мог бы поднатужиться и сломать или защелку, или самое дверцу шкафа. Но ему было ясно, что, сделав это, он будет чувствовать себя очень неловко перед Самбо и перед се родителями.

Авторы приключенческих романов любят прерывать повествование на самом интересном месте, как раз в тот момент, когда герои их попадают в отчаянное положение. Так поступлю и я: оставлю детектива сидеть под мойкой и расскажу, с чего началась вся эта история с пылесосом и полотером.

СЕРДЕЧНАЯ ТАЙНА ЗАНОЗЫ

Неделю тому назад звено Люси Пролеткиной осталось после уроков. Была его очередь мыть в классе пол.

Уборка класса, мытье пола — дело но очень-то приятное. Но раньше эту работу еще можно было терпеть. Она производилась под наблюдением Киры Леонидовны, женщины энергичной, веселой, любившей посмеяться. В конце сентября Кира Леонидовна тяжело заболела, и у класса появилась новая руководительница — Вера Прокофьевна. Ни Люся, ни другие ребята, оставшиеся сегодня в классе, еще не занимались мытьем полов под надзором Веры Прокофьевны. Но за эти три недели они хорошо познакомились с ней и теперь твердо знали: тоска будет смертная.

Так оно и получилось. Вера Прокофьевна явилась в класс сразу же после звонка. Она была высокая, сухая, жилистая.

— Кажется, все в сборе, — отчеканила она резким голосом. — Это отрадно, что вы такие сознательные. А то на прошлой неделе половина уборщиков разбежалась.

Вера Прокофьевна даже с одним человеком говорила так громко и отчетливо, словно перед ней был шумный класс. Похвалив ребят за сознательность, она взяла стул, поставила его в угол рядом с дверью и села на него, не облокачиваясь о спинку, скрестив руки на груди.

Ребята не первый раз занимались уборкой. Каждый знал свои обязанности. Мальчики принесли ведра с водой, сдвинули парты в одну сторону и принялись протирать их мокрыми тряпками. Девочки посыпали пол содой, плеснули на него воды и стали тереть половицы щетками. Минуты две Вера Прокофьевна молчала, а потом вдруг громко проговорила:

— Так, так! Я вот с вами еще мало знакома. Вот теперь я погляжу, кто из вас белоручка, а кто настоящий труженик. Вот на таких-то делах и познаются люди.

Вера Прокофьевна хотела подбодрить ребят, а прозвучала эта фраза угрожающе. Все продолжали работать молча. Лишь изредка кто-нибудь коротко произносил:

— А ну-ка, помоги!

Это когда нужно было передвинуть парту.

— Ребята, воду!

Двое мальчиков забирали ведра с грязной водой и уходили.

— Не сходит. Потри еще.

Мокрая щетка начинала ерзать в одном месте, где на полу синело чернильное пятно.

Люся намочила в воде большую тряпку и принялась начисто вытирать ею надраенный щетками пол. Выжимая тряпку над ведром, она незаметно для себя вздохнула.

— Вздыхаешь, Пролеткина, — заметила Вера Прокофьевна. — Как видно, тяжела для тебя такая работа. Не приучили тебя дома к простому физическому труду.

— Не тяжелая эта работа, а просто скучная, — сдержанно сказала Люся.

— А по-твоему, значит, человек должен заниматься только тем, что ему интересно? Напрасно ты так думаешь, Пролеткина. Интересным делом заниматься легко… это каждый захочет сделать то, что ему интересно. А вот ты приучи себя терпеливо выполнять работу

скучную, неприятную… Вот тогда ты станешь настоящим человеком.

Ребята прекрасно знали, что в жизни приходится заниматься делами скучными, неприятными, но Вера Прокофьевна заговорила об этом в поучительном тоне, и Люсе сразу захотелось ей возразить.

— А мой папа говорит совсем другое, — сказала она негромко, водя тряпкой по полу.

От неожиданности учительница помолчала.

— Так что же говорит твой папа?

— Мой папа говорит, что любую, даже самую скучную работу можно сделать интересной, если к ней подойти творчески. — Эту фразу Люся произнесла уже погромче. Затем она повернулась спиной к учительнице и принялась полоскать тряпку в ведре.

Кто-то из ребят хихикнул.

— Интересно, — раздался голос Веры Прокофьевны. — Интересно, как же твой папа станет творчески мыть полы? Ты не скажешь мне, а, Пролеткина?

Ребята захихикали еще громче.

Люся злилась на себя. Она и сама не знала, как это творчески мыть полы. Она просто повторила услышанную от отца фразу, лишь бы возразить раздражавшей ее учительнице.

— Что ж ты молчишь, Пролеткина? Мы ждем.

И вдруг Люсю словно осенило. Она выпрямилась и посмотрела на учительницу в упор, склонив голову набок.

— Можно, например, какую-нибудь механизацию провести.

Вера Прокофьевна уставилась на нее во все глаза:

— Что?

— Можно, например, какую-нибудь машину изобрести, чтобы она мыла полы.

— Ух ты! — хохотнул один из мальчишек.

— Люська, ну довольно тебе глупости болтать! — с раздражением сказала Соня Тетеркина.

— Да, Пролеткина! — поддержала ее Вера Прокофьевна. — Прежде чем изобретать, надо вооружиться знаниями, дорогая моя. А пока ты вот стоишь да разглагольствуешь, а твои товарищи трудятся.

Больше Заноза ничего не возражала. Ей уже было не до споров с учительницей. Мысль о поломоечной машине привела ее к такой идее, что сердце у Люси заколотилось от радости, как барабан.

Дело в том, что в школе был клуб — Клуб юных конструкторов, — а в клубе был староста, девятиклассник Эдик Лазовский. Он был высокий и стройный. Он ходил всегда с гордо поднятой головой. У него были черные насмешливые глаза и крошечные темные усики. Не только во всей школе, но и во всем мире не было для Люси человека красивее и обаятельнее, чем Эдик. Он казался ей также и самым умным, самым благородным человеком на свете, хотя она ни разу двух слов с Эдиком не сказала. Чего бы только не отдала Заноза, лишь бы ее приняли в Клуб юных конструкторов! Но правила приема в этот клуб были строгие. Туда принимали ребят начиная с шестого класса, да и то с разбором. Туда нужно было явиться с определенной технической идеей, нужно было твердо знать, над чем ты хочешь работать, как ты эту идею собираешься осуществить. Люся считала Машу Самбо бесчувственной колодой, не понимающей своего счастья. У Машки были способности к технике, она придумала какое-то там «изготовление мелких деталей способом гальванопластики». Она дважды в неделю посещала клуб, виделась с Эдиком, разговаривала с ним и даже ссорилась с ним, как будто это был не сам Эдик Лазовский, а просто так, обыкновенный мальчишка. Сколько вечеров проворочалась Люся без сна в постели, сколько двоек получила она, пытаясь придумать во время уроков эту самую «техническую идею»! Ничего ей в голову не приходило. И вот теперь эта идея явилась сама собой! Да еще какая идея! Только тупицы вроде членов Люсиного звена могли ее не оценить.

Заноза была самой тихой девочкой в классе, она говорила, не повышая голоса, она даже двигалась бесшумно. Но внутри нее часто клокотали страсти. И вот теперь она молча вытирала тряпкой пол, молча полоскала тряпку в ведре с водой, молча отжимала ее, и никто из ребят не догадывался, что произошло с ней за эти несколько секунд. Сегодняшний день, такой будничный, такой обычный, теперь казался ей самым замечательным днем ее жизни. Она уже представляла себе, как Эдик читает газету, а в этой газете написано о ней, о Люсе Пролеткиной, изобретательнице чудесной поломоечной машины, освободившей миллионы школьников от скучной и неприятной работы.

Вместе с другими ребятами Люся поставила на место парты, вернула нянечке щетки, ведра и тряпки, вместе с другими ребятами она умылась. Потом она незаметно отделилась от ребят и побежала на третий этаж, туда, где в двух комнатах размещался клуб.

Люся знала, что по расписанию сегодня занятий в клубе нет, но она знала также, что там в любой день после уроков можно застать или руководителя клуба — преподавателя физики Митрофана Фомича, или преподавателя по труду Ивана Егорыча, или кого-нибудь из активистов.

Еще издали, идя по пустому коридору, она заметила, что дверь клуба чуть приоткрыта. Подойдя к двери. Заноза распахнула ее и остановилась на пороге.

Она увидела большую комнату, пустые столы с приделанными к ним тисками, какие-то станки и станочки, модели ракет и самолетов, подвешенные к потолку, множество каких-то приборов в шкафах, на шкафах и на полках вдоль стен. В комнате находился всего лишь один человек…

Этим человеком был Эдик Лазовский!

Он стоял перед столом, держа зажженную лампу на длинном шнуре. По столу двигалась известная всей школе электрическая черепаха. Она двигалась в сторону лампы. Если Эдик внезапно переносил лампу куда-нибудь вбок, черепаха начинала вертеть своей круглой головой — фотосопротивлением и, «увидев» лампу, снова направлялась к ней.

Люся: надеялась застать Эдика в клубе, но она никак не рассчитывала столкнуться с ним один на один. Оттого, что ей придется разговаривать именно с Лазовским, Заноза совсем растерялась.

Когда она вошла, Эдик оглянулся, но он смотрел на Люсю не больше двух секунд.

— Так? Что угодно? — спросил он без всякого любопытства и снова занялся своей черепахой.

Люся молчала.

Эдик выключил лампу и стал сматывать длинный электрический шнур. Тут он снова посмотрел на Люсю:

— Ты кого-нибудь ищешь?

Люся отрицательно покачала головой. Она и не подозревала, что у нее сейчас довольно глупый вид: ступни поставлены носками внутрь, растопыренные ладошки прижаты к ногам, голова склонилась набок, а рот слегка приоткрыт.

Эдик взял черепаху и понес ее в шкаф.

— Так в чем же дело? — безучастно спросил он.

— У меня идея, — с трудом выдавила Люся.

Наконец-то Эдик проявил некоторое любопытство. Он даже приостановился:

— Гм! Идея? Какая идея?

— Техническая, — тихо ответила Люся.

Эдик уже совсем пристально смотрел на свою обалдевшую посетительницу. Губы его как-то странно подрагивали.

— Ну, давай излагай свою идею.

— Поломоечная машина…

— Что?

— Такая машина, чтобы полы мыть. Я хочу ее изобрести. Чтобы ребятам не мыть полы.

Эдик громко и очень весело захохотал. Он хохотал, идя к шкафу, отпирая его, ставя черепаху в шкаф… А заперев шкаф, он, продолжая смеяться, закричал:

— Митрофан Фомич, идите сюда! Нет, вы только посмотрите, какой экземпляр!

Из соседней комнаты вышел очень высокий, очень полный человек — учитель физики Митрофан Фомич. Ребята прозвали его «Дер Элефант», но не только за то, что он был тучен и высок. Дело в том, что у него была привычка покачиваться. Он ходил, слегка раскачиваясь из стороны в сторону. Когда он разговаривал с кем-нибудь стоя, он тоже ритмично покачивался, перенося тяжесть своего тела с одной ноги на другую.

— Какой, ты говоришь, экземпляр? — спросил он очень низким, гудящим басом.

Эдик упал на стул, бессильно свесив руки, и захохотал еще громче. Вдруг он вскочил.

— Извините, Митрофан Фомич, — сказал он, сдерживаясь. — Но… но пусть она вам сама объяснит… Вам… вам обязательно самому надо послушать.

Дер Элефант подошел своей качающейся походкой к Люсе. Руки у него были заложены за спину.

— Так что же ты должна мне объяснить?

С появлением учителя все смятение Люси куда-то исчезло.

— По-моему, тут ничего смешного нет, — негромко, но отчетливо сказала она. — Я хочу работать в клубе. Я хоть в пятом классе, но у меня есть техническая идея: я хочу изобрести такую машину, чтобы она мыла полы. Чтобы ребятам не приходилось мыть.

Дер Элефант внимательно посмотрел на Люсю, потом оглянулся на Эдика.

— По-моему, тоже тут ничего смешного нет, — сказал он. Эдик снова хохотнул, но смех его был какой-то неуверенный.

— Митрофан Фомич! Ну вы только подумайте: в нашем клубе… поломоечная машина!

— И все-таки не вижу тут ничего смешного. Мы увлекаемся моделями космических кораблей, моделями космических ракет, моделями кибернетических машин, но все это лишь модели… а тут нам предлагают построить машину, которая реально облегчала бы труд. По-моему, задача интересная. — Учитель снова обратился к Занозе: — И как же ты собираешься эту задачу решить?

Люся молчала.

— У тебя есть какие-нибудь мысли на этот счет?

— У меня мысли еще нет, но я хочу работать в клубе, чтобы ее изобрести.

Эдик снова заулыбался.

— А вот это уже хуже, дорогая, — сказал, помолчав, Митрофан Фомич. — Одного желания что-нибудь изобрести мало. Нужно хотя бы в общих чертах представлять себе, как ты осуществишь свой замысел. Нужно, понимаешь ли, не только хотеть изобрести, но хотя бы наполовину уже изобрести. Ты понимаешь меня?

— Понимаю. До свиданья! — тихо сказала Люся.

Она повернулась и быстро пошла, прижимая ладошки к ногам. Ей хотелось плакать, но даже сейчас, идя по пустому коридору, она сдерживалась. От стыда, от досады на себя ушам было жарко. Только теперь, поговорив с учителем, Люся поняла, какую она разыграла дуру перед Эдиком Лазовским.

— Идиотка безмозглая! Кретинка паршивая! — шептала она, сбегая по лестнице.

Но вот она выбежала на оживленную, светлую улицу, и настроение у нее вдруг изменилось.

Ладно! Пусть Эдик Лазовский над ней смеялся, но Митрофан-то Фомич сказал, что такая машина нужна! Значит, надо изобрести такую машину и утереть нос этому противному типу с усиками, показать этому зазнавшемуся пижону, кто такая Людмила Пролеткина!

И Люся начала изобретать. Она не пошла домой, она стала петлять по улицам, по переулкам… Прохожие недоуменно поглядывали на странную девочку с длинными, как червяки, ногами и хорошеньким овальным личиком. Она шла носками внутрь, заложив руки с портфелем за спину. Она шла, широко открыв глаза, но ничего не видя. Людям приходилось сторониться, чтобы не столкнуться с ней; когда она переходила улицы, машины скрежетали тормозами, а шоферы ругались.

Но ничего у Люси не вышло. Никогда в жизни она не изобретала. Она просто не знала, с чего начать. Побродив так минут тридцать, Заноза направилась домой.

РАЗГОВОР У ПОДЪЕЗДА

— Эй! — окликнул кто-то ее, когда она вошла во двор.

Люся увидела Митю Клюквина, который учился в параллельном классе, а жил на одной площадке с ней.

Заноза остановилась. Клюквин подошел к ней.

— Слушай! — заговорил он быстро, отрывисто и деловито. — Мне Тетеркина сейчас рассказала… как над тобой в классе надсмехались… А я сразу понял, что это дело, и сразу пошел к тебе. Я тебя здесь уже целый час жду. — Заметив, что Заноза ничего не понимает, Клюквин приостановился на секунду и продолжал: — Одним словом, так: хочешь вместе поломоечную машину изобретать?

Люся не сразу ответила. Она долго и внимательно разглядывала своего лопоухого соседа.

— А ты умеешь изобретать? — тихо спросила она.

— Ты что, про мой автомат не слыхала? — с удивлением спросил Клюквин.

Люся молча покачала головой.

— Понимаешь, такой ящик, а на нем надпись: «Автомат для продажи спичек». Опускаешь копейку, а в окошечке появляется еще надпись: «Автомат не работает». О нем весь дом знает. Я, наверно, копеек тридцать заработал… Все опускают, и никто не обижается: смеются только.

Тут Люся вспомнила, что она действительно что-то слышала об автоматическом мошеннике Мити Клюквина. А Клюквин, не дав ей слова вымолвить, продолжал:

— Я и поломоечную машину почти изобрел.

Люся смотрела на Митьку. Врет он или не врет? Только сейчас она убедилась, что не может даже подступиться к такому делу, как изобретательство, а этот лопоухий уже говорит, «почти изобрел»!

— Ну, дальше! — сказала Заноза.

— Электрополотер! Понимаешь? — проговорил Клюквин.

Люся отрицательно помотала головой.

— Мне Тетеркина рассказала, как ты предложила поломоечную машину изобрести… Я сразу понял, что это дело, и пошел к тебе… Прихожу — а твоя бабушка электрическим полотером пол натирает. Я как посмотрел на этот полотер, так у меня шарики и завертелись: ведь можно же этим полотером полы мыть! Полил пол водой, а полотер надраивает. И можно даже сделать знаешь как? Можно сделать так, что и воду ведрами не надо таскать… Можно купить кишку, вроде как у клизмы, только длинную-длинную… Кишку надеть на кран в умывальной, провести в класс и из нее поливать… Понимаешь? А?

Никогда в жизни Люся не испытывала столько переживаний, как за один сегодняшний день. То она ликовала, возомнив, что сделала изобретение; потом она ушла из клуба как оплеванная, поняв, что ее «изобретение» еще вовсе не изобретение; потом она решила, что изобретать могут только люди какие-то совсем особенные. И вот теперь перед ней стоял круглоголовый, с торчащими ушами Митька и предлагал удивительно простую вещь: мыть полы не щеткой, а полотером. Что это, изобретение?

Люся прикинула в уме: натирать пол гораздо легче электрополотером, чем обычной щеткой. Значит, и мыть его будет легче, если только водить по нему полотером, а драить его будут щетки.

Заноза очень пристально смотрела в круглые Митькины глаза.

— Слушай, а почему ты говоришь, что почти изобрел?

Клюквин ответил:

— Потому, что я придумал, как мыть пол, а как его насухо вытирать, еще не придумал. А это самая грязная работа. Только сначала полотер испытать надо: будет он мыть или нет? А то, может, я чего-нибудь не учел.

— А как… испытать? Кишку надо купить?

— Сначала можно без кишки… Просто из чайника будем пол поливать. Главное — проверить, хватит у него силы, чтоб мыть, или нет.

Заноза очень близко придвинула свой нос к носу Клюквина. Между носами она поставила торчком указательный палец.

— Митька, слушай меня: никуда сегодня из квартиры не выходи. Как только наши уйдут, я тебе позвоню. Митька, ты будешь сидеть дома?

— Ага. Буду, — понизив голос, ответил Клюквин, и они разошлись.

«МИТЬКА? ИДИ!»

В тот день Люся похудела, наверно, не меньше чем на килограмм, так она изнервничалась.

Когда она пришла домой, Маши не было, а бабушка сказала, что собирается ехать в ГУМ. Люся проглотила свой обед за пять минут, лишь бы не задерживать бабушку. Бабушка уже надела пальто, как вдруг заметила, что рукав его испачкан масляной краской (как видно, она задела где-то за свежевыкрашенную дверь). Бабушка сняла пальто и стала отчищать краску тряпочкой, смоченной в бензине, потом она сходила к соседке и попросила у нее пятновыводитель. Когда пальто было вычищено, бабушка сказала, что к обеду она не успеет (она обедала с папой и мамой), и решила пообедать сейчас. Потом зазвонил телефон, и бабушка с полчаса разговаривала по каким-то делам совета пенсионеров. Когда она наконец ушла, звать Митьку было уже поздно: вот-вот должны были явиться родители.

За обедом папа с мамой заговорили о том, что надо сегодня же навестить тетю Веру, что это безобразие так долго не навещать больную старуху. Люся возликовала: тетя Вера жила очень далеко, за Новыми Черемушками. Но, пока папа с мамой собирались, вернулась из ГУМа бабушка, а за ней явилась Машка.

Поговорить с Клюквиным по телефону Люся не могла. Она то и дело выходила на площадку, звонила у квартиры Клюквиных и, вызвав Митьку, шептала:

— Еще совсем немножко подожди. Минут через пятнадцать уйдут!

Так оба и протомились, пока их не уложили спать. Зато на следующий день изобретателям повезло. Когда сестры вернулись из школы, на столе в кухне они нашли записку: «Вернусь не скоро. Обедайте сами. Бабушка». После обеда Маша сразу уехала покупать медный купорос для своей гальванопластики. Когда Самбо ушла, Люся почему-то на цыпочках подбежала к телефону, быстро набрала номер и впервые произнесла два слова, которые потом повторяла много раз:

— Митька? Иди!

Клюквин тотчас явился, дожевывая котлету. Они достали из стенного шкафа полотер (на них, как всегда, упала раскладушка). Полотер втащили в кухню.

— Тесновато тут, — сказал Клюквин. — Давай вынесем этот стол и эти стулья! Чтоб уж испытания так испытания!

И они, пыхтя и надрываясь, выволокли из кухни обеденный стол, вынесли все стулья.

Испытания начались. Клюквин поставил электрополотер среди кухни. Он еще не отстегнул защелку, державшую ручку, и та стояла торчком.

— В чайнике вода есть? — спросил он, разматывая шнур.

Заноза приподняла с плиты чайник и молча кивнула головой. От волнения ей трудно было говорить.

— Когда я скажу, ты лей. Только потихоньку лей… а я буду орудовать.

— Куда лить? — тихо спросила Заноза.

— Ну, на пол, конечно. Не мне же на голову! — Клюквин вставил вилку в штепсель, и тут же оба вытаращили глаза: полотер взвыл и волчком завертелся на одном месте, наматывая на ручку длинный провод.

Митька быстро выдернул вилку, подбежал к полотеру и схватил его. Оказалось, что выключатель на ручке был поставлен в положение «включено».

Клюквин прижал ладонь к груди и посмотрел на Люсю.

— Фу-ты!.. — вздохнул он. — У меня даже сердце заколотилось.

— Он… он прямо, как живой, затанцевал, — пролепетала Люся.

Отдышавшись немного, Митя опять вставил вилку в розетку. На этот раз полотер не пустился в пляс. У Клюквиных электрополотера не было, но Митя хорошо изучил эту машину, потому что часто помогал натирать полы своей соседке по квартире. Он нажал ногой на защелку и, взявшись за ручку, поставил ее в наклонное положение.

— Ну… начнем? — сказал он, взглянув на Люсю круглыми голубыми глазками. Он был очень серьезен. Даже бледен.

Заноза молча кивнула.

— Лей! — очень тихо скомандовал Митька.

Люся наклонила чайник, и тоненькая струйка воды полилась на пол. По линолеуму потекли два ручейка: один направился в сторону холодильника, другой — к двери.

— Зигзагами лей, — сказал Клюквин, все еще не включая полотер.

Люся стала покачивать чайник. На полу теперь появились зигзагообразные полосы. Они постепенно растекались, сливаясь в ровную лужу.

— Хватит! — скомандовал Клюквин.

Люся отошла в сторону. Митька включил полотер, тот завыл. Изобретатель вдвинул его в лужу, площадь которой достигала уже квадратного метра.

Не отрывая глаз от лужи, Заноза медленно пятилась к подоконнику.

— Моет! — воскликнула она. — Митька! Ведь он же моет!

— Во! Моет! — расплывшись в улыбке, подтвердил Клюквин.

Полотер действительно мыл. Вода, которую баламутили щетки и которая брызгами летела во все стороны, стала совсем мутной.

Вой полотера изменился. Он стал низким, прерывистым. Ручка полотера отчаянно дергалась и дрожала в ладонях у Клюквина. Но изобретатели не обращали на это внимания. Митька вошел в азарт.

— Давай лей еще! Сюда лей! Уж испытывать так испытывать! — закричал он под рев полотера.

Люся стала поливать из чайника уже полной струей, а Клюквин принялся водить машину по всей кухне. Наконец он выключил полотер. Наступила удивительно приятная тишина. В кухне пахло горячим машинным маслом. Заноза и Клюквин смотрели друг на друга и счастливо улыбались.

— Митька! — наконец сказала Люся. — Я сколько лет учусь с тобой в одной школе и даже не знала, что у тебя такая голова!

Клюквин пропустил эту похвалу мимо ушей. Он снова заговорил, что сделана только половина дела, что надо механизировать удаление с пола воды.

— Ты вот чего, — сказал он, — ты достань тряпку и вытирай пол, а я посмотрю, что тут можно придумать.

Заноза извлекла из-под мойки тряпку и стала вытирать ею мокрый пол. Изобретатель следил за каждым ее движением: он наклонялся, держась руками за колени; он садился на корточки, глядя, как Люся возит тряпкой по полу; он подымался на цыпочки и вытягивал шею, когда Люся выжимала тряпку над мойкой. Однако на сей раз он ничего придумать не смог. Он попрощался с Занозой, сказав, что позвонит, как только у него появится какая-нибудь идея. А вечером для Люси началась жизнь, которую в книжках зовут жизнью на вулкане.

НЕПРИЯТНОСТИ

Сначала все было очень хорошо. Папа, который работал начальником геодезической партии и которому до смерти надоели командировки, сегодня узнал, что ему уезжать не через неделю, а через два месяца; мама, работавшая юрисконсультом, сегодня отсудила в пользу своего завода двенадцать тысяч рублей с какого-то другого предприятия; бабушка была очень довольна, что наконец-то выгнали из совета пенсионеров некоего Крынкина, клеветника и склочника. Кроме того, у нее отлично получилось новое блюдо — треска с майонезом, запеченная в духовке. Когда у взрослых в семье настроение хорошее, тогда и детям не на что жаловаться.

После ужина все остались сидеть за кухонным столом. Папа, облаченный в теплую пижаму, читал журнал «Наука и жизнь», мама вязала себе джемпер. Папа прочел вслух несколько анекдотов из отдела юмора, мама рассказала о том, как глупо себя вел юрисконсульт кожгалантереи. Все очень смеялись.

Тут бабушка решила внести свою лепту в общее веселье. Она откинулась на спинку стула, скрестила руки на полной груди и сказала, хитро улыбаясь:

— Ну, а теперь, граждане, интересно было бы узнать, что это вытворяла наша Мария сегодня на кухне.

Маша выпрямилась и широко открыла глаза:

— На кухне?

— Да, именно здесь, на кухне.

— Когда?

— А вот тогда, когда никого в доме не было. И ты, милая, не прикидывайся, у меня тоже наблюдательность есть.

Маша замотала головой:

— Ничего не понимаю!

— Не понимаешь? Ах, ты, значит, не понимаешь? А кто сегодня в кухне пол мыл? — с торжеством вопросила бабушка и, прищурив левый глаз, уставилась на Машу правым.

Только теперь Заноза смекнула, в чем дело. Ей стало не по себе. Маша тупо смотрела на бабушку.

— Пол?.. — машинально переспросила она.

Папа с мамой переглянулись.

— По правде сказать, я тоже ничего не понимаю, — пробормотала мама. — Михаил, ты что-нибудь понимаешь?

— Гм! Я тоже что-то не очень…

И тут бабушка рассказала, как она вернулась домой, как вошла на кухню и как ей бросился в глаза чисто вымытый пол, который она только собиралась сегодня вечером вымыть.

— Да не мыла я никакого вашего пола! — уже громко воскликнула Маша. — Понимаете, не мыла!

Мама склонила голову набок и опустила вязанье себе на колени.

— Машка! — укоризненно сказала она. — Ну до чего же ты все-таки тяжелый человек! Ну чего ты злишься? Ведь бабушка тебя ни в чем не обвиняет. Бабушка прекрасно понимает, что ты могла нечаянно разлить или рассыпать какие-нибудь химикалии… Пойми ты, ничего тут дурного нет. Наоборот, это хорошо, что ты догадалась убрать за собой. Какая ты…

Мама не договорила, а Заноза съежилась. Сидевшая с ней рядом Самбо поднялась со стула. Серые глаза ее сузились, скуластое лицо порозовело.

— А я говорю, что я вашего пола не мыла, — сказала она глухим басом, затем она уперлась кулаками в бока, посопела немного и закричала сквозь слезы уже во весь голос: — Я вашего пола не мыла! Ясно вам? Не мыла! Не мыла!

Треснула дверь, ведущая из кухни в переднюю, хлопнула дверь, ведущая из передней на лестницу. Оставшиеся в кухне молчали по крайней мере минуту.

— Что за характер все-таки! — вздохнула мама.

Папа посмотрел на Люсю:

— Люська, а ты, случайно, не того… пол не мыла?

Едва только бабушка завела разговор о поле, Люся стала напряженно думать, как ей поступить. Сказать, что это она вымыла пол? Но тогда ее спросят, зачем она это сделала. Сказать, что ей захотелось помочь бабушке? Но в такую добродетельность едва ли кто-нибудь поверит. Значит, честно рассказать про поломоечную машину? Но тогда придется поведать и о том, как мочили в воде электрополотер, а Люся не была уверена, что бабушка это одобрит.

Пока Заноза раздумывала обо всем этом, Маша уже раскричалась, захлопала дверьми, и Люся поняла, что признаваться в чем-нибудь уже поздно. Она слегка пожала плечами и взглянула на папу с грустным удивлением.

— Ну папа… ну ты скажи, зачем мне это нужно?

Бабушка вздохнула и покачала головой.

— Что я люблю в своих внучках, так это откровенность, — сказала она. — Пол кто-то из них вымыл из каких-то своих тайных побуждений… Хотя бы из вежливости могли бы соврать, что хотели сделать приятное бабушке. Так нет: «зачем мне это нужно», и всё тут!

Заноза пожелала взрослым спокойной ночи и удалилась к себе в комнату. Там она быстренько разделась и юркнула под одеяло. Она еще не спала, когда явилась Маша. Люся притворилась спящей, но потом ей захотелось посмотреть, что поделывает ее сестра. Она открыла один глаз как раз в тот момент, когда Маша, держа в руках чулок, пристально смотрела прямо ей в лицо. Самбо дернула подбородком и погрозила Занозе кулаком, а та быстро закрыла глаз.

Утром Самбо проснулась в прекрасном настроении и даже не вспомнила о вчерашнем разговоре. После обеда Люсе позвонил Клюквин и шепотом сказал, чтобы она вышла во двор.

— У тебя двадцать копеек есть? — спросил он, когда они встретились.

— Есть.

— Тогда давай, а то у меня не хватает. Мы сейчас кишку купим.

— Какую кишку?

— От клизмы… ну, для поломойки нашей. У нас в аптеке такую кишку продают — во всей Москве не найдешь!

И он объяснил, что трубки для клизмы обычно продаются уже нарезанными метра по полтора, а тут он увидел в аптеке огромный моток, от которого продавец может отрезать хоть три метра, хоть пять. Словом, сколько попросишь.

— А как вытирать пол, ты придумал? — спросила Люся.

— Нет, пока не придумал. Мы сегодня знаешь что сделаем? Прицепим кишку к полотеру, а другой конец — к водопроводному крану. Поглядим, как полотер с кишкой работает.

Сначала Люсе показалось, что нетрудно без всяких испытаний представить себе, как будет работать полотер с кишкой. Потом она вспомнила, что ничего не понимает в технике, и решила не перечить Клюквину. Она только спросила, нельзя ли на этот раз произвести испытания у него в квартире, но Клюквин сказал, что у них квартира коммунальная: там на кухне всегда торчит кто-нибудь из соседей.

И снова, оставшись одна, Заноза позвонила по телефону и тихо сказала: «Митька? Иди!» Клюквин явился с кишкой длиною в пять метров, один конец которой они привязали к ручке полотера, а другой с большим трудом надели на водопроводный кран. Снова они водили полотером по мокрому полу, пока от машины не запахло горелым. Клюквин сказал, что вполне удовлетворен испытаниями и что теперь он вплотную приступит к вопросу об откачке воды.

Папа и мама вернулись поздно ночью, а бабушка и Самбо пришли домой еще засветло. Люся была уверена, что бабушка на этот раз не обратит внимания на пол: к ее приходу он уже высох, к тому же он утром был еще совсем чистый. Но вот бабушка ушла на кухню, провела там не больше минуты и вышла оттуда с поджатыми губами и неподвижным лицом. Так она и проходила весь день с поджатыми губами. На внучек она не смотрела, а когда они к ней обращались с чем-нибудь, еле отвечала. Заноза сразу смекнула, в чем дело, и помалкивала, с тревогой поглядывая на старушку.

— Бабушка, чего это с тобой? — наконец спросила она. — Чем ты расстроена?

— Оставь меня в покое, — скорбно и сухо ответила бабушка и удалилась из комнаты.

— Что это с ней? — спросила Маша сестру.

— Ничего не понимаю! — пожала плечами Люся.

И только вечером, когда сестры улеглись спать и потушили свет, бабушка внезапно появилась на пороге.

— Весь день, Машка, ждала, когда ты скажешь правду. И так не дождалась! Ну, не стыдно тебе, Машка, а?

Самбо села на постели:

— Ну где я не сказала правду? Где?

— А помнишь, когда мы встретились во дворе, я тебя спросила: «Ну как, надеюсь, ты сегодня пол не мыла?»

— Ну, я ответила: «Не мыла». И еще я сказала: «Чего вы все пристали ко мне с вашим полом!»

Бабушка покачала головой и подняла указательный палец:

— Вот именно! А я, между прочим, сегодня утром на пол специально чернилами накапала, и именно там, где никто не ходит. А к вечеру все пятна исчезли. Стыдно, Мария!

Бабушка тихонько прикрыла дверь, оставив сестер в полумраке.

Заноза очень быстро сообразила, что сейчас произойдет, и успела приготовиться к обороне. Пока Самбо вставала с постели, пока она, сжав кулаки, шла в одной ночной сорочке к Люсе, та быстро вскочила на кровати, прижалась спиной к стене и широко-широко открыла рот. Самбо поняла, что сейчас раздастся такой визг, что не только домашние сбегутся, но и соседи в стену застучат.

А еще через день Клюквин подошел к Люсе и сказал, что у него есть новая идея: надо сзади привязать к электрополотеру тряпку. Полотер будет мыть пол, а тряпка — вытирать его. Люся уже не рада была, что связалась с изобретателем, но она все-таки впустила его, когда все из дому ушли.

С тряпкой ничего не получилось. Ее то и дело приходилось отцеплять от полотера, чтобы выжать воду. Вечером дела в семье приняли совсем скверный оборот. Бабушка впервые заметила грязные брызги на кафельных стенах и показала их маме. Тут мама, помогавшая бабушке мыть посуду, не выдержала: она брякнула ножи и вилки в мойку и закричала, что это, в конце концов, просто безобразие, что надо быть полной идиоткой, чтобы в тринадцать лет загаживать новую квартиру, которую с таким трудом получили.

В кухню вошел папа. Он только что принял ванну и был одет в пижаму, которая к нему очень шла. Небольшого роста, худощавый, он был сейчас как-то особенно хладнокровен.

— Значит, таким образом, — сказал он сестрам, постукивая мундштуком папиросы по крышке портсигара, — я не хочу оскорблять Марию необоснованными подозрениями: может быть, виновата она, а может быть, Людмила. Так что разбирайтесь между собой сами. Но предупреждаю: если это еще раз повторится, будете наказаны обе. Пусть ту, из-за которой пострадала невиновная, мучает совесть.

Больше папа ничего не сказал. Ничего не сказали ни мама, ни бабушка. И даже Мария на этот раз не устроила истерики. Весь вечер она не промолвила ни слова, только громко сопела. Занозе было ужас как не по себе: ведь затишье перед бурей всегда страшнее самой бури.

Бури так и не последовало, но Занозе от этого не стало легче. Дома, пока сестры одевались и завтракали, Самбо как-то очень странно на Люсю поглядывала. В школе на переменах Машка шепталась со своей подругой Ирой, и, встречая Люсю, они как-то странно поглядывали на нее.

Однажды мимо нее по коридору пробежал Клюквин. Он на две секунды задержался возле Люси.

— Люська! Все! Готово изобретение! — сказал он, торжествующе улыбаясь. — Сегодня звони!

— Пошел ты знаешь куда?.. — начала было Заноза.

Но изобретатель уже не слышал ее: он спешил куда-то с компанией других мальчишек.

А после уроков случилось такое, что Люся решила не ссориться с Клюквиным. Сбегая по лестнице в раздевалку, она столкнулась с Эдиком Лазовским и Митрофаном Фомичом. Эдик заулыбался и преувеличенно вежливо поклонился ей, а Митрофан Фомич положил ей на темя большую мягкую ладонь.

— Ну-с… не придумала еще, как осуществить свою идею?

— Еще… я… еще не придумала, — тихо ответила Люся.

— Ну, думай, думай! А то я, знаешь ли, хочу предложить работать над этой темой своим конструкторам. Вот, например, товарищ Лазовский наконец понял, что над такой задачей стоит поломать голову. Я не ошибаюсь, товарищ Лазовский?

Высокий, очень стройный Лазовский опять улыбнулся.

— Нет. Совершенно верно, — сказал он, обращаясь к Люсе, и опять ей поклонился.

Заноза даже не сообразила, что надо что-нибудь ответить. Она пошла прочь, так осторожно ступая, словно боялась разбудить спящего. Сам Митрофан Фомич торопит ее с изобретением! Сам Эдик Лазовский собирается ломать себе голову над задачей, которую предложила она, Людмила Пролеткина! Нет! Она еще помнит, как он издевательски хохотал над ней. Нет! Нельзя допустить, чтобы этот воображала сам изобрел поломоечную машину! Надо утереть ему нос! Надо опередить его!

Люся бросилась искать Митю Клюквина, но он уже из школы ушел.

А дома она застала у Маши ту же Иру, и они все так же шептались и все так же странно поглядывали на нее. А потом они удалились в комнату родителей, где был телефон. Закрыли дверь и кому-то звонили, и при этом Ирка говорила так тихо, что Заноза, как ни прислушивалась, ничего не могла разобрать.

А потом Ирка ушла, но вскоре к Маше пришел кто-то другой.

А потом Заноза заглянула в комнату к Машке и увидела там знаменитого на всю школу сыщика Петю Калача…

А потом… бабушка вынула из стеклянного шкафа мокрый полотер…

А потом… потом вы сами знаете, что произошло.

ЗАНОЗА НАХОДИТ ВЫХОД

Итак, значит, изобретатели тихонько удалились из кухни, оставив детектива взаперти под мойкой. Они вошли в комнату к Люсе и там долго стояли в молчании, хлопая глазами друг перед другом. Сыщик покричал, покричал, чтобы его выпустили, но скоро затих.

— Пылесос спалили… полотер, наверное, тоже это самое… — вполголоса подвел итоги Клюквин.

Люся трагически смотрела на него большими карими глазами.

— Митька, а ты знаешь, что мне теперь будет? Мне теперь в семье лучше не жить!

Изобретатель дернул носом и вытер его рукавом.

— «Что мне будет, что мне будет»! — передразнил он. — У тебя отец хотя бы культурный… а у меня знаешь какой? Чуть что — и за ремень.

Клюквин скривил рот, часто задышал и стал вытирать рукавом уже не нос, а глаза.

— Мальчишка, а еще ревет! — прошипела Заноза. — Как будто меня Маша не отколотит. Придумать надо что-нибудь, а не реветь.

— Попробуй придумай! — всхлипнул изобретатель.

Заложив руки за спину, Люся деловито зашагала по комнате.

Изобретатель все еще всхлипывал. Из кухни послышался стук и голос детектива:

— Эй! Откройте, слышите! Все равно вам никуда не уйти.

Заноза остановилась. Когда детектив перестал кричать, она приблизилась к Клюквину и сказала:

— А вот я и придумала: нам из дому надо уйти.

Митя перестал плакать.

— Куда уйти? — спросил он.

Люся не сразу ответила. Она на цыпочках вышла в переднюю и прислушалась к тому, что делается в кухне. Оттуда не доносилось ни звука. Тогда она вернулась в комнату и прикрыла за собой дверь.

— Понимаешь, мы должны уйти из дому и оставить записку: дорогие, там, папа, мама, и все такое… Мы понимаем, что вы нас никогда не простите, и поэтому навсегда уходим из дому и будем сами зарабатывать себе на жизнь, и вы нас никогда не увидите. Понимаешь?

Клюквин обалдело смотрел на невозмутимую Занозу. В глазах у него уже не было ни одной слезинки.

— Как это — «навсегда ушли из дому»? Ты чего?.. А где мы будем жить?

Заноза смерила его таким взглядом, что он почувствовал себя круглым дураком.

— Знаешь, Клюквин… ты хоть и изобретатель, но все-таки ты какой-то недоразвитый. Нигде нам не надо жить… покатаемся в метро, и все.

— А… а… — начал было Клюквин и умолк.

— «А, а»! — передразнила Заноза. — Ты что, не понимаешь? Мы только напишем в записке, что убежали навсегда, а ночью вернемся.

— Да ведь еще больше попадет! — почти во весь голос вскрикнул Клюквин.

— Ой! С тобой говорить — ну прямо… Ведь в том-то и дело, что вовсе не попадет! Ты что, родителей не знаешь? Они так рады будут, что мы наконец нашлись, что даже не вспомнят о каком-то там пылесосе.

Люсе еще долго пришлось уговаривать Митьку, прежде чем он понял наконец, что другого выхода нет,

— Ладно, — сказал он. — Схожу пальто надену.

— И вещи какие-нибудь захвати, — приказала Заноза. — Рубашку там, штаны… Хлеба кусок… Как будто мы взаправду навсегда уходим.

Клюквин ушел. Люся быстро натолкала в дерматиновую хозяйственную сумку всяких носильных вещей и продуктов, потом вырвала из тетрадки листок и нацарапала послание родителям.

Митька задержался. От нечего делать Заноза направилась в кухню, прихватив с собой сумку.

— Эй ты, сыщик! — сказала она вполголоса, — Сидишь?

Детектив под мойкой заворочался. Как видно, ему было уже совсем невмоготу: голос его прерывался, и в нем слышались жалобные нотки:

— Послушай!.. Ну… ну давай по-хорошему… Ведь я сломаю же дверь, и все!

— И будешь отвечать, если сломаешь. Знаешь, такая мойка сколько стоит?

— Слушай! Выпусти, говорю! Чего ты этим добьешься?

— Машка тебя посадила, пусть она тебя и выпускает. — Люся помолчала, — А ты знаешь вообще, что ты наделал? Мы с Митькой теперь должны из дому убежать. Навсегда! И нас родные никогда больше не увидят. Ни мама, ни бабушка, ни папа, ни твоя Машка! — Заноза так ясно представила себе вечную разлуку с близкими, что голос ее слегка задрожал. — И все из-за тебя! В другой раз будешь знать, как соваться в чужие дела!

— Убежите? — прохрипело под мойкой. — Нет, это дудки!

Дверца мойки содрогнулась. Но то ли замок оказался прочнее, чем рассчитывал Петя, то ли сам он ослабел, так долго просидев скрючившись, — дверца не поддалась. Увидев, однако, как она вздрагивает, Заноза отступила в переднюю.

— Скажи Машке, что я записку в комнате оставила! — крикнула она и вышла на площадку лестницы.

Там она встретила Митю, выходившего из своей квартиры. Он показал ей авоську, набитую каким-то тряпьем.

— Еле выбрался с этой штукой. Мать дома: то в кухню уйдет, то в комнату войдет, то в кухню уйдет, то в комнату войдет…

СОБЫТИЯ РАЗВОРАЧИВАЮТСЯ

Каждый месяц в Клубе юных конструкторов производилась генеральная уборка. В такие дни все инструменты и приборы тщательно протирались, а если нужно, то и смазывались. Устаревшие модели разбирались или просто выбрасывались. Из шкафов удаляли все ненужные детали, рее обрезки материалов, которые уже не могли пойти в дело.

Конечно, не все члены клуба одновременно занимались уборкой. Для этого назначались дежурные, по одному от каждого кружка. Так как в клубе было девять кружков, то и уборщиков обычно было девять человек.

Маша навела порядок в шкафу кружка электрохимиков, потом вместе с авиамоделисткой Ниной Изюминой ваялась за мытье полов.

Воду для девочек таскал сам Эдик Лазовский. Смелая, большеглазая Самбо ему очень нравилась. Он жалел, что не может пригласить ее в кино: все-таки неудобно — он в девятом классе, а она в седьмом. Кроме того, Эдик уважал Машу как большого специалиста по гальваностегии и гальванопластике. Маша умела никелировать различные детали: многие девочки в школе носили медные брошки, выращенные ею в растворе купороса, а потом посеребренные с помощью ляписа, купленного в аптеке. Да что там брошки! С помощью своих одноклассников Маша изготовляла тончайшие медные трубочки для различных приборов, медные копии шестеренок, храповиков и других деталей, из которых она многие делала по заказам Эдика.

Во время уборки ребята, конечно, не только работали, но и много болтали. Охотно принимал участие в этих разговорах и Митрофан Фомич. То же самое происходило и сегодня, но Самбо не слышала, что говорят вокруг. Мысленно она была у себя на кухне. Что делает сейчас Петька? Привела ли Заноза своего четырехпалого сообщника? Удастся ли детективу поймать с поличным заговорщиков? И тут ее словно что-то ударило в голову: да ведь она же захлопнула дверцу шкафа! Детективу теперь не выбраться из-под мойки!

Отчаянно торопясь, она протерла насухо свой участок пола, сбегала к умывальнику вымыть руки и, вернувшись в клуб, подошла к учителю, который разговаривал о чем-то с Эдиком Лазовским.

— Митрофан Фомич, разрешите мне уйти. Я очень спешу.

— Вот тебе раз! — прогудел Дер Элефант. — А мы как раз хотели тебе новую работу предложить. Ты что-нибудь слышала о печатных схемах?

— Ага. — Самбо кивнула и оглянулась на дверь.

— Вот мы и хотели, чтобы ты производство печатного монтажа наладила, — сказал Эдик. — Для карманных приемников и радиоуправляемых моделей. Для тебя это плевое дело. Согласна?

— Согласна… только… только я, право, очень спешу. Вы извините меня, Митрофан Фомич.

Эдик пригляделся к Машиному лицу и, когда она повернулась, чтобы уходить, мягко взял ее за локоть.

— Постой, Самбушка! Ты что-то расстроена. Митрофан Фомич, посмотрите на нее: лица нет!

— Какие-нибудь неприятности? — спросил Дер Элефант.

Самбо не сочла нужным что-нибудь скрывать. Чтобы ее не задерживали, она решила все объяснить.

— Никаких особых неприятностей нет, а просто… ну, в общем, у меня под мойкой Петя Калач сидит.

— Что?.. — спросил Эдик.

— Где, ты говоришь, сидит? — спросил Митрофан Фомич.

— Ну, в кухне. В шкафу под мойкой. Петя Калач.

На несколько секунд воцарилось молчание.

— Гм! — сказал Митрофан Фомич. — А ты не объяснишь нам, на какой предмет он… это самое…

Маша оглянулась и поняла, что ей без объяснений не уйти. Как только она сказала, что у нее под мойкой сидит Петя Калач, все уборщики, конечно, побросали работу. Теперь они стояли вокруг нее плотным кольцом. И Самбо торопливо рассказала всем про таинственную историю с вымытым полом, про то, как она заперла Петю под мойкой и про то, что лишь пять минут назад она сообразила, что дверца открывается только снаружи.

Затем снова на некоторое время воцарилось молчание. Уборщики недоуменно переглядывались между собой. Но вот долговязый Лазовский наклонился и заглянул Маше в глаза:

— Самбушка! Ты что, с Луны свалилась? Ты не знаешь, чем занимается твоя сестра? Да она же поломоечную машину изобретает!

Самбо тупо смотрела на Эдика.

— Как это — изобретает?

— Изобретает машину для мытья полов. Тебе что, не ясно?

— Люська? — спросила Самбо.

— Что — Люська? — в свою очередь спросил Эдик.

— Люська изобретает?..

Юные конструкторы загалдели:

— Ну Люська, конечно!

— Она поломоечную машину изобретает!

— Ну, машину, чтобы полы мыть.

— Митрофан Фомич, ничего себе: половина клуба про это знает, а родной сестре ничего не известно!

— Да. Удивительно! — пробормотал Дер Элефант.

И Самбо узнала о том, как ее сестра явилась в клуб и заявила, что у нее есть идея, и как Эдик расхохотался над этой идеей, и как Митрофан Фомич счел идею заслуживающей внимания.

В помещении было очень шумно. Рассказывая обо всем этом, ребята ужасно галдели, перебивали друг друга. Молчал только щуплый, узколицый Юра Достоинов, единственный шестиклассник в Клубе юных конструкторов. И вдруг, когда настала пауза, этот Юра тихо спросил:

— А он не задохнется?

— Кто не задохнется? — сказал Митрофан Фомич.

— Ну этот… сыщик, который в шкафу.

Настала мертвая тишина.

— Ой! — вскрикнула Самбо и бросилась вон из помещения.

За ней пустилась Нина, за Ниной — другие конструкторы.

— Митрофан Фомич, мы потом доуберем!.. — быстро сказал Эдик. — Митрофан Фомич, разрешите?

Митрофан Фомич молча кивнул, и Лазовский выбежал вслед за остальными.

Учитель окинул взглядом помещение. Пол был уже вымыт, только посреди комнаты все еще стояло ведро с грязной водой, и на нем висела мокрая тряпка. Большой, грузный Дер Элефант посмотрел на это ведро, подошел к нему и уже собрался взять его, но вдруг раздумал. Он вышел в коридор, запер дверь на ключ и частыми, мелкими шажками заспешил к лестнице.

ДЕТЕКТИВ СПАСЕН

Вернемся к Пете. Услышав, как хлопнула дверь, поняв, что Заноза ушла, детектив чуть не разревелся от отчаяния. Он уперся спиной в заднюю стенку шкафа и, наверно, целую минуту толкал ладонями дверцу, стараясь сломать замок. Но в шкафу было душно и очень жарко от проходившей поблизости трубы с горячей водой. Кроме того, пылища поднялась такая, что у Пети першило в горло и свербило в носу.

Вдруг сыщик притих. Ему показалось, что кто-то ковыряет ключом в замке.

Так и есть! Дверь открылась. Петя собрался было закричать Маше, чтобы та быстрее вытащила его, но тут из передней послышался мужской голос:

— Ни на какую картину больше не пойду, пока не услышу отзывы о ней от нескольких знакомых.

— Ну хорошо, Михаил! — сказал женский голос. — Мы, кажется, ушли с картины. Чего же ты еще ворчишь?

— С картины ушли, а часа полтора все-таки потеряно. Тещенька, у вас не найдется что-нибудь поесть?

Тут Петя узнал голос Машиной бабушки, Ксении Ивановны:

— Найдется. Ничего, Вера! Сейчас накормим его — он и перестанет ворчать.

Как я уже сказал, Петя был человеком застенчивым. Услышав голоса взрослых, он пришел в ужас, что его могут обнаружить в чужой квартире, да еще в шкафу под мойкой. Он и не думал теперь просить о помощи; он только припал глазами к щели.

В кухню вошла бабушка. Вошла и остановилась как вкопанная. Вертя пуговицу на вязаном жакете, часто помаргивая, она смотрела на залитый водою пол, на пылесос, стоящий на табурете, на таз с грязной водой…

— Миша! Вера! Идите сюда! — наконец крикнула она. — Да идите сюда скорее, говорю!

В дверях появилась крупная блондинка со скуластым русским лицом. Увидев, что творится в кухне, она сцепила пальцы рук перед грудью.

— Боже ты мой! — тихо сказала она.

Вслед за женщиной вошел небольшого роста, очень подтянутый гражданин. Он тоже окинул взглядом кухню, при этом его худощавое лицо ничуть не изменилось.

— Интересно, что она изобретает? — сказал он и провел рукой по седеющим, зачесанным назад волосам.

Лицо и шея у женщины вдруг стали малиновыми. Она, как Самбо, уперлась кулаками в бока.

— Мишка, ты ослеп? Что они сделали с пылесосом? Из него же вода капает! А ну, проверь пылесос!

Петя, конечно, догадался, что мужчина — это отец Самбо, а женщина — ее мать.

Позднее он узнал, что их зовут Михаил Андреевич и Вера Григорьевна.

Михаил Андреевич взял шнур от пылесоса и воткнул вилку в штепсель. Пылесос безмолвствовал. Тогда Машин папа пощелкал выключателем на самом пылесосе. Тоже никакого эффекта.

— Да. Как видно, спалили, — сказал Михаил Андреевич.

— Ну вот вам, пожалуйста! — заговорила бабушка. — И еще полотер испортили. Нет, граждане, если вы так будете воспитывать детей…

Вера Григорьевна сердито обернулась к бабушке:

— Только, мама, пожалуйста, без поучений! Очень тебя прошу: пожалуйста, без поучений! И без тебя…

Она не договорила. В кухне вдруг появилась красная, запыхавшаяся Самбо, за ней возник один юный конструктор, другой, третий… пятый… восьмой… Сзади всех маячила длинная фигура Эдика Лазовского. Самбо диким взглядом оглядывала кухню, а юные конструкторы, увидев взрослых, вежливо и негромко заговорили:

— Здравствуйте!..

— Разрешите войти?

— Извините, пожалуйста!

— Где Петька? — спросила Самбо.

— Во-первых, какой Петька, а во-вторых, что все это значит? — в свою очередь спросила Вера Григорьевна.

— Петя Калач. Он… он мог задохнуться! — крикнула Самбо и. бросившись к мойке, распахнула дверь.

— Ай! — взвизгнула бабушка, которая первой увидела сидящего под мойкой детектива.

Сыщик на карачках выполз из шкафа.

— Жив! — почти хором сказали юные конструкторы.

Взрослые ничего не сказали. Женщины стояли в полном оцепенении, а Михаил Андреевич вынул портсигар и стал закуривать.

Сыщик поднялся на ноги, но выпрямиться не смог: слишком долго просидел он в низеньком шкафу. Теперь он стоял, согнувшись под прямым углом.

— Ну ладно, — сказал Михаил Андреевич. — Может, кто-нибудь объяснит, что все это значит?

Петя задрал голову, чтобы посмотреть на него.

— Ваша дочь Люся убежала из дому… — прокряхтел он. — Вместе с Митей Клюквиным… Это они пережгли пылесос.

Мама с бабушкой только переглянулись между собой, а папа подавился табачным дымом и долго кашлял. Юные конструкторы сосредоточенно молчали.

— Так. А подробней? — сказал Михаил Андреевич.

— Здравствуйте! — послышался гудящий бас, и все, оглянувшись, увидели Митрофана Фомича. — Вы простите, что я врываюсь, не постучавшись. Вижу — дверь открыта, а тут… такие события…

Машин папа поздоровался с учителем, сказал: «Да, действительно события» — и добавил, что сейчас «вот этот юноша все объяснит».

За это время Петя успел выпрямиться. Кроме того, он немного успокоился и мог говорить более или менее связно. Он рассказал о событиях сегодняшнего дня и о том, что ему говорила Заноза, перед тем как покинуть квартиру. Когда он сказал, что Люся упомянула о какой-то записке, бабушка бросилась вон из кухни, юные конструкторы поспешно расступились перед ней. Через полминуты бабушка вернулась, неся в руке тетрадочный листок.

— Машка, это? Ничего не разберу: опять очки куда-то дела.

Самбо взяла у бабушки листок, взглянула на него.

— Слушайте! — взволнованно сказала она и стала громко читать. «Дорогие мама, папа, бабушка, Маша, Федор Никанорович и Римма Тимофеевна! Мы признаемся во всем. Это мы испортили пылесос и полотер, и это мы все время мыли пол, из-за которого невинно страдала Маша. Мы никому не хотели зла, мы хотели только изобрести поломоечную машину, чтобы облегчить труд человека, но мы знаем, что вы нас не простите. И поэтому мы решили уйти из дому и уехать подальше и добывать на хлеб своим трудом. Прощайте навсегда, навсегда! Ваши неблагодарные Людмила Пролеткина и Дмитрий Клюквин».

О том, что происходило в последующие минуты, трудно рассказать связно. Вера Григорьевна уставилась в одну точку, кусая губы, тиская пальцы. Бабушка побежала к Митиным родителям. Юные конструкторы говорили каждый свое. Самбо оглядывалась во все стороны и растерянно повторяла:

— Ну зачем же она скрывала!.. Ну, от мамы, от бабушки еще туда-сюда… а от меня? Ну, сказала бы откровенно, и я бы ей ничего не сделала… Я бы, наоборот, даже помогла… И тогда ничего бы не было… и ничего бы не случилось… Зачем она скрывала! — Все это Самбо говорила таким тоном, словно оправдывалась, и вид у нее был такой расстроенный, как будто она чувствовала себя во всем виноватой.

Вернулась бабушка, а с ней пришли супруги Клюквины — Федор Никанорович и Римма Тимофеевна. Худенькая, некрасивая Римма Тимофеевна плакала и сморкалась. Коренастый, с большой лысиной Федор Никанорович, как видно, чувствовал себя неловко. Он прижал небритый подбородок к груди, он то закладывал руки за спину, то прятал их в карманы брюк, то совал их в карманы пиджака.

— Из-за тебя все это, черт жестокий! — сказала, плача, Римма Тимофеевна. — Запугал мальчишку ремнем, вот теперь ищи его!..

— А я что? — смущенно бормотал Митькин отец. — «Ремнем, ремнем»! Как будто я… это… каждый день… Я его уже сколько… это… пальцем не трогал…

Спокойней всех держались Люсин папа да Митрофан Фомич. Учитель стоял у дверного косяка, скрестив руки на груди и задумчиво посматривая маленькими глазками на всех собравшихся в кухне. Михаил Андреевич невозмутимо курил, прислонившись спиной к холодильнику. Однажды они переглянулись между собой, оба сразу заулыбались и тут же отвели друг от друга глаза. Вера Григорьевна заметила это.

— Ты, кажется, смеешься? — сказала она сердито.

Тут Михаил Андреевич и в самом деле рассмеялся: он закрыл лицо пятерней, и плечи его затряслись.

— Верочка! Уверяю тебя, — еле выдавил он, — ты сама будешь хохотать, когда все это кончится. Хочешь, поспорим?

Дер Элефант сильно наклонил голову, быстро повернулся и стал пробираться сквозь толпу конструкторов в переднюю.

Вера Григорьевна сузила глаза и уперлась кулаками в бока. Только сейчас Петя заметил, что она очень похожа на Самбо.

— Я не хочу спорить, — сказала она напряженным голосом. — Я хочу, чтобы ты позвонил в милицию и заявил, что у тебя пропала дочь. Тебе ясно?

Михаил Андреевич перестал смеяться. Он стал уверять жену, что волноваться и звонить в милицию еще рано, что Люсе и Мите наверняка скоро надоест разыгрывать из себя несчастных беглецов и они сами вернутся домой, как только проголодаются или устанут. В кухню вернулся Митрофан Фомич. Он уже был совершенно серьезен. Он сказал, что полностью согласен с Михаилом Андреевичем.

— Хорошо, — уже спокойнее сказала Вера Григорьевна. — Так что же ты предлагаешь? Вот так стоять да покуривать?

— Зачем покуривать! Попробуем сами их найти, — возразил Михаил Андреевич и добавил: — Товарищи, чего ради мы торчим в кухне? Тут душно и тесно… Пойдемте в комнату!

РОЗЫСКИ

Все перешли в самую большую комнату — комнату девочек.

— Присаживайтесь, граждане! — сказала Ксения Ивановна.

Конструкторы уселись рядышком на диван-кровати. Остальные разместились на другом диване и на стульях. Михаил Андреевич закурил новую папироску.

— Итак, наш военный совет считаю открытым, — провозгласил он шутливо, но, покосившись на жену, добавил уже серьезно: — В самом деле, товарищи, у кого из вас есть соображения по этому поводу?

Едва оправившись от сидения под мойкой, детектив понял, что для него снова настал момент проявить свои способности. Застенчивость помешала ему заговорить первым, он только шепнул Маше:

— Пусть посмотрят, какие вещи они взяли: может быть, это нам что-нибудь скажет.

Самбо огласила Петино предложение, и Ксения Ивановна ушла к себе в комнату. Скоро она вернулась.

— В общем, так, — сказала она и стала загибать пальцы на левой руке: — Люська захватила с собой один чулок, все свои трусики, порванное летнее платье и Машкину шерстяную юбку. У них эти юбки одного цвета, легко было спутать.

Бабушка повернулась к Вере Григорьевне:

— Ты мне хоть голову отруби, а Михаил прав: они где-то поблизости шатаются. Чтобы Людмила задумала далеко убежать да стала хватать что попало — это ты уж меня прости, не такая она дура!

Теперь даже Вера Григорьевна рассмеялась. Однако она тут же сказала, что но может сидеть сложа руки, пока ее дочь шатается без взрослых по огромному городу.

Снова стали думать, как найти беглецов. Вдруг шестиклассник Юра Достоинов что-то пробормотал, глядя на носки своих ботинок.

— Что? — спросил Михаил Андреевич.

Юра снова пробормотал, и снова никто ничего не понял.

— Что ты там бормочешь? — сказала Самбо. — Говори громче!

— Я говорю — в метро, наверно, катаются, — тихо сказал Юра. — Я, когда был поменьше и обижался на родителей, всегда уходил из дому и катался в метро.

Все рассмеялись, но Эдик Лазовский вскочил с дивана и горячо заговорил, что Достойнов высказал очень дельную мысль, что все ребята, собравшиеся здесь, должны немедленно отправиться в метро и заняться розысками.

— Не забывай, дорогой, что в метро десятки станций, сотни поездов и многие тысячи людей, — прогудел Дер Элефант.

Эдик остановился перед ним, заложив руки за спину и чуть наклонившись вперед.

— А система, Митрофан Фомич? Вы системе никакого значения не придаете? Если мы будем просто ездить в поездах да осматривать станции, разумеется, мы никого не найдем… Но если мы будем действовать по четко разработанному плану…

— Ну погоди, погоди! А что это за план?

— А план… план хотя бы такой. Беглецы наверняка не станут ездить взад-вперед по одной и той же линии; они станут кататься и по кольцевой, и по всяким радиальным линиям. Например, отсюда до Сокольников, затем от Сокола до завода Лихачева и так далее. Следовательно, они будут пользоваться переходами. Переходов не так уж много, Митрофан Фомич. Мы расставим в переходах свои посты — по одному человеку на каждом, — и вот увидите: не больше чем через два часа беглецы попадутся.

В конце концов взрослые решили, что лучше хоть как-нибудь действовать, чем сидеть в комнате да разговаривать.

Предложение Юры Достоинова, особенно план Эдика показались Пете верхом тактической мудрости. Детектив готов был локти кусать от досады, что не он первый все это придумал. Он попросил разрешения позвонить по телефону родителям, и Самбо отвела его в комнату, где стоял аппарат. Минут десять Петя трепетным голосом разговаривал то с матерью, то с отцом, то снова с матерью. Он растолковывал каждому из них, в каких волнующих событиях ему приходится участвовать, он дал честное-распречестное слово, что встанет завтра в семь утра и выучит все уроки, он так умолял позволить ему задержаться часов до десяти, что родители, поворчав, согласились.

Когда Петя вернулся в комнату девочек, Митрофана Фомича уже не было: он ушел домой проверять контрольные работы.

Петя узнал, что взрослые за это время разработали свой план действий: сначала они позвонят по телефону всем родным и знакомым, к которым могли бы заглянуть беглецы, потом, в случае надобности, объедут тех родственников и знакомых, у которых телефона нет. Бабушка Маши, Ксения Ивановна, останется дома для связи.

Потом юные конструкторы по очереди звонили своим домашним, предупреждая их, что задержатся. Только без десяти восемь участники розысков вышли на улицу.

Дом, в котором жила Самбо, находится недалеко от станции метро «Аэропорт». Когда ребята ввалились в вагон, Эдик пересчитал их.

— Двенадцать человек, — сказал он. — Пошли посмотрим, сколько в метро переходов.

Все подошли к висевшей на стене вагона схеме московского метро и стали изучать переплетение синих, зеленых, красных и желтых линий. Пассажиры поглядывали на ребят, большинство — добродушно, с затаенной улыбкой, кое-кто — угрюмо и подозрительно. Юные конструкторы были в той самой одежде, в которой они явились убирать помещение клуба, а для таких дел, как известно, в роскошные туалеты не наряжаются. Маша могла бы переодеться, но она этого не сделала из солидарности с остальными; теперь на ней был красный шелковый плащ, а из-под него видны были грязные тренировочные брюки. На Нине Изюминой был довольно длинный мамин халат с полинявшими цветочками, сверху его прикрывало голубое пальто. Мальчики считали зазорным в середине октября надевать пальто. Они щеголяли в пиджаках с оборванными пуговицами, в старых форменных гимнастерках с протертыми локтями. На Эдике Лазовском был хороший пиджак и невероятно засаленный рабочий комбинезон, который он из своеобразного пижонства уже два года не отдавал в стирку. Приличней всех выглядел Петя, но и тот был изрядно помят после сидения под мойкой. Бесчисленные вихры на его голове поднялись дыбом, и к одному из них прилип темный шматок паутины.

Проехали «Динамо», «Белорусскую», «Маяковскую», а команда Эдика все еще толпилась перед схемой и отчаянно галдела, стараясь сосчитать изогнутые стрелочки, которыми были обозначены переходы: эти стрелочки в некоторых местах так были переплетены, что ребята то и дело сбивались со счета.

Поезд снова стал замедлять ход.

— «Площадь Свердлова». Выходим! — скомандовал Эдик. Когда все вышли, он отвел ребят в самый конец перрона, где было поменьше народу.

— Так все-таки, сколько же переходов?

— Тринадцать!

— Восемнадцать!

— Шестнадцать!

Эдик помолчал, покусывая губу под темными усиками. Красивое лицо его выглядело озабоченным.

— По-моему, тоже шестнадцать. А впрочем, у меня у самого в голове каша с этими переходами. Только вот что мне ясно: чтобы отсюда попасть, предположим, на «Проспект Маркса», надо подняться по эскалатору и потом снова спуститься. А для того, чтобы попасть сюда со станции «Проспект Маркса», как надо поступить?

— Вниз… по тоннелю пройти, — упавшим голосом сказала Самбо.

— Вот в том-то и дело! И со многими пересадками так. Короче говоря, чтобы действовать наверняка, надо расставить не шестнадцать постов, а штук… минимум двадцать. А нас только двенадцать человек. Вот в чем ошибочка!

Обескураженные ребята помолчали.

— Если хочешь знать, тут не двадцать человек нужно, а сто двадцать, — сказал Гриша Ломков; это был черноволосый лохматый парень с раскосыми глазами.

— Почему сто двадцать? — спросил Достоинов.

Ломков стоял, сунув руки в карманы брюк, подняв плечи. Он угрюмо смотрел вдоль перрона, по которому сновали пассажиры: одни входили в вагоны прибывшего поезда, другие выходили из них.

— По каждому переходу в минуту, наверно, тысяча человек проходит, — сказал Ломков, — и все главным образом взрослые. Попробуй заметь среди них двух вот таких шпингалетов! Станешь справа — не увидишь, кто идет левее, станешь слева… В общем, фиговый твой план, товарищ Лазовский!

— Согласен: фиговый. Предложи хороший, — сказал Эдик.

Никакого лучшего плана Гриша не смог предложить. Тогда решили для очистки совести подежурить на наиболее важных переходах и к десяти часам собраться здесь, на прежнем месте.

Петю и Машу Эдик направил на Киевский вокзал, предупредив, что это объект очень трудный: как на всех привокзальных станциях, толкучка там страшная. К тому же там сходятся целых три линии метрополитена.

Детектив и Самбо двинулись в путь. Двинулись они не одни, а вместе с Юрой Достоиновым и Ниной Изюминой. Все четверо поднялись наверх по эскалатору. Здесь, в довольно мрачном зале, полном людей, идущих в разных направлениях, маленький Юра Достоинов занял свой пост, а остальные трое спустились по другому эскалатору. На станции «Площадь Революции» Петя и Маша простились с Ниной, которая побежала по лестнице вниз, в коридор, ведущий к станции «Площадь Свердлова». Самбо с детективом сели в поезд и поехали на Киевский вокзал.

Они плохо представляли себе, как расположены там переходы, поэтому, прибыв на место, решили сначала осмотреться.

От входа, ведущего с улицы, можно было попасть на одну из трех линий метро. Если, минуя эскалатор, пройти по верхнему коридору, то окажешься на калишшско-кунцевской линии. Если спуститься по эскалатору на промежуточную площадку, а от нее свернуть направо, попадешь на линию, идущую через центр к станции «Щелковская». Если не сворачивать направо, а продолжать спускаться по эскалатору, окажешься на кольцевой.

Решено было, что Петя займет пост в верхнем коридоре, а Маша будет дежурить на площадке между эскалаторами.

Уже минут через десять детектив понял, что Гриша Ломков был совершенно прав. Каждую секунду перед ним проходил не один, а полтора-два десятка людей. И все куда-то спешили. Спешили пассажиры дальних поездов с увесистыми чемоданами, спешили пригородные пассажиры с авоськами и пластмассовыми сумками. Спешили и те, кому не нужно было на поезд. Спешили мужчины и женщины в рабочей одежде и люди нарядные. Спешили мамаши, тащившие за руку маленьких детей, мелькали перед нашим сыщиком военные и ремесленники, старики и старухи, юноши и девушки, мальчишки и девчонки… Среди последних Петя замечал похожих то на Митю Клюквина, то на Занозу. Тогда он бросался в погоню, пробираясь сквозь движущуюся толпу, его толкали, и он толкал… Кончалось дело тем, что он терял из виду тех, кого преследовал, или же выяснялось, что это вовсе не Митя Клюквин и никакая не Заноза.

Детектив ничего не ел с двух часов дня; кроме того, он был измучен сидением под мойкой. В глазах у него рябило, в ушах звенело, под ложечкой сосало. Он все чаще и чаще останавливал прохожих, спрашивая у них, который час, но время, как всегда в таких случаях бывает, тянулось удивительно медленно.

Вдруг Петя вспомнил, что еще в кухне у Самбо, когда он только что вылез из-под мойки, у него мелькнула какая-то исключительно важная мысль. Петя отчетливо помнил, как ему захотелось тут же высказать эту мысль, но в это время что-то ему помешало: то ли юные конструкторы явились, то ли Митрофан Фомич, то ли еще что-то произошло… Сейчас детектив с новой силой ощутил, что это была исключительно важная мысль, что от нее зависит успешная поимка беглецов. Ощущение важности мысли осталось, а сама мысль из памяти испарилась.

Детектив перестал следить за толпой. Он прислонился спиной к проходной стене и стал вспоминать: о чем же он тогда подумал, в кухне у Маши? Он перебрал в памяти все события, начиная с того момента, как его извлекли из-под мойки, но ничего путного вспомнить так и по смог.

— Шагай, шагай! Уже девять сорок. Опоздаем! — пропыхтел какой-то гражданин, тащивший за полной женщиной два чемодана.

Без четверти десять Петя смог покинуть свой пост и спуститься к Самбо на площадку между эскалаторами.

Петя быстро нашел ее в толпе: помог яркий красный плащ.

Маше тоже нелегко далось дежурство. Скуластое лицо ее побледнело, глаза смотрели замороченно. Прежде чем сесть в поезд, ребята еще раз поднялись наверх, где стояли будки телефонов-автоматов. Маша позвонила домой. К телефону подошла бабушка. Она сказала, что беглецы еще не нашлись, что родители все еще ищут их по знакомым. Самбо еще больше помрачнела. Она молчала, пока спускались по эскалатору, долго молчала в поезде. Только один раз она обернулась к детективу и сказала ему в самое ухо под грохот колес:

— А вдруг Люська в самом деле решила удрать! А?

— Найдутся, — сказал Петя и снова принялся ломать себе голову: о чем же он подумал тогда, в кухне у Самбо?

Все конструкторы уже были в сборе на станции «Площадь Свердлова». Все заметили, что Самбо волнуется, и всем было немножко неловко, что они прекращают поиски, но пора было возвращаться домой. Кто-то бормотал, что у него родители волнуются, кто-то вздыхал, что домашних заданий на завтра много.

— Самбушка, поверь моему слову, — ласково сказал Эдик, — психовать еще рано: никуда она не денется, твоя Заноза.

— А я и не психую, — тихо ответила Самбо и отвернулась.

Сели в поезд, поехали назад, к «Аэропорту». Конструкторы нарочито громко уверяли друг друга, что беглецы наверняка сегодня же вернутся, что в крайнем случае их в два счета разыщет милиция. Самбо стояла у двери спиной ко всем и упорно смотрела сквозь стекло, за которым неслись черные полосы кабелей, проложенных на стене тоннеля, мелькали лампы, освещавшие путь. Когда вышли из метро на Ленинградский проспект, Нина Изюмина предложила еще раз зайти к Маше, чтобы узнать, не нашлись ли беглецы.

— Мы даже в квартиру входить не будем, — сказала она. — Мы подождем на лестнице, а ты спросишь у бабушки и нам скажешь.

Так и сделали. Войдя в подъезд, Самбо открыла дверь квартиры своим ключом; ребята остались ждать на площадке. Через полминуты Маша выглянула из двери:

— Никаких новостей. Мама в милицию пошла. Заявлять.

Все попрощались с Машей, и те, у кого был телефон, сказали, что еще позвонят ей перед сном.

Минут через пять детектив был уже у себя в подъезде. Он уже не думал ни о Самбо, ни о беглецах. Он думал лишь о котлетах с картошкой, бутербродах, о сладком горячем чае.

Он вошел в кабину лифта, закрыл за собой дверки и большим пальцем нажал кнопку восьмого этажа. Машинально Петя взглянул на свой большой палец, и… в тот же миг котлеты и чай с бутербродами вылетели у него из головы. Сыщик вспомнил наконец, о чем он подумал в кухне у Маши!

А лифт все поднимался. За стеклом кабины уплыл вниз второй этаж, третий, четвертый, пятый… Сыщик нажал кнопку «стоп», и кабина повисла между шестым и седьмым этажами.

Надо было обдумать положение. Петя знал, что если он явится домой, то сегодня родители его уже никуда не отпустят. Конечно, он мог бы позвонить Самбо, по телефону навести ее на верный след беглецов, но, едва подумав об этом, Петя почувствовал, что не в силах пойти на такую жертву. Жалким и беспомощным казался ему теперь план Эдика расставить посты в метро по сравнению с его, Истиной, замечательной догадкой. Ведь эта догадка родилась в результате кропотливой следовательской работы, безукоризненных логических умозаключений. Сообщить о ней Самбо, а самому улечься спать детектив просто не мог. Он предвидел, что сегодня ночью ему будет страшный нагоняй, но он предвидел и другое: родители быстро смягчатся, узнав, каким блестящим ходом он разыскал пропавших изобретателей. Он нажал кнопку первого этажа, и кабина пошла вниз.

«ВОТ ОНИ!»

Пете открыла Ксения Ивановна. За ее спиной стояли Самбо и Митькина мама, Римма Тимофеевна. Детектив всю дорогу бежал и теперь еле мог говорить.

— Здрасте!.. Не нашлись?

— Ничего о них не слышно, — тихо ответила Ксения Ивановна.

— Мы думали, это они, — сказала Самбо и, приглядевшись к детективу, добавила: — Заходи! Ты что это… какой-то такой?

Ксения Ивановна пропустила Петю в маленькую переднюю. Взъерошенный детектив помолчал несколько секунд, глядя в упор на Самбо, несколько раз глотнул от волнения слюну…

— Я… я знаю, где они, — наконец выговорил он. — У них же… у них же третий сообщник! Ты что, не понимаешь?

— Не понимаю, — серьезно ответила Самбо.

— Четырехпалый! Забыла?

Секунд десять Самбо размышляла.

— Верно! — прошептала она, помолчала еще немного и энергично кивнула головой. — Петька, совершенно верно, Четырехпалый, — подтвердила она уже в полный голос. — И они к нему пошли, а не в метро!

— Машка! — взорвалась вдруг Ксения Ивановна. — Будете вы наконец по-человечески говорить или нет? И так все нервы истрепаны, а они все какими-то загадками да обиняками… Какой-то там Четырехпалый!.. Что это за Четырехпалый? Какой еще Четырехпалый? Говорите! Ну!

— Пойдемте! — сказал детектив. — В кухню пойдемте, я вам все объясню.

Все пошли за Петей в кухню. Он хотел показать Ксении Ивановне отпечатки пальцев на ручке электрополотера, но оказалось, что она уже вытерла тряпкой испачканную ручку и спрятала полотер в шкаф.

Пете и Маше пришлось на словах объяснять женщинам, как они проявляли отпечатки пальцев и каким образом установили, что у Люси есть сообщник, у которого на руке не хватает большого пальца. Самбо еще в передней с первого слова уловила ход мыслей детектива: на руках у Мити Клюквина все пальцы целы, следовательно, у Занозы есть еще третий сообщник — Четырехпалый. В сегодняшних экспериментах с полотером и пылесосом он почему-то участия не принимал, но ясно было одно: сбежав из дому, изобретатели, конечно, не стали кататься в метро, а поехали к Четырехпалому хотя бы для того, чтобы рассказать ему о своих приключениях.

Самбо это сразу поняла, но обе женщины никак не могли понять. Римма Тимофеевна только что вернулась после безуспешных поисков сына и зашла к Пролеткиным на минутку. Узкое лицо ее обрамлял светлый платок с яркими розами, концы платка были заправлены под воротник коричневого пальто. Она стояла, сложив на животе руки и глядя на ребят без всякого выражения. Ксения Ивановна сидела, тоже сложив руки на животе и тоже глядя на ребят, но она усиленно двигала бровями и часто моргала, тщетно пытаясь уразуметь, что ей втолковывает внучка. Наконец она замотала головой:

— Какие-то там отпечатки… Какие-то там магнитные кисточки… При чем тут кисточки? При чем тут отпечатки? Ты, Машка, мелешь что-то, а сама не понимаешь что.

Детектив и Самбо беспомощно переглянулись. К счастью, на подоконнике осталась стоять пластмассовая коробочка с железным порошком и магнитом. Петя попросил лист бумаги, прижал к нему большой палец и на глазах у женщин проявил отпечаток. Затем ребята повторили свой рассказ сначала.

— Ну, ясно! Ну, довольно! — нетерпеливо воскликнула Ксения Ивановна. — Машка, ну что ты кричишь, словно я глухая или дура какая-нибудь! Это же ясно как день: надо вспомнить, у кого из Люськиных приятелей не хватает большого пальца.

— Я таких не знаю, — сказала Самбо.

Ксения Ивановна обратилась к Римме Тимофеевне:

— Может, у Митьки есть такой друг? Припомните-ка! — Бабушка окинула взглядом Петю, потом Машу. — Удивительно прямо! На вид у них одни глупости в голове, а вот иногда возьмут да и додумаются до такого…

Римма Тимофеевна вслух перебирала Митькиных знакомых.

— Вовка Ершов — у него вроде все пальцы на руках… У Андрюшки Лисовского тоже как будто все… и у Володьки Мартынова все… У Коли Либровича тоже все… — Римма Тимофеевна помолчала. — Слушайте! Есть у Митьки еще один… Федька Ладушкин, только я его никогда в глаза не видела: он моему Дмитрию каждый день по телефону звонит, гуляют они вместе, а к нам в дом этот Федька ни разу не приходил. Может, и приходил, да когда нас с отцом не было. Митька с ним недавно познакомился, в пионерлагере.

— Ну, а телефон… телефон вы этого Федьки не знаете? — спросила Ксения Ивановна.

Римма Тимофеевна задумалась, покусывая тонкие губы.

— Мы ему записную книжку красивую подарили. Митьке, значит, на день рождения. А ну-ка, погляжу, не в столе она у него?

Митина мама ушла и скоро вернулась с маленькой записной книжкой в кожаной тисненой обложке.

— Телефона нет, только адрес, — сказала она и положила записную книжку на стол.

«Ладушкин Ф., — прочитали все. — Большая Грузинская, д. 37/1, кв. 22».

— Это до Белорусского надо ехать, а там пешком, — пояснила Ксения Ивановна.

— Что ж… поеду, — сказала Римма Тимофеевна и стала заправлять концы платка под отвороты пальто.

Тут Самбо заявила, что она обязательно поедет с Риммой Тимофеевной. Она сказала, что Римма Тимофеевна для Люси человек посторонний, что Заноза может не послушаться ее и сбежать куда-нибудь еще дальше. И еще она сказала, что Римма Тимофеевна человек взрослый, не понимает детской психологии, а потому не сможет воздействовать на четырехпалого Федьку, если тот откажется сообщить, где скрываются беглецы.

Ксения Ивановна сначала возражала, а потом всплеснула руками и сказала:

— Ну ладно, ладно! Поступай как хочешь. Я знаю, что ты всегда настоишь на своем.

Петя и думать не стал, чтобы расстаться с Самбо и вернуться домой. Ведь это он со своим искусством следователя установил тот факт, что у Занозы существует третий, четырехпалый сообщник. Разве мог он теперь спокойно лечь спать и не увидеть собственными глазами этого четырехпалого Федьку! Петя сказал, что он поедет вместе с Самбо и Риммой Тимофеевной.

Уже выйдя в переднюю, Римма Тимофеевна вдруг заколебалась:

— А сколько времени-то? Небось уже двенадцатый час.

Ксения Ивановна взглянула на ручные часы.

— Семнадцать минут двенадцатого, — сказала она.

— Неловко ночью людей беспокоить.

Ксения Ивановна возразила, что ничего тут неловкого нет, что по такому важному делу можно и в три часа ночи разбудить людей.

Экспедиция отправилась в путь.

Пока ехали в метро, пока шли переулками мимо древних деревянных развалюшек, мимо новых многоэтажных домов, пока искали на Большой Грузинской дом 37/1, прошло полчаса. Оказалось, что войти в этот дом можно не с улицы, а только с переулка, и, пока выяснили это обстоятельство, потеряли еще несколько минут.

Словом, только около двенадцати Римма Тимофеевна, Самбо и детектив вошли под мрачную арку ворот старого-престарого дома, отыскали подъезд с грязной лестницей, освещенной слабенькой лампочкой.

Квартира двадцать два находилась на первом этаже.

— Господи! Неловко-то как! — сказала Римма Тимофеевна, глядя на кнопку звонка. Она так и не решилась позвонить.

Вместо нее позвонила Самбо. Все умолкли. Долго стояла полная тишина, потом кто-то спросил басом:

— Кто там?

— Гражданин, извините, пожалуйста, — неестественным голосом проговорила Римма Тимофеевна. — Ладушкины не здесь живут?

— Ну, я Ладушкин. А что?

— Товарищ Ладушкин… вы извините, конечно. Только как бы нам поговорить… Дело у нас очень важное.

— Какое дело?

Римма Тимофеевна с тоской смотрела на закрытую дверь и тискала худенькие пальцы.

— Товарищ Ладушкин, вы такого мальчика, Митю Клюквина, не знаете? Он вашему Феде приятель.

— Ну, знаю. Бывал.

— Так вот, гражданин Ладушкин, исчез мальчишка-то. Нам бы поговорить с вами, порасспросить кое о чем.

— Погодите, оденусь, — сказал гражданин Ладушкин, и за дверью послышались шаркающие шаги.

Через некоторое время дверь открылась. Римма Тимофеевна и ребята вошли в переднюю, так заставленную старыми шкафами, какими-то ящиками и сундуками, что повернуться было негде. Товарищ Ладушкин встретил экспедицию в майке и широких черных брюках. Он был такого же роста, как Дер Элефант, только жилистый и худощавый, с мясистым носом и резкими морщинами на лице. Скрестив на груди волосатые руки, он смотрел на пришедших подозрительно и недружелюбно.

— Гражданин Ладушкин, вы очень простите нас, что мы так поздно… — заговорила Римма Тимофеевна. — Вы, наверно, спали, а мы… Вы уж нас простите… Только, понимаете, какое дело, мальчишка мой пропал, Митька. С вашим сыном он в пионерлагере познакомился, а с ним еще девочка убежала, вот ее сестра. — Римма Тимофеевна кивнула на Самбо. — Вот мы и пришли… Может, о них ваш Федя чего-нибудь знает?

— А откуда ему знать? Он четвертый день корью болеет.

Члены экспедиции переглянулись и стали пятиться к двери.

— Корью… — пробормотала Римма Тимофеевна. — Ну, тогда извините! Вы уж простите нас, что мы вас разбудили.

Римма Тимофеевна вышла на лестницу, Самбо хотела последовать за ней, но детектив удержал ее за локоть и обратился к гражданину Ладушкину:

— Скажите, это правда, что у вашего сына не хватает одного пальца на руке?

— Чего?.. — не понял гражданин Ладушкин.

— Я хотел спросить… Ну… Нам казалось, что у вашего сына нет большого пальца… Я только не знаю, на какой руке, на правой или на левой…

— А куда ему деться, большому пальцу? — сказал гражданин Ладушкин и с еще большей подозрительностью уставился на Петю.

Римма Тимофеевна, Самбо и детектив смущенно заизвинялись и поспешно удалились. Они услышали, как гражданин Ладушкин захлопнул дверь на английский замок, потом брякнул цепочкой, потом задвинул какой-то засов.

— Что же это такое? — сказала Самбо. — Значит, он не Четырехпалый?..

— Да, Четырехпалый где-то еще, — грустно ответил детектив.

Всю дорогу до метро Римма Тимофеевна гадала, который из Митькиных друзей может оказаться Четырехпалым.

Вагоны метро были уже на две трети пусты. Римма Тимофеевна и Петя сели, а Самбо по села. Правой рукой она ухватилась за поручень над своей головой, а локтем левой руки закрыла глаза и заплакала.

— Маш, ну чего это ты? Маша, да ну, будет тебе! — стала успокаивать ее Римма Тимофеевна, а сама еле сдерживала слезы.

— Это я ее довела всякими там своими подозрениями. Это я ее все время отлупить хотела, вот она и… — Самбо еще плотнее уткнула лицо в локоть и зарыдала так громко, что пассажиры стали оглядываться.

Римма Тимофеевна успокаивала Машу, но у нее самой дрожал голос и вдоль остренького, внезапно покрасневшего носа скатилась слеза.

Детектив сидел совсем растерянный, не зная, что ему делать, что говорить. С облегчением он почувствовал, что поезд замедляет бег, приближаясь к станции «Аэропорт».

— Вставайте! Приехали! — сказал он своим спутницам и первым подошел к двери.

Самбо и Римма Тимофеевна стали за его спиной.

Кончился тоннель. Перед глазами замелькали редкие пассажиры на перроне станции.

— Вот они! — вдруг на весь вагон закричала Самбо. — Вот они! Вот они!

Петя увидел Занозу и Митьку, идущих вдоль перрона вместе с каким-то гражданином, который явно нетвердо держался на ногах.

Пока поезд останавливался, пока открывались двери, к противоположной стороне платформы подошел поезд, идущий в обратном направлении. Оба поезда остановились почти одновременно. Выйдя на перрон, наши герои увидели, что Люся, Митька и неизвестный гражданин садятся в один из первых вагонов поезда, идущего к центру.

— Бежим! Скорей! — вскрикнула Самбо и понеслась через платформу к этому поезду.

Петя помчался за ней. Двери захлопнулись сразу, как только ребята ворвались в вагон. Растерявшаяся Римма Тимофеевна осталась стоять на платформе.

СЕСТРЫ ОБЪЯСНЯЮТСЯ

Самбо и детектив оказались в предпоследнем вагоне, а Митька с Занозой — во втором. Вбежав в вагон, Самбо снова заплакала, но теперь она уже не прятала лицо в локоть.

— Ну куда она едет! Ну что ей там нужно? — сказала она, скривив рот и глядя полными слез глазами на детектива.

Петя понял, что сейчас он должен быть мужчиной, взять все руководство на себя.

— Слушай! — сказал он Самбо. — Перестань реветь! Действовать нужно. Во-первых, мы на каждой станции должны перебегать из вагона в вагон. Так мы приблизимся к ним. Во-вторых, во время этих перебежек мы должны следить, не вышли ли они из поезда.

Это деловое предложение очень благотворно подействовало на Самбо. Она сразу подтянулась, вытерла слезы и тут же предложила подойти к передней двери вагона, чтобы легче было перебежать на остановке в следующий вагон.

Ребятам повезло. Когда поезд подошел к станции «Динамо», платформа ее оказалась совсем пустой. Самбо и детектив рванулись и, миновав один вагон, заскочили в следующий за ним. То же самое проделали у Белорусского вокзала, затем на станции «Площадь Маяковского». А когда они выскочили на платформу станции «Площадь Свердлова», то увидели следующую картину: из переднего вагона вышел неизвестный гражданин, за ним — Люся и Митя. Неизвестный, чуть покачивающийся гражданин очень уважительно, с поклоном пожал руку Занозе, затем так же распрощался с Митькой и ушел в центральный зал станции, к эскалаторам. Заноза и Клюквин к эскалатору не пошли. Они прошли в самый дальний конец платформы, туда, где стояла будка дежурного по станции, и стали смотреть на какую-то синюю машину, стоящую возле этой будки.

— Это же поломоечная машина, — прошептала Самбо. — Это же они ее осматривают!

Изобретатели пошептались о чем-то, глядя на машину, потом повернулись, чтобы уйти, но тут же остановились, разинув рты, увидев Машу и Петю.

Самбо рванулась к ним, детектив побежал за ней.

Обняв Занозу, Самбо снова разрыдалась.

— Люська! Ну дура! Ну зачем ты таилась!.. Разве я знала, что ты поломоечную машину… Ну что я тебе, не помогла бы? Разве… разве я не человек? — Самбо, заливаясь слезами, обняла Занозу за голову и стала целовать се в макушку. — Люська! Глупая ты какая!.. Ну глупая!..

Клюквин стоял неподвижно и оцепенело смотрел на своего соавтора по изобретению.

Заноза растрогалась. Она поцеловала сестру, похлюпала носом и сказала прерывающимся голосом:

— Я сама хотела тебе обо всем рассказать… а потом… потом подумала, что, может быть, не нужно…

Самбо перестала обнимать сестру и плакать над ней. Она наклонилась, опираясь руками о колени, и, глядя Занозе в лицо, спросила ее уже другим, более деловым тоном:

— Люська, а что вы тут делаете? Ведь скоро закроют метро! Заноза поколебалась, посмотрела на Клюквина.

— Митька, сказать? — спросила она его.

Клюквин тоже поколебался, помолчал.

— Ну… валяй, — не очень-то охотно согласился он.

В ином случае Заноза раз десять заставила бы Машу поклясться, что та не выдаст ее, не будет ей мешать, но сейчас, после трогательной встречи, она прониклась таким доверием к сестре, что сразу, понизив голос, сказала:

— Мы хотим поломоечную машину разобрать.

— Что? Как это разобрать?.. — вытаращила глаза Самбо.

Люся еще больше понизила голос:

— Ну, разобрать, понимаешь? Чтобы узнать, как она устроена.

Самбо завертела головой.

— Подожди! Ты подожди!.. Петька, как ты думаешь: последний поезд еще не скоро уйдет?

— Минут через десять уйдет, — сказал детектив.

— Тогда, значит, есть время. Люська, скорее! Расскажи подробнее, что вы такое задумали.

— Клюквин, рассказать? — спросила Митю Заноза.

— Н-ну, валяй, — по-прежнему неохотно согласился Клюквин и даже отвернулся, сунув руки в карманы пальто.

Все четверо медленно пошли вдоль платформы, и Заноза повела свой рассказ.

В том, что они с Клюквиным собирались только попугать домашних, чтобы им не попало за полотер и пылесос, она так и не призналась. Заноза сказала, что они в самом деле собирались бежать, но не знали, куда им деться, и долго ездили в метро. Судя по всему, изобретатели неплохо провели время. Они захватили из дому все свои сбережения (один рубль девяносто копеек) и все время питались мороженым. Они сделали несколько кругов по кольцевой линии метро, побывали на станции «ВДНХ» и на станции «Новые Черемушки».

Потом они, в который раз уже, попали на «Площадь Свердлова».

— Тут, Маша, ты понимаешь… мы поняли свою ошибку и поняли, как волнуются, наверно, наши родители, и решили вернуться домой.

Я уж не буду излагать все, что врала сестре Заноза. Я уж лучше расскажу, как было на самом деле. Об этом я узнал лишь год спустя, когда Люсю даже перестали звать Занозой.

Короче говоря, изобретатели почувствовали усталость, почувствовали, что проголодались (на одном мороженом долго не проживешь), и пришли к заключению, что, пожалуй, уже пора возвращаться домой. Они прошли в конец платформы, чтобы сесть в передний вагон, и тут Клюквин обратил внимание на две машины, стоявшие у стены. Обе они были на колесиках, обе они были запрятаны в синие капоты, обе имели ручки, чтобы их удобней было возить. Одна машина была поменьше, а другая — большая, с какой-то невысокой мачтой, на которую был намотан провод. Митя заинтересовался машинами, спросил у Люси, как, по ее мнению, для чего они служат. Люся не смогла ответить на этот вопрос. Недалеко от машин прохаживалась девушка — служащая метро, в светлом кителе и красной фуражке. Клюквин только потом заметил, что у нее лицо сердитое и заплаканное: то ли она поссорилась с кем-то, то ли ей от начальства попало. Он обратился к ней, указывая на машину поменьше:

— Тетенька, скажите, для чего вот эта машина?

— Пылесос, — сказала девушка и отвернулась.

— А вон та, которая побольше?

— Поломойка, — не глядя на Клюквина, ответила девушка в красной фуражке.

Изобретатели оцепенели. Они долго в полном обалдении смотрели друг другу в глаза. Потом Клюквин снова обратился к девушке:

— Тетенька, эта машина для того, чтобы полы мыть?

— Чтобы полы мыть, — ответила девушка.

— Тетенька, а скажите, как эта машина устроена?

— А я почем знаю! — сказала девушка и ушла к середине платформы встречать очередной поезд.

Митя стал на четвереньки и заглянул под машину. Но кузов машины стоял очень низко от пола, поэтому Клюквин ничего не разглядел. Он сунул руку под машину и стал ощупывать ее нутро.

— Ничего не понять… — пропыхтел он. — Вот… вот вроде резинки какой-то… вроде она винтом сделана… А к чему она, не понять.

Пока он елозил по мраморному полу перед машиной, девушка в красной фуражке проводила поезд и подошла к ребятам. Она все еще была чем-то очень расстроена, на ресницах у нее блестели слезы.

— А ну давай отсюда! Чего ты здесь щупаешь? — сказала она плачущим голосом.

Митька поднялся и ушел с Занозой под одну из арок, отделявшую платформу от центрального зала.

— Хочешь узнать, как она сделана? — почти шепотом спросил он.

— Ну? — сказала Заноза.

— Метро когда закрывается?

— Не знаю. Не то в полпервого, не то в час.

— Нам нужно гаечный ключ достать или хотя бы плоскогубцы. Потом снова пойдем в метро и будем скрываться, пока его не закроют. А когда его закроют, ночью подберемся к машине и… там, понимаешь, нужно только несколько гаек отвинтить и снять эту штуку… как она называется… капотом, кажется. Ну, словом, которая весь механизм закрывает. И все узнаем!

Люся была человеком отнюдь не трусливым, но все же и ее взяла оторопь.

— А ты… ты уверен, что нас не поймают?

— Ну и пусть поймают! Лишь бы после того, как мы машину осмотрим. За пылесос нам попадет, за полотер попадет, за то, что убежали из дому, попадет… Чего нам еще бояться?

Заноза в раздумье грызла ноготь на указательном пальце. Митькины слова ей показались очень убедительными. В самом деле: попадет им за многое, и неужели все зря? А вот если они узнают конструкцию поломоечной машины, тогда окажется не зря, что они испортили пылесос, испортили полотер, не зря пропадали в метро, не зря остались в метро на ночь. Люся представила себе, с каким уважением станет относиться к ней после этого Эдик Лазовский. Она перестала грызть ноготь и тихо спросила Клюквина:

— А где ты достанешь гаечный ключ или плоскогубцы? Домой ведь ты не пойдешь!

— У Мишки Бузыкина достанем, — ответил Клюквин. — Он в сороковой квартире у нас в доме живет.

— А почему у Бузыкина?

— Потому что его мать и отец оба в ресторане работают. Они только после двенадцати возвращаются. А у него инструменты есть. Я сам видел: целый ящик!

— Ладно. Поехали! — сказала Заноза.

Они приехали на станцию «Аэропорт». С большими предосторожностями, опасаясь встречи с родителями, проникли во двор своего дома, поднялись на лифте к сороковой квартире. Им пришлось долго звонить, потому что Мишка Бузыкин крепко спал. Минуты через две за дверью послышалось:

— Кто там?

— Мишка!.. Мишка, отопри! Это я, Клюквин!

Дверь открылась. Заноза увидела круглоголового, остриженного под машинку Мишку, на котором ничего не было, кроме трусов. Он сонно моргал глазами и даже не взглянул на нее.

— Мишка, гаечный ключ есть или хотя бы плоскогубцы?

Мишка даже не поинтересовался, зачем в такой поздний час нужны инструменты. Он широко зевнул и ответил:

— Плоскогубцы… они в ящике у меня.

Мишка, шлепая босыми ногами, направился в комнату. Клюквин пошел за ним. Через несколько секунд он вернулся уже без Мишки.

— Порядочек! Во! — сказал он, показывая Люсе большие плоскогубцы.

Как видно, Мишка, отдав Митьке инструмент, тут же завалился спать.

Клюквин сам выключил в передней свет, сам открыл дверь и подтолкнул к ней Занозу:

— Пошли.

Они благополучно спустились по лестнице, благополучно, никого не встретив, выбрались из двора и пришли к станции метро. Тут оба заколебались: а пустят ли их в такой поздний час в метро? Но им очень повезло. К ним подошел небольшого роста небритый дяденька и, чуть покачиваясь, сказал:

— Ребятки, вам в метро?

Клюквин и Заноза молча кивнули.

— Ребятки, вы, конечно, извините, я немножко выпимши. Я боюсь, что меня в метро не пустят, а денег на такси нет. Вы возьмите меня за руки, будто вы мои дети, с вами меня пропустят: все-таки детишки же!

Люся и Митька переглянулись, взяли пьяного дяденьку за руки и пошли с ним в метро. Он даже не позволил им заплатить за себя. Он разменял двадцать копеек и дал каждому изобретателю по пятаку, чтобы они опустили его в автомат. В метро их пропустили, только девушка, дежурившая у турникетов, проворчала вслед:

— Сам нажрался и еще детей за собой таскает!

НОЧНОЕ МЕТРО

— Ну и вот, — закончила свой рассказ Заноза, — вот мы и хотим спрятаться здесь, пока станцию не закроют и пока все отсюда не уйдут. А потом посмотреть, как она устроена, эта машина.

— Люська! — сказала Самбо. — Да вас же наверняка поймают, неужели ты не понимаешь!

— Ну и пусть потом ловят, — ответил за Люсю Клюквин. — Ничего нам особого не будет: мы не для баловства ведь, а для дела.

Самбо замолчала. Она знала, что Занозу не переспоришь, вместе с тем она понимала, что нельзя позволять ребятам оставаться на ночь в метро.

— Вот она, поломоечная машина, — понизив голос, сказала сестре Люся.

Все остановились, издали глядя на синюю машину.

Потом Самбо тихонько потянула Петьку за рукав назад, и они стали шептаться за спиной изобретателей.

— Петька, сейчас подойдет последний поезд… Мы хватаем их, вталкиваем в вагон, и ты доставляешь их домой.

— А ты?

— А я остаюсь и узнаю конструкцию машины. Я у Митьки плоскогубцы отниму.

— Ты что, в милицию захотела?

— Не бойся, может, еще и не попаду! А если мы ничего не узнаем про машину, Заноза мне такого предательства не простит. Понимаешь, говорила, говорила по-хорошему, выведала у нее все, а потом раз — и силой в вагон! Это же вроде предательства, понимаешь?

Петя не возражал против поручения доставить изобретателей домой. Он их доставит в целости и сохранности, будет чувствовать себя героем в доме Пролеткиных, потом придет к себе домой и оправдается перед своими родителями, сказав, что снова помог отыскать сбежавших ребят. Однако то, что Самбо задумала сама остаться в метро, казалось ему чистым безумием.

Со стороны противоположной платформы слышался нарастающий гул. Это приближался поезд, идущий к «Аэропорту».

— Петька, приготовиться! — тихо сказала Самбо. — Я Митьку хватаю, а ты Люську.

— А что твоему отцу сказать?

— Скажи все как есть. Петька, приготовиться, поезд идет!

В тот момент, когда поезд ворвался на станцию, Самбо выхватила большие плоскогубцы, торчащие из кармана Клюквина, сунула их себе в карман плаща и потащила изобретателя через центральный зал на другую платформу. Детектив схватил Люську сзади за локти и стал подталкивать ее впереди себя.

— Машка! Как не стыдно! Как не стыдно! Бессовестная ты! — заплакала Заноза.

— Люська! Ну милая, мама волнуется! — одновременно с ней закричала Самбо. — Я сама останусь здесь. Я сама узнаю конструкцию! Мама волнуется!

— Бессовестная! Бессовестная! Бессовестная! — продолжала плакать Заноза.

Самбо втолкнула изобретателей в вагон, помогла Пете удержать их, пока не захлопнулась дверь.

Всю эту довольно бурную сцену наблюдал дежурный по станции. Он подошел к Маше:

— Девочка, поездов больше не будет. Ты почему осталась?

— А я не еду, я провожала, — сказала Самбо и пошла к тому эскалатору, который был подальше от дежурного.

Самбо не очень-то представляла себе, что она будет делать ночью на станции, как она с помощью одних плоскогубцев сможет разобрать поломоечную машину. Но она понимала: если бы она не осталась, чтобы завершить Люсино дело, то Заноза очень долго считала бы ее предательницей. А сестры хотя и часто ссорились между собой, но все же очень любили друг друга. И еще кое-что заставило Самбо пойти на эту авантюру. Она представляла себе, как бродит одна по трем центральным станциям метро, соединенным длинными переходами и неподвижными эскалаторами, как ей будет жутко и одиноко одной в этом опустевшем подземном лабиринте… И Самбо представляла также, с каким удовольствием она будет рассказывать ребятам об этих похождениях, свидетельствующих об ее отчаянной храбрости.

Самбо подошла к эскалатору. Он был уже совершенно пуст, но двигался наверх. На эскалатор Маша не пошла. Она решила спрятаться в одной из арок, соединяющих центральный зал с платформой. Она стала под сводом арки, но тут со стороны платформы к ней подошел милиционер.

— Девочка, поездов больше не будет. Давай подымайся, — сказал он.

Волей-неволей Самбо пришлось стать на эскалатор и поехать вверх.

Она думала, что из ее затеи ничего не выйдет, что ей ничего не остается, как сесть в троллейбус, пока те еще ходят, и отправиться домой. Но, как только Самбо поднялась в вестибюль на «Площади Революции», планы ее снова изменились.

Свет в вестибюле был наполовину погашен. Никто не дежурил у выхода с эскалатора, как это бывает обычно. Слева Самбо увидела эскалатор, ведущий к «Площади Революции», справа, за поворотом, как видно у самого входа в метро, слышалась пьяная ругань, возмущенные женские голоса, строгие милицейские окрики:

— А ну, гражданин, перестаньте хулиганить!

— Ты давай силу не применяй! По указу пойдешь! Тебе сказано, поезда не ходят уже. Понял?

Вдруг какая-то женщина громко заплакала, послышался шум возни, кряхтение, снова пьяная ругань.

Самбо поняла, что надо действовать. Она бесшумно добежала до другого эскалатора, пригнулась так, что ее макушка оказалась на одном уровне с резиновыми поручнями, и стала спускаться по уже неподвижным ступенькам. Спускаться в такой позе было очень трудно: каждую секунду голова могла перевесить и Маша рисковала полететь носом вниз. Но она так и не разогнулась, пока не прошла больше половины эскалатора.

— Эй! Кто там есть? — послышался сверху мужской голос.

Самбо оглянулась. На самом верху, держась за поручни, стоял милиционер. Наклонный ход эскалатора был освещен тускло, но красный Машин плащ бросился милиционеру в глаза, а ее странная поза вызвала у него самые худшие подозрения.

— А ну, гражданка, вернитесь! — Милиционер еще не заметил, что перед ним девчонка.

В одно мгновение Самбо подумала о многом: о том, что вот сейчас ее заберут в милицию, о том, что родители зря прождут ее еще несколько часов, пока их самих в милицию не вызовут. Подумала Самбо и о том, что из милиции обязательно сообщат в школу, родителей вызовут на педсовет, а потом ее одну вызовут на совет дружины и, может быть, снимут перед линейкой галстук.

И такое отчаяние взяло Машку, что она больше ни о чем не стала думать. Она оглянулась еще раз на милиционера — тот все еще стоял наверху — и со всех ног понеслась вниз.

— Эй, вернись! Вернись, говорю! — закричал милиционер.

Самбо услышала наверху топот, затем продолжительный свисток. Этот свисток звучал удивительно громко и раскатисто под сводами пустого эскалаторного хода.

Самбо бежала быстрее милиционера, обутого в тяжелые сапоги. Она влетела в центральный зал станции и заметалась по нему, не зная, куда ей деться. Первое, на что она наткнулась, была громоздкая синяя поломоечная машина, та самая поломоечная машина! Машина ползала по мраморному полу, делая его чистым и влажным, а ею управляла немолодая женщина в синем халате. Женщина удивленно взглянула на Самбо, но продолжала работать. Тогда Самбо метнулась к одной из арок, соединявших зал с платформой, но тут же наткнулась на другую женщину, уже совсем молоденькую. Одетая в черный комбинезон, повязанная красным платочком, она стояла на какой-то подставке и протирала тряпкой бронзовую фигуру студентки с книгой в руках.

Милиционер еще не сбежал с эскалатора, но снова заливисто засвистел.

— Это тебе, что ли, свистят? — спросила девушка Самбо, однако не слезла со своего возвышения.

Самбо отпрянула от нее и понеслась по залу вдоль ряда арок, под которыми присели бронзовые фигуры. Казалось, эти фигуры тоже подозрительно смотрят на Самбо: пограничник с овчаркой, мать с ребенком, изобретатель с циркулем…

И вдруг в противоположном конце зала из арки вышел еще один милиционер. Как видно, он услышал свистки первого. Он молча двинулся к Самбо. Та уже ничего не соображала, ни о чем не думала. Ею руководил только один инстинкт: раз преследуют — бежать! Она рванулась немного назад, обогнула барьер, ограждающий лестницу, которая вела к подземному переходу с «Площади Революции» на «Площадь Свердлова», и помчалась вниз по ступенькам. Она вбежала в широкий коридор с белым сводчатым потолком и желтоватыми кафельными стенами. В одном месте стоял монтер на стремянке и что-то делал со светильниками, запрятанными в углублении стены. Чуть подальше несколько рабочих сооружали помост из металлических труб и досок. Еще дальше целая бригада женщин в комбинезонах протирала кафель мокрыми тряпками, надетыми на

палки с планками на конце.

— Девушки, а ну, задержите ее! — крикнул один из милиционеров, бежавших за Самбо.

Почти все девушки растерялись. Не растерялась лишь одна из них, полная с добродушным широким лицом. Она бросила палку с тряпкой и, улыбаясь, расставила руки, загораживая дорогу Маше.

— Эй ты, шустрая! Погоди, погоди!

Ей удалось схватить Машу, и она дружелюбно заулыбалась, глядя Маше в лицо, но та уже ничего не соображала. У Маши было только одно стремление: бежать. Ни о чем не думая, совершенно машинально она оправдала свою кличку «Самбо». Одной рукой она вцепилась девушке в плечо, другой ухватилась за рукав комбинезона у правого локтя, двинула ногой, и девушка шмякнулась об пол. Самбо снова бросилась вперед, но что тут началось за ее спиной! Не только женщины, мывшие стену, но и другие рабочие оставили свое дело и пустились в погоню. Свистели милиционеры, слышались голоса:

— Хулиганка!

— Распустили их, бесстыдниц!

— Эй ты, шустрая! Погоди, погоди!

Перед самой станцией широкий тоннель разветвлялся на два сравнительно узких коридора. Самбо пронеслась сквозь один из них, вылетела на платформу «Площадь Свердлова» и… увидела перед собой целую толпу человек в пятнадцать. Тут был и дежурный в красной фуражке, и милиционер, и уборщицы, и другие рабочие. Все, кто был на станции, услышав свистки и крики, сбежались к выходу на платформу. Машу схватили сразу несколько рук.

— Во! — удивился милиционер. — Я ее недавно прогнал, а она опять здесь!

Тут сбежались и те, кто преследовал Самбо.

— Ну хулиганка! Ну и хулиганка! — повторял какой-то пожилой рабочий.

— Я с ней по-хорошему… я с ней по-хорошему… а она, глядите, что со мной сделала, — задыхаясь, говорила девушка, которую Самбо свалила. — Еще не знаю, нет ли сотрясения мозга!

Тяжелее всех дышал милиционер, первым увидевший Самбо. Это был человек немолодой и довольно грузный. Он пыхтел, отдувался, сняв фуражку, вытирал платком лицо и говорил:

— Подхожу, понимаешь, к эскалатору, гляжу, внизу что-то красное такое и вот таким манером вниз идет. — Милиционер согнулся под прямым углом и показал, каким «манером» спускалась Самбо. — Я ее окликнул, а она как драпанет!..

ТОВАРИЩ ЮРОШИН

В это время в тоннеле послышался нарастающий рокот, и через несколько секунд к платформе подкатил маленький синий вагончик, и сразу на станции запахло бензиновым дымом.

Из вагончика вышли водитель и пожилой человек в форме. Судя по всему, человек в форме был большим начальником: при его появлении все почтительно притихли.

У этого человека были седые волосы, вздернутый нос и очень большие, с длинными ресницами глаза.

— Здравствуйте, товарищи! — сказал он, чуть улыбаясь. — По какому поводу митинг?

— Вот, товарищ Юрошин, экземпляр поймали, — сказал дежурный по станции и кивнул на Самбо.

Милиционер рассказал, как он увидел Машу на эскалаторе, рабочие говорили о том, как Самбо мчалась по переходу, как она свалила девушку, пытавшуюся ее удержать.

— Так! — сказал товарищ Юрошин. — А зачем ей все это нужно?

— А вот вы спросите ее, — сказал дежурный по станции. — Может быть, она вам чего-нибудь и расскажет.

Заложив руки за спину, товарищ Юрошин подошел вплотную к Самбо. Лицо его было совершенно серьезно, но Самбо почему-то почувствовала, что он улыбается про себя.

— Моему старшему приблизительно столько же лет, — сказал он, потом несколько минут молча разглядывал Самбо. — Вроде ребенок как ребенок. Вполне нормальный ребенок. А ты как о себе думаешь, а?

Самбо молчала.

— Ну, скажи мне, у тебя были какие-нибудь причины, чтобы прятаться ночью в метро?

Всем показалось, что Самбо опять ничего не ответит, но вдруг она выпалила:

— Были!

Самбо решила, что лучше всего будет говорить правду.

— А какие именно, ты не хочешь нам сказать? — негромко спросил товарищ Юрошин.

Этот мягкий голос так подействовал на Самбо, что ей почему-то захотелось плакать.

— Могу! — всхлипнув, но вместе с тем несколько вызывающе сказала она.

— Так! Слушаю.

— Я не из хулиганства сюда пришла, — сдерживая рыдания, проговорила Самбо. — Я хотела конструкцию поломоечной машины узнать.

— Позволь! Что ты хотела узнать?

— Конструкцию поломоечной машины. Вот плоскогубцы! — Самбо вынула из кармана плоскогубцы и потрясла ими перед своим носом. — Я хотела снять эту… ну, в общем, эту штуку, которая закрывает машину, посмотреть, как она устроена, Я понимаю, конечно, что это очень глупо, но… у меня другого выхода больше не было.

Самбо заплакала.

— Во как! — сказала девушка, которую Маша свалила на пол.

— Ну погоди! Ну, ты перестань плакать! — сказал товарищ Юрошин. — Ну, ты объясни нам: почему же другого выхода не было? Что, ты днем не могла обратиться к кому-нибудь из служащих и спросить, как устроена эта машина?

— А потому выхода не было… потому, что Люська… потому что Заноза… потому что моя сестра… — пробормотала Маша и заплакала так, что уже ничего нельзя было разобрать.

— Хорошо, перейдем на другую тему, — сказал товарищ Юрошин. — У твоих родителей есть телефон?

— Есть, — сквозь слезы ответила Маша.

— Ну вот, скажи нам телефон, скажи нам имя-отчество отца или мамы, и мы позвоним, чтобы они за тобой приехали. — Товарищ Юрошин взглянул на пожилого милиционера: — Я думаю, этим можно ограничиться. Как вы считаете, а?

Милиционер пожал плечами, ухмыльнулся, переглянулся с другими милиционерами.

— Да уж не знаю, — неопределенно сказал он.

— Надо принять во внимание, что человек за делом пошел, а не для баловства. — Товарищ Юрошин обратился к Самбо: — Ты правду говоришь, что техникой увлекаешься?

— Я в Клубе юных конструкторов состою. При школе.

— И вы задумали поломоечную машину построить, чтобы полы в классе мыть?

— Да. Только это не я задумала, а моя младшая сестра.

Работница, которую Самбо свалила, хлопнула себя руками по бедрам.

— Ну и девки теперь родятся: и дерутся не хуже, чем мальчишки, и конструкции у них какие-то там… — Она внезапно двумя руками пожала руку Самбо. — В общем, я тебя прощаю. Дамочки, пошли, а то за нас тряпки сами работать не будут.

Девушка ушла в коридор, за ней удалились ее подруги. Стали расходиться и другие рабочие. Товарищ Юрошин вынул из кармана шинели большой блокнот, записал телефон родителей Самбо, имя-отчество ее отца. Он вырвал листок из блокнота и передал его дежурному по станции.

— Позвоните, пожалуйста, товарищ Кузнецов. Пусть Михаил Андреевич возьмет такси и приезжает за своей авантюристкой. Ну… хотя бы к вестибюлю на «Площади Революции».

Дежурный ушел. Товарищ Юрошин взглянул на ручные часы.

— Минут пять у меня еще есть. Пойдем пройдемся немного. Я тебе кое о чем расскажу.

Он неторопливо зашагал по платформе, Самбо пошла рядом с ним.

— Видишь, какая штука… Поломоечные машины, которые на станциях работают, для школы не годятся: они очень громоздки, берут много энергии… Позволь! Ты, кажется, упомянула, что твоя сестра изобретает такую машину?

— Да! Она уже испортила пылесос, — ответила Самбо.

— Гм! Твоя сестра была на правильном пути. Видишь ли, на одном из заводов московского метро создана конструкция стекломоечной машины — машины, предназначенной для мытья окон, — но она вполне может мыть и полы. Даже если ее назначить только для мытья полов, конструкция станет проще. А главное — для ее постройки требуется всего лишь пылесос «Уралец», затем кое-какие подручные материалы.

Самбо не верила своему счастью.

— А вы не скажете… А как она устроена? Вы мне чертеж не набросаете?

Товарищ Юрошин снова взял блокнот.

— Садись! — оба сели на ближайшую скамью. — Только я тебе ее в несколько измененном виде нарисую, чтобы вам легче было ее строить. У стекломойки, например, два насоса. Один насос подает воду вверх, к окнам, а пылесос ее отсасывает. Вам наверх качать воду не надо, на пол она сама побежит. Значит, требуется только один пылесос.

— Но ведь вот моя сестра пылесосом воду отсасывала и спалила пылесос!

— Ты постой! Гнать воду через пылесос совсем не нужно. Это, конечно, испортит его. Вот, смотри!

И товарищ Юрошин принялся водить по блокноту пером авторучки. Он нарисовал два расположенных рядом прямоугольных бака. Левый бак был предназначен для чистой воды, а в верхней стенке правого бака было сделано отверстие, и на нем установлен пылесос с таким расчетом, чтобы он вытягивал воздух из бака. Оказалось, что мыть полы можно тем же самым алюминиевым наконечником, каким обычно убирают пыль, только его нужно несколько переделать. Щель наконечника должна быть закрыта металлической пластинкой с тремя не-большими отверстиями. Среднее отверстие соединяется с тонкой резиновой трубкой, а эта тонкая трубка пропускается внутри дюралевой трубы пылесоса и внутри его гофрированного шланга. Сам гофрированный шланг прикрепляется к правому баку, а тоненькая трубка, пройдя через этот бак, соединяется с левым. Края наконечника облицовываются мягкой резиной, которая должна плотно прижиматься к полу.

— Вот и все! — сказал товарищ Юрошин. — Советую поставить машину на колеса повыше, чтобы вода легко стекала к полу. Теперь рассмотрим принцип ее действия.

Маша очень легко усвоила этот принцип: по средней трубке стекает чистая вода, резина трет пол, но, окружая со всех сторон воду, не дает ей разбегаться повсюду. Работает пылесос, в правом баке создается разрежение, и вода, уже грязная, поступает в этот бак. Когда правый бак наполнится, в левом уже не окажется воды, поэтому она и не попадет в пылесос.

— Позвонил, товарищ Юрошин, — услышала Самбо голос дежурного. — Сказали, что немедленно едут.

Товарищ, Юрошин поднялся:

— Ну, вот и хорошо, спасибо! И мы тут все свои разговоры переговорили, и мне по делам пора. Получай! — Товарищ Юрошин передал Маше листок с чертежом.

Самбо вскочила со скамьи.

— Спасибо! Ой, большое вам спасибо! — забормотала она, складывая листок. — Ой, ну прямо такое, такое спасибо!

— Не за что. — Товарищ Юрошин протянул Маше руку: — Привет твоей сестре!

— И вашим детям привет! Спасибо! Большое спасибо!

Кто-то тронул сзади Самбо за плечо. Это был милиционер, который первым погнался за ней.

— Ну-ну, будет! Не задерживай товарища, пойдем!

И они стали подниматься по неподвижному эскалатору.

Поднявшись примерно на треть, милиционер стал вытирать платком лоб.

— Вот пыхти теперь из-за тебя! Знаешь, сколько здесь ступенек? Сто двадцать восемь!

Маше очень хотелось быть со всеми доброй и вежливой.

— А почему дежурный не пустил для вас эскалатор? Наверно, мог бы и пустить.

— А кто его знает почему. Может, работы какие-нибудь там ведутся.

Наконец они поднялись наверх и постояли несколько минут в полутемном вестибюле перед застекленной дверью. Самбо из вежливости старалась поддержать разговор, расспрашивала милиционера, есть ли у него дети и сколько им лет.

Но вот к подъезду подкатила «Волга» с шашечками на кузове, и из нее вышел Михаил Андреевич.

— Папа! — сказала Самбо.

Милиционер сразу открыл дверь.

— Боевая у вас дочка, гражданин, — сказал он не то осуждающе, не то одобрительно.

— Извините, товарищ, за беспокойство! — сказал Машин папа и пошел с дочкой к такси.

В машине он долго молчал, и при свете уличных фонарей Самбо заметила, что лицо его очень холодно.

Самбо заранее знала, что через несколько минут он скажет что-нибудь вроде такого: «Да, Мария! То, что простительно одиннадцатилетней Люсе, непростительно тебе». Поэтому Маша вынула из кармана листок, протянула отцу.

— Что это такое?

— Чертеж поломоечной машины, — сухо ответила Самбо. — И дал мне его не кто-нибудь, а, кажется, крупный начальник Московского метрополитена.

Папа поднес листок к окну машины и стал его рассматривать при довольно тусклом освещении. Затем, вместо того чтобы читать Самбо нотацию, он спросил ее, каким образом действует машина.

А когда они приехали домой, мама с бабушкой долго отчитывали Самбо. Потом ее отправили спать. В комнате было темно, но Самбо услышала, как заворочалась в постели Заноза.

— Люська, ты не спишь? — шепотом спросила Самбо.

— Не сплю. А что? — прошептала Заноза.

Самбо включила торшер, подошла к Люське и вручила ей листок с чертежом поломоечной машины.

— На! Держи!

ЭПИЛОГ

Все, что происходило дальше, вы, пожалуй, можете сами представить себе. Вам, я надеюсь, не будет трудно вообразить, с каким видом явилась в клуб Заноза, с каким видом она в присутствии Эдика Лазовского вручила Дер Элефанту листок с чертежом поломоечной машины.

— Это, правда, не совсем моя техническая идея, но все-таки — вот!

Митрофан Фомич от Самбо знал, что это вовсе не Занозина идея, но все-таки принял ее в клуб. На средства, собранные за металлолом, был куплен пылесос «Уралец». Машину строили до конца декабря. От самой Занозы было довольно мало проку: ее пришлось долго учить, как сверлить отверстия дрелью, как сглаживать напильником заусеницы на металле. Тем не менее она так заважничала, что стала дерзить классной руководительнице Вере Прокофьевне, и директору школы пришлось вызвать Люсиных родителей на педсовет.

Клюквина тоже приняли в клуб, но с ним дело обстояло лучше: он слесарничать уже умел.

Детектив не принимал участия в постройке машины. Он этим делом не интересовался. Но ему не давала покоя одна мысль: куда делся четырехпалый сообщник изобретателей? И Люся и Клюквин клялись всеми клятвами, что никакого третьего сообщника у них не было и нет, но детектив не верил им и удивлялся: зачем изобретателям нужно так упорно врать?

Первое испытание машины проводилось в строгой тайне. Помещение клуба было невелико, а народу в него могло набиться так много, что с машиной негде было бы повернуться. Поэтому решили, что испытывать машину будут те, кто ее строил (двенадцать человек). В порядке исключения на испытания пригласили Петю Калача.

После семи часов, по окончании занятий во второй смене, все участники испытания заперлись в помещении клуба. Среди них был, конечно, и Митрофан Фомич. Все столы были вынесены из передней комнаты в заднюю, а из задней комнаты Эдик Лазовский вывез поломоечную машину. Это был блестящий синий ящик на двух велосипедных колесах. Над ним торчал пылесос «Уралец». Машина смахивала на тележку для продажи газированной воды, только кузов ее был значительно меньше.

— А воду так и не приготовили? А ведро для слива воды? — сказал Эдик.

Тотчас несколько мальчишек и Самбо выбежали из клуба и через несколько минут вернулись. Мальчишки принесли четыре ведра воды, а Самбо — пустое ведро, щетку для мытья полов и половую тряпку.

— На всякий случай захватила, — пояснила она.

— Ну-с, торжественный момент наступил. Заливайте воду! — сказал Митрофан Фомич.

Эдик отвинтил крышку бака и налил туда два ведра воды. Завинтив крышку, он сказал:

— Можно начинать, Митрофан Фомич?

— Я думаю, надо предоставить право первого испытания машины инициаторам этого дела, — сказал Дер Элефант. — А? Как вы полагаете?

Ни Заноза, ни Клюквин не поняли, что эти слова относятся к ним.

— Ну, инициатор, иди! — сказала Маша и подтолкнула сестру к машине.

— И ты тоже иди! — сказал один из конструкторов Клюквину.

Оба изобретателя подошли к машине. Но они все еще не верили, что им предоставлена такая честь. Заноза, как всегда в подобных случаях, стояла, прижав растопыренные пальцы к ногам, склонив голову набок, чуть приоткрыв рот. Клюквин сосредоточенно ковырял в носу. Эдик подошел к Люсе.

— Бери наконечник, ты будешь мыть пол, — сказал он и обратился к Клюквину. — А ты будешь возить машину.

Двух человек вовсе не требовалось для работы с машиной: тот, кто мыл пол, мог свободной рукой подтягивать машину к себе. Но сегодня нужно было, чтобы оба изобретателя участвовали в работе.

Заноза схватила двумя руками дюралевую трубу и прижала облицованный резиновый наконечник к полу. Митя Клюквин схватился за поручень, который помогал таскать машину. Эдик Лазовский взял провод, оканчивающийся вилкой, воткнул эту вилку в штепсель. Потом он подошел к машине, повернул краник, пускающий воду, и тронул выключатель пылесоса.

Пылесос завыл. Люся растерялась: она чуть оторвала от пола обрамленный резиной наконечник, и из него полилась струйка воды.

— Три!

— Ну, три его, три!

— Ну, мой же пол, чего ты стоишь!

Вся красная, вся в испарине, Заноза прижала наконечник к полу и начала тереть им доски, выкрашенные масляной краской.

— Моет! Смотрите! Моет! — сразу в восторге закричали несколько человек.

Пол, по которому скользил обрезиненный наконечник, действительно становился чистым и влажным. Только, пожалуй, слишком уж влажным: вода не полностью втягивалась в шланг, часть ее растекалась по половицам.

Самбо накинула тряпку на щетку и стала вытирать ею оставшуюся воду.

— Подтекает, — заметил Дер Элефант.

— И все равно хорошо работает, — возразила Изюмина. — Смотрите: только чуть-чуть протереть, и пол уже совершенно сухой.

Под вой пылесоса заговорили о том, что надо сменить резину на более мягкую, чтобы она лучше прилегала к полу. Эдик предложил:

— А что, если попробовать поролон? Митрофан Фомич, как вы думаете?

Учитель не успел ответить.

— Все! Нашел! — возопил детектив таким голосом, что на него набросились:

— Что ты людей пугаешь!

— Ты что, спятил?

— Что ты нашел?

— Машка! Самбо! Никакого у них сообщника нет! Никакого Четырехпалого! Ты только посмотри, как она трубу держит!

Самбо взглянула на сестру и поняла все. Только четыре пальца Люсиных рук обхватывали трубу. Большие пальцы лежали на указательном и среднем. Поэтому они и не могли отпечататься!

От Петиных воплей Заноза растерялась и снова приподняла наконечник. Вода опять тоненькой струйкой побежала на пол.

— Ну, чего остановилась! — закричали ей. — Давай три!

— Вода же течет! Три! Надраивай!

Заноза опомнилась и принялась надраивать.

Вот и все. О том, как доделывали машину, как совершенствовали ее, вам, пожалуй, неинтересно будет читать. Поэтому — до свиданья!

1965 г.

Notes

Content

Notes