Олег Овчинников

Антинародная мудрость

«И так идет за годом год,

Так и жизнь пройдет,

И в сотый раз маслом вниз

Упадет бутерброд,

Но, может, будет хоть день,

Может, будет хоть час,

Когда нам повезет…»

(В. Цой)

После сорокового повторения я внезапно почувствовал, что правая рука начала уставать. Опускаю правую руку и произвожу следующие десять подтягиваний на левой. Затем, из чистого пижонства, подтягиваюсь еще пять раз, держась за перекладину одним мизинцем.

Ну что ж, пожалуй, хватит! Пятьдесят пять раз – не так плохо для человека моей комплекции.

Правда, в данной ситуации я не испытываю особой гордости. Даже абсолютно не развитый физически человек в определенных условиях может продемонстрировать способности супермена.

Невесомость разрушает стереотипы…

С сожалением отцепляюсь от перекладины и «плыву» вдоль коридора, ведущего в рубку управления.

На один из ложных иллюминаторов транслируется изображение с окуляра мощного телескопа. Через него можно рассмотреть поверхность астероида в подробностях.

Астероид по размеру слишком мал, чтобы удерживать вокруг себя атмосферу. Однако каким-то образом удерживает. Бортовой компьютер вывел на дисплей результаты атмосферного зондирования. Здешний воздух содержит 20 процентов кислорода, 75 – азота, и еще около трех процентов аргона, углекислоты, водорода и прочих добавок. Куда подевались остальные два процента, компьютер не сообщил. Неплохо, можно будет обойтись легким скафандром и не таскать за собой громоздкие кислородные баллоны.

Та часть поверхности астероида, которую можно рассмотреть через просветы в облаках, покрыта зеленью. Травяные луга и небольшие рощицы, невысокие горы, иногда – узкие ленты рек и озерца, которые сверху кажутся голубыми каплями, разбрызганными по земле. Астероид с высоты полета космического катера напоминает Землю. В масштабе один к семистам. Или это просто ностальгия?

Я не сильно удивляюсь, когда замечаю на поверхности астероида ряд построек, как это принято говорить, «явно искусственного происхождения». Наличие атмосферы подразумевало присутствие ее создателей, естественным путем она здесь возникнуть не могла.

В Академии меня знали под именем Редуард Кинг. На самом деле я русский. Мое настоящее имя – Дмитрий, а псевдоним Редуард Кинг я себе выбрал незадолго до вступительных экзаменов. Мотивация этого поступка осталась неясной даже мне самому.

Лет сто тому назад мои предки жили в небольшой деревушке под Вологдой. Я сам приезжал в те места несколько раз: в детстве, вместе с родителями, потом уже самостоятельно, в период академических каникул. Что-то неясное влекло меня туда, может, пресловутая тяга к корням?

То, что я видел сейчас через стекло гермошлема сильно напоминало мне маленькую вологодскую деревушку. Дома стояли в несколько рядов, не то чтобы очень ровных. Собранные из круглых бревен, они представляли собой классические избушки, которые строились без единого гвоздя. Зачем гвозди, если можно воспользоваться молекулярным уплотнителем? Впрочем, не думаю, что здешние строители имели представление о молекулярном уплотнителе. Дома выглядели слишком настоящими. Не стилизация под старину, а сама старина.

Все-таки эта деревня отличалась от той, где жили мои предки. Здесь на крышах не торчали тарелки параболических антенн всепланетного телевидения, а вместо площадок для посадки флайеров перед домами были разбиты ухоженные палисадники.

Над одной из избушек из трубы вился легкий дымок. К ней я и направил свои отягощенные пневматическими присосками стопы.

Встроенный в скафандр детектор микробиомассы замигал зеленой лампочкой. Это означало, что вирусы и микроорганизмы, обитающие в здешней атмосфере, мне не страшны. По крайней мере не более страшны, чем мои родные, с Земли.

Забавно, на Земле вот уже полсотни лет нет светофоров. Автомобильный транспорт решительно вытеснен воздушным. Он экономичнее и не загрязняет атмосферу. «Землю – пешеходам!» – так звучал лозунг, распространенный в среде «Рожденных ходить». Мне всегда казалось, что течение это сплошь состояло из людей недальнозорких. В смысле – близоруких. Да еще, наверное, из дальтоников. В общем, те, кому не выдавали автомобильные права, стали усиленно выдумывать себе гражданские. И со своей точки (слабоватого) зрения они были правы: флайером может управлять и слепой. Если, конечно, он не немой вдобавок и может четко произнести адрес пункта назначения. Все управление возьмет на себя компьютер. А вот светофор в воздухе повесить не на что.

Тем не менее, до сих пор все приборы, сконструированные человеком, сообщают красным светом об опасности и зеленым – о ее отсутствии.

Немедленно стягиваю гермошлем с головы. И без того чувствую себя неловко: в космическом скафандре в деревушке, словно выстроенной из моих детских воспоминаний.

На окраине деревни располагалась архитектурная особенность, распознанная мною, как колодец типа «журавль». Еще больше утверждаюсь в мысли, что «все это очень подозрительно».

Местных жителей на улице практически не видно. Лишь один абориген занимается какими-то своими делами в палисаднике перед домом, к которому я как раз направлялся. Из-за дальности расстояния я пока не могу разобрать, действительно ли абориген передвигается на четырех конечностях или просто по роду своей деятельности старается быть поближе к земле.

Правильной оказалась вторая версия. Услышав мои шаги, абориген выпрямился во весь рост и повернулся ко мне лицом. Сказать, что передо мной стоял гуманоид, значит ничего не сказать! Внешностью он обладал чисто земной.

Пожилой человек, если судить по земным меркам, лет шестидесяти. Седая, непонятно когда последний раз причесанная шевелюра. Нос с горбинкой, голубые, чуть выцветшие глаза и седые усы с вкраплениями рыжего цвета. Одет в длинную, до колен, рубаху, стянутую на поясе ремешком. На правом плече – заплата, пришитая большими, неровными стежками. Руки испачканы в земле. У ног – небольшой мешочек с какими-то семенами. Видимо, я оторвал старика от ботанических изысканий.

Активизирую транслитератор – лучшее средство против языкового барьера. Теперь все, что я скажу, будет преобразовано в мыслеобраз и направлено непосредственно в сознание моего собеседника. И наоборот.

– Здравствуйте! – говорю я.

При этом неосознанно склоняю голову к микрофону, вшитому в воротник скафандра. Стараюсь, чтобы голос звучал как можно дружелюбнее. На работе транслитератора это никак не скажется, а вот абориген может правильно распознать интонацию. Подкрепляю вербальный сигнал невербальным – изображаю на лице улыбку, но не слишком широкую, не демонстрирующую зубы. Кто знает, какая в этом обществе реакция на оскал. Ну, вроде ничего не забыл. Курс по установлению первого контакта был моим любимым в Академии.

Абориген не отвечал. Смотрел настороженно. Неужели транслитератор не смог донести до его сознания такой простой мыслеобраз? Может быть, в местном обществе не принято приветствовать друг друга при встрече? Или люди здесь настолько эгоистичны, что никогда не желают здоровья другим, заботясь только о своем собственном?

Следующая моя сентенция тоже из стандартного набора. Она довольно естественно звучит в устах (или какие там у них органы речи?) зеленого карлика с перепончатыми ушами или, к примеру, сгустка разумной протоплазмы в вакуумной упаковке. Мне же произносить ее всегда было неловко. Надеюсь, те, кто составлял учебники по контактологии знали, что делают.

– Я прибыл издалека.

Взгляд аборигена стал осмысленнее. Я безошибочно почувствовал, что контакт состоится!

– Здорово, коль не шутишь! – произнес старик на чистом русском. Если я не ошибся, то даже с легким акцентом, присущим жителям Вологодской области. По крайней мере, лет сто тому назад они тоже в своей речи делали ударение на звуке «о», или, если использовать лингвистический термин, «окали». «ЗдОрОвО» – вот как это звучало.

«Ваш собеседник приветствует вас, в том случае, если вы не пытаетесь своими словами либо действиями поставить его в неловкое положение, высмеять,» – спроецировался в моем сознании перевод транслитератора.

С раздражением я отключил бесполезную машинку.

Вот так! А чего хотел? О чем думал, когда мчался сюда со скоростью мысли? Что надеялся увидеть на этом астероиде, затерянном в космическом пространстве, на расстоянии в двадцать четыре световых года от ближайшей населенной планеты?

Да что угодно, только не это! Обрушьте на мой разум волну психического сканирования! Выстрелите в меня трассирующим лучом из бластеромета! Я, конечно, не обрадуюсь, но хотя бы смогу понять. Вот только не надо обращаться ко мне на моем родном языке, с акцентом, вышедшим из моды задолго до моего рождения!

Это неправильно! Не-хО-рО-шО!

Земная колония?

Черта с два земная колония!

Даже если предположить, что одинокий кораблик с Земли сумел основать здесь колонию, не зарегистрированную в Галактическом Путеводителе. Достижений современной земной науки просто недостаточно для того, чтобы создать на мертвой поверхности астероида пригодную для жизни людей экологию и искусственно удерживаемую атмосферу.

Так что я не заблуждался на сей счет. Тот, кто стоял сейчас передо мной и правой рукой почесывал затылок, не мог быть человеком. Он принял вид человека, видимо, чтобы усыпить мою бдительность. А стоит мне только повернуться к нему спиной, как коварное существо раскроет рот и…

Старик раскрыл рот и спросил:

– Из городских, что ли, будешь?

Я судорожно сглотнул и неопределенно мотнул головой. Этому жесту нас в Академии не учили.

Странно, при облете астероида я не заметил других населенных пунктов. Кого же тогда старик называет «городскими»? И почему его не смущает мой внешний вид? Или среди «городских» сейчас принято разгуливать в космодесантных скафандрах? И, самое главное, как понимать это его «будешь»?

Я уже есть!

– Меня Игнатом кличут, – сказал старик и протянул мне руку. – Зови меня просто – дед Игнат.

– Редуард, – представился я.

– Чего? – не понял старик.

– Дмитрий я. Димка, – быстро поправился я и ответил на рукопожатие.

Если это была иллюзия, то очень правдоподобная. Ладонь старика оказалась шероховатой на ощупь и на удивление крепкой.

– А что сажаешь, дедушка? – спрашиваю.

– Дык, моркву, что же еще? Да ты заходи, че на улице стоять-то?

Аккуратно открываю калитку и захожу.

Откуда-то слева раздается странный звук: полулай-полувой. Резко оборачиваюсь, тело автоматически принимает боевую стойку. Огромная собака! Слава Богу, на цепи.

А собака страшна! В первый момент в глаза бросаются гигантские клыки. Во второй – чрезмерная худоба животного. Ребра рельефно выпирают, шкура натянута на них, как на барабане. Клочья серой шерсти неровно торчат во все стороны.

– Ваша собака? – спрашиваю с невольным почтением в голосе.

– Зачем собака? – удивляется дед Игнат. – Волк.

И добавляет, обращаясь уже к животному:

– А ты, Серый, успокойся. Нечего брехать попусту. Свой это.

И снова ко мне:

– Айда в избу, что ли?

С трудом отвожу взгляд от хозяйского волка. До сих пор мне доводилось видеть волков только на картинках да на экране телевизора.

Иду к дому. У самого порога вновь останавливаюсь и оборачиваюсь, привлеченный новым непонятным звуком. Источник звука появляется из-за угла, везя за собой телегу, заполненную хворостом.

Лошадь!

Просто день зоологических раритетов какой-то! Лошадка понуро плетется, флегматично разглядывая свои передние копыта и помахивая хвостом. Поверх кучи хвороста сидит старушка, в руках у нее – поводья. Старушка одета во все темное, на голове – косынка. Лицо доброе. Вот она спрыгивает с телеги, не выпуская поводьев из рук. Лошадь начинает двигаться еще медленнее, из-под копыт вылетают мелкие камушки.

– А вот и Матрена! – радуется дед. – Матрен, а у нас гости! Митя, из города.

Матрена приветливо улыбается, кивает головой.

– Дык, что ж ты гостей на пороге держишь? Приглашай в дом. Я щас чегонть на стол соберу.

Весь внутренне собравшись, я решительно шагаю через порог.

Обстановка в доме оказалась как раз такой, какой и должна быть. Стол в центре, лавки вдоль стен, половик у порога, громадная печь, занимающая четверть комнаты. Было даже чуть-чуть грустно осознавать, что все вокруг – всего лишь бутафория. Мастерски сделанная, но бутафория. Хотя кое в чем создатели иллюзии перестарались. Незначительная деталь. Если бы я так не увлекался стариной, мог бы и не обратить внимания.

В старинных деревнях в каждой избе был так называемый «красный» угол. Там ставили икону, вешали образки. Обычно это был тот угол, который сразу замечаешь, когда заходишь в избу. Здесь же иконы стояли в каждом углу.

Четыре «красных» угла – не многовато ли?

Вот так, специалисты по воссозданию антуража! Один – ноль в мою пользу!

Как только мы переступили порог, нам навстречу выбежал громадный рыжий котище. Затем, видимо, заметив постороннего, сменил походку на более степенную. С важным видом он подошел ко мне, тщательно обнюхал и принялся тереться спиной о мои ботинки. На усатой мордочке явственно читалось удовольствие. Еще бы! Вряд ли деревенскому обитателю раньше приходилось тереться о ботинки, предназначенные для передвижения по внешней обшивке космического корабля!

– Матвей, – сказал дед Игнат. Затем добавил: – Митрий. Почти что тезки.

Я понял, что мое знакомство с котом состоялось.

А потом был ужин.

Разумеется, рацион космонавта на корабле тщательно продуман, вплоть до последней калории. Он крайне питателен и полезен для организма. Но после такого ужина, каким накормили меня дед Игнат и Матрена, мне кажется, я обречен надолго задумываться всякий раз, прежде чем свинтить колпачок с тюбика с неброской надписью: «Картофель с грибами». Разве ж это картофель? И разве ж это грибы?

В общем, если коварные враги пытались усыпить мою бдительность посредством усиленного питания, они почти добились своего.

За ужином хозяева дома были на редкость неразговорчивы и не проявляли по отношению ко мне повышенного любопытства. Я был благодарен им за это. Что, скажите на милость, я смог бы им ответить, начни они меня расспрашивать о городской жизни? «Как там город? Стоит еще?» Да кто ж его знает?

– А можно я вашего волка покормлю? – спросил я, когда ужин остался далеко позади и я снова почувствовал в себе достаточно сил для передвижений. Правда, пока только на малые расстояния. – Уж больно он у вас тощий.

– Да покорми, – ответил дет Игнат. В голосе его слышалось легкое неодобрение. – Только бестолку это. Все равно ведь никуда не денется.

Я его не понял.

Взял у хозяйки на кухне миску с костями, вышел во двор. Когда кормление подходило к концу, волк уже приветливо помахивал хвостом.

– Серый! Умный песик! – похвалил я и осторожно провел ладонью по его шерсти. Шерсть была шершавой и теплой.

Солнце уходило за горизонт, такой близкий в этих местах. Сгущались сумерки.

Через полчаса я уже лежал на печи, заложив руки за голову, и балансировал на грани сна и бодрствования. Сон мало-помалу побеждал.

Из небольшой круглой дырочки на стыке стены и потолка выползло насекомое. Похожее на таракана, только побольше размером и черного цвета.

«Сверчок! – опознал я и подумал обреченно: – Ну все, сейчас начнет стрекотать!»

Но сверчок отчего-то не спешил начинать ночной концерт. Он суетливо бегал по стенке и шевелил усиками. У меня создалось впечатление, что он что-то искал.

Ладно, думать будем завтра. А сейчас – спать!

Утром голова лучше работает.

Утром голова работала еще хуже!

По-видимому, сказывался удар валенком.

Он был нанесен внезапно, как раз где-то на середине сновидения, оказавшегося на эту ночь последним. Я инстинктивно дернулся и сел на печи, тупо озираясь по сторонам и сжимая рукоять бластера в левой руке. Когда я успел выхватить его из кобуры, я не заметил.

Нескольких секунд хватило мне, чтобы оценить ситуацию и расслабиться.

Валенок свалился на меня с небольшого выступа на печной трубе, всего на мгновение опередив резкий окрик:

– Опять озорничаешь? Смотри, вот возьму веник!..

Должен признать, что никогда раньше валенки на меня не падали. Падало все, что угодно, даже небольшой метеорит однажды врезался в поверхность планеты в непосредственной близости от моей ноги. Но не валенок. Значит, мой жизненный опыт пополнился сегодня еще одним не испытанным ранее ощущением.

В тот момент я и помыслить не мог, сколько еще неиспытанных ощущений готовит мне наступающий день!

Основным блюдом на завтрак были блины со сметаной. Что я могу сказать? Блинами нас в космосе не кормили. Скорее всего из-за того, что запихать блин в тюбик крайне сложно. Но даже если это кому-нибудь и удастся, станет только хуже. Ведь извлечь блин из тюбика уж точно не сможет никто!

Рыжему Матвею, похоже, надоело бестолку крутиться у нас под ногами и в надежде на подачку бросать из-под стола заискивающие взгляды. Решив, что ему некогда ждать милости от хозяев, кот взял инициативу в свои руки. Пардон, лапы. Используя мои колени в качестве плацдарма, рыжая бестия вскочила на стол.

Уверенно вписавшись одной лапой в горшочек со сметаной, а другой – в плошку с вареньем, Матвей принялся сосредоточенно обнюхивать блюдо с блинами.

– А ну, брысь! – строго прикрикнул я, одной рукой пытаясь осторожно столкнуть кота со стола, не разбив при этом посуду.

Ответом мне было обиженное вяканье.

– Да Бог с ним! – добродушно отозвался дед Игнат. – Пусть себе потешится. Масленица все-таки.

– А день какой? – поинтересовался я.

– Четверг, – был ответ.

Пока я пытался решить, какие ассоциации возникают у меня со словом «Масленица», кот, пользуясь щедрым разрешением хозяина, начал тешиться. Выглядело это так. Матвей высвободил свою левую лапу из сметаны и провел ею по поверхности блина, оставив жирный след. Аналогичным образом он смазал блин вареньем. И только после этого принялся его поедать.

Что ж, совсем неплохо для четверолапого!

А о Масленице я смог вспомнить только, что так назывался один из многочисленных народных праздников. По-моему, в этот день надлежало печь блины, красить яйца и прыгать через костер. Впрочем, я мог и ошибаться.

Матвей быстро насытился и прикорнул прямо на столе, положив голову в тарелку с недоеденными блинами.

Блинов почему-то больше не хотелось, поэтому я решил удовольствоваться бутербродом.

Алгоритм приготовления бутерброда чрезвычайно прост. Отрезаю здоровый кусок хлеба. Беру его в левую руку. Пододвигаю поближе блюдце с маслом. Беру в правую руку нож. Отрезаю…

Вот тут-то в алгоритме и произошел сбой! Масло не хотело отрезаться. Может быть, нож тупой? Осторожно провожу по лезвию большим пальцем. Недостаточно осторожно. Нет, если кто здесь и тупой, то уж точно не нож. Пытаюсь пилить ножом кусок масла, но острое лезвие не оставляет ни единой царапины. Задумчиво рассматриваю нож, а в голове– ни одной мысли!

– Да ты вилкой его, вилкой! – сочувственно советует дед Игнат.

Совет оказывается дельным. При помощи вилки легко отделяю большой кусок масла и размазываю по хлебу. Руки по непонятной причине противно подрагивают. Бутерброд летит вниз и падает на пол. В принципе, маслом вверх, но поднимать его все равно не хочется.

И вообще у меня пропал аппетит.

И это была первая странность.

Что это? Еще один прокол таинственных хозяев астероида? Нарушение физических законов? Для чего? Случайность или демонстрация силы? Дескать, землянин, возвращался бы ты на свою Землю, зачем тебе эти опасные игры?

Я мог бы задать себе еще не один десяток риторических вопросов, но тут ко мне подошел дед Игнат и прервал поток моих мыслей.

– Что, так и собираешься весь день просидеть? Шел бы лучше на речку, искупался там, рыбки поудил. Я как раз намедни удочку сладил. Вот и пригодится.

С этими словами дед протянул мне удилище с привязанной к нему капроновой веревкой. На конце веревки болтался сильно погнутый заржавленный крючок.

– А поплавок, грузило? – спрашиваю.

– Да неважно это все! – Дед чуть ли не насильно пытался вытолкнуть меня за ворота. – Нешто ты думаешь, рыба клюнет на красивый поплавок? Рыба – она не дура, она на крючок клюет. Да ты шевелись, шевелись, – он легонько подталкивал меня в спину. – А то до дождя не успеешь.

– А откуда вы узнали, что будет дождь?

Небо над головой было совершенно безоблачным.

– Поживешь здесь с мое, – снисходительно отозвался дед, – и не такое узнаешь!

– А где река-то? – спросил я, находясь уже по ту сторону забора.

– Да там, там, – нетерпеливо ответствовал дед, взмахом руки очертив широченную, едва не всеобъемлющую дугу.

Калитка за мной с легким скрипом закрылась. Удрученный, я поплелся по дороге, стараясь в точности придерживаться указанного направления.

Удочка, выданная дедом Игнатом, была из бамбука. Причем, свежеспиленного. Таким образом общий счет матча стал три – ноль в мою пользу. Если уж неизвестные творцы виртуальных Вселенных старались создать у меня иллюзию, будто климат и природа здесь соответствуют привычной для меня средней полосе России, то откуда здесь, скажите на милость, мог взяться бамбук? А?

Тогда меня это еще позабавило.

Уже через полчаса я перестал следить за счетом. Только пассивно наблюдал, как окружающая меня субъективная реальность наносит удар за ударом по моим нервам, психике и разуму.

Я уже не пытался делать выводы.

Но до этого момента оставалось еще полчаса.

Весьма насыщенные событиями.

Чуть в стороне от выбранного мною пути возвышалась невысокая церквушка. Я решил, что не грех будет слегка подкорректировать маршрут и ознакомиться с местной достопримечательностью.

Церковь была совсем небольшая, но симпатичная. Каменные стены белого цвета, стройная колоколенка, купол, отливающий серебром.

Долго решал, этично ли заходить в Храм Божий с удочкой. В конце концов прислонил ее к стене слева от входа и вошел.

Едва переступив порог, понял две вещи. Во-первых, в это помещение этично было бы войти и с граблями. А во-вторых, хоть это и не новая мысль, внешняя форма крайне редко соответствует внутреннему содержанию.

Внутри церковь была абсолютно пустой. Ни икон, ни алтаря, ни скамеек для посетителей. Даже стены не удосужились разрисовать.

Не знаю, что удержало меня от крепкого ругательства, которое прямо-таки рвалось с моего языка на волю…

Четыре ноль. Я по-прежнему вел в игре.

Поленились придать правдоподобие внутреннему убранству. Понадеялись, что я не замечу, не зайду. А может, в этой деревушке все дома такие?

И есть ли здесь вообще живые люди, кроме деда Игната и Матрены?

По спине пробежал легкий холодок.

Я поплотнее запахнул воротник скафандра.

Спустя всего пару минут выяснилось, что живые люди здесь все-таки есть.

Молодой паренек, лет семнадцати, и девушка, по виду – еще моложе. Они стояли молча, спиной ко мне возле оградки. Его правая рука полуобнимала ее за талию. Парочка сосредоточенно рассматривала какой-то предмет, который парень держал в левой руке.

Не желая привлекать к себе внимания, молча прохожу мимо. Томимый любопытством, незаметно скашиваю глаза вправо. Интересно же, что это они так увлеченно разглядывают?

Ага, оказывается этот таинственный предмет располагается не В руке парня, а НА руке. Это часы. Чуть сощурившись, умудряюсь даже прочесть марку часов. «Полет» – написано мелкими буквами.

Видимо, часы в этой местности – большая редкость. Парочка следит за пробегом секундной стрелки, как загипнотизированная.

Ладно, не буду вам мешать. Счастливо оставаться!

По всему видно, что и без моего общества им хорошо друг с другом.

Очередная странность возникла на моем пути, едва я вышел за околицу деревушки.

Сразу за деревней начиналось широкое поле. И вот посреди этого поля я внезапно увидел… Я зажмурил глаза. Сказал себе: «А может, и вправду лучше вернуться? Да пропади они все пропадом вместе со своим астероидом!» Открыл глаза…

И снова увидел богатыря!

Другого названия тому, что видел, я не мог подобрать. Это был богатырь былинный, богатырь классический, если хотите. Он стоял, широко расставив ноги, и с угрозой смотрел на меня. Длинная кольчуга из крупных звеньев доходила ему до колен, на голове – островерхий шлем, к поясу приторочен короткий обоюдоострый меч в ножнах. В правой руке он сжимал тяжелую палицу. Не вызывало сомнений, что передо мной стоит настоящий боец: звенья кольчуги в некоторых местах были сломаны, шлем с одной стороны сильно приплюснут.

Из-под насупленных бровей богатырь сурово смотрел на меня. Но не делал никаких движений и не пытался заговорить. У меня возникла мысль о былинном богатыре из-под Мурома, который, пролежав тридцать три года на печи, встал «посередь чиста поля» и решил еще тридцать три года простоять.

– Стой, инородец! – властно приказал богатырь.

Я послушно замер. Уверен, на моем месте так поступил бы каждый. Голос витязя был, как это принято говорить, «зычным», а хорошо заметный акцент заставил меня отвергнуть первоначальную гипотезу о его исторической родине. Не из-под Мурома он был. Из-под Вологды.

– Здравствуйте! – поприветствовал я богатыря. Несмотря на сильное волнение, мой голос совсем не дрожал. Чего нельзя было сказать о моей левой коленке. Причем, в отличие от древнего французского императора, в ее дрожании я не ощущал никакого великого признака.

– Из чьих будешь? – вопрошал страж поля.

И правда, из чьих? И почему снова буду?

Может, сработает подсказка деда Игната?

– Из городских, – осторожно отвечаю.

– А…

Никогда не думал, что столько пренебрежения можно вложить в один-единственный звук!

– А пошто идешь? – не унимался защитник сорняков.

– Так купаться, – говорю.

– Ну, иди, – любезно разрешил он. – Купайся. Только далеко не заплывай. А то течением унесет, неровен час, впадешь в Каспийское море.

Богатырь криво усмехнулся, должно быть, оценив собственную шутку. Моря на астероиде не было.

Я вежливо улыбнулся в ответ и «послушно в путь потек». А богатырь остался стоять на боевом посту, без видимых усилий жонглируя палицей и напевая себе под нос мотивчик, смутно напоминающий «Плач Ярославны».

Затылком я чувствовал его взгляд. Пару раз мне хотелось обернуться, но я сумел подавить это желание.

Я не стал учитывать богатыря и увеличивать счет матча.

Вдруг еще обидится…

Не прошел я и пятидесяти шагов, как меня заставил остановиться очень громкий и резкий свист. Он раздавался не сзади, где остался богатырь, а чуть впереди слева, где возвышалась невысокая гора. Казалось, что звук идет как раз с ее вершины. И звук этот был невероятной силы. Я и не подозревал, что люди могут так свистеть!

– Ну, вот и Соловей-разбойник нарисовался, – пробурчал я, резко оборачиваясь на свист и с удивлением ощущая в своей левой руке рукоятку бластера.

И ведь уже второй раз за день! Надо бы последить за своими рефлексами, так и пристрелить кого-нибудь не долго!

Но пристреливать, как оказалось, было некого. По крайней мере, беглым взглядом окинув горный склон, я не обнаружил на ней ни одной стоящей мишени. С другой стороны, я не обнаружил и какого-либо естественного укрытия, за которым мог бы притаиться неведомый чемпион по художественному свисту.

Мне оставалось только недоуменно пожать плечами.

Я сложил руки рупором и прокричал, если быть откровенным, не слишком надеясь на ответ:

– Ааааааууу!

– Уууаааааа! – ответом мне было эхо.

Только очень странное эхо. Не исключено, впавшее в детство.

Предпринимаю еще одну попытку. В голову не приходит ничего лучшего, чем:

– Я – Дима!

Мне просто хотелось продемонстрировать невидимому наблюдателю свою вежливость, представившись первым.

– Амид я! – донеслось издалека.

Так я узнал, что у эха… или у эхо… тоже может быть имя. Необычное имя, химическое.

Я задумался. Если уж местное эхо ведет себя так странно, повторяет все мои слова задом наперед, то можно предположить, что и свистело тоже оно. Наскучило ему сидеть в полной тишине, вот оно и решило привлечь собеседника громким свистом.

Оборачиваюсь в сторону богатыря и понимаю, что ему сейчас нет никакого дела до моей переклички с эхом… с эхо. В данный момент богатырь совершал крайне непонятные с моей точки зрения действия. Его боевой шлем лежал в траве у его ног, а сам он самозабвенно молотил по шлему палицей. В движениях богатыря присутствовала особенная стать.

Да, с этой стороны поддержки не жди.

Слово всплыло в памяти само. Думаю, оно надежно хранилось там с какой-нибудь лекции по курсу «Русские писатели-классики XX века».

– Абырвалг! – крикнул я, ни к кому, в сущности, не обращаясь.

Ответ пришел с пятисекундным запаздыванием и застал меня уже в пути.

В первый раз у меня возникло сомнение в том, что все, происходящее вокруг, срежиссировано специально для меня. Слишком много было лишних, необязательных деталей.

Спектакль ли все это? Играю ли я в нем роль зрителя? А главное – кто управляет действием?

В этих бесплодных раздумьях я вышел к берегу реки. Река оказалась неширокой, но очень быстрой. Упавшие с деревьев листья и мелкие веточки пропадают из поля зрения с поразительной скоростью.

Когда стоишь у самого берега, перспектива «впасть в Каспийское море» уже не кажется столь фантастической.

Сначала – купание, решил я, рыба далеко не убежит. У нее же нет ножек.

Откладываю удочку в сторону. Импровизирую на тему детского стишка: «Трусы и скафандр лежат на песке, а Дмитрий подходит к опасной реке.» Трогаю воду пальцами ноги. Холодная, но терпеть можно.

Пусть другие бросаются в речку с разбега. Я захожу медленно, шаг за шагом, тщательно проверяя дно и привыкая к температуре воды. Главное – погрузиться по ватерлинию, дальше будет проще.

Когда вхожу в реку по пояс, течение внезапно исчезает. Река останавливает свое движение. Небольшая палка, еще секунду назад проплывавшая мимо, теперь лежит в воде смирно, не колыхнется.

Беру палку в руку и некоторое время тупо разглядываю. Похоже, сегодня я обречен оставаться именно с этим выражением лица. Налюбовавшись вдоволь, бросаю палку в воду. Палка падает на поверхность и замирает.

Ладно, думаю. Искупаюсь как-нибудь в другой раз.

Делаю шаг к берегу – и река оживает. Палка, кружась и покачиваясь, уносится вдаль со скоростью срочной телеграммы.

Делаю шаг вперед – течения как не бывало.

Шаг назад – как бывало.

– Да ну вас к черту! – говорю я и ухожу под воду с головой.

Наплескавшись в свое удовольствие в стоячей воде, выбираюсь на берег. Быстро обсыхаю под ласковыми лучами солнца.

И с чего это дед Игнат вздумал пугать дождем?

Для рыбалки выбираю место, где течение поспокойней. Можно, конечно, обойтись совсем без течения, если рыбачить стоя в воде по пояс. Но нет уверенности, что рыба в такой воде не теряет способности к передвижению. В этом случае, разумеется, я мог бы поступить еще проще: пройти вдоль реки и собрать всю волшебным образом обездвиженную рыбу в корзину. Да, но зачем тогда я всю дорогу тащил эту идиотскую удочку?

Подходящее место находится быстро. Река тут делает ответвление, образуя небольшой прудик, заросший камышом. Течения почти нет, но в данном случае это выглядит намного естественнее.

Кладу удочку на траву, достаю из корзины мешочек с наживкой. Поднимаю глаза и натыкаюсь взглядом на другого рыбака. Он сидит на противоположном берегу реки и сосредоточенно удит. Странно, как это я не заметил его раньше?

– Добрый день! – здороваюсь негромко, чтобы не распугать рыбу.

Рыбак не реагирует.

– День добрый! – повторяю чуть громче.

Перестановка слов в предложении не увеличивает его полезности. По-прежнему никакой реакции.

– Клев есть? – кричу уже во весь голос, отчетливо понимая, что после моего вопроса клева не будет уже наверняка.

Ага, подействовало! Видимо, коллега просто задремал. Теперь он начал нервно глазеть по сторонам. Провел по мне взглядом, ничем не показав, что заметил, и уставился в какую-то точку, расположенную слева от меня вдоль берега.

По всему видно, что рыбак не жаждал общения. Не исключено, видел во мне конкурента. Но хотя бы на приветствие он мог бы ответить! Странные люди здесь живут, невоспитанные.

Да полно, люди ли они?

Еще раз с сомнением посмотрел на крючок. Вряд ли здравомыслящая рыба клюнет на такой. Что ж, половим глупеньких рыбешек. Нацепил наживку, взял удочку в левую руку, подошел к берегу, хорошенько раз…

Стоп! А где рыбак?

Он не мог исчезнуть так быстро.

Однако, исчез.

Ни рыбака, ни удочки. Хотя его корзина все так же стоит на берегу.

Забавно. Рыбак, появляющийся ниоткуда и исчезающий в никуда.

Тут из воды у противоположного берега вылетела рыба. Именно вылетела, поскольку двигалась слишком быстро и взлетела чересчур высоко над поверхностью, чтобы это могло называться «выскочила». Рыба двигалась над водой по параболе и закончила свой полет уже над землей, мягко плюхнувшись в траву. Но, видимо, эта точка еще не была конечной целью ее полета. Рыбина совершила еще один прыжок, поменьше, и очутилась в рыбацкой корзине.

«Летят перелетные рыыыбы…»– тихонько напел я.

Все очень просто! Просто летающие рыбы с самонаводящейся лупоглазой головкой. И нечему тут удивляться. Теперь понятно, почему ушел рыбак. Зачем сидеть на солнцепеке день напролет, когда можно просто поставить корзину на берегу и подождать, пока она наполнится. А рыбак, небось, лежит себе где-нибудь в тенечке и отдыхает. И никакого утомительного вылавливания!

Интересно, я сам-то во все это верю? Конечно нет! Тут надо бы хорошенько поразмыслить…

Я все-таки забросил удочку и положил на предварительно воткнутую в прибрежный ил рогульку. Просто не умею продуктивно думать, если мои руки чем-нибудь заняты.

Значит так. Пункт первый: рыбаки не могут появляться из воз…

Опаньки! На том берегу снова сидел рыбак, всем своим видом опровергая первый пункт моих умозаключений. Хорошо, что я не успел его сформулировать до конца!

Все! С меня хватит! Я больше ни во что не верю! Или, вернее, наоборот. Теперь я готов поверить во что угодно! Это какой-то сдвинутый мир! Здесь все противоречит здравому смыслу! Здесь все мои органы чувств настроены против меня! Глаза видят летающих рыб и блуждающих рыбаков. Уши слышат инвертированное эхо с легким свистящим эффектом. Все тело ощущает прерывистое течение реки. Пожалуй, пока не поздно, нужно выбираться отсюда! Это действительно сдвинутый мир.

Или, может, я сам слегка двинулся?

Уже наученный горьким… или кислым… опытом борьбы с течением, я быстро установил новую причинно-следственную связь. Все оказалось очень просто: берешь в руку удочку – рыбак исчезает, кладешь на землю – снова появляется. Так что приходится выбирать: либо рыба, либо общение.

Но вскоре мне стало не до общения, ибо начался клев. И никогда еще в моей рыболовной практике слово «клев» не звучало так клево!

Сначала, как водится, клюнул бычок. Я долго смотрел на него в раздумье: с одной стороны, маловат больно, а с другой – не возвращаться же мне с пустой корзиной. Все-таки бросил его назад в речку, несерьезно это как-то. Для объяснения всего, что происходило дальше, у меня возникла следующая, может быть, недостаточно правдоподобная версия: этот, только что амнистированный бычок, собрал всех своих собратьев в кучку и рассказал им, что там, на берегу, сидит какой-то сдвинутый рыбак-альтруист, который дает рыбам беспрепятственно съесть наживку, а затем отпускает их обратно в реку. Или эти рыбы просто изголодались по общению с людьми?

В общем, рыба клевала без остановки. Прокручивая в памяти события следующего часа, я задним умом с обнаружил, что пару раз даже забывал нацепить наживку. Но рыбу это не останавливало! Правду сказал дед Игнат, рыба – не дура, она на крючок клюет!

Никогда еще рыбная ловля не казалась мне таким простым, но увлекательным занятием. В моей корзине трепыхалась рыба всех сортов и размеров. Здесь были окуни, караси, голавли, небольшой сомик (странно, всегда думал, что сомы живут на большой глубине; и чего этот забрел на мелководье?), две щуки, осетр, несколько лососей, большая камбала… Постойте, постойте… А откуда здесь камбала? Приползла против течения от самого Каспийского моря? Впрочем, мне-то какая разница? Главное, моя корзинка уже полна, и я могу с триумфом возвращаться домой. То-то дед Игнат с женой обрадуются!

Вот выужу еще одну, самую последнюю рыбку и…

Следующим оказался уже известный мне бычок, и это был явный рецидив! Что ж, сам виноват! Второй раз так легко не отделаешься. Ну-ка, отправляйся к своим…

– А ну, положь, откуда взял!

Это сказал бычок.

В сознании проносятся одновременно три мысли.

Первая: рыбы говорить не могут!

Вторая: здешние рыбы могут все!

Третья: да, но почему с вологодским акцентом?

– Че уставился? А ну, отпусти!

Да уж, на этом астероиде не только люди плохо воспитаны!

Рука разжалась сама. Бычок канул в пучину.

Его появление словно послужило сигналом для всех остальных рыб.

– Свободу! Свободу! – донеслось рыбье многоголосье из корзины.

Их выпученные глаза с укором смотрели на меня сквозь прутья. Десятки тел трепыхались в унисон, отчего корзина принялась раскачиваться из стороны в сторону.

– Рыба имеет право на нерест! – крикнула камбала.

И это меня добило. В сознании что-то явственно сместилось. Абсолютная апатия овладела мной. Стараясь не смотреть рыбам в глаза, я перевернул корзину над водой.

Весь обратный путь я проделал глядя себе под ноги. Не смотрел по сторонам и ни с кем не пытался разговаривать.

Все остальные мои воспоминания того дня расплывчаты и туманны. Я плохо соображал и хотел бы соображать еще хуже. Я старался ничего не замечать, а если и замечу – не принимать близко к сердцу.

У входа во двор меня встречал дед Игнат. Он сидел на лавке у плетня, терзая в руках гармонь, и пел громким фальшивым голосом:

– Вот хтой-то с гоорачкии спустился.

Наверна, миилый наш идет.

На ём защиитная скафандра,

Ох, скоро оон с ума сойдет!

На какое-то мгновение мне показалось, что дед Игнат не отбрасывает тени. А потом солнце зашло за тучу, и я уже не мог проверить свое предположение. Впрочем, даже если бы оно подтвердилось, мне было уже все равно.

И тут пошел дождь.

Пока мы бежали к дому, я обратил-таки внимание на стройные ряды георгинов, растущих на грядке, которую только вчера вечером засеивал дед Игнат. Георгины цвели. Во-первых, не слишком ли быстро они выросли? А во-вторых, но ведь дед Игнат сказал, что сажает морковь!

На мой недоуменный вопрос дед ответил исчерпывающе:

– Это еще по-божески! Вот на той неделе, помню, сажал я свеклу. Так вырос вообще бамбук!

Я сел в уголок и уставился в одну точку. Никак не реагировал на попытки кота Матвея поиграть со мной, не отвечал на вопросы хозяев. В конце концов они оставили меня в покое.

Хозяевам вообще было не до меня. Они священнодействовали у печи, заглядывали в какие-то древние книги, переговаривались друг с другом шепотом, отмеряли что-то ложками и стаканами. Можно было предположить, что на ужин у нас будет нечто совершенно фантастическое.

Некоторое время спустя на стол с таинственным видом подали блюдо с каким-то корнеплодом, приготовленным на пару. И было бы из-за чего священнодействовать!

Я не доел свою порцию и молча полез на печь.

Ничего, сейчас отдохну, а вот завтра с утра – быстро во всем разберусь.

Утром голова будет посветлей…

Наутро голова моя была еще темнее!

Проснулся я как обычно: с ощущением легкой тяжести в затылке и бластером в левой руке.

Во сне я его, что ли, выхватываю?

Пока я тупо смотрел: сперва на валенок, потом на счастливую морду Матвея, смутное ощущение дежа вю не покидало меня. Затем к «уже виденному» добавилось «уже слышанное».

– Опять озорничаешь? – раздался с лавки грозный окрик деда Игната. Грозил дед, не открывая глаз. – Смотри, вот возьму веник!..

Несмотря на явную угрозу в голосе, думаю, даже Матвею было очевидно, что деду совершенно не хочется брать в руки веник.

Что ж, на сей раз я уже не могу сказать, что удар валенком по голове для меня – нечто неиспытанное. И все-таки не хотелось бы, чтобы это стало традицией.

Когда Матрена поставила завтрак на стол, к преследовавшим меня ощущениям «уже виденного» и «уже слышанного» добавилось, если можно так выразиться, «уже еденное». «Дежа манже» – быстро перевел я на французский. На завтрак снова были блины со сметаной.

И попробовать их мне снова не удалось!

Наглый Матвей в один прыжок передислоцировался с моих коленей на стол и надежно увяз с одной стороны – в варенье, а с другой – в сметане.

Ну ничему не учится это глупое животное!

– А ну, брысь! – на этот раз угроза в моем голосе не была притворной.

Рукой я легонько подталкиваю Матвея к краю стола. Коту это не нравится. Его мяуканье показалось мне еще более противным, чем вчера.

– Да Бог с ним! – А вот терпению деда Игната можно только позавидовать. – Пусть себе потешится. Масленица все-таки.

Вот так! Слово было произнесено, и слово это расставило все по местам в моем затуманенном мозгу.

Сомнений не осталось: я попал во временную петлю!

Земная наука «темпоралогия» не отрицала потенциальную возможность существования временных петель. Однако же не было собрано и никаких фактов, подтверждающих эту гипотезу.

Теперь эти факты есть! Я сам являюсь живым таким фактом.

Но я не могу поделиться с людьми своими знаниями. Ибо обречен бесконечно вращаться во временной петле, проживая раз за разом один и тот же день и совершая одни и те же поступки. Как сказал один замечательный поэт конца XX – начала XXI века: «в наивной надежде, что завтра будет другое вчера…»

Хозяйский кот станет день за днем будить меня посредством валенка, а потом обрекать на танталовы муки по отношению к блинам со сметаной. Затем опять будет общение с военизированным огородным пугалом вологодского производства, игра в перевертыши со звуковыми эффектами, детские загадки типа: «Отчего течет река?» или «Где на картинке изображен рыбак?», митинг чешуйчатых и хвостатых и так далее. А главное – я ничего не смогу изменить! Я буду совершать одни и те же поступки, повторять, как попугай, одни и те же слова. Кстати, сейчас по сценарию как раз моя реплика.

Механическим голосом произношу заученную фразу:

– А день какой?

– Суббота, – раздается в ответ.

Вот так! Временная петля с треском разорвалась.

Да и не было ее никогда! Просто удивительное стечение обстоятельств.

Только теперь обращаю внимание на то, что блины сегодня немного отличаются от вчерашних. Эти потолще и поменьше в диаметре. Голова Матвея на них еле умещается. Откуда-то, то ли из моей памяти детства, то ли из абстрактной памяти предков всплывает загадочное слово «оладушки».

И я уже почти счастливо улыбаюсь, когда задаю свой, в принципе, ненужный вопрос:

– А где же пятница? В смысле, когда?

Дед Игнат смотрит на меня прямо и очень серьезно.

– Здесь не бывает пятниц.

– Никогда? – все еще тупо улыбаюсь.

– Никогда!

– Ни одной пятницы за неделю?

– Ни одной пятницы НА неделе!

И голос его слишком вкрадчив, а легкая перифразировка предложения не кажется случайностью.

До меня доходит долго. Иногда – непростительно долго. Но если уж дойдет!..

– А коту, значит, все Масленица? – спрашиваю и чувствую, как внутри у меня все начинает закипать.

– Ага! – за деда ответил сам Матвей.

– А изба, значит, красна углами?

Дед молча кивает.

– Окей, дед! – вскакиваю на ноги. – See you later!

– Окей! – Ну хоть это-то слово он мог бы произнести без акцента? В голосе Игната звучит покорность. – After while!

Пинком открываю дверь и вылетаю во двор. И чего я, собственно, так злюсь?

На цепи сидит Серый и старательно избегает обращать свой взор в сторону небольшой рощицы, растущей в отдалении.

Парочка по-прежнему стоит там, где я ее увидел впервые. Даже позы не изменились. Та же сосредоточенность на лицах. Когда смотришь на них, в голове возникают сомнения по поводу неумолимой быстротечности времени.

Хватаю парня за плечо, разворачиваю к себе.

– Скажите, вы и вправду считаете, что это и есть счастье?

Должно быть, в моем голосе слишком много раздражения. В глазах у парня – испуг, голос дрожит:

– Алгоритмом не предусмотрено!

Он готов заплакать. Бросаю молодых, спешу дальше.

Решительной походкой подхожу к богатырю.

– Воин? – в моем вопросе больше от утверждения.

– Ну, воин! – озадаченно кивает тот.

– А что же ты, воин, стоишь тут без дела? – спрашиваю я и решительно предлагаю: – Сразимся?

Он с сомнением смотрит на палицу, затем на меч, снимает с головы шлем и чешет затылок.

– Дык оно того! Алгоритмом не предусмотрено.

С остервенением бью его кулаком в грудь. На кулаке остаются отпечатки от звеньев кольчуги. Богатырь оседает в траву и, насупившись, молвит:

– А сидячего, между прочим, тоже не бьют.

Со злостью сплевываю на землю, иду дальше.

Жалкие муляжи! Дешевые статисты!

Слева раздается привычный свист.

Хотите общения? Хорошо, вы его получите!

Вспоминая академические занятия по физической подготовке, легко взбегаю на вершину горы. Сегодня я уже знаю, кого искать. Членистоногое испуганно пятится от меня, надеясь скрыться в своей норке. Врешь, не уйдешь! Со всей силы пинаю безобидного рачка левой ногой. Нет, все-таки ушло! Удар приходится по большому серому камню. А главное – твердому!

– Ах! – раздается над горой мой крик боли.

– Ха! – ехидно радуется эхо.

Когда злость доходит до точки кипения, могут внезапно открыться резервные способности организма.

– А роза упала на лапу Азора! – кричу в пустоту.

И кто это, интересно, сказал, дескать, нам не дано предугадать, как наше слово отзовется? Только не на этом астероиде!

Эхо молчит, пристыженное.

И тут на мое плечо сзади опускается чья-то рука.

Оборачиваюсь и вижу деда Игната.

– Прекрати! – говорит он спокойно, но очень властно. – Ты разрушаешь мой мир.

– А где ты потерял свой акцент, дед?

С раздражением стряхиваю руку с плеча.

– Подумай, – призывает он. – мы ведь не сделали тебе ничего плохого.

Думать, откровенно говоря, совсем не хочется, но я честно пытаюсь.

А ведь дед прав. И что на меня нашло? Злюсь на собственную глупость?

Под пристальным взглядом старика постепенно успокаиваюсь. Дед Игнат тоже изменился. Исчезла простота в линиях лица, погас озорной огонек в глазах. Теперь он казался мне старше. Много старше.

Злости нет, осталась только усталость.

– Скажи, – спрашиваю, – а если бы я был не русским, а, допустим, китайцем? Что тогда? Все эти пословицы, поговорки… эти мудрости народные тоже были бы китайскими?

В ответ дед Игнат выдал какую-то тираду, состоящую из коротких, режущих слух слов. Привести ее здесь я не смогу даже в транскрипции.

И вот что интересно. Пока старик произносил эту фразу, мне показалось, даже лицо его начало изменяться. Все черты заострились, цвет стал каким-то землисто-желтым, а глаза постепенно сузились в две щелочки. Но это длилось всего несколько мгновений. И вот передо мной снова стоял привычный дед Игнат.

– Что это было? – зачарованно спрашиваю.

– Да неважно. Что-то вроде «Бабочка может сложить крылья, но она никогда не сможет вновь стать коконом».

Все вопросы, какие накопились у меня к деду Игнату, я компактно упаковал в одно слово:

– Зачем?

Дед Игнат присел на камень. Я последовал его примеру.

– Видишь ли… – начал он. – Задумывался ли ты когда-нибудь, что представляет собой пословица, или поговорка, или, как ты абсолютно точно подметил, народная мудрость? Все они суть квинтэссенция опыта. Опыт этот накоплен не за века или тысячелетия, он собирается по крупицам с того самого момента, когда в Галактике впервые возникла жизнь. И он не ограничивается рамками какой-либо отдельной расы или целой планеты. Это Галактический опыт. А все народные мудрости – его частные проявления, адаптированные к определенному времени и месту. Этим объясняется тот факт, что как бы не отличались условия существования двух рас, двух планет, для любой пословицы, придуманной на одной из планет, на второй обязательно найдется местный эквивалент. Например, жители Орахорна о каком-нибудь невероятном событии говорят: «Когда ляргузик запрыгнет на облако и станцует Чупачу». Не припоминаешь ничего похожего?

Я припоминал.

– И этот Галактический опыт, – продолжил старик, – учитывая, сколько времени и статистических данных было использовано при его создании, просто не может не быть абсолютно объективным. А объективная реальность, увы, как правило, не слишком благожелательна по отношению к живым существам. Скажи, разве ты не устал от предопределенности? Когда даже такое примитивное занятие как рыбная ловля может потребовать больше физических затрат, нежели принести пользы и удовольствия? Когда бутерброд, сколько бы ты его не ронял, всегда будет падать маслом вниз?

– Не поваляешь – не… – начал было я, но осекся. – Тьфу, черт!

Неужели эти народные мудрости действительно так сильно вплетены в нашу жизнь?

– Насчет бутерброда, это я согласен. Но зачем все остальное? Зачем нож, не режущий масло? Зачем георгины на морковных грядках?

– Неизбежные побочные эффекты. Суть в том, что никто не в силах отменить негативную часть Галактического опыта, оставив в нем только то, что полезно для тебя. Но можно создать такие условия, при которых Галактический опыт полностью инвертируется, заменяется своей противоположностью. Разумеется, глупо затевать все это только ради того, чтобы твой бутерброд падал на пол маслом вверх. Есть его ты, скорее всего, все равно не станешь.

– Тогда ради чего?

– Но есть и другие предопределенности. Назовем их Высшими. Одна из них в привычном для тебя варианте заканчивается словами «а одной – не миновать». И уже устранения одной этой предопределенности достаточно, чтобы стерпеть все возникающие при этом побочные эффекты.

– Так здесь можно жить вечно? – спрашиваю.

– Конечно.

Я задумался. Хотел бы я жить вечно в ТАКОМ мире? Не знаю. Скорее всего – нет. Или я просто еще слишком молод, чтобы всерьез задумываться о собственной смерти?

– Я вижу, что не убедил тебя, – задумчиво произнес старик. – Но есть еще одна Высшая предопределенность, которая гораздо важнее. Она много хуже смерти и гораздо более фатальна для человека, уж прости за каламбур.

– И что же это? – Я невольно подался вперед.

– А вот сказать тебе об этом я не могу! Вы, земляне, еще не осознали этой предопределенности. А если я расскажу вам о ней сейчас, когда вы еще не подготовлены, последствия могут быть самыми катастрофическими.

«Но я же никому не скажу!» – захотелось пообещать мне.

Но я промолчал. Только посмотрел в глаза деду Игнату.

Мы оба долго молчали.

– Ладно! – дед Игнат усмехнулся. – Вижу, ты не успокоишься, пока не узнаешь. Думаю, в условиях данного мира я могу тебе открыть эту Высшую предопределенность. Ну так слушай!

А вот дальше со мной приключилась самая большая странность из всех, что происходили на этом астероиде.

Дед Игнат произнес слово. Одно-единственное слово. И это слово дошло до моего сознания. И в тот же миг я ужасно удивился тому, что не знал этого раньше. Как я мог жить без этого знания двадцать пять лет? И как, если на то пошло, все человечество могло жить без него тысячелетиями? И разве это была жизнь?

Но теперь-то все будет иначе! Я пойду к людям и поделюсь с ними обретенным знанием. Я ведь даже не обещал деду Игнату не разглашать эту тайну. Да если бы и обещал! Какая разница? Люди, в конце концов, должны…

Эээ… должны…

А, собственно, что? Или… кому?

Странное дело. Одновременно со словом, которое разом перевернуло мое представление о жизни, изо рта деда Игната вылетела маленькая птичка. Выждав пару секунд, старик с удивительной проворностью взмахнул рукой, и птичка оказалась зажатой в его огромном кулаке.

Вот в этот-то самый момент я и забыл сказанное слово!

Напрочь!

До последней буковки!

Осталось только воспоминание о том впечатлении, которое слово произвело на меня.

В глазах деда Игната засверкали прежние озорные огоньки.

– Ну, че? – спросил он. – Побалакали – и будя! Да и тебе уже пора в город вертаться.

Видимо, этим он хотел продемонстрировать, что тема исчерпана.

Я поднялся с камня и уныло побрел вниз по склону горы.

– Кстати! – вдруг окликнул меня старик.

Я с надеждой обернулся.

– Неплохой скафандер! – похвалил он. – Хорошо сидит!

Ну, спасибо! Что называется, проводил!

Небольшая змейка горделиво парила в прозрачной синеве высоко над горной вершиной. Как только мы удалились, она резко спикировала вниз и распласталась в тени большого серого камня.

Когда на обратном пути к катеру мне пришлось проходить мимо колодца типа «журавль», я не смог удержаться и плюнул в него.

Все равно что-то подсказывало мне, что напиться из этого источника мне уже не доведется.

Поедание бутербродов в условиях космического корабля – непростительное пижонство!

Но иногда можно позволить себе немного попижонить.

Я извлекаю из вакуумной упаковки крохотную буханочку хлеба. Размер ее подобран так, чтобы среднестатистический космонавт мог без напряжения целиком поместить ее во рту. Такую буханку не нужно ни разламывать, ни разрезать. Из тюбика с надписью «Масло сливочное, Вологодское» выдавливаю на хлеб небольшой слой масла.

Подношу этот импровизированный бутерброд ко рту и замираю, задумавшись. Потом улыбаюсь своей мысли и выпускаю бутерброд из руки.

Бутерброд летает вокруг меня, его движения плавны и грациозны.

А главное – он не падает! Ни маслом вниз, ни маслом вверх, ни даже на ребро…

Не прав ты был, старик, то есть, не во всем прав!

Невесомость разрушает стереотипы…

И все-таки я, не задумываясь, отдам самое дорогое, что у меня есть, – свой зеленый жетон космодесантника – за то, чтобы вспомнить то слово.

Одно-единственное слово, сказанное дедом Игнатом на вершине горы.

20-27 июля 1997

Content

Олег Овчинников
Антинародная мудрость