Зверев Сергей

Святой — Гарпун для акулы

ЧАСТЬ I

ЖАР ПУСТЫНИ

Глава 1

Я не жалею мертвецов, я готов скорее им завидовать… Мне приходится жить в такое время, когда вокруг нас хоть отбавляй примеров невероятной жестокости… В старинных летописях мы не найдем рассказов о более странных вещах, чем те, что творятся у нас каждодневно.

Мишель Монтень. «Опыты»

Столб света вертикальной линией рассекал мрак. Он струился из приоткрытого люка вентиляционной системы, расположенного на самой верхотуре трюма гигантского сухогруза. Внутри огромного, словно «Титаник», судна качка почти не ощущалась, хотя море в преддверии надвигающегося шторма было неспокойным. Лишь тонкая серебристая нить проволоки, протянутая от брезентового кокона на дне трюма к проему люка, вибрировала, словно струна. Нить искрилась в лучах предзакатного солнца, пронзающих фиолетовую темноту недр сухогруза.

— Святой! Антенна готова! Передавай координаты.

Раскатистое эхо многократно повторяло фразы, слетавшие откуда-то сверху.

Высокий темноволосый мужчина замер в напряженной позе у брезентового кокона. Подняв голову, он откинул со лба слипшиеся от крови волосы и посмотрел на квадрат света, похожий на фантастическую дверь в иные, лучшие миры. Глубоко вдохнув, он отогнул край брезентового полотнища, которым был заботливо укутан груз. Правая ладонь мужчины сжимала стальную жилу провода, а левая, скользя по округлому металлическому боку груза, искала рукоять, открывавшую доступ внутрь разукрашенного камуфляжной краской аппарата. Маскировочные разводы четко просматривались в колеблющемся круге света.

Клацнула защелка. Не выпуская из рук провода, мужчина, втянув голову в плечи, нырнул в узкую щель. Темнота не была для него помехой. Оказавшись позади нагромождения устройств и приборов, он позволил себе секунду отдышаться, вытянувшись в кресле, а затем, навалившись грудью на штурвал, подался вперед. Движения мужчины были расчетливы и скупы. Найдя нужное устройство, он чиркнул зажигалкой, ослабил зажим клеммы, вставил и закрепил конец провода. Проделав эти манипуляции, темноволосый включил несколько тумблеров. Разноцветные блики от вспыхнувших лампочек заплясали по кабине. Восхищенно присвистнув, мужчина потушил ставшую ненужной зажигалку.

— Получилось, Колюня!

Выглянув наружу, он увидел спускающегося по отвесной стене трюма друга. Тот, не глядя вниз, осторожно ступал по железным скобам, приваренным к стальной поверхности.

— Серегин, спускайся быстрее! У меня полный порядок! — не скрывая радости, поторопил приятеля темноволосый.

Оглянувшись, спускающийся так же зычно ответил:

— Не говори «гоп», пока не перепрыгнешь! Передавай координаты этого долбаного корыта! Хватит тянуть резину…

Внезапно он осекся, что-то увидав в чернильном мраке трюма. Застыв на свету, верхолаз вытянул руку. Удлиненная пистолетом ладонь казалась неестественно большой, а полыхнувший огонек выстрела походил на расцветший и мгновенно увядший багровый цветок. Выстрел ударил по барабанным перепонкам громовым грохотом.

И в тот же миг к человеку, распластанному на стене, потянулись рубиновые щупальца лучей лазерных целеуказателей. Они впивались в него, оплетали, точно черви, выискивающие уязвимое место. Беззащитный человек, зависший на железных скобах, был обречен. Выстрелы, направленные в него, слились в протяжную канонаду, усиленную визгом отлетающих от металла рикошетом пуль.

Не докончивший спуска верхолаз покачнулся, теряя опору. Раскинув крестом руки, он обрушился вниз, на стальные плиты, выстилавшие пол трюма. Человек падал картинно красиво, то появляясь в освещенном пространстве, то исчезая в фиолетовой вуали сумрака. В него не переставали стрелять, ведя бешеную пальбу влет по уже мертвому, разорванному свинцом телу.

Святой не видел из своего укрытия момента падения.

Гулкий шлепок, перекрывший гром выстрелов, заставил его вздрогнуть, но начатого дела он не прервал. Поднеся к бескровным, искаженным яростью губам микрофон передающего устройства, он четким голосом надиктовывал цифры широты и долготы — точные координаты корабля, стремившегося затеряться в просторах Мирового океана. Следя за дисплеем, зеленоватой полоской выдававшим сведения о частоте, на которой работал передатчик, он молился только об одном — быть услышанным!

Преобразованный в электронные сигналы голос невидимой волной несся по натянутой проволоке, как по спасительной тропинке, из железной западни и, покидая импровизированную антенну, продолжал свой путь в поднебесье.

— Груз на «Соколе», координаты… — спрессовывая буквы и цифры, без пауз диктовал темноволосый.

Убийцы, окрыленные удачей, шли напролом, не скрываясь. Яркие кругляши фонариков светились в темноте, словно глаза гигантских крыс, вдруг повыползавших изо всех щелей. Зычный бас командовал этой сворой:

— Проволоку перебейте, идиоты! Это же антенна! Козлы, быстрее, он же координаты передает, засвечивает нас!

Повинуясь приказу, крысиная стая, кружившая вокруг брезентового кокона, шарахнула из всех стволов по тонкой серебристой нити. Тренькнув, проволока оборвалась, точно тетива сломанного лука. Но где-то в бездне космоса, холодной и черной пустоте, спутник связи с развернутыми лепестками-антеннами уже принял сигнал. Получив сообщение, космический скиталец, зависший на орбите, обработал информацию и передал точно по назначению в заснеженную, тонувшую в сугробах Москву…

— Все, ребятки, партия сыграна! — процедил Святой, выбираясь из взятого в кольцо укрытия. Он передернул затвор семизарядного пистолета, в обойме которого оставалось четыре патрона.

Теперь он действовал как человек, которому некуда больше спешить. Чуть припадая на левую ногу, он перебрался к штабелю длинных, похожих на гробы ящиков, высокой пирамидой поднимавшихся рядом с коконом. Примостившись в углу, он наблюдал за передвижениями противников. Один из нападавших, коротышка с азиатской внешностью, вступил в полосу света. Раскосые глаза азиата хищно щурились.

Держа короткоствольный автомат на изготовку, он продвигался к ящикам, выпрямившись в полный рост. Чрезмерная самоуверенность стоила ему дорого. Охотник сам стал жертвой.

Пуля, пущенная темноволосым, вошла точно в переносицу. Узенькие прорези глаз нападавшего разошлись до противоестественной широты, а из глотки вырвался пронзительный вопль. Грохнувшись на спину, он перекатился на бок, выбивая конвульсивно дергающимися ногами, обутыми в белые кроссовки, предсмертную чечетку.

Вскоре к нему присоединились еще трое. Верзилу с трехдневной щетиной темноволосый достал выстрелом в живот.

Рычащий по-звериному битюг сидел, раскорячив ноги. Он то включал, то выключал фонарик, обозревая слизистый комок вывалившихся внутренностей, судорожно запихивая окровавленной пятерней кишки в разорванную пулей брюшную полость.

Пистолет девятого калибра был в руках темноволосого оружием, не знающим пощады. Знакомство с ним заканчивалось для нападавших смертью. Еще двое с расколотыми, точно грецкие орехи, черепными коробками улеглись на холодные плиты трюма.

Сражение получилось яростным и коротким, точно атака хищника, загнанного в угол. Когда обойма опустела. Святой, скрывавшийся за ящиками, бережно вытер ствол пистолета рукавом, поставил его на предохранитель и положил рядом с собой. Он слышал, как шуршат подошвы людей, крадущихся к нему из темноты, слышал их прерывистое дыхание, похожее на хрип загнанных лошадей.

Прислонившись спиной к шершавой поверхности ящиков, он достал смятую пачку и принялся выискивать среди табачного крошева целую сигарету. Казалось, для него не было сейчас ничего более значительного, чем найти бумажный цилиндрик с фильтром, зажать его зубами и закачать в легкие горьковатый дымок, способный заглушить пороховую вонь и приторный запах крови, витавшие в воздухе.

Лицо израсходовавшего боеприпасы стрелка казалось бесстрастным и спокойным, как будто он надел железную маску. Ни один мускул не дрогнул при виде выныривающих из темноты врагов. Ошарашенные столь необычным поведением и высшей степенью хладнокровия противника, они выстроились в ряд, не снимая пальцев с курков.

В трюме воцарилась мертвая тишина. Только рокот, доносившийся из машинного отделения, оповещал, что все идет своим чередом и корабль плывет.

Пауза длилась около минуты, пока от группы не отделился гладко причесанный красавчик в облегающих голубых джинсах. Недобро ухмыляясь, он пнул носком наконец-то закурившего мужчину.

Темноволосый закашлялся, поднес к губам кулак. Прочистив горло, он испытующе взглянул на прилизанного красавчика.

— Че, допрыгался, падла?! Еще четверых, змей, замочил.

Я отвечаю, за Шуру ремни с твоей спины резать буду! — просипел красавчик, склоняясь все ниже и ниже.

— О приятеле скорбишь?! — тихо переспросил стрелок. — Не грусти! Такой нечисти сейчас без меры… Нового сосватаешь.

По толпе пронесся смешок. Дружки, похоже, поняли намек темноволосого. Группа расслабленно, как по команде, вздохнула и словно распалась на отдельные фигуры.

— Ах, ты!.. — Прилизанный задохнулся от возмущения.

Схватившись за ствол автомата, он замахнулся, намереваясь ударить обидчика прикладом. Его остановила мастерски проведенная подсечка.

Стряхнув с себя апатию. Святой саданул разбушевавшегося красавчика по лодыжкам. Тот свалился кулем и выронил автомат, но один из его приятелей отшвырнул оружие от темноволосого подальше. Впрочем, набриолиненному парню, не похожему на морского волка, эта мера предосторожности не помогла. В пальцах темноволосого блеснула тонкая нить стальной проволоки — остатки перебитой пулями антенны. Никто не успел среагировать на молниеносное движение темноволосого. Тугая петля обхватила длинную шею красавчика и сократилась до минимума. Из взрезанной глотки фонтаном ударила кровь, а глаза с закатившимися под веки зрачками стали алебастрово-белыми.

Спохватившись, кто-то неприцельно выстрелил. Задушенный прикрывал темноволосого, точно живой щит, и отнять эту защиту никто не отважился. Пуля угодила в грудь прилизанного красавчика, вырвав кусок мяса размером с приличный ресторанный эскалоп.

Возмущенные вопли слились с лязгом передергиваемых затворов. Но выстрелов не последовало. Властный бас скомандовал:

— Отставить!

Обладатель командирского голоса, плотный, похожий на старинный платяной шкаф мужчина, подошел со стороны брезентового кокона. Оглаживая седой ежик волос, подстриженных на военный манер, он легко пробрался сквозь строй подобострастно расступающихся людей. Одетый в рубашку навыпуск и серые хлопчатобумажные штаны, хозяин своры, устроившей пальбу в трюме, держался с тем неискоренимым достоинством, которое присуще людям, прослужившим долгие годы на командных должностях. Приблизившись, он окинул долгим тяжелым взглядом распрощавшегося с жизнью красавчика. Придушивший не в меру ретивого парня сбросил с себя труп. Тот лежал, распластавшись, как выловленная из моря камбала.

— Лихо! — по-людоедски чмокнув губами, произнес седой, массируя ладонью затылок. — Славно сработано.

Под охраной десятка головорезов, следивших за каждым движением грозного противника, седовласый предводитель обошел лужу крови, переступил через труп.

— Узнаю мастерский почерк! Дерешься до последнего, Святой? — тоном человека, обращающегося к старому знакомому, сказал он, направляя луч фонарика на темноволосого.

В желтом свете черты лица пленника вырисовывались отчетливыми линиями, словно на старинной гравюре. Не отворачиваясь от бивших в глаза лучей и не вставая, тот ответил:

— Последним в моем списке значитесь вы, генерал.

Произнеся эту фразу, мужчина прикрыл глаза ладонью, будто прятался от слепящего знойного солнца пустыни…

* * *

— Что видишь? — спросил старший лейтенант Дмитрий Рогожин у сержанта, не отрываясь от окуляров мощного бинокля. От жары спекшиеся губы офицера покрылись засохшей коркой.

Ржаво-коричневая равнина, покрытая редкими чахлыми кустиками колючек, у самой линии горизонта начинала бугриться грядой лысых невысоких холмов. За ними в голубом дрожащем мареве темно-синими глыбами сияли под беспощадным среднеазиатским солнцем отроги далекого Таласского Алатау.

— Кочерыжка какая-то! — недоуменно ответил за сержанта замкомвзвода Василий Голубев. Подкручивая кольцо дальномера оптического прицела, он пытался рассмотреть то, что привлекло внимание лейтенанта. — Зачем ее на шест насадили? И откуда они здесь палку взяли? Вокруг ведь ни деревца… Нет, товарищ лейтенант, не могу разобрать. Расстояние слишком велико. Надо бы поближе подойти…

— Поближе, говоришь, — эхом отозвался командир группы, словно стремился выторговать время у своего заместителя для принятия решения. — Идеальное место, чтобы перебить нас как куропаток. Выйдем на равнину и окажемся на блюдечке с голубой каемочкой. Бери вилку и накалывай!

Рогожин оглянулся.

По ту сторону бархана, присев на корточки, ждали команды четверо десантников — его группа. Пять суток, проведенные в пустыне, уже отметили парней печатью усталости. Обгоревшие до кирпичного цвета лица, продубившиеся от пота «афганки», впавшие щеки, постепенно пустеющие рюкзаки, болтающиеся за плечами, напомнили Рогожину далекий блокпост, который перекрывал дорогу из Ирана в мятежную и непокорную афганскую провинцию Герат.

Там он получил боевое крещение и впервые испытал себя на прочность. «Духи» появились словно из-под земли, когда часовые проспали. Завязалась рукопашная схватка. В ход пошло все: ножи, приклады автоматов, саперные лопатки, кулаки и зубы, камни с брустверов окопов.

Налетевшего на него душмана Рогожин застрелил в упор.

Первый раз в жизни он увидел, как разлетается человеческий череп. Мрак южной ночи не смог скрыть этого эпизода, навсегда врезавшегося в его память.

Пост удалось отстоять, и утром Рогожин долго бродил среди трупов, пытаясь найти того самого, первого. Сдерживая подкатывающую к горлу тошноту, он переворачивал успевшие остыть тела, вглядывался в обезображенные лица, остекленевшие глаза и не мог узнать ночного врага.

— Успокойся, парень! — остановил его тогда старлей, командир взвода. О живых надо думать. «Вертушки» на подходе. Готовься раненых грузить!

С лейтенантом Балуевым Рогожин служил и на точке, охранявшей стратегически важную дорогу Кабул — Джелалабад в провинции Соруби, и в Кунаре. И в проклятый рейд к ущелью Пандшер, владению Ахмад-шаха, вместе с ним пошел, точнее — полетел.

Десантировали их прямо на скалы. А зенитно-горные установки расстреливали «вертушки» прямой наводкой. Люди Ахмад-шаха вырубили пещеры и окопы на головокружительной высоте, установили крупнокалиберные пулеметы и зенитки под самыми облаками. Вертолеты огневой поддержки, словно рассерженные осы, вились над ущельем, в бессильной злобе обрушивая на скалы все новые порции смертоносного огня. Но, по-видимому, сам Аллах взял Пандшер под свою защиту, дабы не допустить неверных «шурави» к Лазуритовой долине источнику богатства и могущества Ахмад-шаха.

Взвод лейтенанта Балуева высадился на узкую горную площадку, созданную самой природой. Командир приказал подниматься наверх и уничтожить любой ценой огневые точки противника. Прямо над головой десантников, на высоте примерно в полкилометра, остервенело лупила спаренная зенитно-горная установка. К этому сеющему смерть «орлиному гнезду» вела тропа, серпантином змеящаяся к вершине. Взвод в полном составе рванул вперед. Дмитрий замешкался, поправляя «лифчик» — самодельные карманы для магазинов и гранат, нашитые на кусок брезента, прикрепленный, в свою очередь, к лямкам «РД». При высадке «лифчик» съехал так, что края магазинов упирались в подбородок.

— Дмитрий, прикрывай с тыла! — крикнул старлей, заметив, что Рогожин поотстал.

Смрадными кострами пылали сбитые вертолеты. Сладковатый дым от горевшего человеческого мяса смешивался с удушливыми черными клубами плавящейся резины, разорванного в клочья металла, взрывающихся бензина и боекомплектов. Багровые сполохи разрывов, алые пунктиры трассеров разрезали поднявшуюся над входом в ущелье пелену пыли.

Несколько десантников вырвались вперед. Один из них не заметил на тропе мину. Детонирующий шнур связывал ее с дюжиной других. Мощный взрыв превратил тропу в братскую могилу для всего взвода.

Взрывной волной Рогожина опрокинуло на спину, отбросило за край террасы. После немыслимого сальто-мортале он приземлился на ноги, упершись в пятачок скального выступа.

Судьба хранила Рогожина от града осколков. Только левое плечо заныло саднящей болью и рукав куртки стал теплым и влажным. Он машинально согнул несколько раз локоть и понял, что ранение пустяковое, скорее всего осколок прошел по касательной. Дмитрий перекинул автомат за спину и, осторожно нащупывая носками сапог выступы, принялся карабкаться обратно на горную террасу, где остались его командир и друзья.

Надежда увидеть кого-нибудь живым подгоняла Дмитрия, желание отомстить за погибших заставляло быть осторожным. Подъем занял больше времени, чем он рассчитывал. Раненая рука давала о себе знать.

— Метров восемь летел, — шептал сам себе Рогожин, вбивая нож в щель. Как жив остался? Почему ребята молчат? Почему не стреляют?

Стрелять было некому. Радист, единственный, кто еще оставался живым на проклятом плоскогорье, учащенно дышал, привалившись спиной к скале. Его глаза уже подернулись пленкой и бессмысленно смотрели на огромную кровоточащую рану, обнажающую внутренности. Сизые кишки клубком выкатились наружу. Взрыв перерубил радиста почти пополам.

При виде товарища радист застонал, потянулся рукой к лежавшему рядом автомату.

— Сейчас, Вовка! Сейчас… Это я, Дмитрий! Промедола вколю! Все нормалек, братуха! — скрипя зубами, приговаривал Рогожин и гладил умирающего по русым вихрам. — «Вертушку» вызовем! Давай рацию. Ребят подберем и домой, в полк. А раненых в Союз! Ты еще сестричку подцепишь!

Знаешь, парни рассказывали, какие они в ташкентском госпитале… На свадьбу-то позовешь, а?

Наушники сипели, потрескивали. Прорывались незнакомые Дмитрию голоса:

— Стрелка, у меня много «трехсотых». Мне срочно нужна помощь. Много тяжелых…

— Я понял, «Калуга». Доложите возможность отхода. Как поняли? Прием.

— Я Восход! — Рогожин узнал позывные штаба. — Помощи не будет. Прорабатывайте варианты отхода самостоятельно. За «трехсотыми» придут «вертушки». Но не раньше чем через полчаса.

-..помогите, «духи» нас топят! Срочно нужна помощь!

Срочно помощь! Давят нас, блин… Восход, помогите, слыпалы… Где «вертушки»?

— «Калуга», продержитесь!

— Спасите нас! Живыми, суки, хороните…

-..Держитесь, ребята! Успокойтесь…

— «Вертушки» горят! Японский бог, они не могут пробиться! Остальные уходят! Решайте же что-нибудь! Поднимите «сушки»…

Срывающийся голос требовал от штаба огневой поддержки фронтовых истребителей «Су-24», передавал координаты квадрата, в котором должен был высадиться второй батальон парашютно-десантного полка.

-..работайте по координатам. Иначе нам хана, — клокотал голос комбата, оставшегося без батальона. — Ты, Восход, тварь последняя! На верную смерть послали. Живым буду — под землей найду…

Радист дотронулся рукой до наушников, словно хотел добавить в переговорное устройство и свою долю проклятий лампасоносным наследникам разного рода Ворошиловых и Буденных. Волна судорог прошла по его телу, заставляя парня выгнуться от нестерпимой боли дугой. Даже вколотая Рогожиным лошадиная доза промедола не смогла облегчить его последних страданий.

С ремня отошедшего в лучший мир радиста он снял сумку, наполненную осколочными гранатами для подствольного гранатомета «ВОГ-25», отстегнул подсумок с ручными гранатами «Ф-1», достал из «лифчика» автоматные магазины. Затем Рогожин закрыл товарищу глаза и, изо всех сил стараясь не обнаружить себя, начал продвигаться к тропе.

Зенитная установка продолжала вести огонь. Только выстрелы стали реже.

«Экономит патроны», — подумал Рогожин, вытирая кровь с лица, расцарапанного при падении.

Моджахеды сменили тактику. Атака вертолетов была отбита, и они ожидали нового налета авиации. Часть тяжелого вооружения — станковые пулеметы, зенитные горные установки, спаренные четырехствольные скорострельные пушки душманы прятали в пещеру. Туда же они уносили ящики с боеприпасами. В пещеры уходили и те, кого решено было поберечь.

Позиции занимали стрелки, вооруженные китайскими ракетами класса «земля — воздух», аналогичными, но гораздо более совершенными технически ракетами английского производства «блоупайп» и, конечно же, пресловутыми американскими «стингерами».

Командир огневой точки, на подходе к которой подорвался взвод лейтенанта Балуева, послал вниз человека. Собрать оружие «шурави», добить безнадежных. Связать и оставить до темноты раненых.

Кряжистый чернобородый душман деловито обшаривал карманы мертвых десантников и не слышал, как за его спиной тенью возник Рогожин. Удар ножа пришелся между шейными позвонками. Афганец без единого звука рухнул как подкошенный.

После недолгого раздумья Рогожин стянул с моджахеда грязно-серую простую рубаху и нахлобучил на голову шапку, похожую на ком перебродившего теста.

— Я устрою вам сюрприз. Специально от взвода разведроты нашего славного полка! — шептал Дмитрий, разрезая ворот рубахи, чтобы легче было дотянуться до гранат и магазинов, спрятанных в «лифчике» натруди.

По тропе Рогожин шел осторожно. Несколько раз он переступал через натянутые струной стальные нити, соединенные со взрывателями замаскированных мин. В нем проснулся звериный инстинкт, помогающий безошибочно определить опасность и избежать ловушки.

Тем временем авиация отвлекла «духов» от тропы. Лишь один молоденький воин Аллаха, пугливо вжавшийся в расщелину скалы, охранял тропу, да и то больше смотрел на небо, чем на подходы к огневой позиции.

Ярко-синее южное небо рассекали белые черточки истребителей. Самолеты ложились на крыло и начинали пикировать с надсадным воем, который тысячекратно усиливало горное эхо. Из-под крыльев отделялись точки авиабомб.

Они росли, становились похожими на жирные кляксы и, упав, прорастали черными гигантскими грибами с красными проблесками огня и искр, острыми космами дыма.

При виде «духа» Рогожин решил действовать саперной лопаткой — оружием простым и безотказным.

Остро отточенные края лопатки едва не раскроили голову моджахеда пополам. Афганец глухо простонал, опустился на колени, выронил оружие и завалился набок.

Очутившись у входа на площадку огневой точки. Рогожин не стал рисковать. Одну за другой он отправил вперед три гранаты и, не прячась от осколков, принялся хлестать длинными очередями из «Калашникова». Когда рожок опустел, Рогожин мгновенно отделил его от автомата, перевернул и вставил новый, прикрепленный к пустому несколькими витками изо ленты.

Вопли афганцев были почти не слышны за разрывами гранат и грохотом автоматных очередей. Пещеру Рогожин прозондировал выстрелом из подствольного гранатомета.

Хранившиеся там боеприпасы сдетонировали. Для тех, кто находился внутри, это был конец. Скальные породы не выдержали. Своды дрогнули и обвалились, хороня под камнями остатки склада оружия и трупы моджахедов.

Рогожин подобрал почти целый переносной зенитный ракетный комплекс «блоупайп» — была повреждена лишь оптическая установка — и поспешил прочь от проклятого места, у подножия которого полегли его товарищи. Но перед тем, как уйти, он подложил под станину зенитки два «цинка» с патронами, прикрепил к ним «лимонку» и пропустил через ее кольцо шнур, найденный возле тлеющих, полуобгоревших трупов. Затем Рогожин отошел на безопасное расстояние и выдернул чеку.

— Все, товарищ лейтенант! Задание выполнено, — выдохнул он одновременно со взрывом.

Уже внизу Рогожин собрал бумаги убитых. Перед выходом на операцию ребята сдавали военные билеты, оставляя фотографии близких и любимых, письма из дома. Святой долго искал Балуева, зная, что тот всегда носит в нагрудном кармане фотографию жены и двух дочерей. Но лейтенанта нигде не было. В скалах ущелья Пандшер командир нашел свое последнее пристанище.

* * *

После этой операции потрепанный полк пополнили новобранцами, дали отдохнуть две недели и перебросили к самой границе с Пакистаном. Рогожин, получивший сержантские лычки да благодарность командования, от полка отстал. Уцелев в бою, он умудрился подхватить гепатит, напившись воды из казавшегося кристально чистым источника. Отлежав в госпитале положенный срок, он получил предписание вернуться в часть и продолжить выполнение интернационального долга.

Белел снежными шапками Гиндукуш, бросал песок в глаза порывистый ветер, прилетавший из пустынь Пуштунистана, заунывно кричали муллы из-под лазоревых куполов мечетей…

Ничего в Афганистане не изменилось. Правда, прибавилось сгоревшей техники в кюветах и стрелять стали даже там, где раньше было спокойно.

Глава 2

Берегитесь, вы все, которые желали бы стать Помпеями! Война — это волк, она может прийти и к вашей двери.

Бернард Шоу

Добираться до полка Рогожину пришлось несколько дней: где подсаживаясь на броню попутных колонн, а по большей части — на «вертушках». Новый взводный, лейтенант Новиков, оказался бывалым воякой. Он оборвал на полуслове рапорт Рогожина о прибытии, жестом руки предложив садиться.

По дрожащим рукам и черным кругам под глазами было видно, как мучается лейтенант от страшной головной боли — обычного следствия тяжелой контузии и сильного сотрясения мозга. Лимонно-желтый цвет кожи говорил о лихорадке, которую взводный, должно быть, подхватил в какой-нибудь низине, кишащей малярийными комарами.

Перекатывая тлеющую сигарету из одного угла рта в другой и почесывая грудь под десантским тельником, он с достоинством цедил слова. Как и положено боевому офицеру.

— Хорошо, Рогожин, что ты нюхнул пороха. У нас времени на обкатку нет. От свиста пуль над башкой не отвык?

— Если и подзабыл, то быстро вспомню!

— Лады! — Лейтенант плеснул в жестяную кружку водки.

Рогожин привез бутылку «Столичной», купленную за чеки у пронырливого фельдшера.

Первая порция «Столичной» сняла с Новикова груз усталости.

— Ввожу в курс дела, сержант! «Духи» воюют по всем правилам. Доблестной Советской Армии, которая восемь лет гробит своих солдат неизвестно зачем, противостоит не сброд бандитов и дикарей, вооруженных кремневыми ружьями. С нами сражаются регулярные части, использующие методы партизанской войны. Американские да пакистанские инструктора натаскали афганцев как положено. Оружия у «духов» хватает. Мало того, что из Пешавара постоянно караваны идут, так и свои продавать начали.

Это было что-то новое для Рогожина.

— Мы «духам» вооружение передаем?

— Не передаем — продаем, — подтвердил Новиков. — И не мы, а те, кто большие звезды носит. Тебе, сержант, не наливаю, не положено. — Он снова плеснул водки в алюминиевую кружку. — Белодед, командир третьей роты, в кишлаке склад нашел. Штук двести управляемых противопехотных мин…

— «МОН-100»?

— Нет, новых, «трехсоток»! — Новиков залпом выпил содержимое кружки, поддел гнутой вилкой кусок тушенки и проглотил его, не разжевывая. — Короче, солидный склад.

И среди всего прочего новые огнеметы «РПО-А». В заводской смазке, упакованные. Мы таких еще не видели. Стреляет капсулой, а не струей. Звук как у гаубицы. — Разошедшийся лейтенант грохнул кулаком по столу. — У нас таких нет, а «духи» имеют! Улавливаешь, сержант?

До Рогожина доходили слухи о нечистых делах, проворачиваемых в ограниченном контингенте. Говорили о гробах. где вместо «двухсотых» лежал гашиш, о сокровищах Кабульского музея, бесследно исчезнувших сразу же после штурма дворца Амина. Но Рогожин считал все это выдумками, плодом больного воображения уставших от войны людей.

И спорить с лейтенантом ему не хотелось…

Афганская кампания приближалась к своему бесславному финалу. За Амударью, в Среднеазиатский военный округ, вывозилась масса оружия и боеприпасов. Огромные склады под Душанбе, Ферганой, Ташкентом заполнялись практически не учитываемым оружием.

И ни Рогожин, ни его взводный лейтенант Новиков даже в страшном сне не могли представить, что пройдет совсем немного времени, и Афган повторится, но уже по ту сторону желтых вод Амударьи, на земле, которую они считали своей Родиной.

С командиром взвода, рассудительным и спокойным мужиком, Рогожин быстро нашел общий язык. Незначительная разница в возрасте не была помехой. Бесконечные рейды, сидение в засадах на караванных тропах и блокпостах позволяли узнать человека, что называется, до донышка.

Потеряв в бою первого командира. Рогожин принял для себя внутреннее обязательство — оберегать Новикова, действовавшего, по его мнению, порой слишком рискованно.

Понимавшие друг друга с полуслова сержант и старлей вскоре оказались в эпицентре событий, ставших финальным актом бесславной афганской кампании. Пытаясь переломить ход событий, командование ограниченного контингента приняло решение о проведении молниеносной операции по разблокированию дороги на Хост — центр одноименной провинции.

Город, окруженный кольцом мятежников, держался исключительно поставками продовольствия и боеприпасов по воздуху. Его окрестности были усеяны клочьями фюзеляжей сбитых самолетов. Они белели, разбросанные по красноватой каменистой почве, как куски погребального савана.

Взвод Новикова проводил разведывательные рейды под Хостом. Десантники накрыли три «Тойоты», груженные ящиками с китайскими ракетами «земля воздух», сами чуть не угодили в засаду и, отступая, забрели на территорию Пакистана, отогнав наседавший пограничный наряд залпами из гранатометов.

Ориентируясь на Черную гору, Новиков вывел отряд к реке Кайту, откуда их и забрали «вертушки». Командир полка особо разведчиков не ругал, хоть переходить границу строжайше запрещалось.

— Мы, солдаты, должны выигрывать конкретный бой.

Политические тонкости оставим дипломатам. Объяви, лейтенант, своим разведчикам благодарность от моего имени, — лаконично заявил полковник, передавая начальнику штаба карту с нанесенными Новиковым новыми сведениями.

Двадцать пять километров отделяли Хост от границы с Пакистаном. Двадцать пять километров, покрытых тайными караванными тропами, замаскированными огневыми точками, напичканных минами. Самый «горячий» провинциальный город во всей стране…

* * *

— Новиков, вы меня не слушаете! — Командир полка проводил совещание в преддверии широкомасштабной операции. — О чем размечтались? О серенадах поповским дочкам? — Полковник почему-то любил помянуть непонятных поповских дочек.

— Никак нет! — Новиков встал под насмешливыми взглядами офицеров.

— Так о чем же?

Набрав в грудь побольше воздуха, Новиков отчеканил:

— Не повторится ли под Хостом кошмар Пандшера!

Представитель штаба армии, подполковник в форме с общевойсковыми красными петлицами, презрительно хмыкнул:

— Офицер ВДВ, а выражаетесь словно кисейная барышня. Кошмар… Слово-то какое вспомнил!

— Вас, товарищ подполковник, там скорее всего не было.

Рекомендую, слетайте на экскурсию или побеседуйте с сержантом из моего взвода! — резко ответил Новиков. — Там на скалах вмерзли в лед трупы наших ребят, и рюкзаками драными все усыпано…

— Лейтенант! — попытался остановить его начальник штаба, но командир полка наступил ему под столом на ногу.

— Вокруг города тройное кольцо окружения. Вдоль дороги полно зенитных установок. И «стингеров» «духи» не станут жалеть! — Немного смягчившись, Новиков продолжал:

— Я за себя не боюсь. Ребят жалко. Необходимо засечь огневые точки противника и подавить их огнем артиллерии.

Те, которые невозможно достать артиллерией, штурмовать группами десантников. Иначе потери будут неоправданно высокими!

— Артиллерия отработает по разведанным целям! — подал кто-то голос.

— Этого недостаточно! — не сдавался лейтенант.

— Сукин сын! — испытующе посмотрел на него командир полка. — У тебя в башке есть идея, а ты тянешь кота за хвост!

— Надо высадить ложный десант! — выпалил Новиков и замолчал.

— Как это понять? — спросил полковник. Лоб у него собрался в складки и стал похожим на гармошку.

— Сбросить куклы! Подключить к операции батареи звуковой разведки артполков, поднять в воздух самолеты-разведчики, вычислить все огневые позиции «духов» и, не оставляя времени для смены мест дислокации, отработать артиллерии, штурмовым группам. А затем и основным силам можно вступать в дело!

Командир полка цокнул языком:

— Стратег! Ганнибал, понимаешь, а не командир взвода!

— Одну минуту! — оборвал его представитель штаба армии. — Предложение лейтенанта не лишено здравого смысла. Я обязан доложить командующему. Он, собственно, и прислал меня выслушать офицеров-десантников, посоветоваться.

Когда дверь за штабным подполковником захлопнулась, командир полка бросил в сердцах:

— Что ж ты сидел, молчал все время, индюк надутый! Небось этот побежал прямо к высокому начальству, крыса штабная! Орден Ленина ему гарантирован!

— Да хоть десять! Лишь бы план прошел… — широко улыбнулся Новиков.

* * *

«Ми-8» рассекал воздух лопастями винта. Залитые водой рисовые поля блестели в лучах ослепительного южного солнца.

— Хрен с ним, с этим Хостом! — перекрывая рокот двигателя, кричал пилот. — Хотят «духи» сделать его своей столицей, ну и пусть. Ты как считаешь, сержант?

Святой не отвлекался. За его спиной в грузовом отсеке находились десять парней, которым скорее всего придется в буквальной смысле на землю спуститься с небес и принять бой. Вторая десятка под командованием Новикова должна была десантироваться километров на восемь южнее.

— Пять минут — и начну сбрасывать! — Летчик постучал ногтем по стеклу часов.

— Ниже сойди! — попросил Рогожин.

— Не могу. Приказ! — мотнул головой пилот. — «Духи» могут достать.

— Целее будем! «Духам» сейчас не до твоей бандуры.

— Восемьдесят первый, — засипела рация, — приготовьтесь… Подарки пошли.

Белые купола парашютов огромными ромашками расцветали в небе. Самолеты опорожняли свое чрево и, заложив крутой вираж, уходили ввысь.

Глухо затукали зенитные установки. Пилот вертолета потянул на себя рукоять набора высоты.

— Начинаем концерт по заявкам, — усмехнулся он.

Сполохи разрывов заполнили небеса. Вертолет, точно гигантская желто-зеленая стрекоза, летел над землей, отбрасывая тень на рисовые чеки, тропы, холмы и пустынные равнины.

— Купились «духи», — удовлетворенно хмыкнул Рогожин. — Расстреливают манекены.

По одиноко кружащему вертолету моджахеды огонь не открывали — слишком незавидная цель.

«Лишь бы засекли большинство точек, — повторял про себя Рогожин, — лишь бы засекли».

Он и сам передавал координаты обнаруженных пулеметных гнезд, окопов с задранными стволами скорострельных пушек, блиндажей, из которых выбегали люди с трубами реактивных управляемых ракет на плечах.

— Четвертый! Я Восемьдесят первый! В шестом квадрате «духи» ставят две «эрушки»… Да… Уверен… — докладывал Рогожин в штаб полка. — Снимают с джипов и монтируют…

Да… По-моему, нашелся ушлый курбаши, усек, что мы их накололи…

Шестой квадрат — место высадки одного из подразделений полка — брался под прицел двух реактивных установок типа «град-5». Залп из двадцати четырех стволов перевернул бы каждую песчинку в квадрате и не оставил ничего живого.

— Четвертый! Я достану «духов»! Разрешите десантироваться?.. Понял! Сделаю все аккуратно, без шума и пыли!..

Ребята! Приготовиться к высадке!

«Вертушка» зависла над пересохшим руслом заброшенного канала. Десантники выпрыгивали прямо в ров и исчезали в клубах пыли.

— Все, сержант! — доложил младший сержант Гена Маркин, пересчитав людей.

— До «духов» километра три! — Рогожин специально определил место высадки чуть в стороне. — Идем по руслу канала. У начала полей возьмешь двоих бойцов и по-пластунски обойдешь гадов. Сигнал к атаке я подам выстрелом.

Будут дергаться — долби из гранатометов. Только нас не задень. Установки старайся не повредить, авось пригодятся.

Маркин обреченно вздохнул:

— Потопнем среди полей. Мы же десантура, не подводники.

— Отставить разговоры! Бегом марш! — скомандовал Рогожин, уверенный, что Маркин выполнит все как надо.

Канал вывел группу прямиком к установкам. Моджахеды уже успели установить цельнометаллические станины, смонтировать трубообразные стволы. Афганцы раскрывали ящики, доставали из них сигарообразные ракеты и заряжали установки.

— Шестнадцать «духов». Двое в джипах сидят, на рациях дежурят! шепотом доложил ефрейтор Липин.

— Снайперам есть работа! — Рогожин жестом подозвал двоих солдат. Снимите этих в машинах. Они не должны ни одного слова в рацию хрюкнуть!

— Маркин со своими дочухал! — сказал ефрейтор, возбужденно дыша. Могут засветиться. Поле хорошо просматривается.

— Ставь, Липин, «керогаз». Чуть что, прикроешь!

Ефрейтор сорвал чехол, освободил треногу автоматического гранатомета. Второй номер расчета подключил магазин, наполненный похожими на разварившиеся сосиски гранатами.

Внезапность атаки парализовала афганцев. Они суетливо метались под перекрестным огнем, словно перепуганные овцы при виде волка, забравшегося в кошару. Гортанные вопли заглушали крики раненых.

Но от установок афганцы не отступали.

— Короткими перебежками за мной! — поднял десантников Рогожин и сразу же пожалел об этом. Рядом с ним перевернулся через голову и упал солдат. С противоположной стороны продвигалась группа Маркина.

Всхлипывающими, воющими звуками отозвался гранатомет Липина. Одна из гранат попала в джип. Машина дрогнула, как загарпуненный кашалот, и осела, задрав радиатор к небу…

Пленные душманы сидели на корточках с заложенными за голову руками. В глазах у афганцев не было ни страха, ни боли. Одно лишь чувство светилось в них: ненависть.

— Рома Павлин убит… — утирая пот с лица, говорил Маркин. — Ваську задело…

— Сильно? — спросил Рогожин и стал рассматривать захваченные трофеи.

— Ногу пулей перебило. Кость торчит!

— Пойдем посмотрим! — Рогожин зашагал к краю поля, где вокруг раненого бойца хлопотали товарищи. — Придется Василию потерпеть. Двадцать минут до главного удара осталось.

Закусив зубами ворот куртки, чтобы не кричать, закрыв руками глаза, высокий, под два метра, десантник корчился на земле. Бисеринки пота серебристой сетью покрывали его лоб. Перебитая кость сахарным осколком выглядывала из рваной штанины, успевшей выше колена пропитаться кровью.

— Держись, Васек! — Рогожин потрогал лоб раненого.

— Я ничего… — простонал солдат искусанными в кровь губами.

— Жгут потуже затяните! — приказал Рогожин, не отводя глаз от страдающего парня.

Афганцы сбились в кучу и обреченно ждали. Многие шептали молитвы.

— К Аллаху торопятся! — повел стволом в сторону пленных Маркин.

— Отставить, — устало одернул его Рогожин.

— Что, до полка басмачей потянем? — недовольно поинтересовался Маркин.

— Угадал! — Сержант расстегнул верхние пуговицы «афганки», подставляя грудь под едва ощущаемый ветерок.

— Наши их парандоевцам[1] передадут. А те сородичам «чайники» поотрезают. Как пить дать открутят им «банки», — уверенно заявил младший сержант. В его глазах плясали хищные огоньки.

— Предлагаешь облегчить мучения «духов»? — усмехнулся Рогожин.

— У нас трое убитых, двое ранены. Надо бы отплатить за ребят. Куда нам такое стадо гнать? Оставим парочку для штаба, а остальных отправим к ихнему Аллаху!

— Заткнись, Маркин! — Рогожин поставил автомат на предохранитель. Стрельбы больше не предвиделось. — Сходи потрогай мозоли у них на руках. От оружия таких не бывает. Они против нас целыми кишлаками воюют: от мала до велика…

— Знаю, знаю… — разочарованно протянул младший сержант. — Всенародная партизанская война в тылу врага…

Проходил «Войну и мир» в девятом классе. — Он встал в позу чтеца-декламатора и с завыванием начал:

— Поднялась дубина народной войны и пошла гвоздить врагов по котелку…

— Грамотный! Выучили вас на свою голову, — проворчал Рогожин, с трудом сдерживая улыбку.

Маркин засвистал какой-то очередной шлягер и двинулся к машине. Это была потрепанная «Тойота» с бахромой над лобовым стеклом, побитыми подфарниками, погнутым бампером. Обычная афганская «бурбухайка», годная, чтобы возить овощи на городской базар и реактивные установки на огневые позиции.

Дверь джипа приоткрылась, и Рогожин успел увидеть залитое кровью лицо, а также вытянутую руку с пистолетом.

Два выстрела прозвучали почти одновременно.

Перед тем как упасть, Маркин успел обернуться, как будто хотел попрощаться с командиром. Его недоуменный взгляд переместился на грудь, где с левой стороны на накладном кармане «афганки» чернела точка.

— Мама, достали! — ровным, отчетливым голосом произнес младший сержант и упал.

Десантники хлестали по джипу длинными очередями.

Кто-то попал в бензобак. Клуб огня вырвался к небу рыже-черной шапкой.

— Прекратить огонь! — кричал Рогожин и сам продолжал исступленно палить из автомата, словно отдавал погибшему младшему сержанту последние воинские почести.

— Командир! «Духи» ломятся! — заорал ефрейтор Липин, выпучив глаза, и тыкал пальцем в ровную линию горизонта.

С юга приближалось облако пыли. Пять машин неслись по степи, точно волки, загоняющие добычу.

— Передал, гад! — воскликнул ефрейтор, прижимая к груди автомат, словно тот был палочкой-выручалочкой.

— Ох, блин, засекли!

— К установкам, быстро! — крикнул Рогожин.

— Как стрелять из этого металлолома? — пробормотал ефрейтор. — Ни буссоли, ни прицельных устройств. Каналом уходить надо… Сматываемся, сержант!

Рогожин уже взял себя в руки. Опасность действовала на него отрезвляюще.

— Не ори, Липин! Пальнем по «духам», да так, что их яйца до Пакистана лететь будут.

Уверенность командира передалась остальным десантникам. Белозубые улыбки засветились на запыленных, загоревших до черноты лицах.

— Так, парни. Берите пленных — и к установкам!

— «Духи» в своих стрелять не станут! — не унимался Липин.

— Сделать петли! Набросить им на глотки и перекрыть кислород! — отдавал лаконичные приказы Рогожин.

Десантники удивленно переглядывались, не понимая замысла командира.

— Вешать пленных, что ли? — робко переспросил ефрейтор.

— Дурак! — Рогожин выразительно постучал себя по лбу. — Они же мусульмане. Для них, воинов Аллаха, смерть без крови — что для тебя служба без дембеля. В рай не попадут. По своим «духи» пулять, конечно же, не станут, но отпугнуть — отпугнут! Давайте!

Пленные, трясясь от страха, глазели на приготовления десантников.

— Только не до смерти! Осторожно! — предупредил Рогожин.

Машины приближались. Раненный снайпером моджахед, воспользовавшись замешательством, успел предупредить своих о дерзком захвате установок, и сейчас «духи» торопились наказать зарвавшихся «шурави».

— Алла… — истошно вскричал тощий афганец, которого первым подвергли испытанию.

Он тяжело, с ефрейтором на спине, обхватил сапоги сержанта и затараторил, пуская слюни и сопли. Свою речь воин ислама сопровождал выразительной восточной жестикуляцией.

Рогожин склонился над ним.

— Шугани разок своих. Иначе… — Он чиркнул ладонью по горлу.

— Не улавливает! — констатировал Липин и крутанул удавку.

Афганец зашелся в кашле. Его тонкие губы стали на глазах синеть, на них выступили белые хлопья пены.

— Ослабь! — Рогожин хлопнул ефрейтора по плечу. — И поставь его на ноги!

Теперь покачивающийся душман был похож на марафонца после финиша. Он уткнул глаза в землю и часто дышал широко открытым ртом, в котором по-собачьи подергивался язык, точно просил отпустить его наружу.

Рогожин сбил с пленного грязную чалму и повернул голову «духа». Приставив к его глазам бинокль, сержант показал на машины. Потом указал на установки и сделал жест руками, словно отгонял от себя назойливую мошкару. Афганец замычал, отрицательно тряся головой.

— Петлю, Липин. Потуже! Время уходит! — рявкнул Рогожин.

— Есть! — так же решительно выпалил ефрейтор и снова перекрыл душману кислород.

Пленный бился всем телом, как бьется рыба, выброшенная на лед.

— Сержант, кажись, мой согласен! — Один из десантников подвел смуглолицего пожилого афганца в просторных полотняных штанах и длинной рубахе.

— И мой дошел до кондиции! — ухмыльнулся Липин.

Его подопечный уткнулся лбом в землю и стучал рукой, давая понять, что согласен…

Как они наводили установки. Рогожин так и не понял. Но залп получился отменный. Установки дрогнули, затем залились огнем, и от протяжного воя снарядов, вырвавшихся из стальных труб, заложило уши.

В бинокль Рогожин видел, как черная стена разрывов выросла на безопасном расстоянии от машин. Моторизованный отряд притормозил, заложил резкий вираж и быстро начал удаляться, не дожидаясь очередного залпа.

— Перелет сделали, блин! — горестно выдохнул ефрейтор, подводя результат.

— Порядочные «духи». Не предатели… — рассмеялся Рогожин. — Дай-ка водички попить. У меня, видишь, фляжку пробило…

* * *

Последняя крупная военная операция Советской Армии в Афганистане снятие блокады с Хоста — проходила строго по установленному плану. Огневые точки моджахедов были нанесены на карты, переданы в батареи и дивизионы, вертолетные полки и эскадрильи фронтовой авиации. Расчеты занимали места у орудий, артиллеристы реактивных установок следили за красными флажками в руках своих комбатов.

Как слабая искра приводит в движение поршни двигателя, так команда, отданная с главного КП этой войны, заставила повернуться десятки ключей стрельбы, взреветь моторы БМП, танков и БТР, подняться в воздух «вертушки», истребители-штурмовики.

* * *

Ахали гаубицы «Д-30», вторили им самоходные орудия с нежным названием «Гиацинт», завывали, выпуская огненные стрелы, реактивные «бээмки». Вертолеты огневой поддержки, утяжеленные снаряженными по максимуму подвесками, грязно-зелеными мухами уходили к горизонту, а матушка-пехота выдвигалась на передовые позиции…

Десантники спрятались в русле старого канала. Артиллеристы работали аккуратно, но Рогожин решил не искушать судьбу. Уж слишком близко катилась страшная лавина огня и металла.

— Подкорректируйте пушкарей! — кричал он в ларингофон рации. Близехонько к нам забирают… Я говорю: пусть не шпуляют сюда. У нас чисто…

Стены канала тряслись от разрывов, осыпаясь тысячами ручейков песка. Десантники инстинктивно прижимались друг к другу, словно плечо товарища могло уберечь их от шального разрыва.

На лицо погибшего младшего сержанта Маркина все время оседала пыль. Рогожину то и дело приходилось смахивать ее. Маленькая дырочка слева на груди закрылась корочкой запекшейся крови и стала похожей на большое родимое пятно.

Дым стлался над рисовыми полями, степью, закрывал солнце. Он полз по дну старого русла, обволакивал десантников серо-коричневыми космами. От него першило в горле и щипало в глазах. Казалось, всю планету заволокло этим дымом.

— Да-а, бардак! — прокомментировал ефрейтор Липин.

Он сидел у глинистой стены канала, обхватив стриженую голову руками. Рядом прикорнул пленный афганец — недавняя жертва ефрейтора. Русский десантник и солдат повстанческой армии были одинаково слабы и беззащитны перед огненной бурей, созданной людьми и безумствовавшей на десятках квадратных километров.

Яркая точка ракетницы зависла в небе.

— Поднимаемся! — бросил Рогожин бойцам. — «Такси» свободно. Эх, прокачу!

«Бээрдээмки» их батальона ждали десантников у шоссе.

Стволы семимиллиметровых станковых пулеметов были повернуты в сторону рисовых полей. Раненых, пленных и убитых погрузили внутрь разведывательных машин. Десантники устроились на броне — так было безопаснее. Если «бээрдээмка» подорвется на мине, можно отделаться контузией.

Колонна двигалась вперед по петляющей дороге. Рогожин сидел у башни, держась за ствол пулемета, и дымил сигаретой. Изрытая воронками степь с редкими островками зелени угрюмо молчала.

— Вернусь домой, возьму пузырь водяры — ив лес! — мечтательно произнес ефрейтор Липин. — Растянусь на травке, буду лежать целый день и пить. К ночи ужрусь, засну… Проснусь и опять буду пить. У нас на Брянщине леса, товарищ сержант, обалденные! Задолбал меня этот Чучмекистан!..

Добравшись до полка. Рогожин узнал, что взводный ранен. Осколок гранаты ударил в глаз и застрял под надбровной дугой. Вместе с другими ранеными взводного отправляют в кабульский госпиталь, где ему предстоит операция.

Рогожин отпросился у комбата и поспешил к самолету.

Загрузка шла полным ходом. Летчик-транспортник торопил.

Ему хотелось побыстрее убраться из Хоста, пока «духи» не очухались и не вернулись на свои огневые точки в горах.

Новиков лежал на носилках, прикрытый до пояса синим солдатским одеялом. Правая сторона его лица была скрыта под маской из бинтов.

— Здоров, Кутузов, — попытался пошутить Рогожин, но тут же осекся.

Лейтенант страдальчески сморщился.

— Обидно, Димка! — по-родственному назвал он Рогожина. — По глупости схлопотал. Был десантник Новиков и весь вышел. — Лейтенант тяжело вздохнул. — Жаль, семьей не успел обзавестись! Трудноватенько небось одному на дачке ковыряться будет… Ты, Дмитрий, своих ребят береги!

За что им тут гибнуть? Влезли, идиоты, в чужую страну и удобряем ее собственными костями…

Откуда-то с гор донесся хлопок.

— Миномет! — равнодушно определил лейтенант. — Отрыгнется, Дмитрий, нам Афган. Всему Союзу…

Двое хмурых солдатиков в застиранной форме подхватили носилки.

— Куда укладывать? — крикнул один из них, а второй равнодушно отозвался:

— Санинструктор покажет!

— Прощай, Дмитрий! — Новиков мигнул уцелевшим глазом, и на ресницах его блеснула мутная от аэродромной пыли капелька слезы.

Рогожин провожал взглядом самолет, пока тот не скрылся из виду.

У КПП части его встретил Липин.

— Я говорил! — тараторил ефрейтор, стараясь попасть в ногу с сержантом. — Порешат «духов»…

— Кто? Каких «духов»? — не понял Рогожин. Все его мысли были о взводном.

— Наших пленных! Ты уехал, а комбат их «педикам» передал… захлебывался Липин. — Они пленных вывели к арыку, рядком построили и как свиней… — Ефрейтор глотнул воздуха и продолжал:

— Один идет, за волосы башки поднимает, второй ножом глотку подрезает. Скотобойня, блин… Димыч, перебазарь с зампотылом, тельники новые пусть выдадут дембелям. Домой ведь скоро. Ехать не в чем разведчику-десантнику…

— Скажу, Липин! Скажу, дорогой…

Ночью Рогожину приснился сон. Будто огненный вал, дойдя до канала, в котором они прятались, повернул обратно. И вроде пронесся этот смерч над Кабулом, Салангом и Пандшером, перевалил через Гиндукуш, замутил воды Амударьи и ринулся в глубь России. А он, Дмитрий Рогожин, бежал вслед за смерчем по руслу старого канала, проваливаясь в вязкую почву, как в трясину, и ничего не мог сделать, чтобы остановить смертоносный ураган.

* * *

Вывода ограниченного контингента ни Рогожин, ни его взводный не дождались. Подошел дембель, и Рогожин направлялся домой.

По дороге Дмитрий навестил командира в ташкентском госпитале. Обрадованный визитом, Новиков моментально организовал застолье. Пошептавшись с улыбчивой медсестрой-узбечкой, он заполучил ключи от кладовой и, заговорщицки подмигнув, поманил Рогожина за собой.

Уединившись, боевые товарищи, вольготно расположившись на стопках белья, пропустили по чарке, закусили сочными янтарными среднеазиатскими дынями, и неторопливая беседа потекла как ручей.

— Тошно тебе будет дома! — неспешно цедил Новиков. — Отвык ты от гражданки! Здесь, в Афгане, мы понимали друг друга с полуслова! А там… Он неопределенно махнул рукой.

Рогожин согласно кивал головой.

— В Союзе никому ни до кого нет дела. Народ какой-то психованный стал. Торчит в очередях и грызется между собой. Ты, Дмитрий, возвращайся в армию. Поступай в училище, продолжай семейную традицию. У тебя на роду написано военным быть. С таким послужным списком тебя куда угодно примут, выстраивал лейтенант сослуживцу планы на будущее.

Поговорив о перспективах, они пропустили еще по одной и предались воспоминаниям, не забывая помянуть погибших да поднять чарку за здоровье живых. Особенно живо обсуждали не битву за дорогу на Хост, а предшествующий ей рейд.

* * *

Взвод Новикова передали под командование подполковника-контрразведчика. Подполковник, выражавшийся исключительно матюгами и короткими, рублеными фразами, дал несколько минут на сборы. Сам, не разъясняя задачи, забрался под броню разведывательной машины десанта, засекая время по часам швейцарского производства. Чтобы приобрести такой хронометр, нужно было бы собрать чеки всех офицеров полка и добавить еще столько же.

Форсированным маршем группа добралась до отдаленного кишлака, оставленного жителями. Люди убежали от ужасов войны в соседний Пакистан, забрав с собой скот и нехитрый скарб. Там, в заброшенном селении, подполковник поставил перед десантниками боевую задачу.

Оказалось, что начальник штаба мотострелкового батальона дал деру к «духам», прихватив оперативные карты. Его ловила чуть ли не вся армия. Перебежчик давно установил контакт с афганцами и все тщательно продумал. Моджахеды прикрывали отход беглеца тремя крупными группами. Но контрразведчики пронюхали, что предатель будет уходить в Пакистан по подземным каналам, из которых специально спустят воду.

Необходимо было взять перебежчика до того, как он спустится в каналы. Взвод Новикова пятеро суток просидел у колодца-входа безрезультатно. Люди устали, продукты заканчивались, а подполковник-контрразведчик все сторожил колодцы в кишлаке, словно пес на цепи.

Даже получив сообщение о том, что беглец добрался до Пешавара и раздает интервью западным журналистам, подполковник не снимал засаду. Десантников поражало тупое упрямство контрразведчика, не желавшего признать поражения. Поразмыслив, Рогожин и Новиков пришли к выводу, что, возможно, так и должно быть. Упрямство порой единственный путь к достижению цели.

Настойчивого контрразведчика, не снимавшего засады до последнего, звали Петр Михайлович Банников. С солдатами он общался свысока, постоянно подчеркивая свою значимость. Крупный, физически крепкий подполковник, несмотря на излишек веса, хорошо переносил жару и недостаток питьевой воды, выдаваемой строго по норме.

Он часами просиживал на солнцепеке у глинобитного полуразрушенного колодца, бывшего входом в обезвоженные каналы. Иногда подполковник вскакивал на ноги. Сгибался, навалившись грудью на осыпающееся ограждение колодца, и вглядывался в черный непроницаемый туннель.

В такие мгновения Банников походил на огромную хищную рыбу, приготовившуюся к атаке. Сходство усиливали идеально прямой нос и широкий рот со скошенными книзу уголками губ. Но, пожалуй, самыми удивительными были округлые глаза Банникова. Холодные, чуть навыкате, они не отражали никаких эмоций. Такие глаза могли принадлежать осьминогу или скорее акуле, чем человеку. За высокомерие и повадки хищника десантники наградили подполковника кличкой Акула, намертво приклеившейся к Банникову.

Долгое сидение в заброшенном кишлаке закончилось безрезультатно. После возвращения в часть подполковник растворился, словно его и не было. Вскоре началась кутерьма с деблокадой дороги на Хост, и о Банникове окончательно забыли.

— А знаешь, этот хмырь-контрразведчик резко рванул на повышение! Получил еще одну большую звезду на погоны и теплое местечко в структурах Генерального штаба! Далеко пойдет! — несколько туманно выразился Новиков, кроя на дольки очередную дыню остро отточенным ножом. — Возможно, Акула будет моим непосредственным начальником.

Малозаманчивая перспектива, но мы люди военные, приказы обязаны выполнять!

Рогожин сочувственно пожал плечами.

Прощальное застолье прервалось самым неожиданным образом. Прибежала запыхавшаяся медсестра-узбечка и с порога завопила:

— Сворачивайте банкет, мальчишки! Начальник госпиталя прибыл в отделение. Незапланированная проверка. Ой, намылят же мне голову!

Как полагается настоящим джентльменам и просто мужчинам, умеющим оценить серьезность ситуации, они скоренько ликвидировали следы трапезы. Полупустая бутылка была спрятана в сапог, а дынные корки, выброшенные со второго этажа, удобрили цветочные клумбы госпиталя.

Немного хмельной лейтенант проводил Рогожина до ворот. Постояв в тени, перекурили, оттягивая момент прощания.

— Сколько до самолета? — выпуская едкий дым сигареты без фильтра, спросил Новиков.

— Часа три. Еще успею добраться до аэропорта.

— Значит, расходятся наши дорожки? Свидимся ли еще когда-нибудь?

— Свидимся, командир! Не нагоняй тоску! Войне скоро каюк, так что поживем, поездим друг к другу в гости! Ну, Виктор, до скорого! — Рогожин впервые назвал командира по имени и протянул ладонь для рукопожатия.

За воротами раздалась трель автомобильного гудка. Из здания контрольно-пропускного пункта выскочил дневальный — солдатик в застиранной добела форме. Открыв ворота, он взял под козырек, отдавая честь офицерам, сидевшим в «уазике». Машина въехала на территорию госпиталя.

«Уазик» со снятым брезентовым верхом проехал мимо, а затем, притормозив, сдал назад.

Офицер, сидевший рядом с водителем, по-видимому, знал Новикова в лицо. Он весело улыбнулся:

— Как здоровье, лейтенант?

— Заживает словно на собаке! — бодро откликнулся тот, не выпуская ладонь Рогожина.

— Тогда собирайся в столицу. Москва ждать не любит.

Хватит бока пролеживать! Пора карьеру делать!

Офицер-балагур тронул водителя за плечо. Подняв облако пыли, «уазик» рванул к корпусу, где располагалась администрация госпиталя.

— Новиков, подгребай оформлять бумаги на выписку! — привстав в машине, выкрикнул офицер, зазывно махнув рукой.

Машина скрылась за поворотом. Товарищи по оружию крепко обнялись. Расставание не было печальным. Скорее наоборот. Позади оставались кровь, пот, изматывающие рейды, свист пуль над головой и бессмысленная война. Так по крайней мере казалось двум десантникам, прошедшим ад Афгана. Они прощались с прошлым, надеясь на будущее.

Судьба разводила дороги сержанта Дмитрия Рогожина и старлея Виктора Новикова, чтобы свести их вновь в совсем иной стране, в другое, жестокое, время перемен.

Будущее никому не дано предугадать.

Глава 3

Поистине те, которые пожирают имущество сирот по несправедливости, пожирают в своем чреве огонь, и будут они гореть в пламени!

Коран, сура 4, аят 10

Пятеро спецназовцев и их командир шли по песку равнины. Двигались они осторожно, с оружием на изготовку, напряженно всматриваясь в гряду холмов.

Ничто не нарушало тишины. Лишь иногда резкий посвист степных зверюшек, предупреждавших собратьев о появлении чужаков, заставлял солдат непроизвольно вздрагивать.

«Молодые, необстрелянные, — думал Святой. Он шел впереди твердым, пружинистым шагом, словно под ногами был не песок, а гладкий асфальт. — К пустыне привыкнуть надо, почувствовать ее…»

Годы, проведенные в военном училище, не стерли из памяти навыки, приобретенные в Афгане. У командования молодой офицер был на особом счету. Ему доверяли исключительно сложные поручения, миссии, которые другим были просто не по плечу. Этот рейд в пустыне относился к разряду экстраординарных.

У склона невысокого холма группа остановилась.

— Мать моя женщина! Падлы, что это они вытворяют! — ахнул Паша Черкасов, солдат второго года службы, оттягивая рукой тельник, словно тот душил его.

Приятель Черкасова, весельчак и балагур младший сержант Коля Серегин, взволнованно добавил:

— Предупреждают! Пойдем по следу, и с нами такое будет…

— Ну уж хрен! — забасил Голубев, прозванный во взводе Слоном. — Я голыми руками им чердаки поскручиваю.

— Заложник?! — полуутвердительно высказался москвич Влад Скуридин, невысокий жилистый парень с непокорным русым чубом, торчащим из-под выцветшей добела панамы.

Пятый спецназовец, Иван Ковалев, призванный в армию из глухой деревни Архангельской области, как и подобало потомственному помору, эмоции держал при себе.

На деревянном шесте, воткнутом в макушку бархана, была насажена отрубленная человеческая голова. По кровоподтекам, ссадинам и слипшимся от крови темным волосам было ясно, что убитого перед смертью зверски били. Правое полуоторванное ухо едва держалось на тонкой полоске кожи. Зияющие пустые глазницы смотрели вдаль поверх голов десантников. Рот навеки ощерился в дьявольской застывшей улыбке.

У шеста на склоне бархана лежало обезглавленное тело в изорванной гражданской одежде.

— Водитель заводской! — узнал замученного Святой.

Под солнцем тело начинало раздуваться, в нагретом воздухе повис тяжелый запах.

— Передайте: нашли труп водителя, — распорядился лейтенант.

Скуридин снял рацию, отодвинулся от убитого и принялся подстраивать частоты.

— Снимите! — показал Святой на голову, но никто из солдат не шелохнулся.

Командир сам выдернул шест. Отрубленная голова слетела с палки и глухо шлепнулась в песок.

— Похоронить надо! — неуверенно произнес Ковалев. — Лисы объедят.

— Некогда. — Святой обеими руками взял голову и положил рядом с туловищем. — Подберет милиция, передаст родным. Скуридин, что со связью?

— Батареи дохлые! — развел руками радист.

— Проверить поленился?

— По тревоге подняли, когда было проверять! — обиженно шмыгнул носом Скуридин.

Отделение Голубева было лучшим в первом взводе.

Рогожин лично подбирал парней, присматривался к ним, проверял на прочность. Опыт Афгана подсказывал Святому — уверенность в подчиненных удваивает и собственные силы. Жаль, «афганцы» разъехались. Кто домой, кто по госпиталям… А кто нашел успокоение под скромными стандартными гранитными плитами…

Обезглавленное тело спецназовцы присыпали землей.

Скуридин продолжал возиться с рацией. Он тщетно вызывал оперативный штаб, координирующий преследование:

— Роза, ответьте Пиону… Роза, я Пион…

Согнутая в дугу порывами ветра, антенна болталась, будто сломанная мачта парусника после бури.

— Нет связи, товарищ старший лейтенант! — Скуридин виновато смотрел воспаленными от попавшего песка глазами. — Может, ракетницей сигнал подадим? «Вертушки» тоже бандюг ищут.

— Продолжай вызывать! — приказал Святой. — Еще десять минут отдыхаем и вперед! Проверьте оружие, почистите. Можете перекусить…

— Около мертвяка? — Младший сержант Николай Серегин скорчил трагическую мину. — И по такой жаре! Я, если поем, сразу оперу «Риголетто» исполню…

— Тебе шалман посреди пустыни подавай, — подколол его Паша Черкасов.

— Желательно с пивком холодненьким, симпатюлечкой за соседним столиком и музоном отвальным! — продолжал упражняться в мазохизме Серегин. — Пенку с пивка сдуть, пригубить глоточек, посмаковать и рыбки кусочек пожевать… Он вытянул губы дудочкой, наглядно изображая процесс.

— У нас знатная рыба! — поддался общему расслаблению Ковалев. — Батяня засолит — пальчики оближешь. Сам председатель колхоза его сельди уважает! Когда сына женил, к нам прибежал рыбешки попросить!

— Деревня, глухомань! — переключился Серегин на северянина. Колхознички! Растят хрен да лебеду кормить сограждан, не поднявших целину.

— Зачем лебеду… Сама растет, — невозмутимо ответил Ковалев. — А хрен я очень уважаю. Особенно со студнем!

— Иван! Ты тормозом прикидываешься или по жизни такой приторможенный? упражнялся в остроумии младший сержант, сидя на безопасном расстоянии.

Физическая сила спокойного помора была во взводе хорошо известна. Земляк Ломоносова без труда двадцать раз подтягивался на перекладине, а уж крутить «солнышко» мог бесконечно.

— Я же архангельский. У нас «дергунчиков» не любят! — с достоинством, как и подобает истинному «моржееду», отозвался Ковалев.

Он снял рюкзак десантника, достал тряпочку, запакованную в маленький полиэтиленовый пакет, и принялся заботливо протирать затвор автомата.

— Серегин, подвязывай болботню! — сказал командир отделения, старший сержант Голубев. По нраву он походил на Ковалева: такой же рассудительный, скупой на слова. — Трындишь без толку, а автомат весь в песке. Тебе басмачи башку точно спилят!

— Уделаются, Слон! Я же боец непобедимого первого взвода отдельного батальона спецназа! — шутил неунывающий Коля.

— Глохните! Связь есть! — крикнул Скуридин. — Товарищ старший лейтенант! Роза ответила…

— Гербарий какой-то! — сострил напоследок Серегин и умолк.

-..Обнаружили труп! — Святой говорил, прижимая переговорное устройство к губам. — Координаты передаю…

Да! Труп обезглавлен!.. Голова отделена от туловища! Так тебе понятно?.. Да. Предположительно — водитель. Вышлите вертолет забрать останки. Мы продолжаем преследование в северо-западном направлении. На связь выйдем в условленное время. Отбой!

Солдаты прислушивались к разговору. Рация — единственная нить связывала пятерых спецназовцев со знакомым и понятным миром, где были друзья, гарнизон, солдатская чайная и кино по выходным дням.

Сейчас же они пребывали словно в ином измерении, наполненном страхом, опасностью, лишениями и изнурительным зноем.

— Пашка, тарантул! — восторженно заорал Серегин.

— Где?

— Вон, к Ваньке крадется неформал пустыни! Здоровенный! — указывал пальцем младший сержант. — Щас цапнет его за помидоры! Вань, тикай! Деревня жениха потеряет!

Паук, перебирая мохнатыми лапами-ходулями, прытко преследовал лишь ему видимую добычу. Черные точечки глаз казались застывшими капельками смолы, овальная спина, покрытая пушком, была прочерчена невыразительным узором.

Ковалев нашел сухую веточку, осторожно перекрыл дорогу пауку и стал отгонять его в сторону.

— Мочи урода! Он же ядовитый! — подскочил на ноги Серегин.

— Не надо. Пусть живет! — ответил Иван.

— Слон! Ванька тарантула прибить отказывается! — притворно обиженно обратился к командиру отделения Серегин. — Поймать гада хочет, откормить и на тебя натравить за то, что ты его строевой задолбал!

Спецназовцы обступили насекомое и стали тыкать в него палочками, заставляя тарантула бегать по кругу. Ребята обменивались шутками, устроив забавную перебранку.

— Морда точь-в-точь как у нашего старшины! — заливисто хохотал Серегин.

Его друг, Паша Черкасов, возражал, дергая Серегина за рукав:

— Усы поменьше будут…

— У прапора?

— У таракана этого!

Замечание вызвало новый приступ хохота. Невозмутимый Голубев, обычно не отлучающийся от командира, присоединился к компании.

— И вправду, Ванька, забери паука домой! Посадишь на цепь у порога хату стеречь! — изнемогал от собственных приколов Серегин. — Никакой председатель за рыбой к батяне ходить не станет.

Тарантул наконец не выдержал и угрожающе встал на задние лапы.

— Ого, наглющий, паскуда! — отступил младший сержант. — Огрызается!

— «Черная вдова»! — авторитетно, словно профессор-энтомодог, определил присоединившийся к компании Скуридин. — Эпоксидным клеем его залить и в коробочку. Отвальный брелок для ключей получится!

Ребята галдели, подталкивали друг друга, забыв о трупе, о предстоящем пути, о возможной схватке.

«Детский сад, ей-богу! — думал Святой. — Зачем в армию с восемнадцати лет берут? Ладно бы не воевали, а так в каждой бочке затычка! Но ведь ты-то, старлей, из сапог с восемнадцати не вылезаешь!»

Дмитрий сидел на песке, укрывшись с наветренной стороны бархана. Хребет холма не закрывал от него панорамы пустынной равнины, на просторах которой скрылись преследуемые люди.

«Почему они не устроили здесь засаду? — задавал себе вопросы командир. — Среди них есть бывшие военные, это факт! Вон как четко распределили силы при нападении на завод, обезоружили часовых, выбрали пути отхода…»

Вытертая добела «афганка» Святого потемнела от пота на груди и на спине.

«Твердый дезодорант „Олд Спайс“ избавит вас от неприятного запаха… придаст уверенности и освежит… „Олд Спайс“ для тех, кто любит приключения!» — вспомнил он почему-то рекламу, показанную по телевизору как раз тогда, когда посыльный вломился в дверь с приказом срочно прибыть к командиру батальона.

Отдельный десантно-штурмовой батальон спецназа, выделенный из состава Душанбинской дивизии воздушно-десантных войск, подчинялся непосредственно командованию Среднеазиатского военного округа.

Девяностые годы начинались для южной провинции советской империи страшными погромами в Ферганской долине, первыми нападениями на военнослужащих-славян, попытками разграбления армейских складов.

Батальон напоминал кочующий цыганский табор. До прибытия Святого две роты батальона участвовали в ферганских событиях.

Его непосредственный командир майор Виноградов, опираясь локтями на кухонный стол, застеленный прорезанной, истертой клеенкой, делился воспоминаниями. Свою жену майор под благовидным предлогом попросил выйти из комнаты.

— Едем, механик-водитель в триплексы смотрит и вдруг выть начинает! По-волчьи, знаешь, так, с подвыванием!

Я люк открыл, высунулся, а у дороги кол стоит, и на нем человек нанизан.

Командир потер лицо ладонью, словно хотел снять с него гримасу боли и отвращения.

— Скорчился бедолага, как бабочка, на иглу наколотая, грудь, живот до мяса раскровянил собственными руками.

Мучился страшно. Я спать лягу — все его вижу, а в ушах крик солдата!

— Из-за чего это происходит? — допытывался Святой.

— Погромы-то? Повод всегда найдется, а в причинах не нам разбираться!

— Осточертело воевать, не зная за что!

— Заваривается здесь каша. Принимай взвод, знакомься с людьми. Чует моя душа, еще навоюемся на родной землице…

Майор как в воду глядел…

* * *

— Построиться по полной боевой выкладке! — передал дневальный приказ комбата.

Лязгнули решетчатые двери оружейки. Руки солдат соприкасались с холодной вороненой сталью стволов, пальцы торопливо снаряжали магазины.

В казарму ворвался Виноградов, которого срочно вызвали из дома посыльным.

— Где комбат? — выдохнул он.

— У себя в штабе! Из округа приказ пришел: перебросить батальон в Ош! ввел его в курс дела Святой.

— Куда? — недоуменно переспросил майор.

— Ош, Киргизия… Самолеты заправляются. К двадцати ноль-ноль мы должны погрузиться вместе с техникой!

— Взводные, ко мне! — скомандовал командир роты и принялся нервно расхаживать по коридору казармы. — Ну что вы там копаетесь?

— Товарищ майор, комбат к себе вызывает! — по-петушиному звонко прокричал дневальный, не опуская трубки телефона.

— Второй, третий взводы — крепить технику, первый — получите сухпай. Рогожин, командуй… — на ходу бросил Виноградов.

Роту он нагнал на аэродроме. Солдаты построились в колонну по двое и стояли, готовые погрузиться в самолет.

Была та самая доля секунды, когда все замирают перед тем, как сделать первый шаг, доверившись крылатой машине. Лица парней были сосредоточенны. Никто не произнес ни единого слова, не говоря уже о шутках. Солдаты придерживали оружие и подсумки, чтобы не дай бог звон металла не нарушил тишину.

* * *

Острые лучи прожекторов аэродрома прокладывали световые трассы по серому бетону, высвечивали серебристый бок самолета, проникали в его чрево. А надо всем этим нависла чернильная тьма азиатской ночи — молчаливая и загадочная.

Строй спецназовцев походил на фалангу древних воинов, готовых по приказу повелителя выступить в поход — покорять неведомые земли. Они подчинялись чужой воле, не задумывались, в какое пекло их собираются бросить.

Виноградов выглядел расстроенным. Правда, он лихо соскочил с командирского «уазика», уверенным шагом продефилировал по бетонке и нарушил тишину бодрым окликом:

— Как настроение, орлы?

— Нормалек… отлично, товарищ майор! — откликнулся строй по-мальчишечьи радостными голосами.

Сам вид ротного — статного, широкоплечего мужика — вселял уверенность: с таким командиром не пропадешь, выдержишь и огонь, и медные трубы.

— Рота, слушай мою команду! — зычно крикнул Виноградов. — Повзводно шагом марш!

Колонна дрогнула. Первые спецназовцы, грохоча сапогами по металлу аппарели, вошли в самолет.

— Технику надежно закрепили? — спросил ротный у Святого.

— Я проверял…

— Растяжки натянуты?

— Я проверял, товарищ майор! — повторил Святой. — Что стряслось?

— Беда, Рогожин. В городе второй день погромы идут.

Киргизы узбеков, русских… — Майор закурил, сломав несколько спичек. Под нож, в общем, пускают.

— А милиция где, краснопогонники?

— Ну что ты заладил? Какая, к лешему, милиция! Какие внутренние войска! Комбату округ приказал срочно перебазироваться в Ош. Взять под охрану объекты.

— Какие объекты? — непонимающе переспросил старлей.

— На месте укажут. Представитель округа с нами летит.

Давай, Рогожин, дуй к взводу!

Самолет летел уже несколько часов. Фонари светились тусклым молочным светом. Десантный отсек напоминал внутренности библейского кита, который пообедал множеством людей в придачу к пророку Ионе.

Святой прислонился головой к жесткому ребру остова корпуса и заснул. Проснулся он с тяжелой, словно налитой свинцом головой, одуревшей от надсадного рева двигателей.

Самолет оставлял позади все новые километры. Хитроумные электронные приспособления помогали ему не сбиться с пути в ночной мгле.

— Эй, кто курит? — Святой засек в глубине отсека огонек. — Курит кто? Правила напомнить?

— Я это, товарищ старший лейтенант!

— Кто я? — не узнал голоса взводный.

Поднявшаяся с места фигура заслонила проход.

— Голубев, — виновато пробасил командир первого отделения.

— Не ожидал от тебя, сержант! Нарушаешь… — назидательно начал Святой и, внезапно поняв, как глупо его наставления будут звучать сейчас, смущенно замолк. — Садись на место. Я сам к тебе подойду.

Пол самолета исходил мелкой дрожью, и лишь иногда его сильно встряхивало. Осторожно переступая через ноги спящих солдат. Святой пробрался к сержанту.

— Подвинься! — легонько потеснил он одного из отдыхавших спецназовцев.

— А по рогам?! — сквозь сон пробормотал тот.

Голубев легонько поддал плечом забияку, да так, что весь ряд покачнулся.

— Я тебе их пообломаю, Скуридин. Совсем нюх потерял!

Взводного не пускаешь!

— Извините, товарищ старший лейтенант. Я не разглядел в темноте! встрепенулся радист первого отделения. — Слон, ты сказать не мог, да? Обязательно как бульдозер…

— Не ерепенься! Спи… — положил руку на плечо солдата Святой.

— Какой тут сон! Рядом с этим мамонтом! Придавит, — недовольно пробурчал Скуридин.

Из полумрака отсека донесся ехидный голос Серегина:

— Тебя задавишь, бобика московского…

— Глохни, пчелка дохлая! — огрызнулся Скуридин.

— Ребята, я вас чего-то не пойму. Слон, пчелка дохлая…

Вы что — ветеринары? — рассмеялся Святой. — Ну ладно, блатные с гражданки юшкухи приносят. Но вы…

— Все имеет под собой биографическую основу! — подался к нему Скуридин. — Вот Слон, к примеру…

— Что Слон? Про себя расскажи взводному, — глухо протрубил Голубев, пряча притушенный бычок.

— Мы одежду гражданскую сдавали, — не обращая внимания на сержанта, продолжал москвич. — Стоим рядком у склада, прапор по одному запускает, туфтяк гонит: мол, все запакуем и по домам отошлем. А у ворот «деды» собрались, отнимают у нас гражданку, кто артачится — в морду. Голубев подошел и тут же в пятак схлопотал: кроссовки отдавать не хотел. Кроссовки, товарищ старший лейтенант, хреновые, одно только название. А Голубев уперся рогом: не сниму, и все тут. Ну ему еще разок торец шлифанули. Тогда он лапищами за железяку какую-то схватился, вырвал ее с мясом и пошел «дедов» гвоздить! — От восторга Скуридин даже проиллюстрировал свой рассказ размашистыми жестами. — По хребтам, по чайникам… Молотит, блин, всех без разбора.

Куликово поле… «Деды» пищат: «Скотина, нам же домой, а не в госпиталь!..» К прапору на склад ломятся! Прапор перепугался, никого не пускает, караул, — орет, — вызывайте.

Слон носится, кричит: «Всем гробы красным обобью». Потеха! Насилу угомонился. Ну вот… Поуползали «деды», но пригрозили: «Вешайся, „дух“, мы тебе этого не простим!»

Мы в карантине курс молодого бойца проходили. Жили на первом этаже нашей казармы, да там и сейчас карантин…

Скуридин сделал паузу, давая понять, что переходит к самому интересному.

— Ночью пробралась компания «дедов» и к нам. Двери в карантине после отбоя запираются. С нами двое сержантиков только что из учебки и дневальный на тумбочке. «Деды» дверь долбают сапогами, вопят: «Отдайте нам этого Слона, иначе всех вас уроем». Сержанты, что салажата, испугались, дежурному звонить собрались.

— Ты, Скуридин, себя не забывай! — напомнил Серегин, пробравшийся поближе к командиру.

— Я про Слона…

— Сам уделался со свистом. Забился в сушилку! — перехватил повествование неуемный младший сержант Серегин. — Про челюсть сломанную что-то гугнил!

— Лажу прешь, Колян. Не было такого! — пытался перечить посрамленный Скуридин.

— Не впаивай старшему лейтенанту мозги! — оборвал его Серегин и перехватил эстафету. — Прут «деды», хай подняли, что дверь сломают. У нас душа в пятках. По рылу схлопотать не очень хочется. А Голубь в одних трусах по коридору рассекает, смотрит, как мы мечемся. Ходил, ходил, потом дневального с тумбочки снял. — Серегин переставил автомат, показывая, как это было. — Тумбочку приподнял, она здоровенная, не из фанеры, а из дерева, разогнался и ею в дверь! Точь-в-точь тараном…

— У меня был похожий случай! — неожиданно вставил Святой и усмехнулся. Вспомнился ему бравый солдат Швейк с его знаменитым: «Аналогичный случай был в нашем полку».

— Да ну! — искренне удивился Серегин. — Расскажите!

— Нет, давай ты до конца боевик свой доводи…

— Дверь Слон вынес! «Деды» врассыпную! Усекли, что тумбочкой по голове схлопотать — вовек не поправиться.

Кому на дембель придурком идти хочется. Вот Вася и стал Слоном. Серегин похлопал Голубсва по плечу. — Строгий, но справедливый!

— Ты, Колька, про пчелок давай! — смутился укротитель «дедов».

— Офигели, зачем товарищу старшему лейтенанту стучать! — осекся Серегин.

— Давай выкладывай! Дорога долгая. Надо же мне знать, какими головорезами командую! — иронично заметил развеселившийся Святой. — Вот Голубева я дразнить уже не буду. Рэмбо!

Незаметно проснувшийся взвод собрался около своего командира. Солдаты сели в проходе, подложив под себя рюкзаки.

— Напился Серегин в увольнении, — нехотя начал Скуридин. — Вернулся в часть на полусогнутых. У КПП командир дивизии стоит. Сгреб Коляна, трясет: «Из какого подразделения? Позор! Пьяный спецназовец хуже свиньи…»

«Свинья — животное с наиболее развитым интеллектом, — авторитетно заметил Серегин. — Французы их обучают трюфеля рыть, а англичане на таможне наркотики искать натаскивают».

— Колошматит Коляна, — взахлеб тараторил Скуридин. — Посинел комдив от злости…

— Выбирай выражения, трещотка. О командире дивизии говоришь! — одернул Голубев —..А Серегин ему: «Мертвые пчелы не жужжат!» И все!

Взрыв хохота потряс мрачные внутренности транспортника. Громче всех гоготал сам Серегин.

Святой понимал, что должен сказать нечто назидательное о недопустимости пьянства в войсках, но сам смеялся до колик в животе. Отдышавшись, он все-таки выдавил:

— Попадешься, Серегин, я тебе лично клизму литров на пять ввинчу и в клозет сутки пускать не буду!

— Заметано, товарищ старший лейтенант! С киром завязал. У меня трагедия в тот «увал» приключилась…

— Трагедия? Трави про трагедию! — В предвкушении очередного прикола Серегина Святой подобрел. — Курите, парни, кому невтерпеж! Одну сигарету на троих, не больше.

Щелкнули зажигалки, в сумраке затрепетали язычки пламени.

— Подругу я снял. Посылали нас в подшефный детский садик заборы красить… Лафа и расслабуха. День бичевали, а как уходить — начальница пайкой угостить нас решила. Детки распущенные, кашки армейской не пробовали… Мы в столовку. Слон своим чебуреком в тарелку уткнулся, а я барышню кадрить!..

Слушатели притихли. Эту эпопею Серегин, видимо, выдавал впервые.

— Такой экземпляр! — с восторгом выдохнул младший сержант. — Двадцать восемь лет…

— Пенсионерка!! — презрительно фыркнул Скуридин.

— Прикрой хлеборезку! — зашикали на него.

— Параметры по мировому стандарту: ноги от ушей, халат на груди не застегивается, глаза как триплексы. Я заторчал! Слон пайку детскую уминает, Пашка компота надулся и кемарит, а я цыпу обхаживаю! — чмокнул губами Серегин и сделал паузу.

— Ближе к делу, Колька! Конкретнее… — застонали ребята, предчувствуя развязку.

— Звали ее удивительным именем — Виолетта! «Павшая», между прочим, в переводе с греческого! — блеснул эрудицией Серегин. — Все в масть, пацаны, шло. Телефончик мне оставила, предупредила, что замужем. Но не стенка, отодвинуть можно. Короче, договорились: в «увал» очередной иду — сразу с ней контактируюсь! Слон, дай затянуться, дыхание сперло. Перехожу к драматическому финалу несостоявшейся любви… — Сержант облизал губы и пыхнул сигаретой, тяжело вздохнул. — Встретились мы в скверике. Время полдень, впереди восемь часов сказки. Виолетта от меня балдеет…

— Во баки Колька заливает! — не выдержал кто-то накала рассказа.

— На скамейке впилась в меня! Клянусь, мужики, целует взасос, аж кислород перекрывает! Обмусолила всего. Потом говорит: «Пойдем к подруге. У нее муж водилой междугородных автобусов работает, сейчас в рейсе! На работу забегу, предупрежу напарницу, чтобы прикрыла, если мой благоверный названивать будет!» Братаны! Я горю! Такая женщина в руки плывет! Это вам не со шмарами подзаборными…

«Подожди меня на скамеечке», — говорит. Я к ней: «Давай поцелуемся, любимая! Хочу сохранить вкус твоих губ, чтобы не умереть с тоски, ожидая тебя…»

— Во дает! Я — не Лермонтов, не Пушкин, я блатной поэт Кукушкин, вставил Голубев с явным неодобрением.

— Она в это время губы помадой красила. Я как сказал…

Виолетта на меня! — Серегин демонстративно вытер несуществующий пот со лба. — Минут десять… как пиявка — отвечаю! Я весь в сердцах! Башка звенит, воздуха не хватает, гляделки под лоб закатились — полный отвал! Смотрю, подруга белугой как заревет! Что такое? Спрашиваю: «Любимая, кто тебя обидел? Мужа боишься, так я его, козла ревнивого, построю и по струнке ходить заставлю». А она мне в физиономию помадой тычет, сопли размазывает: «Смотри, что она сделала, пока мы целовались. Помада французская „Ив Роше“. Глядь, а от этой чертовой помады огрызок остался, и тюбик пластмассовый покусан, весь в трещинках таких маленьких… — Серегин сузил глаза, а затем широко раскрыл их. — У ног моей герлы падла шелудивая стоит — псина вроде полысевшей болонки. Морда наглая, глаза хитрые, и обрубленным хвостом повиливает. Облизывается, зараза. Она к помаде подкралась — Виолетта ее в руках держала и, чтобы меня приобнять, опустила вниз руку — псина помаду и слопала. А говорят, косметику из собачьего жира делают. Вранье! — Серегин с сожалением вздохнул и горестно покачал головой. — Мне бы промолчать или посочувствовать».

Я ржать начал. Ой и болван я! Виолетта кипеж подняла.

Ножками топает, вопит на меня: «Солдафон бесчувственный!» А я остановиться не могу. Взгляну на псину и опять от смеха помираю. Подруга потопталась около меня и убежала…

— Правильно сделала, — мрачно пробасил Голубев.

— Что оставалось брошенному воину? — задал риторический вопрос Серегин. — Назюзюкаться! Отправился я на вокзал посмотреть, не изменилось ли расписание моего дембельского поезда, заглянул в буфет, с бичами местными перезнакомился, взяли по «сотке», еще накатили пивком, и понеслось… Как до части добрался? Не помню. Запросто мог оказаться в Ленинграде, в чужой квартире. Сильнейшее отравление с риском для измотанного службой организма заработал…

— Всю «губу» заблевал! — продолжал комментировать командир отделения. Не умеешь пить — не пей…

Замечания Голубева достигли цели. Серегин фальцетом заголосил:

— Слон, ты мертвого достанешь. Человек драму жизни перед друзьями открывает! Душу наизнанку выворачивает, а ты квакаешь. Нет, не зря тебя Слоном прозвали! Толстокожий ты! Точно слон, только со спиленными бивнями. Пельмень уральский примороженный, — сыпал ругательствами Серегин на потеху снецназовцам.

Транспортники летели в темном небе, словно огромные ночные птицы. Проблески сигнальных огней вспыхивали и гасли через равные промежутки времени, высвечивая на черном небосводе пульс военных самолетов.

Под сенью железных крыльев, как потусторонние видения, распластались просторы азиатских пустынь, бугрились отроги хребтов, горные массивы. Огни городов и поселков редкими пятнами прорывали фантастическое темное пространство, напоминая о том, что здесь все-таки живут люди, а не призраки.

Солдаты поутихли. Усталость брала свое. Задремал незадачливый донжуан Серегин, по-столичному интеллигентно посапывал Скуридин. Вытянулся через весь проход архангелогородец Иван Ковалев, придавив плечом Пашу Черкасова.

«Куда посылают генералы этих ребят? Пропади все пропадом… Ош! Шипящее название у этого города, змеиное!» — блуждали мысли, обрывки фраз в голове у Святого.

* * *

Транспортный самолет приземлился на закрытом военном аэродроме, чьи взлетно-посадочные полосы могли принимать широкофюзеляжные машины. До города предстоял марш, и комбат поторапливал невыспавшихся солдат:

— Быстрее, что вы, как мухи по стеклу, ползаете. Снимайте крепления! Механики, проверьте все. Никаких остановок на марше! — Подполковник переходил от одной боевой машины к другой, нервно пинал носком сапога скаты.

За ним гурьбой передвигались офицеры, словно за каким-нибудь генерал-аншефом на старинном полотне. Для полноты картины не хватало только треуголок и бакенбард.

Майор Виноградов все допытывался:

— Задачи, товарищ подполковник, нам определены?

— Отстань, Виноградов! Какие задачи? Выдвинуться к городу… неуверенно отвечал Орлов. — Руководство республики обратилось с просьбой к армии помочь в защите мирного населения. Командующий округом доверил эту миссию нам…

— В Тбилиси тоже доверили! — мрачно произнес майор. — Десантников эсэсовцами после этого называли. Дебилизм, комбат, полнейший. Есть внутренние войска, милиция…

— Завел старую шарманку! — скривился точно от зубной боли Орлов. Расквартируемся, разберемся в ситуации, а потом поговорим на интересующие тебя темы. Не первый год кашу жуешь, ветеран воздушно-десантных войск, а зудишь похуже сварливой старухи. Пора привыкнуть разнимать дерущихся!

— За-дол-ба-ло, — по слогам произнес командир роты, — роль полицейского исполнять! В данный момент мы кому подчиняемся — Москве или местным деятелям?

— Конечно, Москве! — убежденно ответил Орлов. — Мы же — Советская Армия.

— Советская? — переспросил Виноградов. — Так какого рожна мы тут делаем? Ты ведь был, комбат, в Фергане. Кончилась советская власть в Средней Азии, а может, никогда ее здесь и не было. Всюду местные баи да ханы: захотят — помилуют, захотят — казнят! Мы опять, как в Афгане, крайними окажемся!

— Растрясло тебя в воздухе. Посиди в тенечке! — устало ответил комбат, хотя прекрасно понимал, что это горькая правда.

Пронзительный скрежет металла и вой двигателя «бээрдээмки» смешались в невыносимую для человеческого уха какофонию. Водитель одной из машин в спешке не справился с управлением и, вместо того чтобы плавно спуститься на твердую землю, забрал влево.

Боевая разведывательная десантная машина неуклюже, заваливаясь набок, падала, словно в замедленной съемке.

Наконец рухнула. Даже поврежденная, «бээрдээмка» продолжала испускать струи сизоватого дыма и вращать колесами.

Подполковник Орлов опрометью бросился к опрокинувшейся машине. Из люка высунулся по пояс водитель. Он хватался за зачехленный ствол пулемета, пытаясь выползти наружу, но что-то мешало ему это сделать.

Молодое лицо, страдальчески искривившееся от боли и испуга, было запачкано кровью.

— Сынок, ты цел? — Подполковник подхватил парня под мышки.

— Ногам больно… — простонал тот.

Подбежавшие люди обступили БРДМ.

— Зажало чем-то? — легонько потянул Орлов водителя на себя.

— Ошибся о рычаги управления… — прошептал солдат, стискивая зубы, чтобы не закричать.

Словно врач, принимающий роды, Орлов осторожно вытягивал парня из круглого отверстия люка. Ему пытались помочь, но он взглядом показал — не надо, я сам.

Видимых повреждений у водителя не было, но ноги безжизненными плетьми сорвались с кромки люка и, щелкнув каблуками сапог, упали на бетон взлетной полосы. Подоспевший санинструктор суетливо ощупывал солдата.

— Одеяла принесите! — закричал Орлов. — Шевелитесь!

В Мою машину его и в ближайшую больницу!

Тут появился человек в гражданской одежде, которого в суматохе никто не замечал. Несмотря на жару, на нем был официальный костюм-тройка. Мужчина наклонился к подполковнику и строго произнес:

— Ближайшая больница в городе. Но отправлять туда солдата небезопасно.

— Вы кто? — спросил Орлов.

— Второй секретарь обкома партии. Послан лично первым встретить вас! Слово «первым» чиновник подчеркнул голосом.

На подполковника это не произвело никакого впечатления.

— Сабит Малалатов! — представился партийный босс.

Вид второго секретаря, его надутые гладко выбритые щеки, степенные манеры, пухлые руки, сцепленные на животе, традиционная униформа «партайгеноссе» разозлили Орлова.

— Но вы же добрались до аэродрома! — с вызовом сказал подполковник, неодобрительно разглядывая представителя партийной элиты Ошской области. Маскироваться, судя по всему, вам не пришлось!

— Я местный! — Маслянистая улыбочка расплылась по широкому как блин азиатскому лицу. — В городе и окрестностях очень неспокойно, товарищ военный… Оставьте солдата на аэродроме. Здесь он будет в безопасности. Или самолетом отправьте обратно. Кроме того, больница переполнена, медикаментов не хватает, врачи вряд ли окажут ему необходимую помощь! До свадьбы заживет! Верно? — Киргиз с наигранным состраданием нагнулся над солдатом и протянул руку, чтобы прикоснуться к раненому.

Но Орлов остановил его.

— Мой парень и еще двое поедут в Ош на вашей машине, — неприязненно заявил он. — Вы лично проследите за его размещением и лечением в больнице.

— Первый определил мне иные функции! — высокопарно заявил киргиз и стал буравить подполковника своими узкими азиатскими глазками.

— Какие же? — язвительно спросил Орлов.

— Осуществлять общее политическое руководство. Проконсультировать о местной специфике. Проводить до объектов, которые необходимо взять под охрану…

— Забирайте солдата — ив больницу… Виноградов, выдели двоих для охраны второго секретаря!

— Есть, товарищ подполковник! — козырнул майор.

— Это самоуправство, — надулся «партайгеноссе» и стал похож на объевшегося зерном тушканчика. Его щеки затряслись мелкой дрожью. — Вы игнорируете партийное руководство! Мы будем жаловаться в Главное политуправление и командующему округом! Подполковник, вы рискуете…

Орлов подошел вплотную к киргизу, деликатно взял его за лацкан пиджака и притянул к себе.

— У вас с людей кожу живьем сдирают! Детей насилуют… — Подполковник все сильнее оттягивал лацкан пиджака, заставляя партийца пригибаться. — В этом ваша национальная специфика? Так я ее по Фергане знаю! Риском меня тоже пугать не стоит! Это уже специфика моей службы! Поняли, товарищ второй секретарь?

Киргиз с натужным пыхтением пробовал освободиться из крепких рук подполковника.

— Приказы я получаю от командира полка. Пока имею один: произвести разгрузку и ждать дальнейших указаний, — продолжал Орлов. — Поэтому советую вам побыстрее убраться с аэродрома и в точности исполнить мою просьбу. Настоятельно прошу позаботиться о солдате, товарищ второй секретарь! Через полтора часа, если поступит команда, моя колонна войдет в город. Первое место, которое я посещу, будет больница и палата, где разместят бойца. Вы улавливаете?

Шофер партийного босса вышел из черной «Волги» и буквально разинул рот, наблюдая, как его шефа мутузит какой-то подполковник.

Майор Виноградов, возле которого стоял изумленный «лейб-кучер», деликатно тронул его за подбородок.

— Закрой рот, дружище! Ворона влетит, — сказал он с издевательской заботливостью.

— Ага! — клацнул зубами шофер. Его глаза чуть не выпадали из орбит. Происходило неслыханное: второе лицо в области отчитывал простой офицер. У верного нукера коммунистического бая такое ну никак не укладывалось в голове.

— Бегом к своей тачанке заводить мотор! — шепнул ему Виноградов. — Даю тебе полминуты. Не успеешь — раздавлю обкомовскую «Волгу» БРДМом. Ферштейн?

— Так точно, товарищ майор! — встал по стойке «смирно» шофер.

— Не забыл службу! Молодец! — Виноградов одобрительно похлопал водителя по животу, который не уступал чреву второго секретаря. — Постой! — задержал майор перепуганного шофера. — В городе скверно?

— Чего? — не понял тот.

— В городе что творится?

— А!.. — махнул рукой шофер. Жест этот, по всей видимости, должен был означать: словами происходящее не опишешь.

— В машину, уважаемый, и хана своего забрать не забудь.

Нам такое дерьмо и даром не нужно!

Последнюю фразу Виноградов сказал вполголоса, чтобы расслышали только свои.

— Майор, прекратите безобразие, — вмешался в разговор своим начальственным баритоном подполковник.

Святой знал: это представитель второго отдела штаба округа, прикомандированный к батальону.

Подполковник симпатий не вызывал. Спецназовцы вообще недолюбливали чужаков, тем более штабистов. А Виноградову удалось разведать, что худой как жердина подполковник с изрытым глубокими оспинами лицом — кадровый сотрудник ГРУ, а точнее — его третьего отдела, занимающегося экстремистами и террористами.

Гэрэушник держался обособленно, демонстрируя свою принадлежность к касте избранных. С офицерами он не общался, холодно отвечал на приветствия, еле открыв рот, словно тот был набит драгоценными камнями, которые подполковник боялся обронить.

Острословы окрестили гэрэушника мультяшной кличкой Гоблин. Подполковник действительно напоминал это фантастическое существо нескладной фигурой, хмурым взглядом и особенно верхней выступающей челюстью, украшенной жиденькими, соломенного цвета усами.

— Заплечных дел мастер! — поставил сокрушительный диагноз майор Виноградов. — От одного взгляда расколешься, ну а если улыбнется…

Почувствовав поддержку со стороны тощего подполковника, киргиз резко рванул лацкан пиджака. Орлов намеренно ослабил хватку, и партиец от рывка потерял равновесие.

Всей массой своего грузного тела второй секретарь пошел назад, не удержался на ногах и упал на спину, что-то выкрикнув при этом по-киргизски.

— Не ушиблись? — участливо поинтересовался Орлов. — Машина подана!

Поверженный «партайгеноссе» под сдавленный смех солдат и офицеров поспешно ретировался в «Волгу», где на заднем сиденье уже лежал травмированный спецназовец.

Машина взвизгнула протекторами и рванула с места. У ее заднего бампера, почти касаясь никелированного металла броней, стоял БРДМ, из люка которого высовывался невозмутимый майор Виноградов.

— Чуть краску мне не поцарапал. Лихач! — сокрушенно сказал он, очутившись на земле и озабоченно осматривая нос боевой машины. — Привыкли ездить с мигалками по открытым трассам!

Красный от ярости гэрэушник немедленно принялся прилюдно отчитывать Орлова:

— Как вы посмели из второго секретаря дурака сделать?

Да еще в присутствии подчиненных! Это прямой подрыв дисциплины! Я доложу в своем рапорте о вашем поведении!

Комбат достал из нарукавного кармана коробок, вынул спичку и принялся чистить ухо.

— Пробки, товарищ подполковник. Как посадка, так сразу пробки в ушах образуются. Что за напасть… Стыдобища! Все равно что моряк, страдающий морской болезнью.

Перед солдатами неудобно, ей-богу! — удрученно бормотал Орлов, давая понять Гоблину, что пробки в ушах — его главная забота на данный момент.

— Придурка из себя корчишь, комбат! — прошипел гэрэушник. Самоуправством занимаешься! Куда солдата отправил? Он на твоей совести! Там русских режут! Узбеков!

Сводки не читал?

— В руках ваши поганые сводки не держал! — огрызнулся Орлов. — Ты, подполковник, не ори! Знаю я вас, бойцов невидимого фронта. Штаны просиживаете по кабинетам. Ни одного события предотвратить не смогли. КГБ, МВД, ГРУ… — никто вовремя не сработал! Позволили распоясаться разной дряни! Пожарники! Прибегаете тогда, когда уже тушить нечего! Занимайте свое место в БРДМ и не путайтесь под ногами!

У подполковника по прозвищу Гоблин нервно задергалась щека.

— Клевета! — взвизгнул он. — Начитались всяких «Огоньков». Все национальные конфликты спровоцированы из-за рубежа…

— Хорош мозги впаивать! — брезгливо отмахнулся от набивших оскомину речей Орлов. — Самый захудалый замполит постесняется нести такую чушь. Кто-то стравливает людей, чтобы власть удержать!

— Вы на что намекаете? — свистящим шепотом спросил подполковник. Комбат, вы партийным и государственным органам вменяете организацию погромов?

Орлов пошел на попятную. Такие обвинения могли повлечь за собой серьезные последствия, вплоть до… Конечно, не до расстрела, как когда-то, и не до тюрьмы или психушки, как в совсем недавние времена, но до увольнения из армии. А без нее комбат своей жизни не представлял.

— Ваши домыслы оставьте при себе! — бросил Орлов. — Ничего такого я не говорил! Вон все вокруг подтвердят!

Толпа поддержала своего командира гулом голосов:

— Не шейте комбату политику… Командир прав — мы затычки в каждой дырке… Отстаньте от него, товарищ подполковник!

Гоблин растерянно оглянулся. С такой волной неприязни ему еще не приходилось сталкиваться. Он напыщенно выпятил нижнюю губу, разгладил жидкие усики, метнул в Орлова недвусмысленный взгляд и, слегка сутулясь, с прижатыми к туловищу руками засеменил прочь.

— Смотри, Святой! Гоблин грабли к телу тиснет! — тихо сказал Виноградов.

— Ну и что?

— Как что? Первейший признак неискреннего, скрытного человека… по-детски радуясь своему открытию, объявил командир роты.

— Откуда ты выкопал это?

— Ломброзо, величайшего психолога-криминалиста, читать надо. Темнотища! — Майор ткнул Святого кулаком в бок. — Человек — открытая книга, но не всякий понимает ее словеса!

— Кто-то из восточных мудрецов?

— Точно! Великий халдей и звездочет, астроном-прорицатель халифа правоверных, бездомный дервиш в голубом берете ибн-Виноградов подарил миру сии словеса! — с лукавой улыбкой выпалил майор. — Добро! Хватит хохмить, Дмитрий! Твои будут головными в колонне!.. До города полтора часа ходу…

— Пулеметы расчехлять?

— Комбат скажет. Я думаю — да! Предельно внимательным будь на въезде и улицах. Могут бросать бутылки с бензином. В Фергане два экипажа сожгли! Без надобности не высовывайся. Под броней надежнее. Мин пока здесь ставить не научились! Что еще? — Виноградов наморщил лоб. — Вроде все. За тобой идет весь батальон!

— Карты города нет! Куда продвигаться? Может, зря Орлов местного отшил? Заблудимся!

— У Гоблина есть карта. С ним связь держи, частоты он укажет. Формально руководит действиями батальона он. Так Орлову из округа приказали через командира полка. — Майор раскрутил флягу с водой и сделал глоток.

Тонкая струйка повисла капельками на выступившей щетине.

— Спецзадание… — протянул Виноградов и вытер подбородок. — Ох и не люблю я всякие спецзадания! Поставят кольцом вокруг обкома, и сиди, глазей на бесчинства.

— Нет, здесь что-то посерьезнее! — с сомнением покачал головой Святой. — Целый батальон перебросили. Транспортники гоняли…

— Балда! — постучал себя костяшками пальцев по лбу майор. — Сюда командующий охотиться с вертолетов приезжал. Горных козлов стреляли. Может, одолжил нас первому по старой дружбе! Пойду к третьему взводу. Что-то они копошатся долго.

— Хорошо, командир.

— А ты помаленьку выруливай к шоссе. Бойцам скажи: пусть боекомплекты подготовят, ленты в пулеметы заправят.

И вообще, быть начеку! — Виноградов вскинул кулак в традиционном жесте бойцов испанских интербригад, знакомом по фильмам и книгам об одном из первых интернациональных долгов, выплаченных жизнями советских солдат, Забылась история той давней войны, поумирали почти все ее оставшиеся в живых участники, а вот красивый героический жест запомнился надолго…

* * *

Под пленкой планшета полевой сумки лежала карта.

Устроившись поудобнее, насколько позволяло тесное пространство разведывательной машины. Святой рассматривал западную часть республики.

Военная карта — не географический атлас для средних школ. На ней видны подробности, недоступные непосвященным. Топографическая служба Министерства обороны заботливо нанесла каждый проселок, каждую тропу и аул, пометила броды и горные перевалы.

Двумя рукавами охватывали Киргизию горные хребты: с юга, со стороны китайской границы — Алайский хребет, с севера — Таласский Алатау и Чаткальский хребет. Преобладающим цветом на карте был охристо-желтый, цвет высокогорий и пустынь.

Джалал-Абад, Суфи-Курган, Узген — названия районных центров напоминали Святому до боли знакомые: Герат, Мазари-Шариф, Джелалабад, Кабул. Созвучие неприятно кольнуло его.

«До чего похоже! — подумал Святой. — И природа неотличима: горы, пустынные равнины…»

— Изучаете карту, старший лейтенант? — заглянул в открытый люк длинный подполковник. — Выйдите наружу!

Святой свернул карту, но прятать ее в планшет не стал.

Выбравшись из БРДМ, он отрапортовал:

— Командир первого взвода старший лейтенант Рогожин!

— Вы впереди колонны пойдете?

— Так точно!

— Вот частоты. — Гоблин подал бумажку с цифрами. — Связь держать постоянно! У пединститута колонна разделится. Вы отправитесь на северо-запад, за пределы города.

Движемся с предельной скоростью. На призывы местных жителей не отвечать.

— Ясно, товарищ подполковник.

— Заметите группы людей с красными повязками на головах — немедленно сообщайте. Это боевики националистической организации «Ош аймагы».

— Они вооружены? — спросил Святой.

— Возможно! — уклончиво ответил подполковник. — В стычки вступать не следует. У нас другая задача: взять под охрану стратегические объекты, имеющие ключевое значение для обороноспособности всей нашей Родины! — завел Гоблин пропагандистскую шарманку. — Ты какого мнения об Орлове? — словно невзначай спросил он.

— Отличный командир. Несколько резковат, правда, и чиновников не уважает! — ответил Святой. — Я с ним нашел общий язык.

— Коммуникабельность — незаменимое качество в нашем деле! назидательно произнес Штирлиц новой формации, выпятив по-верблюжьи нижнюю губу. — Ты меня информируй о настроениях в батальоне, различных высказываниях… Держи руку на пульсе событий!

Подполковник вербовал Святого нагло, не маскируясь словами о долге и присяге.

Святой счел нужным принять правила игры и столь же прямо ответил:

— Стукачом не был и становиться им не собираюсь. Поищите другого! Но в моем взводе народ несознательный…

— То есть? — Брови Гоблина взметнулись вверх.

— За такое предложение могут врезать! Спецназовцы, что с них взять! Парни грубые, неотесанные. Дисбата не боятся!

Из БРДМ высунулась физиономия Серегина. Солдат сдвинул шлемофон на затылок, чтобы не упустить ни одного слова.

— Скройся! — цыкнул на чрезмерно любопытного подчиненного старлей. Простите, товарищ подполковник, мне неприятно с вами разговаривать.

Гоблин разочарованно вздохнул:

— В армии, старший лейтенант, ты себе карьеры не сделаешь. Я тебе обещаю…

— Орлова тоже в черные списки внесли?

— Внес! — нагло подтвердил подполковник.

— Спасибо! — бесстрастно поблагодарил Святой.

Брови подполковника вновь взметнулись вверх и сошлись у переносицы в одной точке.

— Спасибо, что внесли меня в почетный список, — пояснил старлей, видя недоумение подполковника. — Скоро все офицеры десантно-штурмового батальона окажутся там.

Я предупрежу: пусть подходят, записываются!

К машине широкими шагами двигался Виноградов. Он время от времени отхлебывал из фляжки, с бульканьем прополаскивал горло и что-то напевал, как оперный тенор перед концертом. Не доходя нескольких метров до машины, он закрутил фляжку и спрятал ее за спину.

— Задачу ставите? — обратился майор к Гоблину.

У того затрепетали ноздри.

— Не принюхивайтесь, — грубо одернул подозрительного гэрэушника Виноградов. — Компот пью! Жена сварила. Как раз кастрюлю сняла с газа перед приходом посыльного.

Очень от тошноты помогает! — Майор был не в духе. — Антиалкогольная кампания продолжается?

— Бешеные вы все здесь! — в сердцах бросил подполковник и побрел вдоль выстроившейся колонны.

Командир роты посмотрел ему вслед:

— Странный тип. Вечно сморщенный, точно под носом кусок дерьма!

— Вербовал меня, — равнодушно сказал Святой. — Стучать на Орлова и офицеров батальона предлагал!

— Да ну? А ты?

— Пообещал приносить доносы в розовых конвертиках на серебряном подносе!

— Молоток! — обрадовался майор. — Я и от себя добавлять буду. Можно? Во-первых, пусть засунет свой шнобель ко мне… Я ему… — Виноградов понес такую виртуозную похабщину, от которой проступила краска даже у Рогожина, которого никак нельзя было назвать кисейной барышней.

В БРДМ зашелся смехом Колька Серегин.

— Подслушал, сморчок! — улыбнулся Святой.

— Пусть повеселятся парни! — произнес довольный командир роты. Казалось, он вот-вот раскланяется и начнет раздавать автографы. — Эй, Колян, не очень там… Штаны стирать придется, а с водой здесь туго!

— Не могу, товарищ майор! — высунулся раскрасневшийся солдат. — И вправду в штаны наделаю!

— Беги в кусты, пока есть время! — хохотал Виноградов.

— По машинам! — пронеслось вдоль колонны. — Приготовиться к движению!

Расчехленные стволы грозно уткнулись в густо-синее южное небо.

Святой поднес к губам эбонитовый кружок ларингофона.

— Первый, поехали?

— Давай, Рогожин, газуй! — звучал искаженный помехами голос комбата.

Батальон покидал территорию закрытого военного аэродрома…

— Предельное внимание! Въезжаем в город! Предельное внимание! — вышел на связь подполковник Орлов. — Рогожин, засекай участки, наиболее уязвимые для нас. Возможно нападение на колонну!

— Первый, все понял! Пока все нормально! — Святой не отрывался от триплексов.

Город был пустынен и молчалив. Проезжая окраины, старлей видел сгоревшие дома, завалы из бревен, перекрывавшие выход на улицы.

— Продвигайся к пединституту! — приказывал командир батальона.

Его корректировал подполковник-гэрэушник:

— Площадь прошел?

— Да…

— Сворачивай налево!

В переговоры врывался Орлов:

— Седьмой, почему отстал? Дистанцию сохранять! Не растягиваться!

Колонна БРДМ десантно-штурмового батальона — зрелище устрашающее. Вереница бронированных машин с включенными подфарниками, рыскающими башнями с чернеющими стволами пулеметов, горящими красными хвостовыми огнями привлекала внимание горожан. То в одном, то в другом окне появлялось бледное лицо. Люди с надеждой смотрели на грозные машины, в которых сидели — нет, не советские, русские воины.

Погромы в городе длились уже два дня. Боевики «Ош аймагы» спровоцировали толпу на то, чтобы жечь дома узбеков и турок-месхетинцев. Юнцы орали националистические лозунги, мерзавцы попрактичнее грабили, садисты измывались над жертвами…

Центр был почти не тронут. Но улицы окраин превратились в сплошные пепелища и братские могилы.

— Товарищ старший лейтенант! Читали на доме? — спросил Серегин срывающимся от волнения голосом. Он вел БРДМ, изучая дорогу через приоткрытый смотровой люк.

— Ругань какая-нибудь? — скептически усмехнулся Святой.

— Не-а… — протянул Николай. — «Солдаты, миленькие, спасите нас…» Мелом написано, товарищ старший лейтенант!

— На дорогу смотри, Серегин! Поворот не пропусти…

— Мамочка родная!.. — запричитал спецназовец. — Озверели люди.

У здания пединститута головной БРДМ остановился.

Подтягивались и остальные, заполняя пространство дымом отработанной солярки.

Невесть откуда вынырнули солдаты с красными погонами внутренних войск. Небритый офицер в замусоленном кителе, перетянутом портупеей, с открытой кобурой и болтающейся на ремне переносной рацией постучал по броне:

— Привет, десантура!

Святой выглянул наружу:

— Здорово!

— Подкрепление прибыло? — устало спросил офицер. Он исподлобья рассматривал Святого. — Поздновато! Курить есть?

— Держите, товарищ капитан! — Вездесущий Серегин подал смятую пачку «Примы».

— Елки-палки! — огорчился вэвэшник. — Поломал все сигареты! Одна труха. Ничего, сейчас самокруточку заделаем! Егоров, принеси листовок!

Солдатик в каске, постоянно съезжавшей ему на глаза, юркнул за спину капитана. Секунду спустя он уже нес стопку белых листов.

— Куда столько, Егоров?

Капитан достал один листок, аккуратно ссыпал в него табак из пачки и мастерски скрутил «козью ногу», какими тешились русские воины еще на позициях под Сталинградом и Курском и даже раньше — под Перемышлем и Сморгонью.

— Хорошо! — От блаженства капитан присел на корточки, прислонился спиной к колесу БРДМ.

— Покажи, что у тебя? — Святой подозвал солдатика в великоватой каске.

— Дай лейтенанту, Егоров. Пусть поизучает! — донесся сквозь клубы дыма голос капитана.

Святой держал в руках листовку, пробегая взглядом текст:

«…в торговле и общественном питании узбеков и русских руководителей заменить киргизами;

— в магазинах, быткомбинатах, парикмахерских, ресторанах принимать на работу киргизов;

— работающих в системе автотранспорта, техобслуживания, дорожно-транспортных службах, участках, хлебозаводах, заводах, ЖБИ, заготконторах, работников железнодорожного транспорта русских и узбеков довести до минимума и в большинстве заменить киргизами;

— добиться, чтобы в животноводстве и сельском хозяйстве работало больше узбеков и русских;

— если узбеки и русские спокойно не могут жить на киргизской земле, пусть уезжают!

„Ош аймагы“»

— Эта подтирка по всему городу расклеена! — подал голос капитан. — Вы в пригороде улицы перекроете?

— Не знаю! — ответил Святой. — Командир решает!

— Я к обкому! Снова митинг начинается! — Капитан созвал солдат, махнул на прощание рукой и скрылся.

— Товарищ старший лейтенант, к комбату! — Незнакомый сержант, запыхавшись от быстрого бега, передал приказ и повернул обратно.

Святой поспешил за ним.

Около Орлова уже собрались офицеры и несколько местных деятелей, подъехавших на легковых автомобилях.

— Рогожин, поступаешь в распоряжение подполковника Дронова! — коротко бросил Орлов. — Виноградов в курсе.

Гэрэушник подхватил Святого под локоть:

— По машинам, лейтенант!

— Как? Мы не останемся в городе? — спросил взводный.

Ему не хотелось отрываться от своих, а тем более подчиняться Гоблину.

Подполковник энергично затряс головой:

— Возьмем под охрану стратегические склады. Бункера тридцать километров отсюда. На северо-западе… Выводи машины на Ферганское шоссе. Поедешь по указателям!

Я следом…

Святой построил взвод, довел распоряжение Орлова до личного состава.

— Вопросы есть? Вопросов нет! Выдвигаемся на указанный объект!..

На толпу они все-таки напоролись. Напоролись у самого выезда, где в зелени садов утопали уютные дома.

— Что это? — обернулся Серегин. — Туман?

Святой открыл крышку люка.

— Дом горит! — констатировал он.

Сизая полоса дыма стлалась по асфальту. Взводный ошибся — горели несколько домов. Перед БРДМ неожиданно промчался всадник. Сидевший на неоседланной лошади человек что-то неразборчиво прокричал, пригрозил проезжающим машинам кулаком и скрылся за кустами.

Дома горели в глубине улицы. Огня из-за деревьев видно не было. Только сизый удушливый дым, прибиваемый ветром к земле, проникал через посадки.

Улица — грунтовая дорога с рядами домов — была перекрыта завалом из деревьев и фрагментами заборов.

— Сворачивай, Серегин… — сказал Святой.

— Завал не пройдем! — резонно заметил водитель БРДМ.

Стволы спиленных деревьев действительно были слишком велики. Завал укрепляли поваленные бетонные столбы.

— Отделение Голубева, за мной! — выпалил в ларингофон Святой. У завала спецназовцев встретила растрепанная женщина с безумными глазами.

— Не ходите туда! Их много… — кричала она, заламывая руки.

— Пристегнуть магазины! — скомандовал Святой. За спиной послышался топот солдат. — Очереди поверх голов…

В людей не стрелять!

То, что увидели спецназовцы, напомнило им иллюстрацию из учебника по истории средних веков. Группы людей, многие из которых были обнажены по пояс, метались с чадящими факелами.

Головы «факельщиков» были обмотаны красными повязками. Погромщики действовали открыто, уверенные в своей безнаказанности. Одни из них в остервенении били окна домов, другие плескали бензином из пластиковых канистр вокруг строений. Карательная акция была в самом разгаре.

Посреди улицы стоял «ГАЗ-66» с открытыми бортами.

Несколько окровавленных тел уже лежали в кузове, точно освежеванные туши.

— Стоять, суки драные! — закричал Святой. — Стоять!

Приземистый кривоногий киргиз, оказавшийся ближе всех к Святому, бросил ему под ноги бутылку. Она лопнула с тихим звоном, и синее прозрачное пламя заплясало на земле. Его языки лизнули ноги офицера.

— Горите, товарищ старший лейтенант! — истошно заорал Серегин.

И в ту же секунду офицера сбил с ног Голубев, навалился всем телом, гася пламя.

Хлопки автоматных очередей не произвели на погромщиков впечатления. Негодяи в повязках бросили на время свои жертвы и стали выползать из разграбленных домов, сбиваясь в стаю.

Голубев помог Святому подняться. Огонь не успел прожечь ткань, только черно-рыжие подпалины остались на зелени брюк.

Киргизов было больше, чем спецназовцев, — человек пятьдесят.

— Коля, возвращайся к взводу! — на ходу бросил Святой. — Не справимся…

Мысленно он всячески ругал себя за опрометчивость.

Офицер знал, как действовать. Погромщики и сами дали маху. Вместо того чтобы навалиться всей кучей, используя свое десятикратное превосходство, они топтались на месте.

Расталкивая бандитов, на середину вышел коренастый крепыш с бычьей шеей. Черная майка обтягивала его мощный торс.

В руках киргиз держал стальной отрезок трубы. К ее срезанному под острым углом концу прилипло несколько длинных волос, и вся палка была обрызгана чем-то вроде малинового сиропа — смесью крови и человеческого мозга.

— Десантура! Я тоже в десантуре служил! — нагло ухмыляясь, промычал погромщик, показывая плечо с голубой наколкой.

Весьма искушенный ротный живописец изобразил там орла, который держал в клюве развевающуюся ленту с аббревиатурой ОКСА.

— Схлестнемся! — переложил трубу из одной руки в другую погромщик.

Святой отдал Голубеву «АКС», передвинул кобуру.

— Что же вы, ребята, безобразничаете? — довольно миролюбиво сказал он.

Острая боль в ключице пронзила тело офицера. Киргиз ударил его наотмашь, продолжая скалиться крокодильей улыбкой. Бывший десантник Советской Армии наотмашь ударил такого же десантника оружием, обращаться с которым их не учил ни один инструктор.

Толпа взвыла от восторга. Святой сделал шаг назад, расчищая поле для маневра. Следующий удар нападавший намеревался нанести по голове, но Рогожин перехватил его запястье и потянул на себя, одновременно проворачивая собственное тело для броска.

Святой вложил в бросок все свои силы. Туша погромщика описала в воздухе дугу и грохнулась на землю. Настала очередь ликовать спецназовцам.

Киргиз с трудом поднялся. Вначале он перевернулся на живот, подогнул локти и приподнял зад, затем встал на четвереньки. Святой положил ему руку на собравшийся в складки загривок:

— Хорош бузить! Уводи своих людей…

Вместо ответа погромщик пнул офицера головой в пах.

Удар был не сильный, но ощутимый. Подняться резвому отставному десантнику Святой не позволил. Он зажал голову успевшего отпрянуть противника ногами, уселся на его бычьей шее, выкрутил руку с трубой, перехватил классическое орудие варваров конца двадцатого века и стал лупить киргиза по незащищенным бокам.

— Получай, урод! — приговаривал Святой.

Сподвижники бандита не вмешивались в единоборство.

Собственно говоря, оно было закончено. Порция ударов стальной трубой вырубила бугая в черной майке. Он уткнулся лбом в землю, поджимая под себя ноги и скуля от боли.

Кольцо вокруг спецназовцев сомкнулось. В руках у киргизов блестели ножи, осколки стекла, обрезки арматуры.

«Очередями первые ряды скосим, но остальные — разорвут!» — понял Святой.

— Эй, офицерюга, прикажи своим ослам опустить пушки! — выкрикнул кто-то из толпы. — К жене живым вернуться хочешь?

Зажатые угрюмым стадом, опьяненным наркотиками и кровью, спецназовцы плотней прижимались друг к другу.

— Оставайтесь у нас! Нам рабы нужны! — кривлялся прямо перед Святым безусый пацан лет пятнадцати. Красная повязка пламенела на его угольно-черных волосах.

— Ребята, прорываемся! — шепнул старший лейтенант, наметив место, где погромщиков было поменьше, и указав на него движением глаз.

— Первым таранил боевиков Голубев. Размахивая автоматом, словно древний воин мечом, он прокладывал дорогу.

Парочка черепов хрустнула под его ударами. Остальные солдаты двигались за ним…

Натиск был столь стремителен, что погромщики опешили. Группа прорвалась сквозь кольцо.

Святой бежал последним.

— К машинам, ребята, скорее! — крикнул он. Взводный был уверен: никто не остался среди бандитов, и это самое главное!

А навстречу, обнаружив брешь в завале, летели БРДМ…

Из всех стволов крупнокалиберных пулеметов ударил град свинца, отсекая командира и ребят от очумелого зверья.

Откидывались люки бронемашин, прыгали очертя голову спецназовцы, поднимались на ноги и бежали к Рогожину.

Впереди всех несся Серегин, размахивая саперной лопаткой и потрясая автоматом.

— Вот я вас, урюки! — орал он.

Шайка погромщиков кинулась врассыпную, надеясь спастись за заборами и в домах. Солдаты настигали их и били. Били нещадно, как бьют бешеных собак. Но еще более беспощадными были жители домов, покинувшие свои укрытия, чтобы рассчитаться с истязателями.

Святой видел, как пожилой мужчина подобрал осколок кирпича и швырнул его в голову безусого юнца, еще недавно желавшего стать рабовладельцем. Пацан как будто напоролся на невидимую преграду, изогнулся дугой и упал, хрипя в предсмертной агонии.

Дебелая женщина в рваной кофте поверх нижнего белья с яростью фурии пинала ногами тело пацана, пока оно не перестало дергаться.

— Прекратить самосуд! — надрывно кричал Святой в пустоту.

Две БРДМ перегородили участок улицы. На этот квадрат Святой согнал оставшихся в живых погромщиков. Солдатам приходилось буквально вырывать их из рук жителей сожженной улицы.

Протрезвевшие, избитые, в кровоподтеках и ссадинах, недавние хозяева положения покорно садились на корточки, заложив руки за головы.

Солдаты теснили жителей улицы, призывавших добить бандитов. Седой старик узбек колотил клюкой по груди Святого:

— Они — шакалы! Изверги! Внучку обесчестили! Девочка на каникулы приехала, ей четырнадцать лет… — Старик рыдал как дитя. — Сынок, я войну прошел! Такого зверства не видел! Они же хуже фашистов! Аллаха забыли! Но он их покарает! Всевышний накажет отступников!

Половина бороды аксакала была вырвана с корнем, а на руках багровели следы от ударов палкой.

— Дед, кто тебя разукрасил? — спросил Голубев, косясь на командира. Иван Ковалев заслонял сержанта спиной.

— Вон тот и тот! — трясущимся узловатым пальцем правой руки показал старик на притихших громил.

Голубев, Ковалев, Паша Черкасов и Серегин схватили подонка, издевавшегося над стариком и девчонкой, били ногами. Затем боевика подхватили за руки, поволокли словно куль и с размаху швырнули на землю.

Напоследок Серегин заехал насильнику сапогом в причинное место, произнеся:

— Женилка тебе ни к чему… Порезвился с малолеткой — отдохни…

Святой экзекуции не замечал. Он сам с удовольствием располосовал бы этих борцов за чистоту нации.

— Я умоляю… — просила женщина жгучей восточной красоты. — Не оставляйте нас! Вы уйдете, а они нас убьют! — Судя по паутине, застрявшей в волосах, женщина пряталась на чердаке или в подвале.

— Успокойтесь! Скоро милиция прибудет… — начал старший лейтенант, не в силах отвести взгляда от глубокого выреза на ее платье.

Женщина была само совершенство. Точеная гибкая фигура, огромные глаза под сенью густых ресниц — такие вдохновляли поэтов Востока.

— Милиция стреляла в нас! — выкрикнула красавица. — Останьтесь!

Ее слова эхом отозвались со всех сторон. Узбеки, русские, киргизы просили об одном: останьтесь. Они не верили своим партийным боссам, местным властям, милиции, ничего не предпринявшим, чтобы предотвратить избиение.

Святой вернулся к пленным.

— Куда их? — спросил сержант Голубев и выпустил кольцо табачного дыма.

— В расход! — с усмешкой ответил Серегин.

— Первому сообщили… Краснопогонники, а может, милиция заберет!

Внимание Святого привлек интеллигентного вида молодой человек, отличающийся от остальных погромщиков отрешенным взглядом, явно не крестьянскими руками, брезгливо поджатыми губами.

Тонкие черты лица могли бы сделать парня привлекательным, если бы не змеиная улыбка, кривившая губы.

— Смешно, парень? — кивнул Святой в сторону машины «Скорой помощи», принимающей очередные носилки с раненым.

— Отнюдь, — спокойно ответил интеллигент. Он достал из кармана рубашки темно-коричневый футляр, извлек из него очки, надел и, словно увидев все четче и яснее, с удовлетворением произнес:

— Я понимаю, вы старший из карателей?

— Что-то ты перепутал. Это вы каратели, а мы спасатели! — хлестнул словами Святой.

— Спасатели? Ну нет! — В очках парень выглядел как соискатель степени кандидата наук, уголки его рта сползли к подбородку. — Вы, русские, всегда считали нас людьми второго сорта. Уничтожали наш народ! Заставляли подыхать на хлопковых полях! Настало время освободиться! И нам с вами не по пути! Уйдите по-хорошему! Мы создадим великое государство тюрок! Вы, русские, доведены коммунистами до нулевого состояния! Ваш единственный шанс — принять ислам!

— Это ты во имя будущего великого государства кромсаешь единоверцев? По велению Аллаха насилуешь девочек?

Над стариком надругались, следуя заповедям пророка? — Святой ударил «идеолога» по щеке раз, другой. Не в силах остановиться, он как заведенный хлестал по физиономии местного доктора Геббельса. — Словоблудия тебе мало, профессор?! Человечины захотелось!

Спецназовцы насилу оттащили от него командира. Свалившиеся очки хрустнули под подошвой солдатского сапога.

Пожилая киргизка брела между полыхающими домами, не узнавая родной улицы, сгибаясь в поясном поклоне перед каждым солдатом.

Глава 4

Помни о смерти, познай самого себя, ни за кого не ручайся…

Надпись на камне в Дельфийском храме Аполлона

Рекомендованный для дальнейшего прохождения службы в подразделения Генштаба, старший лейтенант Новиков отбыл в Москву.

Транспортник приземлился, грузно шлепнувшись на бетонку закрытого военного аэродрома, расположенного в ближнем Подмосковье. У трапа лейтенанта уже поджидал насупленный представитель Генштаба. Майор с изрытым оспинами лицом недовольно буркнул:

— Опаздываем, лейтенант! Быстро в машину!

Ни огрызаться, ни оправдываться Новиков не стал. Устроившись на заднем сиденье «Волги», он наслаждался неброскими пейзажами среднерусской полосы, по которым так скучал в горах и пустынях.

Десятый отдел Генерального штаба занимался вопросами экспорта советского оружия, подготовкой военных советников и обучением иностранных военнослужащих тактике партизанской войны. Служить в «десятке» было престижно и весьма выгодно с материальной стороны. Отправиться куда-нибудь военным советником означало обеспечить себя на долгие годы жизни.

Впрочем, о выгоде лейтенант не размышлял. Среди высоких потолков, деловито снующих людей, сверкающих надраенных полов и прочего великолепия боевой офицер, привыкший к спартанским условиям казармы или какого-нибудь сборного домика модульного типа, чувствовал себя не в своей тарелке.

Хмурый майор пошушукался с дежурным, передал сопроводительные бумаги и сухо бросил:

— Новиков, еле дуйте за дежурным.

Старлея вели по бесконечным коридорам Генерального штаба. Сопровождающий был молчалив, но приветлив. Он то и дело оборачивался и ободряюще улыбался:

— Сюда, пожалуйста!

Дверь отворилась. Маленький кабинет. Ничего лишнего: обязательный портрет, стол, несколько стульев у стены, пепельница под хрусталь на втором столике с придвинутыми двумя креслами.

Сопровождающий вышел, и Новиков остался один. Устроившись в кресле, он поправил узел галстука, одернул мундир. Мелодичный звон боевых наград нарушил тишину.

Ждать пришлось недолго. Грузный генерал-майор с нездоровым, отекшим лицом и старый знакомый Банников с погонами полковника на плечах, переговариваясь между собой, вошли в кабинет.

— Товарищ генерал, — обращаясь к старшему по званию, начал Виктор, старший лейтенант Новиков…

— Садись! — остановил его генерал. — В кресло садись!

Сам он устроился за столом, предложил сигареты:

— Кури, лейтенант. Отвык небось от приличного курева-то?

Курево было поистине генеральским: «Данхил», лучшие сигареты в мире, как без излишней скромности заявлял поставщик английской королевы.

— Спасибо. После пайковых «Охотничьих» мне надо всю пачку выкурить, чтобы накуриться, — отказался Новиков.

— «Болотная смерть», — усмехнулся генерал. — Я ими сердце посадил. Из какой гадости их делают? «Планом» в Афгане не увлекался? — задал неприятный вопрос генерал-майор.

— Некогда было! — нахмурился Виктор.

— Расслабься, Новиков. Не напрягайся. Наркотиками особый отдел и военная прокуратура занимаются, — успокаивающе улыбнулся собеседник. Проблема, понимаешь ли, новая возникла. Попривыкали к разной дури в Афганистане. Завели моду обкуриваться перед рейдами… — Обвислые щеки генерала дрогнули, и желваки заплясали на скулах.

«Что ты знаешь, штабная крыса, про рейды! Когда спишь на камнях и задыхаешься от недостатка воздуха в высокогорье, когда идешь по размолоченному артиллерией кишлаку и ноги твои скользят на кусках человеческого мяса, когда силы на исходе, а нервы сдают, тогда закуришь. Все закуришь: анашу, гашиш… Кто тебе дал право осуждать сломавшихся на этой войне людей?»

— Ишь, нахохлился! — заметил раздраженность лейтенанта собеседник. Тебе ответственное дело поручить собираются. Отвечай на вопросы, а чувства оставь при себе.

Значит, наркотики не употреблял?

— Нет…

— Командовал взводом, заменял командира роты?

— Так точно…

— Написал рапорт о направлении в Афганистан, хотя служил в неплохом месте?

— Написал! — с вызовом ответил Виктор, не понимая, к чему клонит хозяин кабинета. — Жир нагуливать по спокойным гарнизонам скучным показалось.

— С гонором лейтенант! — обернулся генерал к Банникову. Самоуверенный!

Тот угодливо поддакнул.

— Распорядись принести нам чайку! — отослал хозяин кабинета своего порученца. — Тебя характеризуют как исключительно храброго, решительного офицера. Рекомендации командования однозначно положительные. Почему?

— Совершенными бывают только негодяи и сыновья генералов…

— Смело!

— У простого офицера, как и у любого человека, есть слабости, недостатки…

— И какие же они у тебя?

— Одна из моих главных жизненных заповедей, товарищ генерал, не открывать никому своих слабых мест.

— Ловко! — захохотал собеседник. — Держишь, лейтенант, глухую оборону. Молодец! Ну да ладно. Все мы были молодыми и горячими. Потом прыти поубавилось… Теперь давай ближе к делу. — Генерал явно хотел перевести беседу в непринужденное русло. — Ситуация в армии и стране очень сложная. Скрывать не стану, наше руководство, — он поднял глаза на портрет, проводит рискованный эксперимент над обществом, страной и, конечно же, армией. Я по долгу службы занимаюсь связями с нашими союзниками в странах «третьего мира». Ближний Восток, Африка, Латинская Америка. Лекцию о международном положении читать тебе не стану, но скажу: позиции мы свои сдаем!.. А ты не стесняйся, задавай вопросы! — по-отечески ласково произнес генерал. — Политики могут болтать все, что угодно, о новом мышлении, перестройке, конверсии. Работа у них такая — языками молоть. Мы же обязаны сохранять величие державы, оберегать безопасность страны! Мы, профессиональные разведчики, лучше других видим надвигающуюся катастрофу. Мир построен на противоборстве двух сверхдержав.

Одна половина этого мира принадлежит нам!

Генерал впал в словесный экстаз. Его губы дергались, как от нервного тика. Генералу хотелось выговориться, а Новиков на стукача был совсем не похож.

— На Западе молятся на эту перестройку! А как же, им только этого и надо! Где мы отступаем, приходят американцы со своей финансовой и военной помощью… Чего молчишь, лейтенант?

— Извините, я слабо разбираюсь в этом, — вывернулся Новиков. — Знаете, как говорят солдаты: политику не хаваю!

Вернулся полковник в сопровождении ефрейтора с подносом, на котором стояли стаканы в пластмассовых подстаканниках и корзиночка с печеньем.

— Знатно, чайком побалуемся! — вновь вошел в образ добродушного простачка-хозяина генерал. Прихлебывая чай, он бросал испытующие взгляды на лейтенанта.

Виктора начинало подташнивать от беседы, смахивающей на допрос.

В разговор вступил и Банников, задавший нелепый вопрос:

— Спортом занимаетесь?

— Ага, бегом с препятствиями и дополнительными нагрузками…

— Лейтенант у нас шутник! — пояснил генерал. — За словом в карман не лезет!

Полковник, желая проявить служебное рвение, отреагировал резко:

— Что за расхлябанность, лейтенант! Что за панибратский тон в беседе со старшими по званию! Вы в Генеральном штабе находитесь — в святая святых наших Вооруженных Сил. С вами сам генерал-майор разговаривает!

— Хорош, Петр Михайлович! Налетел на парня, — оборвал своего помощника генерал. — Он офицер боевой, не чета нам — бумагомарателям, тараканам кабинетным. Смерти в глаза смотрел, ранения имеет. Звания свои и награды получал на поле брани, а ты его криком испугать пытаешься! — Генерал грузно поднялся, подошел к полковнику и, буравя его взглядом, отчеканил:

— На крик десантуру не возьмешь, Петр Михайлович. Иди, посмотри личное дело лейтенанта, подготовь все…

Брезгливо-надменное лицо полковника покрылось красными пятнами. Генерал задел чувствительную струну подчиненного, и обида не могла не отразиться на физиономии Банникова.

— Разрешите идти? — вскинул подбородок полковник.

— Шуруй! — не по-уставному распорядился генерал.

У Новикова осталось чувство, что весь этот спектакль был разыгран специально для него. Вот только зачем? Почему генерал устраивает дешевый балаган вместо того, чтобы отдать четкий приказ и потребовать выполнения задания?

Неспокойное время наложило свою печать и на высшие чины. Генералы стали суетливыми, полковники дергаными и неспокойными. Бремя проигранной войны, неясное будущее, планируемое сокращение армии давили на людей с большими звездами.

— Биография у тебя безупречная. Послужной список отличный. Медицинских противопоказаний нет. — Генералмайор с видимым наслаждением затянулся ароматным дымом и посмотрел на раззолоченное произведение английских табачных мастеров. — Наглости тоже хватает!

Новиков попытался возразить, но генерал остановил его властным взмахом руки:

— Молчи! Пошутили, и хватит. Ты переходишь под мое командование. Служить будешь в системе военной разведки.

Второму управлению ГРУ нужны кадры. Молодых, толковых, преданных офицеров, проверенных в боевых условиях, не так уж много… — Генерал мерил кабинет широкими шагами и продолжал:

— Мне нужны люди, способные самостоятельно мыслить, быстро принимать решения, люди, умеющие рисковать. Это качества врожденные. Ни одно учебное заведение не может привить их. Выдающиеся командиры Красной Армии ничего не заканчивали. Фрунзе из семьи военного фельдшера, первую мировую прослужил в нижних чинах, в гражданскую командовал фронтами, разгромил Врангеля и захватил Крым. Жуков не проиграл ни одного сражения!.. Люди такого склада решали судьбы мира!

«Что за бред он несет! К чему клонит? Замороченный народ эти гэрэушники. Посвихивали мозги на шпионаже.

В спецназ он меня, что ли, вербует?..» — думал Виктор во время этой тирады.

— Товарищ старший лейтенант! — Голос генерала зазвучал официально. — Мы отобрали вас для работы в нашем учебном центре. Вы будете инструктором группы иностранцев. В ваши обязанности входит следующее: осуществлять общее руководство курсантами, поддерживать надлежащий уровень дисциплины, соблюдать режим изоляции и не допускать никаких эксцессов. Сразу предупреждаю, — генерал назидательно приподнял брови, — контингент специфический. Надо обламывать, но аккуратно, чтобы не вызвать неприязни ко всему советскому. Если курсанты станут тихо ненавидеть вас — ничего страшного…

— Кто они? — спросил Новиков и почувствовал, как язык прилип к гортани.

— Наши друзья. Представители национально-освободительных движений…

— Я офицер-десантник, товарищ генерал-майор. Готовить диверсантов не моя специальность!

— Оставьте чистоплюйство для дам, старлей! Вы прекрасно знакомы с тактикой партизанской войны. Воочию видели, как в Афганистане разрозненный сброд американские инструкторы превратили в регулярную армию. Я не принимаю никаких возражений. Решение по вашей кандидатуре принято, и вы обязаны выполнять приказ!

Генерал-майор подал Виктору лист бумаги.

— Подпишите обязательство о неразглашении военной тайны. Местонахождение учебных центров, состав и национальность курсантов, методы обучения являются строго секретными. Разглашение любой информации на этот счет квалифицируется как государственная измена и карается смертной казнью. — Последние два предложения генерал прочел с листа, близоруко прищурив глаза. — Подписывайте, старший лейтенант, — подогнал он Новикова повелительным окриком.

* * *

Учебный центр находился под Одессой. В начале шестидесятых он принадлежал Высшему командному училищу пехоты. Десятый отдел Генерального штаба прибрал военный городок училища к рукам. Разведчиков привлекло удобное расположение городка, уединенное место, большой полигон с участком морского пляжа и благоприятный климат.

Добротные казармы, просторные светлые классы, содержащийся в идеальной чистоте пищеблок приятно удивили Новикова. Он привык к спартанской обстановке, а городок показался ему настоящим санаторием. Угнетал лишь режим секретности: у Виктора трижды проверяли документы.

— Что вид такой кислый, десантник? — спросил загорелый до черноты командир центра, плотно сбитый мужик с коротким ежиком седых волос, под которыми у правого виска белел старый, грубо зашитый шрам. — Банников руки выкручивал? К нам загонял? Затрахало тебя интернациональные долги выплачивать? Ничего, сменим обстановку. Ты воевал с желтыми, будешь обучать черных…

— Негров? — ничему уже не удивляясь, спросил Виктор.

— Отборных «блэков». — Командир центра, подполковник Пирогов, потянулся к сейфу, выкрашенному зеленой краской. — Отличников мозамбикской народной армии. Во как! Планы боевой подготовки получишь у начальника учебной части, с переводчиком познакомишься. Замполит наш заболел — язва открылась. Вникай в обстановку по ходу дела, как и полагается десантнику. Где служил, за что награды?

Новиков обстоятельно перечислил места, в которых воевал, хотя все они были занесены в его послужной список.

— Нахлебался, — резюмировал подполковник.

Выставил на стол зеленую бутылку с желтой этикеткой.

— Виски… — любовно погладил Пирогов пузатую емкость. — «Джэй энд Би». Моя печень другого не переносит.

Разлив виски по пластиковым стаканам, командир центра помрачнел.

— Перессорились с половиной мира, — медленно процедил подполковник. Скоро и в собственной стране бардак устроим.

Из окна было видно, как на плацу маршировали солдаты.

Коротко стриженные, одетые в камуфлированную форму с подвернутыми по локоть рукавами, они самозабвенно горланили:

Если Родина приказ

Вдруг отдаст нам необычный,

Как и в прошлом, есть у нас

Опыт службы заграничный…

Пирогов прикрыл створку окна.

— Слушай внимательно… — доверительно начал он. — Черные нас ненавидят. Я прополз на брюхе почти по всей Африке южнее Сахары. Был советником в Бенине, Анголе, сопровождал поставки оружия в Эфиопию и Мозамбик. Для них белый человек остается биологическим врагом. Марксистско-ленинская идеология нужна им как кожура от банана. Ты знаешь, что такое трайбализм?

— Межплеменная вражда, кажется, — продолжил Новиков.

— На ней замешена вся политика в Африке. Одни племена объявляют, что они за коммунизм, другие — что за капитализм, третьи — за черта лысого. Это умные «блэки»! Они получают оружие от благодарных учителей. Глупые тоже желают воевать автоматами, огнеметами и реактивными установками. Но они колеблются, чье оружие лучше: американское, советское или китайское. И пока не определятся, воюют копьями да стрелами. А когда выберут, черные объявляют себя бастионом социализма, капитализма, третьего пути на континенте и требуют немедленных поставок вооружения. Катаются в Союз да в Штаты, твердят о верности, требуют оружие — иначе, мол, их живьем съедят враги и некому будет отстаивать правое дело. Мотай на ус, Новиков!

— Интересный у вас взгляд на мир, товарищ подполковник.

— А ты в Афгане не дошел до этих выводов собственным умом? Веришь в интернациональный долг?

Виктор решил платить откровенностью за откровенность.

— Была вера, и вся вышла. Погасла… — горько усмехнулся старлей.

— Это точно… — Подполковник потер виски и подумал про себя: «Научишь на собственную голову, а затем воевать против них и отправишься…»

Приставленный к Новикову переводчик Миша Суров оказался ровесником новоиспеченного инструктора. Этот выпускник престижного вуза уже успел четыре года проработать в Африке и окончательно спиться.

Блаженно закатив глаза, Миша Суров сидел на кровати, опустив ноги в большой таз с водой. Оттуда, словно перископы подводных лодок, торчали бутылочные горлышки.

Миша меланхолично поворачивал бутылки пальцами ног.

Отклеившаяся этикетка прилипла к щиколотке переводчика.

— Охлаждаю! — объяснил свои действия Суров. — Готовлюсь к вашему приходу. Новиков?

— Точно!

— Виктор?

— Да.

— Ваш чичероне, Майкл Суровый.

— Не понял.

— Чичероне — переводчик. Проводник по этим джунглям. Простите, кроме поганого пойла под романтическим названием… — Миша отодрал этикетку, «Напий козацкий», ничего раздобыть не удалось. Объект режимный, в Одессу не наездишься.

— Давай на «ты», — предложил Виктор. — Жить, как я понимаю, и служить будем вместе…

* * *

— Погуляли? — усмехнулся командир учебного центра, обходя офицеров, построившихся на утреннем разводе.

Распухшая физиономия Виктора Новикова говорила сама за себя. Остальные участники вчерашнего импровизированного банкета выглядели как огурчики. Только синие круги под глазами выдавали собутыльников.

— Ты, Новиков, за этими лейками не угонишься! Понял? — Подполковник укоризненно взглянул на Мишу Сурова. — Особенно не рекомендую тебе соревноваться вот с этим, — он ткнул жестким пальцем в пузо переводчика.

Тот ойкнул, согнулся и жалобно простонал:

— Сгущаете краски, Валентин Степанович! Я употребляю исключительно в лечебных целях…

Среди офицеров послышались смешки, и приглушенный шепоток пронесся по строю.

— Отставить! — вполголоса бросил командир центра.

Тишина мгновенно воцарилась на плацу.

«Авторитетный мужик, — с уважением подумал Виктор. — Слушаются его с полуслова. А ведь головорезы подобрались отчаянные…»

В памяти обрывками всплывала вчерашняя застольная беседа. Ничем не примечательные на первый взгляд офицеры перенесли такое, что обычному человеку и в страшном сне не приснилось бы.

Джунгли Никарагуа, покрытые густым молочным туманом тропических болот, сумрачные ущелья Гиндукуша, испепеляющий зной пустынь Эритреи, горящий Бейрут, китайско-вьетнамская граница — куда только не заносило этих мужиков.

К утру в голове Виктора перепутались все географические названия, имена друзей и врагов Советского Союза, рецепты экзотических спиртных напитков, калибры автоматов, пистолетов, марки взрывчатых веществ. Но одна фраза, оброненная капитаном, застряла в мозгу:

— Никому и нигде мы не нужны…

-..Товарищ подполковник! Пью я по необходимости.

Застарелую лихорадку выгоняю. Единственное верное средство, — гундосил Суров на потеху собравшихся.

— И долго гонять собираешься? — подыгрывал начальник центра, не прерывая представления.

— Пока не загнется! — браво отвечал переводчик.

— Ты или лихорадка?

— Кто первым успеет!..

Состав курсантов центра был поистине интернациональным: группа кубинцев, низкорослых сальвадорцев, черноволосых палестинцов, эфиопов и представителей стран тропической Африки.

Старшего во вверенном Виктору подразделении звали Жоаким. Имя досталось ему от колониального прошлого страны, когда его Мозамбиком владели португальцы. Массивные мускулы бугрились под военной формой без знаков различия.

Жоаким сносно говорил по-русски. Знакомясь с Новиковым, он врастяжку произнес:

— Привет…

— Это старший лейтенант Новиков, — представил Виктора переводчик, с видимым усилием вспоминая португальский. «Козацкий напий» все еще давал о себе знать. — Он будет вашим старшим инструктором.

Жоаким радостно закивал курчавой головой:

— Очень хорошо… Мы будем настоящий солдат… Да?..

— Ответь! — подтолкнул в бок Виктора переводчик. — Рявкни что-нибудь. Дай им почувствовать, что ты начальник!

— Товарищи! — выдавил из себя Новиков и вдруг остро почувствовал всю никчемность своего положения.

Перед ним стояли совершенно чужие, непонятные люди.

А он неизвестно зачем и во имя каких идей будет обучать их совершенным способам убийства, научит владеть самой совершенной техникой, пользоваться первоклассным оружием.

«Зачем это нам? Разобраться бы с тем, что у себя дома творится…»

— Не тяни, Виктор! — вновь зашептал Миша. — Товарищами их замполит пусть величает. Порезче… Не упускай инициативы, а то они на голову сядут.

Жоаким прислушивался к шепоту Сурова и широко улыбался.

Но тут слова инструктора хлестнули потоком:

— Курсанты! Я, старший лейтенант Виктор Новиков, прибыл к вам из разведбатальона десантного полка. Я оставил отличных парней в самом горячем месте и очень беспокоюсь за них. Надеюсь, мне не зря пришлось сделать это.

Специальная подготовка требует полной самоотдачи, дисциплины и трудолюбия. Страна послала вас в Советский Союз с надеждой получить настоящих защитников, знающих, как и чем отразить агрессоров и уничтожить их! Наука побеждать дается не каждому. Упорство — ключ к военному искусству…

— Шпаришь, что твой народный депутат, — похвалил Суров, однако не преминул остудить ораторский пыл Виктора:

— Но вряд ли до них доходит. Посмотри, зевают…

Негры и впрямь переступали с ноги на ногу, потягивались, демонстрируя полное равнодушие к речи Новикова.

Жоаким с деланным интересом таращил глаза, в которых проглядывала безысходная тоска. Он даже позабыл русский язык и, обращаясь через переводчика, поинтересовался:

— Командир, Вы где служили до прибытия в центр? Ангола, Эфиопия или Ближний Восток?

— Афганистан, — ответил Виктор, скрипя зубами от отчаяния. «Надо, надо найти общий язык с этими ребятами.

Но как?»

— Афганистан? — коверкая слова, повторил Жоаким несколько раз. Зычно одернув соплеменников, он продолжал:

— Сколько времени вы там пробыли?

— Достаточно!

— Я взял автомат в руки, когда мне исполнилось десять лет. Первого человека я убил в одиннадцать. С тех пор не переставал сражаться! — Негр продолжал говорить по-португальски, демонстрируя таким образом если не презрение, то уж по меньшей мере снисходительность. — Да, командир, вы лучше разбираетесь в теоретических вопросах: как правильно готовиться к наступлению, какие силы надо сохранять в резерве, как организовывать систему обороны. Я уже учился в Союзе на спецфакультете Университета дружбы народов. Дома из полученного там мне ничего не понадобилось. Дух воина живет в сердце мужчины. С этого надо начинать учебу, не с пустых слов… — Негр ударил себя кулаком по груди, и она отозвалась глухим звуком.

Виктор понимал, что Жоаким прав, но признать это означало бы признать себя кем-то вроде европейского монарха с чисто символической властью.

— Выходи!

— Виктор, ты что задумал? — заволновался переводчик. — Не дури! Он же машина! Втопчет тебя в землю! Позора не оберемся.

Негр покачнулся, словно не мог оторвать ступней от асфальта плаца, оглянулся на своих и, продолжая сиять улыбкой, вышел из строя.

— Сними часы и ремень! — приказал Новиков.

Офицерский кожаный ремень змеей лег на землю, рядом с ним примостились часы «Ориент». Их дорогое хрустальное стекло отбрасывало солнечный блик на лицо негра.

Жоаким по-прежнему улыбался, но сейчас уже какой-то плотоядной улыбкой тигра, готовящегося растерзать свою добычу.

Остатки химии вмиг выветрились из головы Сурова.

— Кончай, Витя, — ошалело шептал переводчик. — Начальство разорвет на куски. Это же не призывник из военкомата. Замочишь — под трибунал пойдешь. Проиграешь — «блэки» жизни не дадут.

— Сгинь, Миша! — отодвинул сослуживца Новиков.

И обратился к негру:

— Слушай, Женя! Я тебя теперь буду так называть…

— Мой имя — Жоаким! — набычился тот, играя мышцами под рубашкой.

— Ничего, побудешь Женей! Домой вернешься — станешь Жоакимом. От слов. Женя, перейдем к делу. Предлагаю устроить турнир на открытом воздухе… Переводи, Миша!.. Честная борьба двух солдат. Командир должен доказать свое право командовать?

— О'кей! — согласился негр и картинно снял рубашку, обнажая черное, словно выточенное из эбонита тело. Грудные мышцы выступали буграми, между которыми лежал никелированный патрон от вездесущего «Калашникова». — Обида нет, командир!

— Нормально, товарищ! — обрадовался Виктор. Он был уверен, что поступает правильно. — Пульку сними.

— Он говорит: нельзя! Талисман! — потухшим голосом пробормотал Суров. Он решил больше не вмешиваться и положиться на авось. — Влетит нам и от негра, и от подполковника. Жоаким отдаст тебе талисман, если ты выиграешь схватку. — Порывшись в карманах, он достал сигареты и задымил, глубоко затягиваясь.

— Объясни ему условия, — сказал Новиков и стал разминать руки. — Глаза не трогать, между ног не бить, по возможности нос, ребра, челюсти не ломать. Остальное допустимо. Готов?

Негр продолжал улыбаться. Нависла зловещая тишина.

— Ну, Витя, дай ему! — побелевшими губами шепнул Миша.

Жоаким шел на старлея, сжав кулаки и опустив голову.

Расстояние сократилось до критического, и негр нанес первый удар. Виктор уклонился, но кулак задел висок, и тут же негр ногой саданул Новикова по коленной чашечке.

Противник наседал. Выждав, когда Жоаким распрямится, старлей достал его солнечное сплетение. Негр ахнул, согнулся пополам и уперся сжатыми кулаками в асфальт. Офицер отступил: бить лежачего он не привык.

— Вставай, друг! Сеанс не окончен! — Виктор был наготове и следующую атаку Жоакима встретил точным ударом по печени.

От боли негр просто озверел. Он пытался показать класс вольной борьбы, задавить Новикова массой своего тела, сплющить в мощных объятиях.

Зрители подбадривали соплеменника воплями, притопыванием. Словно тамтамы грохотали в саванне, оповещая о схватке за место вождя.

Жоаким наседал. По его лицу струились пот и кровь.

У Новикова тоже была рассечена губа, задет нос.

Изловчившись, негр схватил его за горло и стал совсем уж не по-спортивному душить жесткой хваткой. Новиков видел лишь белки глаз Жоакима с прожилками лопнувших сосудов. Он отвел голову назад, стремительно выпрямился и лбом въехал в переносицу противника, одновременно ребрами ладоней нанося удары по печени и почкам.

Жоаким осел на колени. Его глаза были залиты кровью и ничего не видели. Но он продолжал шарить руками, стараясь на ощупь найти противника.

— Ну как, может, хватит? — спросил Виктор.

— Ввали ему еще! — разошелся Миша.

Кровь опьянила и публику. Галдя, негры обступили поверженного Жоакима. Он сумел подняться и, дрожа, прерывисто хватая ртом воздух, боком двигался к старлею. Правая рука Жоакима готовилась нанести новый удар.

«Крепкий парень!» — с уважением подумал Новиков.

Он принял боевую стойку и пружинисто покачивался на ногах, как заправский боксер. На скулу неуемного негра обрушился мощный удар. Мгновение спустя Виктор саданул Жоакима локтем по челюсти, левой рукой придерживая готового грохнуться наземь противника, поднырнул под него и классическим броском через бедро утрамбовал на асфальт.

— Бляха, да ты замочил его! — утробно взвыл Миша.

— Воды принесите! — отмахнулся Виктор.

К его удивлению, негры поняли распоряжение без перевода. Самый шустрый рванул к бочке, стоявшей неподалеку от плаца. Зачерпнув мутной воды в валявшийся рядом с бочкой пустой «цинк» из-под патронов, он услужливо подал его Новикову.

— Другана своего сами отливайте! — поморщился Виктор.

Освежающая процедура подействовала. Жоаким дернулся, захрипел, приподнялся, опираясь на локти, и обвел окружающих мутным взглядом. Перепачканный кровью, негр походил на языческого жреца, принесшего самого себя в жертву грозному божеству.

Вылупившись на Виктора, прошептал разбитыми губами:

— Стоп… Сильно больно.

Поддерживаемый чернокожими курсантами, негр сел и поднял руки вверх, признавая свое поражение:

— Плен, сдаюсь!

Новиков присел рядом на корточки, закурил и, поймав взгляд Жоакима, вставил ему в разбитые губы сигарету.

— Ну что, насчет души воина все выяснили?

Сил отвечать у строптивого ученика не осталось.

К плацу со стороны штаба ехал «УАЗ» со снятым тентом.

За рулем был командир центра. Его седая голова выделялась на зеленом фоне машины.

— Шеф засек. Хана! Ох, вломит он нам! — причитал Суров, сгибаясь и разгибаясь, точно у него был приступ аппендицита.

— Не мельтеши, Миша! — спокойно ответил Новиков. — Отойди в сторону. Я скажу, что тебя здесь не было…

— Он видел меня. Бесполезно! — простонал переводчик, загипнотизированно всматриваясь в приближающуюся машину. — «Губа» гарантирована!

Подполковник лихо выпрыгнул из «УАЗа», как кавалерист из седла.

— Оригинально! — не дожидаясь рапорта, буркнул Пирогов.

— Товарищ подполковник, проводим практическое занятие! — отчеканил Новиков, вытянувшись по стойке «смирно».

— Молодец, старший лейтенант! — издевательски-одобрительным тоном сказал подполковник. — Время зря не теряем. Берем быка за рога! Ты понимаешь, чем это пахнет?

— Я в центр служить не напрашивался!

— Он еще огрызается!

— Никак нет, товарищ подполковник. Пробую объяснить свои методы преподавания!

— Отойдем-ка в сторону, сынок! — Пирогов подхватил Виктора под локоть. — Ты понимаешь, что творишь? Банников узнает — под трибунал подведет. Негр, которого ты только что отмолотил, доверенное лицо президента Мозамбика. Его дядя возглавляет личную охрану президента, отец — глава провинции…

-..А мать станет первой мозамбикской коемонавткой?

— Что?

— Шучу, товарищ подполковник!

— Новиков! Мой друг детства, уголовник и бандит, в таких случаях говорил: «Хороши шутки, когда перо в желудке!» Ты во что морду Жоакима превратил? В отбивную с кровью? Он подняться не может, а ты хохмишь передо мной.

Международный скандал назревает!

Но Виктор заметил в глазах командира учебного центра веселые искорки. Довольная улыбка скользнула по губам Пирогова, хотя он изо всех сил старался сохранить грозный вид.

Негр уже успел прийти в себя, натянуть рубашку и ополоснуть разбитое лицо; придерживая рукой ноющий бок, он подошел к командирскому «УАЗу».

— Новиков — класс! — с трудом выговорил опухшими губами Жоаким и поднял вверх большой палец. — Не надо ругать…

— Заступник, — смягчившись, проворчал Пирогов. — Сходи в санчасть. Ишь как бровь раскровянил. Штопать придется. Новиков, в следующий раз новую методику на мне опробуй. Я тертый калач, а курсантов калечить брось…

Инцидент не был предан огласке. Негры хранили молчание, подполковник делал вид, что ничего не произошло.

Жоаким подлечился в санчасти и вышел оттуда совершенно умиротворенным и спокойным. Он больше не пытался провоцировать Новикова, а, напротив, демонстрировал уважение и полную покорность инструктору, отделавшему его.

Арсенал центра, укомплектованный практически всеми образцами мирового стрелкового вооружения и боеприпасами к ним, пополнялся чуть ли не каждый день. Сюда доставляли даже оружие, которое только-только начинали испытывать.

На полигоне Виктор первым опробовал винтовку «страйкер», разработанную как оружие для борьбы с терроризмом и применения в специальных операциях, с закрытыми глазами мог разобрать штурмовую винтовку «Р-5» — модифицированный вариант израильской «галил» с прикладом, специально удлиненным для здоровяков-солдат, высокорослых наследников гордых буров. В центре имелся и новенький, с иголочки, ручной пулемет «СС-77», только что поступивший на вооружение армии ЮАР.

— Что у нас за страна! Тратит такие средства на тех, кто только вчера с ветки слез! — не выдерживал Новиков. От возлияний Миши Сурова Виктор успел отвертеться. — Стрельбы через день, ночные выезды на полигон! Я понимаю, готовят элитных солдат! А ко мне во взвод присылали ребят из учебки, так они всего два раза из «калашникова» — то стреляли.

— Ни макарон, ни патронов, — скорбно вздыхал осоловевший Миша.

О, великие полководцы прошлого! Если бы вы слышали афоризмы, которые приписывал им захмелевший переводчик, то дружно перевернулись бы в гробах!

Суров громоподобно отрыгивал, лез ногой в таз, проверяя, как охлаждается «Козацкий напий», и затягивал похабные песни, стараясь взять ноту повыше. Утром он скатывался с кровати, бежал в ванную глотать воду из-под крана, а вернувшись, заискивающе заглядывал в глаза Новикову:

— Очень куролесил ночью? Прости, Виктор! Сломленный человек, жертва мирового противоборства социализма и капитализма…

После каждого ночного буйства Суров закутывался в одеяло с головой, отворачивался лицом к стене и засыпал.

Сон его был беспокоен. Он всхлипывал, скрежетал зубами, бормотал проклятия, адресованные кому-то невидимому.

Новиков, повинуясь привычке, от которой не отказывался даже в Афгане, перед сном читал. В библиотеке центра помимо специальной литературы имелись малотиражные издания по этнографии, истории и другим областям человеческих знаний. Книги были совсем новенькие: по всей видимости, их не часто брали в руки.

А между тем в строгих, неброских брошюрах Института востоковедения Академии наук СССР, в дневниках русских офицеров, путешествовавших по Центральной Азии и Туркестанскому краю, находил он ответы на многие вопросы о самой долгой и едва ли не самой бесславной войне в истории России.

В душе старлея закипала крутая волна.

«Неужели никогда не наступит предел глупости? — с тоской думал он. Неужели мы ничему не научимся?! Какие идиоты поставляли Брежневу информацию о народной революции, о ростках социализма? Зачем штампуем террористов и диверсантов, которые расползутся по всему миру?

Устроят переворот в отдельно взятой стране, назовут его революцией и пригласят нас штыками поддерживать так называемую власть народа. Карусель завертится по новой. Нацепишь ты, Виктор Новиков, „АКС“, подсумок с гранатами и ать-два — вперед!»

Он был уверен — остальные офицеры в глубине души задают себе те же вопросы. Ради чего они сражаются, подставляют себя под пули, годами не видят родных?

Да, кое-кому просто нравится убивать. Убийство — психологический наркотик. Только когда последний вздох вырывается из подрезанного горла жертвы, убийца и может, подобно Фаусту, воскликнуть: «Остановись, мгновенье, ты прекрасно!»

Виктор отличал таких людей внутренним чутьем, почти физически ощущал, как от них исходит леденящий холод.

Среди инструкторов центра подобных монстров не было.

Новиков считал это парадоксом. Ведь убийство — неотъемлемый элемент работы солдата, тем более спецназовца.

Своими сомнениями он поделился во время контрольных стрельб с подполковником Пироговым. Старый вояка смачно сплюнул, пригладил седой ежик волос и сказал:

— Закрученно мыслишь, старший лейтенант! Из училища тебя не выгоняли?

— С отличием закончил… Почти…

— Странно. У нас не любят сложных вопросов. Я тебе по своему разумению растолкую. — Подполковник наморщил лоб. — Убивать для нас — необходимость. Так?

— Да, конечно!

— Но если начинаешь кайфовать от этого дела, то ты — покойник!

— Расшифруйте, товарищ подполковник.

— Психи сами себя под монастырь подводят! От ножа ты как спасаешься?

— Блоком. Упреждающим ударом.

— От пистолета?

— Попробую выбить…

— Правильно, Новиков. Но если есть возможность и долг позволяет, лучше убежать. Басни про храбрецов без страха и упрека оставим для дебилов…

— Оставим, товарищ подполковник…

Пирогов увидел, как ушли в «молоко» трассеры, выпущенные из ручного пулемета расчетом ангольцев, и разразился витиеватой тирадой.

— Капитан! — заорал он, обращаясь к инструктору ангольцев. — Сунуть бы тебя головой в мясорубку! А котлеты твоим героям на обед! Когда они «ПКМ» освоят? Твои чудобогатыри просто волынят, а ты им мозги вставить не можешь! — Пирогов снова повернулся к Виктору. — О чем мы говорили?.. А, вспомнил! Психически полноценный солдат способен реально оценить обстановку и избежать ненужных крайностей. Он пойдет на риск только в случае необходимости: приказ, шанс провернуть громкую акцию. У психа инстинкт самосохранения притуплен, а порой вообще отсутствует. Он пьянеет от крови, впадает в бешенство! Поэтому первая пуля — ему! Такие долго на свете не живут! — Пирогов немного помолчал и с расстановкой произнес:

— И вообще, Новиков, мокрушники, о которых ты спрашивал, все поголовно онанисты!

Этот достойный самого Фрейда диагноз, поставленный старым воякой без тени улыбки на лице, уложил старлея наповал. Он захохотал, да так громко, что на секунду перекрыл треск ручного пулемета:

— Что вы говорите, товарищ подполковник?!

Пирогов строго и четко повторил:

— Онанисты и импотенты. Ради наслаждения людей убивают те, кто детей делать не может. Кончай гоготать, старший лейтенант! Медициной доказано! Подполковник вновь наморщил лоб и подкрепил свою теорию историческим фактом:

— Во Вьетнаме я с пленным лейтенантом «зеленых беретов» душевную беседу имел. Его отец адъютантом Аллена Даллеса — шефа американской разведки — всю войну служил! Информацией владел сам понимаешь какой! Так вот его папаша говорил: «Адольфу еще в первую мировую хозяйство оторвало. Его Железным крестом наградили, но осерчал он на людей сильно, поэтому войну затеял». Летеха по-научному, мне все объяснял, по теории Фрейда… Только не до Фрейда мне было. А жаль, побеседовал бы я еще с лейтенантом… — Пирогов усмехнулся чему-то своему.

Вечером Новиков пересказал все Мише.

— Пирогов — серьезный мужик! Мыслит верно, потому как многое на своем горбу вынес. Объяснил грубо, но доходчиво. А я дополню…

Суров наполнил стакан, с наслаждением хлебнул «Столичной», сложил губы трубочкой и стал развивать собственную теорию.

— Миш, ложись спать! Мне все ясно… — слабо запротестовал Виктор.

— По-настоящему миром правят бабы и деньги. Можешь сдать меня замполиту, особистам! Клал я на них! — В таком виде он напоминал древнеримского патриция с обличительной речью в сенате. — Бородатый мудак Карла-Марла написал единственную верную книгу — «Капитал». Остальное похабщина. Ты читал «Капитал»?

— Отстань, Миша! Спать хочется…

— Не осилил! — обрадовался Суров и отметил это событие прямо «из горла». Водка с бульканьем устремилась по проспиртованному пищеводу Михаила. — Десантник!

Мозги на сквозняке…

— В лоб получишь! — шутливо предупредил Новиков, но тем не менее внимательно слушал, ибо что у трезвого на уме…

— Война — источник доходов! Ты «духов» метелил в хвост и в гриву, ордена получал. Состаришься, внукам покажешь коробочки, а они тебя пошлют подальше! А кто-то из загашника башли вытянет! На этой войне заработанные!

— Мы тех сук, которые моджахедам бензин, «цинки» с патронами сбагривали, били, Миша, жестоко били…

— Ох, уморил! Разуй глаза, Виктор. Сколько генеральских звезд посыпалось на погоны, сколько амуниции налево ушло! Слепой, что ли? Пушечное мясо — ходовой товар!

— Заглохни! По-хорошему прошу, — вскипел Новиков.

Циничные рассуждения переводчика задевали его за живое.

Но Суров имел право так говорить. В свое время он целую неделю продирался через колючки буша, выводя отряд отборных коммандос ЮАР на гарнизон правительственных войск.

Юаровцы убили членов геологической экспедиции — мирных людей, приехавших подзаработать. Миша тогда отлучился в буш поохотиться и поэтому уцелел. Переводчик мог спокойно отсидеться или пойти в противоположную сторону. Простреленные головы советских и болгарских геологов красноречиво свидетельствовали — коммандос пленных не берут. Но он подвел свору прямиком под сторожевые посты…

— Так! Политэкономия для тебя недоступная сфера!

Переходим к рассмотрению второго пункта! — Перед более сложным материалом мэтр еще взбодрился… — Бабы!

— Это уже лучше. Тема в самый раз для тупого старика.

— Очень грустная тема, Виктор! — На бледной физиономии переводчика проступила мировая скорбь, и он начал загибать пальцы. — Закочевряжилась Елена — греки разрушили Трою, это раз. Шурика Македонского затрахали триста пятьдесят наложниц, не дав ему завоевать вторую половину мира, — это два. Он просто умер от истощения. Ульянов Ленин неудачно женился — с тоски устроил революцию…

— Глобально мыслишь! — иронично заметил Новиков и решил насильно уложить разошедшегося философа в постель.

Тот словно прочитал мысли Виктора и с пафосом воскликнул:

— Стыдись! Ты собираешься лишить меня жизни!

Я сгнию, если не буду пить!

Тут в комнату ввалились традиционные собутыльники Михаила: капитан-связист и майор-химик.

— О чем базар, мужики? — спросил майор заплетающимся языком.

— Миша расплылся в блаженной улыбке:

— Покоритель Хоста не желает признать, что его уделали со свистом! Не слушает умного человека! То бишь меня.

— Козел! — мрачно заключил майор и грохнул вещмешком, набитым пустой тарой из-под «Козацкого напия». — Но мы ему мозги вставим!

Дежурный офицер влетел в комнату, чуть было не споткнулся о тело Сурова, переместившееся к входной двери, крикнул:

— Новиков! Быстрее!.

— Что? Что случилось? — Почуяв неладное, старлей вскочил.

— Твои режутся! — Офицер задыхался от быстрого бега…

Глава 5

В этом мире люди побеждают только силой и умирают с оружием в руках.

Вольтер

Взводу Святого предстояло охранять склады. Они располагались в долине, зажатой двумя грядами невысоких холмов.

С середины шестидесятых годов началось строительство третьего эшелона обороны, предназначавшегося для укрепления границы с Китаем — тогдашним врагом номер два Советского Союза. Сеть бункеров, подземных складов и огневых рубежей протянулась по всей Средней Азии, уходя в Сибирь и Приморье.

Торы Тянь-Шаня военным стратегам казались ненадежным препятствием для полчищ бывшего друга Страны Советов — «великого кормчего» Мао Цзэдуна. После событий на острове Даманский и гибели наших пограничников строительство форсировали.

Как это всегда бывало в стране, ничего путного из спешки не вышло. Бункеры под Ошем, предназначавшиеся для хранения боеприпасов по меньшей мере на дивизию, пошли трещинами — геодезические службы провели разведку грунта спустя рукава. Специалисты объяснили разрушения изменившимся руслом подземной реки, тектоническими сдвигами и тому подобной заумью. Поди проверь!

Обо всем этом доложили тогдашнему министру обороны.

Боевой маршал насупился и философски заметил:

— Бетона у нас хватит! Законсервируйте бункера или используйте по своему усмотрению.

Геодезистам передали предупреждение грозного военачальника: если такое повторится, будут ручной помпой откачивать воду и на собственных горбах таскать бревна креплений.

Но бункера ветшали. Часть из них окончательно развалилась, и серые глыбы бетона, обрушившиеся под собственной тяжестью, преградили вход в подземные помещения. Часть сохранилась и до поры до времени пустовала.

Когда из Афганистана вывели Сороковую армию, надо было срочно размещать где-то горы оружия и техники.

Вспомнили о старых бункерах. Кое-где подлатали, поставили подпорки, смонтировали сигнализацию, натянули колючку, и секретный объект стал готовым к приему груза. Для солдат установили сборные дощатые домики, зимой продуваемые всеми ветрами насквозь, для офицеров — кунг, снятый с «ЗИЛа».

Две вышки, торчащие по диагонали, придавали объекту вид концентрационного лагеря времен начала сталинских репрессий.

Под бетонные своды уложили ящики со снарядами для реактивной артиллерии и с патронами для «Калашникова».

Потом стали валить все без разбора.

На открытых площадках рядками стояли отслужившие свое бэтээры и прочий железный хлам.

Солдаты охраняли объект и периодически раскручивали очередную машину на запчасти. Местные жители охотно брали антенны, шланги гидравлики, подфарники и другие полезные вещи. Меновая торговля процветала, подкармливая и развлекая бойцов. Развлечением служили главным образом наркотики, в основном анаша. Ответственный за склады — лейтенант Кучаев давно махнул рукой на воровство.

— Главное — оружие не тянут! — доверительно сообщил он Святому. Заварушка сам видишь какая! Нагрянут «всадники», а у меня пятнадцать солдат! Слава богу, что вас подбросили.

Кучаев опасался налета боевиков, крайне агрессивно настроенных молодых националистов, слетевшихся словно стервятники к Ошу из Иссык-Кульской и Наманганской зон. Часовые не раз замечали всадников на гребнях холмов.

Лейтенант забрал к себе жену, работавшую учительницей начальных классов в одной из городских школ.

— Я в школу не вернусь! — тихим печальным голосом говорила молодая женщина. — Лозунги развесили: «Да здравствует великий могучий киргизский язык!» Может, и Тургенев — киргиз по национальности?

— Перемелется! — успокаивал ее муж. — Киргизы самые спокойные люди, в них нет жестокости. Это их взбаламутили, натравили на узбеков и русских…

— А, ты всадников с перекошенными рожами видел? — в ярости кричала учительница. — Сторожа школьного у собственного дома заметили… Сидел на скамеечке перед калиткой… Старик награды военные нацепил, думал, пощадят ветерана. Подскочили к деду. «Ветеран? — спрашивают. — А почему не инвалид?» Распяли на скамейке, вожжами привязали и ножовкой ногу отпилили! Не жестокие? Собирать манатки надо и мотать отсюда! Пусть без нас вторую Южную Корею обустраивают…

Солдаты лейтенанта Кучаева бездельничали и воровали по-черному. Молодой командир палец о палец не ударил, чтобы хоть как-то изменить положение. Он всего год как закончил Сумское училише. Лейтенант и представить не мог, в какую дыру его засунут.

— Ну правильно, батя-то мой не генерал… — сокрушенно вздыхал вчерашний курсант.

Он с облегчением передал бразды правления Святому и посвятил всего себя своей несчастной жене, которую очень любил.

«В принципе он правильно поступает! — думал Святой. — Никому мы не нужны, кроме родных. Выжмут человека как лимон и выбросят! Так всегда у нас было, веками… Что за страна!»

— БРДМ поставьте на подъездной дороге и у холмов! — распорядился взводный, обходя с сержантом свои новые владения.

— Пульнуть можно? — спросил Голубев и стал осматривать невеселый пейзаж.

— Зачем?

— Пристрелять пулеметы! Патронов в бункерах полно.

Россыпью валяются! — сообщил он командиру.

— Успели залезть! — с деланным недовольством отметил Святой. — Серегин, проныра, небось нос свой сунул?

— Он самый! — нехотя подтвердил сержант. Атмосфера складов расслабляюще подействовала и на безупречного служаку Голубева.

— Скажи ему, пусть не шныряет где не следует!

Святой рукой смел пыль с бока бэтээра. Машина с облупившейся краской и снятым вооружением предназначалась для ремонта.

— Досталось ей! — вздохнул сержант и сунул кулак в отверстие с оплавленными краями.

Оно зияло у задней части машины примерно в метре от колеса. Святой погладил черные, с сизоватыми разводами края дыры.

— Кумулятивный снаряд! Кто был внутри — погиб. Высокотермическая травма с тотальным обугливанием тела…

— Чего? — переспросил сержант.

— Обуглились люди от взрыва. В диагнозе так пишут.

Спецназовец успел забраться на броню и хотел заглянуть внутрь, но после слов командира отпрянул, как будто мог увидеть головешки человеческих тел, навечно застывшие в недрах бронетранспортера.

— Притащили на переплавку братскую могилу, — продолжал Святой. — Зачем? Его бы на мраморный постамент под окнами Кремля поставить или вместо памятника на могилу этого маразматика с бровями… Ладно! Пошли, Василий!

Он поспешил отойти от бэтээра. Слишком остро напоминала обгоревшая машина о недавнем прошлом.

— Воины здесь паршивые! — с чувством собственного превосходства сказал сержант, шагая через груды ржавого мусора. — Алкаши и наркотня…

— Не задирайся с ними, — посоветовал Святой и чуть было не налетел на очередную груду металлолома. — Народа мало, а территория вон какая! С кем охранять? Поаккуратнее с сослуживцами. Знаю я вас, морды чистить начнете!

Говори — не говори.

— На Ваньку Ковалева прыгали! — доверительно сообщил Голубев. — Пайку съели, тарелки собрали, и самый борзой подкатил. Говорит: «Ты, молодой, посуду помоешь!» Ремень на яйцах болтается, пряжка дугой выгнута, а сам смердит! — Сержант зажал нос пальцами. — После призыва, наверное, ни разу не мылся. Ковалев спокойно, как удав, посуду принял, в бачке выполоскал. Мы сидим, молчим, ждем продолжения концерта. Знаем — Коваля просто так не обломаешь. Он тарелки аккуратненько стопкой сложил…

А шобла жлобская аж заходится: «Десантуру наказали! По струнке у нас ходить будут!» Ну а Иван-то руки полотенцем вытер и бак с помоями подхватил. Бак здоровенный, литров на пятьдесят. Деловой этот остолбенел. Стоит, глаза таращит, как Ванька бак волокет! Он ему этот бачок на калган и надел. — От восторга сержант прихлопнул ладонями по бедрам. — Уделал чмошника!

Святой отвернулся и усмехнулся так, чтобы не видел Голубев. Поступить подобным образом подсказал Ковалеву неписаный кодекс чести Советской Армии. Не дать отпора означало унизиться перед охламонами лейтенанта Кучаева.

Безжалостное мироустройство солдатского быта незыблемо, и Рогожин не пытался изменить его.

— Шобла к Ковалю рванула… — продолжил эпопею сержант.

— И вы их наказали, — укоризненно покачал головой Святой. — Неуставные взаимоотношения… Ох, головорезы!

Не будет у меня спокойной старости.

— Страшно наказали, товарищ старший лейтенант! — подтвердил худшие опасения Святого Голубев. — Летали по столовой… как мотыльки! Дистрофия алкогольная! Ни одного настоящего пацана! Повырубались моментом!

— Вернемся в часть — отправлю на «губу»! — вяло пригрозил командир — Ко мне уже прибегал их старшина, жаловался. Ты думал, я не знаю? — без особого энтузиазма входил он в роль Макаренко. — Групповая драка! Позор! Кому вы там пять зубов высадили?

— Жлобу, что на Коваля прыгал, — понуро басил Голубев.

— Сержант, обуздайте своих подчиненных! Мы на боевом задании, внушительно произнес Святой. Не выдержав собственного назидательного тона, взводный прикрыл рукой улыбку. — Парня не обварили кипятком?

— Вроде нет! Он после душа еще дергался на Ваньку, а как зубы повыпадали, успокоился. Авитаминоз, я так считаю! — авторитетно поставил диагноз доктор с лычками на погонах. — Кормят плохо, анашой балуются. Вот бивни и повыпадали. Ковалев его легонько хлопнул по губешкам.

Я свидетель! — Голубев выпятил грудь, изображая готовность защищать братуху-спецназовца где угодно и перед кем угодно.

— Герой! — прокомментировал Святой и снова стал изучать вершины холмов.

Укрепился Рогожин на складах основательно.

Он заставил недовольных солдат перетянуть провисшую колючую проволоку, вырыть для часовых окопы в полный профиль и обложить брустверы камнями, поставил на станины парочку семимиллиметровых пулеметов, снятых со старых БРДМ, свои разведывательные машины распределил по всей территории, предварительно расчистив трассы движения. Кроме того. Святой провел пристрелку по холмам.

Энтузиазм нового командира передался его предшественнику.

— Заминируем подступы вдоль колючки! Мин полно! — предложил Кучаев. Но, подумав, отказался от своей идеи:

— Нельзя, скот забредет, да и пастухи…

Раз на объект наведался подполковник Дронов и остался весьма доволен.

— Грамотно распределили силы, одобряю! — вынес резолюцию Гоблин по окончании осмотра. — Учли особенности местности… Чувствуется афганский опыт! — Подполковник дул на горячий чай, поданный женой лейтенанта Кучаева. — Я, к сожалению, не смогу уделять вам должного внимания.

Буквально разрываюсь на части. Обстановка будь здоров!..

Экстремисты рвутся к оружию. Есть сведения, что «всадники» планируют провести террористические акции против партийных и государственных руководителей области. Будьте начеку! — посуровел подполковник. Усики его, обмоченные в чае, топорщились, как иглы ежа. — Посторонних на объект не допускать, с местным населением контакты прекратить! Вам, Рогожин, выношу благодарность за отличную организацию боевого охранения…

Святой поднялся и начал было чеканить уставную формулу, но Дронов остановил его:

— И строго предупреждаю: не дай вам бог повторить нарушение приказа!

— Вы о чем, товарищ подполковник?

— О вашей партизанщине на городской улице. Устроили избиение мирных граждан, глумление, понимаешь, над местным населением… Милиция боялась подъехать. Начальник областного УВД на совещании так и сказал: «Стоило спецназовцам войти в город, как они открыли пулеметный огонь!»

Тут не выдержала жена Кучаева, которая до этого молчаливо обслуживала офицеров.

— Проститут этот начальник! Мафией купленный! — выпалила она.

Дронов от неожиданности вздрогнул и поперхнулся чаем.

Святой не упустил случая двинуть его кулаком по спине.

— Полегчало, товарищ подполковник? — как можно участливее спросил он и, не дождавшись ответа от захлебывающегося кашлем Гоблина, повторил удар.

— Его мильтоны перед обкомом демонстрацию женщин-узбечек расстреляли, сбивчиво говорила женщина. — Его первого у канавы поставить надо и пулю в затылок…

— Кровожадная у вас жена! — просипел Дронов, согнувшись над столом и вытирая тыльной стороной ладони выступившие слезы.

— Нервная! — извинился Кучаев и стал легонько теснить супругу к двери.

Она отталкивала мужа, продолжая поносить продажную власть, местных националистов, эту проклятую дыру, куда их запихнули оберегать груду металлолома и тонны боеприпасов, не израсходованных на последней, как всем думалось, большой войне России.

Беседа с личным составом у Дронова не получилась. Караул поднял тревогу, заметив подозрительные передвижения среди окрестных холмов, и Кучаев с солдатами побежал проверять склады.

— Товарищ подполковник, как там наш батальон? — приоткрыв дверь «УАЗа» перед Дроновым, спросил Святой. — Комбат не приезжает, ротный тоже…

— У них своих забот по горло. Батальон рассредоточили по области. Остальные — кто где… Поранили комбата, — нехотя, словно это была страшная тайна, сказал Дронов, занося ногу на подножку «УАЗа».

— Постойте! — Святой толкнул дверь, отчего та ударила Дронова по колену. — Что же вы не говорили?

Подполковник скривился и потирал ушибленное место.

— Расстраивать не хотел.

— Тяжелое ранение?

— Черепно-мозговая травма. Орлов уговаривал толпу разойтись. Щегол молодой его сзади чем-то шандарахнул…

Ваши парня до комендатуры не довезли. В рапорте написали, что убежал. Прибили, наверное! Ты как считаешь, лейтенант?

Святой не ответил. Его бесил ровный, бесстрастный тон говорившего, без намека на сочувствие или сострадание к раненому комбату.

«Кабинетный хлюст этот Дронов, — рассуждал Святой на обратном пути. Люди для него — что оловянные солдатики. Свернули шею, и ладно. Другого поставим, целенького…»

Остывающее вечернее небо нависало над неровной линией горизонта. Беззвучно, как тени, пролетали припозднившиеся птицы. У казарм переругивались солдаты: недавно кончилась вечерняя поверка.

— Все спокойно, — встретил Святого лейтенант Кучаев. — Беженцы прибились.

Он сидел на ступеньках деревянной лесенки, которая вела в его семейный «шалаш». Свет фонаря искажал мальчишечьи черты лица лейтенанта.

— Трое мужиков, дети, женщины. Из Оша бежали или из пригородов, турки-месхетинцы. Их тоже, оказывается, киргизы режут. Заблудились в степи. Просятся возле нас переночевать. Но ведь подполковник запретил гражданских к складам подпускать? — задал Кучаев риторический вопрос.

— Где они? — спросил Святой.

— Табором у второго поста стоят. Смотри, вон костер развели…

Оранжевый лепесток огня колыхался в темноте, высвечивая фигуры сидящих вокруг него людей. Веками слабые и гонимые искали защиты у сильных, отдаваясь под их покровительство и надеясь на милосердие. Цивилизация и социализм ничего не изменили и были пустым звуком для людей, бросивших все ради спасения жизни. Реальностью были солдаты, колючая проволока вместо крепостных стен, добрая воля командира, способная защитить от волков в человечьем обличье, подарить хотя бы одну спокойную ночь, когда можно смотреть на звезды, не опасаясь, что холодная сталь ножа полоснет по горлу.

— Послать бойца — пусть сворачивают манатки? — осведомился Кучаев. Ему хотелось к жене.

Он предвидел обычную порцию вечерних упреков, плача, своих утешений и заверений бросить эту чертову армию, переехать к маме в Саратов. Зато потом будут благодарные объятия и сладкий омут постели.

— Откроем ворота. Впустим беженцев на свободную площадку у заваленного бункера. Куда их гнать? — с неожиданной злостью сказал Святой. — Поставь себя на их место.

Драпал бы ты с супругой по степи, наткнулся на служивых, а они от ворот поворот. Спасение утопающих, мол, дело рук самих утопающих: мы солдаты, у нас приказ! Мерзко, Кучаев!

Глядя на старшего по званию снизу вверх, лейтенант отодвинулся в тень, куда не доходил свет фонаря, и плаксивым голосом несправедливо обиженного ребенка заскулил:

— Ну что вы меня все поучаете! Жена пилит: «Ты не мужик, а тряпка! Место под солнцем для семьи найти не можешь. Сгноишь меня по гарнизонам», передразнил он супругу. — Ты благородству учишь! Хорошо, я пойду в казарму! Беженцев к себе пущу! Нормально? Доволен? Капаете на мозги! Застрелиться можно! Училище закончил. Думал, делом заниматься буду, а тут как пса на цепь посадили… — выталкивал из себя отрывистые фразы усталый лейтенант.

«Сейчас того и гляди расплачется. Мальчишка ведь совсем еще», — подумал Святой.

— Иди к жене! Я распоряжусь. А лучше посиди покури.

Женщины могут простить измену, но слабость никогда!

Француз один сказал. Большой дока по женскому полу!

— Французы — они в этом деле понимают, — вздохнул Кучаев. — Ты сам скоро отбиваться будешь?

— Разберусь с гостями, посты проверю. А что?

— Отгони дебилов моих, если заметишь, — смущенно попросил лейтенант. Дырку проковыряли в стене, подглядывают.

Беженцев было восемь человек. Глава семьи — невысокий коренастый мужчина — сидел у костра, подогнув под себя ноги. Его два сына-подростка, дочка лет шести и еще одна женщина, родственница жены, перекладывали скарб, разворачивали узлы, грели воду в мятой жестянке. Рядом с мужчиной примостилась его жена с грудным ребенком на руках.

Заметив Святого, мужчина встал, шагнул навстречу и достал из накинутого на плечи пиджака маленькую книжицу.

— Здравствуйте, товарищ начальник, — сказал он приветливо. — Вот мой паспорт.

Святой машинально взял документ, повертел его в руках и вернул, не раскрывая.

— Из Оша? — спросил он.

Мужчина кивнул.

— Четвертый день идем. В Узгенский район к родным хотели попасть, да вот заплутали… Подайте чая гостю! — с остатками былой восточной властности крикнул он женщинам.

— Да нет, что вы… Да не стоит… — совсем не по-военному забормотал Святой.

Изможденные лица, перепуганные глаза мальчишек, съежившиеся словно в ожидании удара женщины были немым укором для офицера-спецназовца.

Они как бы вопрошали: «Что происходит с нами? Почему ты, солдат, обутый, одетый и накормленный за наши деньги, не смог уберечь нас, заставил скитаться под открытым небом?»

Излишняя вежливость офицера насторожила беглецов.

Мужчина засуетился:

— Мы передохнем до утра и уйдем. Ноги гудят, и дети устали.

— Покормить их есть чем? — Рогожин протянул руки к костру.

— Напуганные, ничего не хотят, — робко улыбнулась женщина с девочкой на руках.

Семья Али Сулейманова скиталась не первый год. Ее глава рассказывал у костра свою печальную историю. Родителей Али выслали с Кавказа в сорок четвертом, когда Сталин объявил турок-месхетинцев пособниками немецко-фашистских оккупантов.

Этот народ обосновался в Ферганской долине и уж не помышлял о возвращении на историческую родину. Жили богато, но давался достаток кровавыми мозолями.

Летом восемьдесят девятого года Али в одночасье лишился дома и имущества. Семья спаслась, укрывшись у соседей-узбеков, а стариков не уберегли. Отец отказался уходить, вместе с ним осталась мать, не пожелавшая бросить на произвол судьбы подворье и своих любимых мохноногих кур редкой таиландской породы. Куры служили предлогом. Ей просто хотелось быть рядом со стариком.

Родителей Али нашел повешенными на старой чинаре, которую отец посадил перед тем, как заложить фундамент дома.

— Больше тысячи семей бежало из Ферганы. Мы подались в Ош, к сестре жены, — говорил мужчина, глядя куда-то поверх Святого. — Муж ее умер от рака. Хлопковые поля опылял ядохимикатами. Дом остался пустой, без хозяина…

За что Аллах гневается на нас? Принесли беду и к ней!

История повторилась в Оше с точностью до мелочей. Активисты «Ош аймагы» взяли семью Сулейманова на заметку, внесли в свои черные списки подлежащих выселению с исконно киргизской земли. Ночью в окна летели камни. «Москвич», на котором удалось уехать из Ферганы, раздолбали монтировками. Ломали на глазах у хозяина и вызванного наряда милиции.

— Я держался до последнего, — тягуче, нараспев говорил Али, — надоело бегать. Намаз совершал пять раз в день, просил заступничества у Аллаха. Мы же с киргизами единоверцы, мусульмане. Меня на работе мастер-киргиз предупредил: «Бегите, ночью вас жечь будут…» У него сын, студент пединститута, с волками из «Ош аймагы» связан. Решил я принять смерть. Встретить сволочей и хоть одному перегрызть глотку зубами. Из-за детей ушел. Кто о них позаботится? Опять все бросили, некогда было собираться. Мастер о погроме перед концом смены сказал. Вроде и совесть чиста, и свои не заподозрят!

К костру подошел Голубев.

— Можно, я с вами посижу? — спросил он у женщин, а не у командира.

— Василий, ты чего полуночничаешь? — удивился Святой и подвинулся. — Не выспишься…

— Вас долго не было, забеспокоился! — У сержанта на плече висел автомат, и сыновья Али, как все мальчишки, безотрывно глазели на оружие.

— Уважают вас солдаты, командир! — отметил мужчина. — Беспокоятся, ишь ты! Моему старшему через год идти служить.

— Я тебя не оставлю! — воскликнул черноволосый юноша.

Отец с умилением посмотрел на первенца.

— Жеребенок! Брыкается! Мальчик, а уже волосы седые мать заметила. Знаете, как лошади своих жеребят от волков отбивают? Становятся кругом, мордами внутрь, а задними ногами наружу и бьют волка копытами, жеребят мордами придерживают, закрывают им глаза, чтобы серого не испугались. Отгонят волка, тумаков навешают, и самый сильный конь гонит его, пока не затопчет. К чему это я? — растерянно вымолвил Али. — Не справиться мне с волками…

— Брось, папаша! Мы эту сволоту к ногтю прижмем. Аж сок из них брызнет, — рассек кулаком воздух Голубев. — Стаю одну уже погоняли маленько с товарищем лейтенантом и ребятами.

Мужчина помолчал. Видимо, он собирался с мыслями, чтобы сказать что-то важное.

— До вожаков, матерых волков, вам не добраться, парень, — наконец произнес он с расстановкой. — Они людей стравливают, кровопусканием занимаются! Дурачье с дубинами их приказы выполняет! Я человек темный, необразованный, университетов не кончал, но, по моему разумению, Москва слабину дала, вот местные начальнички и зашевелились, унюхали, что всю власть к рукам прибрать можно.

Надо только науськать молодняк неопытный, указать им врагов, резню устроить, а потом всем сказать: «Видите, что без хозяина делается. Аида к нам под крыло!» В России, может, и по-другому, а у нас вот так…

С Али Святой проговорил до утра. У жены Кучаева одолжил бутылку водки, приказал Голубеву принести три картонных ящика с сухпаем и расчистить место в казарме для женщин и детей.

Утром турки засобирались в дорогу, но по рации пришло сообщение о волнениях в Узгене. К тому же у крошечной годовалой дочери Али поднялась температура.

Кучаев равнодушно согласился с тем, что беженцев надо оставить, пока все более или менее не утрясется и не выздоровеет ребенок. Лейтенант заявил:

— По фигу мне все! И склады эти, и армия, и… и все вообще!

Присутствовавший при сем Голубев меланхолично отметил:

— Жена не дала! Страдает мужик!

Сержант взял под свою опеку больную девочку. Принес матери баночку барсучьего жира, присланную отцом-охотником, собственноручно растер тело ребенка и раздобыл у жены Кучаева пачку дефицитного, как и все лекарства, аспирина.

— К дембелю, Васька, вторую профессию освоишь — врач-педиатр! дружелюбно подначивали солдаты своего отделенного.

Дети привязались к добродушному уральскому парню.

Василий был старшим в многодетной семье и с малолетства привык нянчиться с сестренками.

— Дядя Вася! Моя кукла капризничает! — бегала за сержантом шестилетняя турчанка с именем тургеневской героини Ася. — Накажи ее.

Голубев сажал ребенка на плечи и носился среди угрюмой военной техники.

Сам Сулейманов строго выполнял поставленные условия: не приближаться к бункерам и поменьше ходить по территории складов. Он и его сыновья часами просиживали на пятачке у въездных ворот, кипятя на костре чай и переговариваясь о чем-то своем.

— Идти надо, а куда — не знаю! — жаловался он Святому. — В Чуйской долине есть кишлаки турок-месхетинцев.

Можно к ним податься. Но опять же нехорошее место.

— Почему?

— Конопля, мак опиумный… Народ там очумевший. — Али переходил на шепот:

— Наши тоже опиумом приторговывают. У каждого плантация есть, иначе не прожить… Вылечится дочь, поведу своих в долину. На колени встану перед Мамедом, пусть участок выделит, денег на жизнь даст. Все отработаю, до единой копейки…

— А кто это Мамед?

— Авторитет! Ему все мак сдают!

— Пахан долины? Не дури, Али. Не связывайся с наркотиками, — убеждал его Святой. — Руки есть. Перебирайся в Россию. Будешь жить как человек.

— Нет, командир. Считай, пятьдесят лет честно жил.

И что? Не хочу, чтобы моя семья голодала и без дома была.

Мамед лучше своих людей бережет, чем государство. У него своя страна и свои законы. Буду мак растить. Пусть жрут эти сволочи — подохнут быстрее! Они без дури дышать не могут.

Для них и буду стараться. Нет, командир, перевернулся мир.

Попробуем жить по-другому…

Тут с очередной инспекцией подоспел подполковник Дронов и, разумеется, устроил Святому разгон.

— Снова выкрутасы, старший лейтенант! — возмущался гэрэушник. — Опять своевольничаешь! Это же все равно что волка в овечье стадо запустить! По агентурным сведениям, именно турки сколачивают боевые группы, вооружаются для отпора киргизам! Вы понимаете?! Куда он собирается перебираться?

— В Чуйскую долину, — ответил Святой.

— Пожалуйста! — торжествующе закричал подполковник. — Заповедник наркобизнеса! Там, именно там следует ждать нового конфликта. Рогожин, идет передел сфер влияния в республике. Мы теряем над ней контроль, а вы миндальничаете. Приют из военного объекта устроили!

— Я был против, решительно против. Посодействуйте, товарищ подполковник, в переводе меня на другое место, — с наглостью обреченного заявил лейтенант Кунаев. — Климат жене противопоказан. Астма у нее.

Дронов отогнал просителя:

— По инстанции рапорт подавайте. Понятие служебной субординации вам неизвестно? Развели бардак на вверенном объекте! Солдат распустили. Посмотрите на взвод Рогожина: аккуратные, подтянутые, обмундирование выстиранное.

А ваши?! Мерзость запустения! Идите, лейтенант.

— Но, товарищ подполковник…

Гоблин взъярился.

— И никаких но! — голосисто завопил он и замахал руками, как ветряная мельница. — Бегом марш от меня, разгильдяй! Ваша супруга более достойна носить погоны, чем вы!

Место ему не нравится, слюнтяй! В армии не выбирают. — Дронов был в ударе. Обычная брезгливая вежливость сменилась разухабистой матерщиной.

Кунаев отскочил как ошпаренный, побежал к себе, откуда немедленно донеслась не менее виртуозная брань слышавшей все жены. Святой приготовился дать отпор Гоблину.

— Я семью Сулейманова беру под личную ответственность, — заявил он подполковнику. — У него женщины, ребенок больной на руках, какое там к лешему оружие.

— Под вашу ответственность пусть остается! — внезапно легко согласился Дронов. — Вы что думаете, я не человек?

Как вы меня там прозвали — Гоблин?

— Откуда вам известно? — опешил Святой.

Прозвище имело хождение исключительно среди солдат батальона и родилось недавно.

— Должность и профессия обязывают! — усмехнулся Дронов и действительно стал похож на человека. Подполковника что-то тяготило. — Послушайте, Рогожин, вы честный офицер. Если бы вы узнали, скажем так, о неблаговидных деяниях своего начальника, как бы поступили?

— Рапорт бы подал. Но у нас сволочей в батальоне не держат.

— Я уже слышал это! Не надо повторяться! — слегка раздраженно заметил Дронов. — А если начальник недосягаем для критики и в некоторой степени для правосудия?

— Напустили вы тумана, товарищ подполковник. «Крыша», что ли, кремлевская над начальником?

Дронов замялся. Вышколенность сотрудника военной разведки мешала ему быть откровенным.

— Факты, Рогожин, у меня имеются. Весьма неприглядные факты, отчетливо произнес он и посмотрел старшему лейтенанту прямо в глаза. Касаются они генерал-майора Банникова…

Настала очередь вздрогнуть Святому. Гэрэушник нарушает кастовую круговую поруку! Это или провокация, или…

Разведчик вдруг спохватился и замолчал.

— Забудьте о нашем разговоре. Рогожин! — попросил Дронов. — Ради собственного блага забудьте. И никогда не связывайтесь с Банниковым, не соблазняйтесь ни на какие посулы.

Ссутулясь больше обычного, подполковник зашагал к машине, но обернулся и крикнул:

— А турка держите под прицелом! У них далеко идущие планы! Информация абсолютно достоверная!

Али ничуть не удивился, когда Святой поделился с ним «далеко идущими планами» самого отца семейства и его соплеменников.

— Мужчина должен защищать свой дом и семью! — произнес турок прописную истину. — У меня немного денег осталось, куплю автомат, как у Василия. — Он перехватил взгляд Рогожина и заверил:

— У тебя, командир, ничего не возьму. Ты ведь нас приютил! У других солдат куплю! Нет проблем.

Спокойная обстановка благотворно подействовала на беженцев. Мальчишки освоились и с разрешения командира помогали солдатам выполнять мелкие работы. Жена Кучаева нашла себе собеседниц, призналась женщинам, что уже третий месяц как беременна, а Ася висла на Голубеве, не отпуская сержанта ни на шаг от себя.

Святой в шутку обещал сержанту освободить его от караульной службы.

Обещание выполнить не пришлось…

* * *

— Вставай, Дмитрий! Да просыпайся же ты! — тормошила жена Кучаева старшего лейтенанта.

Утренний сумрак крадущимися серыми полосками света проникал в окна казармы. Святой что-то промычал и вновь натянул одеяло.

— Дмитрий, поднимайся! На третьем посту часовой исчез! — повторяла женщина как заведенная.

— Что ты мелешь? — пробормотал Святой. Смысл сказанного с трудом доходил до него.

— Часовой пропал! — истерически вскрикнула перепуганная женщина. — Мой побежал на третий пост, а я — к тебе!

Со вчерашнего дня часть солдат забрали в город на тушение пожаров, оставив для охраны складов половину взвода Рогожина и шестерых людей Кучаева.

— Министр внутренних дел республики усмирил Ош! — торжественно возвестил майор-милиционер, приехавший вместе с военными.

Пришлось сократить количество постов. Солдат оставили только у ворот, на вышках и по углам трапециевидной площадки объекта. Третий пост располагался в дальнем углу северной стороны. Здесь холмы расступались, образуя ложбину, выходящую в открытую степь.

Через ложбину вполне могла проехать большегрузная машина типа «КамАЗа» или «Урала».

Святого словно обдало ушатом холодной воды. Он сорвался с кровати и оттолкнул женщину в сторону.

— Взвод, подъем! — закричал старший лейтенант. — Всем подъем! Тревога!

Натренированный на опасность мозг заработал с предельной ясностью.

— Отделение Голубева — за мной! Второе отделение — к входам в бункеры! Остальные к воротам!

У раздвинутой досками колючей проволоки топтался Кучаев.

— А, Дмитрий! — словно нежданного гостя, упавшим голосом поприветствовал лейтенант. — Лаз проделали, и часовой пропал.

— Знаю! Благоверная твоя сообщила! В ложбине никого нет? Посылал проверять?

— Нет! — развел руками Кучаев.

— Серегин, Черкасов, бегом в ложбину, — скомандовал Святой, — Разрешаю стрелять на поражение! Эх, Кучаев…

— За мной! — крикнул командир и снял с предохранителя пистолет.

Уже на бегу десантники услышали, как за их спиной завелся двигатель машины, невидимой в молочном тумане.

— Прорываться будут на территорию! — прохрипел Голубев, бегущий рядом с командиром. — К бункерам лезут!

— Хрен им в зубы! Тут сам черт ногу сломит! — откликнулся Серегин.

Треск падающих столбов и визг лопающейся колючей проволоки заставили спецназовцев обернуться. Многотонный «Урал» с легкостью преодолел хлипкое заграждение и несся прямо на солдат.

Часовые на вышках не решались стрелять. В предутреннем тумане они не видели, где свои, а где чужие.

— К «бэшке» поехал! — возбужденно кричал Серегин. — По прямой к «бэшке»!

В бункере под литерой «Б» хранилось много добра: сотни ящиков мин к армейским минометам, снаряды, стрелковое вооружение.

— Своих не заденьте! — предупредил Святой. — Остальных можно в расход! Всю ответственность беру на себя!

Стреляйте без предупреждения!

У входа в бункер стоял неподвижный «Урал». Водитель, молодой киргиз с красной повязкой, лежал, распластавшись на земле под дулом автомата спецназовца. Остальные солдаты, вжимаясь спиной в бетон, блокировали вход.

— Они внутри! — доложил сержант, командир второго отделения. — Не успели мы добежать! Двери взломаны, сунулись, а они стрелять начали!

— Сколько их? — спросил Святой.

— Не знаю, товарищ старший лейтенант…

Железная дверь бункера запиралась на обычный навесной замок, каких полно в хозяйственных магазинах. Вообще-то полагалось установить хитроумный кодированный запор, но до этого руки не дошли.

— Водилу мы заломали! — кивком указал сержант. — Штурмовать подвал без вас не рискнули!

— Там же взрывчатка! Мины сдетонируют — и всему складу хана! истерически кричал лейтенант Кучаев.

От страха он позабыл про офицерский авторитет, его зубы выбивали чечетку, а мягкий покатый подбородок ходил крупной дрожью.

— Нельзя стрелять… — повторял Кучаев, холодея от одной мысли о последствиях взрыва.

Из-за бетонного выступа послышался голос Серегина:

— Да, если шарахнет, в городе стекла повылетают! А мы так точно воспарим в рай! — Привычка зубоскалить, похоже, не оставляла этого парня ни при каких обстоятельствах.

— Пойдете парламентером, товарищ лейтенант! — обратился он к Кучаеву.

Заикаясь от волнения, тот через силу пробормотал:

— По-по-чему я?

— Ничего другого придумать не мог? — шепотом упрекнул его Святой. Стыдобища! Засмеют ведь солдаты! Голубев, варианты есть?

— Может, на ножи их возьмем? — выпалил сержант.

— Коридор шесть метров… — просчитывал шансы Святой. — Две ниши под электрощиты, человек в них спрячется!

В коридоре, по-моему, стоят ящики. Кучаев, ящики стоят?

— Не помню! — простонал совершенно раскисший лейтенант.

— Темно! Оружие у них есть! Нет, не годится! Людей положим! — отверг вариант Голубева Святой. — Эй, вы меня слышите? — крикнул он в проем входа. — С вами говорит старший лейтенант Советской Армии Рогожин! Ваш водитель арестован, машина у нас! — Предлагать сдаться Святой не стал. Это было глупо. — Чего вы хотите?

Темнота отозвалась взвинченным голосом:

— Слушай внимательно, лейтенант! Отпустите водилу.

Пусть он подгонит машину к входу и откроет задний борт!

Твои принесут нам две катушки телефонного провода, положат в кузов! Ты все улавливаешь или как? — Неизвестный откровенно издевался над офицером, ибо чувствовал себя хозяином положения.

— Говори! — выкрикнул Святой.

— Ворота должны быть открытыми. Лейтенант, я подсоединю к тротиловым шашкам электронные взрывчатки.

Связка шашек уже лежит на ящиках с минами. Рядом — снаряды! Большой «бах» может получиться!

— Классно задумал, гад! Профессионал! — оценил противника Серегин. Провода к электродетонаторам подсоединит, а двух катушек до ворот хватит.

— К машине, Коля. Ленту проверь в пулемете и будь готов! Двигатель не запускай — спугнем, — используя паузу, молниеносно сориентировался Святой. У ворот «бээрдээмка» стоит.

— Понял, жду… — отозвался Серегин и беззвучно проскользнул вдоль стены бункера.

Невидимый враг снова принялся давать инструкции:

— От выхода отведешь всех людей на сто метров. Оружие сложите у ног. Запомни, лейтенант, я выхожу последним.

Мы загрузим несколько ящиков и тихонько уедем. Договорились, лейтенант?

— Условия приняты! — ответил Святой без малейшего колебания. — Катушки через минуту будут! Водила уже в машине!

— Молодец, быстро соображаешь! — Искаженный бетонными сводами голос звучал по-особому зловеще, словно сама преисподняя диктовала условия спецназовцам. — Это тебе зачтется!

Налетчиков было шесть человек, не считая водителя и того, кто вел переговоры. Бандиты забрасывали ящики в кузов «Урала», который, как было оговорено, подогнали к самому входу.

Шмыгая разбитым носом, водитель размотал катушку и внес конец сдвоенного провода внутрь. Солдаты стояли на удалении и хмуро следили за налетчиками. Святой ждал появления главаря банды.

К его удивлению, вожак оказался не азиатом, а человеком вполне европейской наружности. Щурясь от яркого утреннего света, к офицеру вышел высокий коротко стриженный брюнет лет сорока. В руках мужчина сжимал обыкновенную круглую батарейку от фонарика и оголенные концы проводов. Ему стоило только соединить одно с другим, и вокруг не осталось бы камня на камне.

Святой шагнул вперед. Борт машины мешал ему рассмотреть негодяя.

— Стоять! Мы — смертники! — рявкнул налетчик и приложил проводок к донышку батарейки.

Святой отступил:

— Спокойно, ребята! Уговор дороже денег!

Брюнет осклабился:

— Отгони своих людей к воротам! И не пытайся перерезать провод! Кто подойдет к нему — пуля в лоб!

Главарь медленно пятился. За его спиной со вскинутым на изготовку дробовиком маячил низкорослый киргиз. Оставив борт открытым, налетчики расселись на ящиках. Они успели распаковать автоматы и суетливо набивали магазины патронами.

«Урал» тронулся с места, покатил к выездным воротам.

Черная линия провода тянулась за машиной от бункера.

Дверь налетчики закрыли, пропустив провод в щель. Закрыли на замок ключом! А все ключи хранились в караульном помещении, которое оставалось целехоньким и нападению не подвергалось.

«Надо обогнать „Урал“! Провода хватит чуть дальше ворот! Серегин в „бээрдээмке“. Дадим немного отъехать от складов… — прибавляя шаг, лихорадочно размышлял взводный. — Или лучше сразу по скатам!»

— Оружие на землю, щеглы! — кричал солдатам у ворот киргиз с дробовиком. — Мордой вниз и руки за голову!

— Выполняйте! — осипшим от волнения голосом скомандовал Святой.

Он отходил от «Урала», забирая влево, чтобы сократить расстояние, которое ему предстояло пробежать до разведывательной машины.

Главарь завертел головой. Нутром он почуял: что-то в его плане не сработало.

— Лейтенант! Мы уезжаем! — с деланной бодростью крикнул пахан. Спасибо за подарки и примерное поведение. Нам понравилось! Может, еще наведаемся!

Провод в его руке задергался. И тут из казармы выбежала дочка Али, шестилетняя Ася. В суматохе про нее все забыли. Странная веревочка, так забавно тянущаяся за машиной, привлекла внимание ребенка. Девочка поймала черную змейку и дергала ее ручонками. Залп из обоих стволов дробовика подбросил маленькую Асю как невесомую пушинку.

— Твари! — взревел Голубев.

Святой не видел, как главарь выбросил бесполезную батарейку, как кончился провод и последняя катушка упала на землю, как заколотили по крыше кабины налетчики.

Он нырнул в проем люка БРДМ.

— Газуй, Коля! Они Асю застрелили…

Приклад башенного пулемета уперся в плечо. Дорога прямой стрелой легла между холмами.

— По скатам целите? — стараясь перекрыть рокот двигателя, кричал Серегин. — В баки им…

— Все сделаем, Колян! — прошептал Святой, ловя в перекрестье прицела намеченную точку.

Трассеры красным пунктиром прочертили синеву утреннего неба. «Урал» вспыхнул как спичечный коробок, слетел в кювет, перевернулся и взорвался. Объятая пламенем человеческая фигура металась по полю.

— Приказ: пленных не брать… — шептал Святой, нажимая на гашетку пулемета.

Глава 6

Dura lex, sed lex.[2]

Закон что дышло — куда повернул, туда и вышло.

Русская пословица

Казармы, где жили курсанты, стояли в четырехстах метрах от офицерских общежитии. Штаб — на равном отдалении от обоих комплексов зданий.

Офицеру, чтобы добраться до Новикова, пришлось обежать плац, на котором плотными рядами выстроилась недавно пригнанная в центр боевая техника. Технику укрыли тентами и маскировочными сетями.

— Охрану в ружье поднял! — хрипел офицер. — У казармы старики сцепились с группой новых… Одевайся быстрее!

Центр пополнялся не только техникой. Его состав постоянно обновлялся. Прибывали молодые стажеры, страстно желавшие научиться правильно разрешать тактические задачи, командовать мобильными отрядами, умело пользоваться средствами разрушения.

Накануне в центр как раз прибыла новая группа курсантов. Новиков не обратил никакого внимания на кучку негров с застывшими бездонными глазами.

— Ночь! Что они не поделили? — недоумевал Виктор, спешно натягивая китель. — Что ж ты сам ко мне прибежал?

Прислал бы солдатика, а сам сразу туда.

— Давай, Новиков! Часовой передавал: они глотки друг другу зубами рвут! Быстрее… — торопил дежурный. — Тебя послушают!

— Да иду! — злился старлей, потому что нога упорно не желала попадать в сапог.

Внезапно очнулся Миша. Хмель точно по волшебству улетучился, и его глаза смотрели осмысленно. Переводчик поднялся, прислонился спиной к стене.

Его отрезвление передалось и майору. Офицер сделал глубокий вдох, резко потер руками лицо.

— Что происходит? — спросил он.

— Поножовщина, товарищ майор! — доложил дежурный.

— У нас в центре? Абсолютный бред! — не поверил майор. — Невозможно…

Новикову наконец удалось надеть сапог.

— Миша, ты что-нибудь понимаешь? Бегом за мной! — выдохнул он. Офицеры выбежали на улицу, оставив в комнате лишь беззаботно похрапывающего капитана.

— Я предупреждал… — выплевывал слова Суров. — Списки поступили… Я предупреждал Пирогова.

— Толком говори! — перебил его Виктор.

— Среди новых… зимбабвийские солдаты… — Миша пытался говорить связно. — Они участвовали в этнических чистках против мозамбикцев… Давно, очень давно… — задыхался переводчик.

— Вон они! — заорал дежурный, указывая на круг света от прожектора, укрепленного на фронтоне казармы.

Этот желтый круг напоминал цирковую арену, присыпанную золотистым песочком. В его границах катались, били друг друга, рвали в слепой ярости волосы, уши и носы чернокожие люди.

— Прекратить! — закричал Новиков, врубаясь в гущу толпы.

Суров, как преданный оруженосец, последовал за ним.

— Разойтись! — заорал Виктор и разразился виртуозной матерной тирадой. — Миша! Отойди!

Потом старлей будет мучительно вспоминать, почему он хотел, чтобы переводчик ушел из этого круга желтого цвета.

— Отойди… — Бронебойный удар кулака лег точно в подбородок офицера. Новиков упал, тут же вскочил как на пружинах и занял оборону.

Тщедушный негр не из его группы с жутким белоснежным оскалом надвигался на старлея.

«Зажал что-то в руке, — понял офицер. — Дохлый слишком, чтобы пустой рукой так мощно бить».

Ювелирно рассчитанным движением ноги Новиков подсек негра. Тыльная сторона правой ступни пришлась аккурат по носу зловредного хиляка.

— Браво, командир! — Кто-то похлопал инструктора по плечу.

— Жоаким! — Виктор схватил курсанта за ворот куртки. — Ты затеял…

— Немного учить… — ухмыльнулся негр, одновременно отталкивая руку офицера. — Мало-мало учить…

И не успел Новиков опомниться, как Жоаким хватил своим кулачищем по виску неосторожно приблизившегося противника. Удар был настолько силен, что бедняга рухнул как подкошенный и изо рта у него хлынула кровь.

— Уведи людей, Жоаким! — потребовал Виктор. — Ты же меня подводишь…

Дежурный метался рядом.

— Их нельзя бить! Под трибунал пойдем! — истерически кричал он, то и дело хватаясь за кобуру. — Новиков, останови их!.. Суров!..

Негры дрались самозабвенно. Так способны драться лишь люди, в которых не угасли свирепые инстинкты воинов эпохи зари человечества, когда побежденный не рассчитывал на милость и снисхождение, а мог составить главное блюдо торжественного обеда победителя.

— Стреляй! — крикнул Новиков дежурному офицеру. — Стреляй! Может, это их остановит?

— Не могу… Не положено!

Клубок человеческих тел катался по песку. Глухие удары перемежались с надрывными воплями. У некоторых Виктор увидел ножи.

— Караул поднимай! Всех наших солдат-срочников… — перекрывая вопли, орал Новиков дежурному-размазне. — У них ножи. Надо немедленно остановить…

— Смотри! — дернул старлея Суров.

У самой стены казармы навзничь лежал майор. По всему было видать — ему крепко досталось. Офицер не шевелился.

— Унеси его отсюда! — подтолкнул Сурова Виктор. — Солдат, солдат возьми…

— Ага, понял! — закивал Миша.

Он с трудом приподнял грузное тело майора. Старлей разнимал дерущихся, не упуская из вида Мишу с офицером.

— Уходи быстрее! — резкими окриками подгонял он переводчика. Навстречу своему командиру, отбрасывая в стороны наседающих врагов, пробирался Жоаким.

«Парень кое-чему научился, — оценил Новиков мастерство своего подопечного. — Хорошо, что до боевого самбо еще не дошли».

Негр отстранил Мишу, взвалил майора на плечи и стал беззащитен. Его руки были заняты, движения стали медлительными, походка твердой. Майор оказался слишком тяжелой ношей.

Тщедушный хиляк, которому Новиков уже успел расквасить нос, наискосок пересек дорогу Жоакиму. В руке доходяги тускло отсвечивала узкая полоса металла.

— Берегитесь! У него нож! — предупредил Виктор. Сзади его уже кто-то обхватил.

Негр с ножом чуть пригнулся. От напряжения на его шее вздулись узлы вен.

— Брось майора!.. Он убьет тебя! — кричал старлей, по-прежнему пытаясь высвободиться из цепких объятий. Изо всех сил он лупил вцепившегося в него локтями, но тот лишь крепче вжимался в него, стараясь смягчить удары.

Новиков растопырил пятерню и саданул пальцами по лицу противника. Офицер не видел, куда бьет, только чувствовал горячее дыхание. Что-то липкое потекло по пальцам.

Противник коротко всхлипнул, отпустил Виктора, зайдясь пронзительным воем.

Времени рассматривать нанесенное увечье не было. Новиков сразу понял, что парень остался без глаза…

Три метра отделяли его от Жоакима с Мишей, когда зимбабвиец отвел руку и сделал резкий выпад, метя ножом курсанту в низ живота. Нож плашмя ударил по ремню, не причинив вреда Жоакиму. Негр ткнул еще раз, наклонив корпус, чтобы придать удару силу, и тут же выдернул лезвие из неглубокой раны и наотмашь резанул обхватившего его Сурова.

Отточенная сталь распорола Мише горло. Кровь хлынула фонтаном. Суров зажал кровоточащую рану ладонями. Между пальцами все сильнее струилась кровь. Она точно стремилась поскорее выбраться наружу из опостылевшего человеческого тела и уйти в землю.

Осторожно, как будто боясь уронить самого себя, Миша припал на правое колено, пошатнулся и, всхрапнув, как загнанная лошадь, упал на спину. Новая волна крови выплеснулась наружу.

— За что ты его?.. — побелевшими губами прошептал Новиков.

Жоаким пытался преградить ему дорогу. Молитвенно сложив руки лодочкой, негр сбивчиво повторял:

— Командир, не надо убивать… Тебя судить… Командир… Не надо убивать…

Зарезавший Сурова подлец прятался за спиной Жоакима.

До него дошло наконец, что он наделал. А вид разъяренного русского офицера обещал смертельную схватку.

Новиков уложил Жоакима своим коронным приемом — передней подножкой с захватом рукава и отворота и погнался за душегубом. На углу казармы он настиг мерзавца, сбил его с ног, схватил за ворот рубашки и брючный ремень…

— Зверье поганое… Человека зарезать — раз плюнуть?

Зверье… Я покажу тебе, тварь… — Голова негра в такт словам офицера ударялась о стену казармы. Новиков держал убийцу на весу, раскачивал его словно бревно и таранил головой душегуба кирпичную кладку. — Сволочь, ты не в джунглях! Запомнил, гад?!

Зимбабвиец в ответ только сипел. В стене уже отчетливо просматривалась выемка от осыпавшейся штукатурки.

Пятно крови контрастно выделялось на белом фоне.

— Получи… получи… — в такт приговаривал Новиков, добивая негра.

— Хватит! — Казалось, это слово произнес не человек, а проржавевший механизм. Каждая буковка прозвучала отдельно, словно произнести ее стоило нечеловеческих усилий.

Виктор обернулся и отпустил тело негра на взмахе. Зимбабвиец влип в стену всей плоскостью лица и большей частью груди. Напоследок он тонко взвизгнул и умолк, съежившись на земле.

Жоаким, огромный, словно африканский слон, держал на руках Мишу. Весь в крови, с бледным как смерть лицом, Суров походил на марионетку с оборванными нитями. Он покоился на мощных, похожих на корни могучего дерева руках Жоакима.

Такими в японском театре изображали призраков смерти, напоминающих людям о бренности всего земного и неизбежности страданий, — белыми, окровавленными, с заторможенными движениями и горящими как уголья глазами.

Мишины глаза оставались единственной частью тела, из которой еще не ушла жизнь.

— Не пачкайся о дерьмо! — выдохнул Суров вместе с пузырьками розовой пены.

— В санчасть его… Машину готовьте в госпиталь! — кричал Новиков…

* * *

Как и можно было ожидать, расследовать инцидент приехала высокая комиссия. Военная прокуратура, Главное разведывательное управление. Генеральный штаб прислали своих представителей.

Дознаватель — капитан окружной прокуратуры — чуть не потерял дар речи, увидав целый взвод генералов и полковников, не считая свиты сопровождения. Военные атташе африканских стран требовали найти и наказать виновных. При этом они осыпали друг друга взаимными упреками.

Полковник Банников прилетел спецрейсом раньше всех.

Сойдя с лесенки «Ми-8», доставившего его из Одессы, он не дослушал рапорта Пирогова, сдвинул набекрень фуражку и сквозь зубы процедил:

— Вот суки… Зону из спеццентра устроили…

Вечером полковник собрал офицеров-инструкторов и разрывал свою луженую глотку:

— Родина отдает вам все! Деньги, технику, боеприпасы, а вы, элитные офицеры, на это все положили…

— Быки-производители бывают элитными… — вполголоса, но так, чтобы все слышали, сказал подполковник Пирогов, сидевший в первом ряду. Он не переваривал Банникова за карьеризм, фанфаронство и подлость.

Подполковник направился к трибуне строевым шагом, одернул китель.

— Прежде чем устраивать разнос, товарищ полковник, разберитесь у себя в столице! — резко чеканил Пирогов. — Какой кретин определил в наш центр этнически несовместимые группы?! Или в компьютерах отсутствуют списки личного состава?

— Зарываетесь, Пирогов! Много на себя берете! — грубо оборвал начальника центра Банников.

— В самый раз! — Старого служаку смутить командирским басом было невозможно. Он и сам мог зареветь как зубр. — Центр осуществляет боевую подготовку. Политические, этнические нюансы нас не касаются. Из-за тупости московских…

— Выбирайте выражения… — нахохлился Банников. Его провисшие щеки дернулись, словно подтаявший холодец.

— Мы имеем два трупа, — продолжал Пирогов, не обращая на полковника никакого внимания. — Переводчика Михаила Сурова и гражданина Зимбабве курсанта Фредерика Морланда. Сурова я знал по работе в Африке. Умница, одаренный переводчик, отзывчивый, честный человек.

Офицер погиб не в бою, а в драке! Такого центр не видел со времени основания! Виновников происшедшего надо искать в Москве среди некомпетентных офицеров, занимавшихся подбором кадров!

— Не твоего ума дело, подполковник. — Банников покраснел как рак. Критиковать вышестоящие инстанции ты не имеешь права.

— Попрошу на «вы»!.. — рыкнул Пирогов и с размаху стукнул по трибуне кулаком. — Атмосфера в центре напряжена. Курсанты открыто выражают свое недовольство двойными стандартами нашей внешней политики, говорят о поставках оружия противоборствующим сторонам одновременно, о скрытом, особой формы советском расизме… А тут еще эта треклятая драка. Кто даст гарантию, что подобное не повторится? Что камбоджийцы не сцепятся с вьетнамцами, не станут резать друг друга эфиопы!.. Мы достаточно потеряли у них офицеров. Не хватало еще, чтобы они убивали наших парней дома…

За телом Сурова приехали родители: почерневшая от горя мать и отец немощный старик с трясущейся головой.

— Как же мы без Миши?.. — будто заведенный нашептывал старик, утирая слезы в уголках подслеповато прищуренных глаз.

Гроб погрузили на «ГАЗ-66», который довез скорбную ношу до Одессы. Банников приказал никаких проводов, траурных митингов не устраивать. Быстро отправить тело и готовиться к прибытию высокопоставленной комиссии.

Африканца забирали представители посольства. Они подкатили на черной «Волге», арендованной в похоронном бюро Одессы, переложили тело из стандартного гроба в выполненный по заказу, прикрыли его национальным флагом и с подобающими воинскими почестями проводили до трюма сухогруза, отправлявшегося к берегам Восточной Африки.

Следствие ввиду его особой важности и политических последствий поручили вести чину из Главной военной прокуратуры. Ему отвели отдельный кабинет при штабе, выдали спецпропуск, разрешающий беспрепятственно перемещаться по всей территории учебного центра.

Следователь, попивая чай, проговорил, вытирая платком вспотевшую лысину:

— С Суровым все ясно… Проникающая рана… Травма, несовместимая с жизнью. Но что произошло с… — он уткнул нос в бумаги, — Фредериком Морландом?

— Не имею понятия, — устало проговорил Новиков. Это был его четвертый допрос.

Следователь копал глубоко. Нюх у сыщика был отменный, но доказательств вины старшего лейтенанта слуга военной Фемиды найти не мог.

— Странно, Виктор Борисович. Весьма странно, — говорил судейский чин. Он любил выражаться витиевато и слегка старорежимно. — Вы, батенька, находились в эпицентре событий! И ничего конкретного сообщить не можете?! Я вас правильно понял?

— Все, что мне известно, я изложил в рапорте…

— А меня не устраивает ваша версия, — давил следователь. — Она мне кажется надуманной и, простите, фальшивой!

— Ваша работа — подозревать всех, — улыбнулся старлей.

Самообладание давалось ему большой ценой. Каждую ночь снился балагур и выпивоха Миша Суров, захлебывающийся кровью. Новиков чувствовал себя измотанным до предела, но признаваться и брать вину на себя не собирался.

— Скажите, Виктор Борисович, в частях специального назначения существует обет молчания? Почему вы противодействуете осуществлению правосудия?

— Товарищ следователь! — простонал старлей, как учитель, вынужденный по десять раз на дню объяснять тупым недорослям одно и то же. — Было два часа ночи. Перед этим напряженный день…

— Пили много?

— Миша — много… — признался Новиков, рассудив, что мертвому это не повредит.

— А вы?

— Я стараюсь не употреблять! Поддерживаю форму.

— Что заставило Сурова пить? Пристрастие к алкоголю или были другие причины? — Следователь по-паучьи плел свои сети, надеясь подловить офицера на какой-нибудь мелочи.

— В душу Сурову не лез. Однако если вам так важно знать… — Новиков остановился.

— Важно, старший лейтенант! — поблескивая стеклами очков, произнес следователь.

— Мне сложно объяснить…

— А вы попробуйте!

— В Африке ему приходилось питаться с одного стола вместе с туземцами. Понимаете? Разную экзотику есть.

Змеи, членистоногие, крысы — выбор большой, но специфический…

Следователь достал гребешок, прозываемый в народе «вшегонялкой», и стал приводить в порядок слипшуюся от пота жидкую растительность вокруг почтенной розовой лысины.

— Покойный полагал, что в его кишечнике живут паразиты и уничтожить их может только алкоголь… — Виктор говорил серьезно, как врач на консилиуме. — Высокоградусный алкоголь!

Слуга закона внимательно выслушал, щелкнул кнопкой диктофона, отматывая кассету, и с усмешкой произнес:

— Хохмите, старший лейтенант…

— Ну что вы!

— Лично для меня все ясно как божий день! — Следователь закурил нестерпимо вонючую «Приму». — Фредерика Морланда угробили вы…

«А зарплата-то у него явно не генеральская, раз курит всякую дрянь. Но товарищ въедливый, дотошный. Измором меня взять решил. Доконать… — думал Новиков под мощной дымовой завесой. Мокрогубый рот следователя стал похож на вулкан накануне извержения. — Добьется признания — на повышение пойдет. Как же, раскрыл злодейское убийство иностранного товарища, борца с империализмом.

Ничего, мужик, я тебе не скажу, и не надейся. Что случилось, то случилось».

— Причины налицо. Михаил Суров был вашим сослуживцем и товарищем. Вы действовали в состоянии аффекта, не контролировали собственных поступков и эмоций.

Опытный законник сменил тон на ласково-отеческий.

Глаза следователя подернулись влажной пеленой и словно гипнотизировали Новикова.

— Я соберу надлежащие доказательства. Проведем повторную экспертизу…

«Конечно! Сухогруз в океане нагонишь и трепанацию черепа покойному сделаешь», — мысленно посмеялся над неуклюжестью шантажа старлей.

— Мотив преступления понятен, — глубокомысленно рассуждал хозяин кабинета. — Непонятно другое. Почему молчат все остальные? Предположим, своих вы запугали!

— Да что вы такое несете! — взорвался Виктор. Уж если кого и хотелось убить, так вот этого плешива в клубах зловонного дыма. — Я офицер, а не блатной пахан. Представителю военной прокуратуры должно быть знакомо, хотя бы приблизительно, понятие чести офицера. Считаете меня виноватым — ищите свидетелей, собирайте доказательства.

Я ни в чем признаваться не собираюсь!

— Браво, молодой человек! — прихлопнул пухлыми ладошками следователь. Отличный монолог. Очень эмоциональный и проникновенный. В самый раз для провинциальных театров. Но не для меня! — проорал собеседник, и Новикову показалось, что задребезжали оконные стекла. — Лейтенант, я кайфа от этого дела не ловлю. — Следователь придвинулся к Виктору и теперь тяжело дышал ему прямо в лицо. — Умер солдат от черепно-мозговой травмы. Ну и хрен с ним. Но… то чернокожий солдат, присланный учиться в центре подготовки специальных частей. Несостоявшегося спецназовца притаскивают в санчасть с треснутой макушкой, словно все его родное племя кололо на ней кокосовые орехи…

Следователь почти уперся носом в лоб Новикову. Виктор мог видеть черную каемку грязи на его воротничке.

— Я буду землю носом рыть, а найду доказательства, найду, кого посадить! Но если сверху дадут отбой, решат не раздувать скандал, я спокойно спущу все бумаги в сортир.

Ты понял, сынок?..

Дебильно-панибратское обращение «сынок» — фирменное слово-клеймо Советской Армии — прозвучало довольно зловеще.

Вечером к старлею наведался Пирогов.

Начальник центра заметно осунулся, под глазами набрякли мешки.

— Печенка увеличилась! — пожаловался он после приветствия. — Встал утром, ладонь приложил, а она как камень!

После небольшой паузы подполковник сказал:

— Виски кончилось. Есть чем Мишу помянуть?

— Остался его «Козацкий напий».

— Гадость изрядная, но на безрыбье сойдет, — обреченно махнул рукой Пирогов.

Офицеры выпили, закусив ломтями свежего арбуза и парочкой зеленобоких огурцов.

— Давит следователь? — спросил гость.

— Еще как, — хмуро ответил Виктор.

— Отчитаться в Москве спешит, стервоза…

— Работа у него такая…

— Песья. Вот что, Новиков… — Пирогов оборвал себя на полуслове, протянул руку к стакану.

Было заметно, как рука подполковника дрожит особой, мелкой дрожью, присущей людям с изношенной нервной системой.

— Давай еще выпьем! — предложил Пирогов. — Меня, наверное, на покой отправят. Сидеть дежурным в райвоенкомате до пенсии. А тебя, Витя, сдадут. Стрелочник нужен, на которого всех собак повесят.

Нагнув голову, Новиков потер виски.

— Кому нужен? Не вам же, товарищ подполковник!

Его собеседник натужно закашлялся, выигрывая паузу, чтобы подобрать нужные слова. Пирогов долго по-стариковски кхекал, небрежно сплевывая на пол и затирая плевки подошвой сапога. Прочистив бронхи, он смочил глотку отдающим сивухой алкоголем.

— Банников на тебя стрелки переводит. Ему скоро генерала должны присвоить, вот он и рвет задницу. Принципиальность свою показывает, виновных ищет. Самому подставляться не хочется. Инцидент-то политический! Международный конфуз, понимаешь ли! Вот он козла отпущения для отчетности и выбрал.

Подполковник повернулся к темному окну. Стекло отразило острый профиль усталого человека с высоким лбом, круто нависшим над глазами. Пирогов посмотрел в непроглядную тьму и задумчиво произнес:

— Мне будет не хватать тебя, лейтенант.

Следствие было разыграно как по нотам. Старшему лейтенанту инкриминировалось умышленное убийство и превышение служебных полномочий.

Дознаватели сознательно игнорировали все показания свидетелей. Банников умело отрежиссировал ход следствия.

Акт медицинской экспертизы отягощал вину подозреваемого, а на показания патологоанатомов просто махнули рукой.

Проведать Новикова, заключенного в СИЗО, приходил подполковник Пирогов.

— Обложили тебя, Виктор, — сокрушался он. — Со всех сторон обложили… Ты же боевой офицер! Я до министра обороны дойду! Что творится!

Спеццентр расформировывали. Дело передали в прокуратуру московского гарнизона — постарался Банников.

Сам судебный процесс Виктор помнил плохо. Дико болела голова. Запомнилась лишь идиотская речь судейского чина, форменного кретина, талдычившего об интернациональном долге, о дружбе между народами, о чистоте мундира и долге офицера. Без всякой связи он принялся прославлять успехи демократии, прочитал краткую лекцию о вреде алкоголя и, окончательно запутавшись, понес совершенную ересь.

Даже председатель суда не выдержал и стал дергать придурка в погонах за полу кителя. Тот принял этот жест за знак одобрения и растянул свою речь еще на полчаса.

Зато прокурор блистал.

-..Моральная деградация офицера пагубна и для его подчиненных. Что, как не армия, является примером успехов социализма для наших иностранных друзей! — упивался законник собственным красноречием. — Подсудимый нарушил присягу и спровоцировал волнения среди курсантов, и вот закономерный финал гибель людей…

Прокурор поставил себе задачу приписать Новикову все смертные грехи.

-..Армия должна очистить свои ряды от подобных элементов! — смазал конец речи прокурор и потребовал наказания, от которого даже у предыдущего оратора при всем его идиотизме глаза полезли на лоб. — Путем поглощения менее строгого наказания я прошу вынести приговор… — прокурор сделал паузу, — десять лет лишения свободы с отбыванием…

— Может, лучше сразу смертную казнь? — Виктор нашел в себе силы, чтобы пошутить.

Официально процесс был открытым. Но никого из сослуживцев старлея в зале военного трибунала не было. Зачитали коллективное письмо офицеров полка, отличную служебную характеристику, послужной список с благодарностями командующего ограниченного контингента Советской Армии в Афганистане, командующего Среднеазиатским военным округом.

Председательствующий заколебался. Вроде бы умело подтасованные факты свидетельствовали против старшего лейтенанта, но, с другой стороны, его биография была безупречно чиста. Генерал-майор юстиции помнил, как накануне процесса ему позвонил крупный чин из Министерства обороны и в разговоре мимоходом обронил:

— Приговор должен быть суровым и справедливым. На доследование дело направлять не надо.

Слуга военной Фемиды был человеком старой закалки.

Начинал служить еще при зловещем Ульрихе, а потому намеки понимал с полуслова.

Для себя судья определил: «Лейтенант кому-то перешел дорогу. Не я, так мои коллеги его посадят и дадут на полную катушку… Пора на пенсию, совесть покусывать стала».

— Подсудимый, вы признаете себя виновным? — Вопрос задавался ради соблюдения судебной процедуры.

— Не признаю… — последовал ответ.

Лейтенант, теперь уже бывший, спокойно выслушал длинный перечень статей, пунктов, подпунктов.

Опытный законник, председатель сумел-таки смягчить обвинение. Зачлись и прошлые заслуги, и боевые ордена, ибо наплевать на это было все-таки неудобно. В конце Концов приговор прозвучал:

-..Семь лет исправительно-трудовой колонии… лишение воинского звания… Ходатайствовать перед Верховным Советом Российской Федеративной Республики о лишении правительственных наград Новикова Виктора Борисовича…

«Эх, были бы эти награды у меня на груди, сам бы сорвал их, швырнул под нос судье!.. — вертелась нелепая мысль в гудящей, словно церковный колокол, голове десантника. — Семь лет лагерей! За что?»

С последним звуком, срывающимся со старчески подрагивающих губ судьи, боевой офицер как бы перешагивал невидимую грань, разделившую два мира Там, во втором, были пересыльные тюрьмы, столыпинские вагоны, шмон контролеров и лай сторожевых собак, еда, похожая на помет, хмурые, недоверчивые взгляды сокамерников.

Новиков перешел в иное измерение, пропитанное подлостью, унижениями, тоской и ненавистью;

Глава 7

Тушу свечу, что миру угрожает, Покамест все огнем не запылает.

Сойди

Лишь немногие, чье подлое благополучие зависит от народного горя, делают войны.

Эразм Роттердамский

Степной орел-стервятник дрейфовал, раскинув крылья, на восходящих потоках теплого воздуха, поднимавшегося от прокаленной каменистой равнины киргизского мелкосопочника.

Круглые, с оранжевым ободком, глаза птицы следили за людьми, которые цепочкой растянулись по равнине. Эти двуногие существа редко посещали пустынные владения царя пернатых, и орел ветревоженно выписывал над солдатами широкие круги.

— Падаль выискивает! — Младший сержант Серегин, запрокинув голову, любовался полетом птицы. — Красавец, а питается мертвечиной… Каприз природы!

— Гадина пернатая! — откликнулся замыкающий цепочку Скуридин. Он натер лямками рации плечи и все время отставал, нагоняя товарищей короткими перебежками. — На нас рассчитывает!

— Не каркай, Скуридин! — сплюнул младший сержант. — Слон, возьми у него рацию. Скуридин подыхает…

Голубев остановился, пропуская мимо себя товарищей, молча принял рацию и забросил обе лямки на одно плечо.

— Сколько до поселка? — шепотом спросил у Серегина его друг Черкасов, не желая выдавать, что устал.

— Ближе, чем до дембеля…

Отряд старшего лейтенанта Рогожина шел к заброшенному поселку, отмеченному на карте крохотной точкой с примечанием о наличии источника воды.

Второй год десантно-штурмовой батальон спецназа подполковника Орлова не мог выбраться из Киргизии. Самого подполковника после Оша комиссовали из армии: травма вызвала инсульт, а потом паралич левой половины тела. Орлов попросил, чтобы его не провожали, не хотел показывать перед батальоном свою немощь.

Фамилия командира стала символом подразделения, как не раз бывало в русской армии: каппелевцы и чапаевцы, дроздовцы и котовцы…

Батальон Орлова увяз в республике, охваченной беспорядками. Спецназовцы блокировали коммуникации, патрулировали улицы во время комендантского часа, вставали живым щитом перед разъяренными толпами погромщиков.

Весной националисты решили провести поход «всадников» из Иссык-Куля до Бишкека, бывшего Фрунзе. Их лидеры пообещали напомнить русским о геноциде шестнадцатого года. Тогда русские жители при поддержке двух семиреченских казачьих полков сожгли дотла киргизские поселения, усмиряя мятеж степняков.

Взвод Святого перевели в столицу. Националисты отменили марш, назначили новую дату, приуроченную к началу бунта киргизских ханов, поддержанных Кокандским ханством. И эта акция сорвалась. В новой суверенной республике к власти пришли трезвые политики, понимавшие гибельность пещерного национализма.

И в это время в столицу независимого Кыргызстана пожаловал генерал-майор Петр Михайлович Банников собственной персоной.

— Тесен мир, старший лейтенант! — говорил старый знакомый Святого. Наслышан о твоих подвигах в Оше! Я, как видишь, сменил должность. — Генерал расслабленно развалился на стуле, который угодливо подставил адъютант.

— Знаю, подполковник Дронов говорил! — холодно ответил Святой. Встреча была ему неприятна.

Физиономия генерала, покрытая мелкой испариной, лоснилась.

— Не могу никак К климату привыкнуть! — пропыхтел Банников и достал красную пачку. Заядлый курильщик высыпал в ладонь пригоршню леденцов. Бросаю дымить! — объяснил он, перехватив удивленный взгляд Святого. Пачка — это психологический момент! Оптический обман.

Глаза видят знакомый предмет и успокаивают мозг, а я вместо сигареты получаю конфету. Мне один нарколог порекомендовал. Труднейшая штука, знаешь ли, бросить курить.

Сталин и тот жаловался: «Войну выиграл, а трубку продолжаю курить, не хватает силы воли…» Это у Сталина воля слабая! Что о нас, простых смертных, говорить!

Генерал сунул конфету за щеку. Штаб батальона заполняли офицеры. Они рапортовали генералу о прибытии, рассаживались на стулья вдоль стены. Святой оставался стоять.

— Садись, Рогожин! Садись, дорогой, — фамильярно прогнусавил Банников, перекатывая во рту языком конфету.

— С чем твой друг пожаловал? — шепотом спросил майор Виноградов.

— Он такой же мне друг, как и тебе, — тоже шепотом ответил Святой.

Совещание длилось недолго. Банников изложил последние директивы Министерства обороны, пустые и бестолковые, спросил, есть ли жалобы, пожелания, осведомился о настроении личного состава.

— У меня все. Можете быть свободны! — ленивым взмахом руки отпустил он офицеров. — А вас. Рогожин, я попрошу остаться! — крылатой фразой из известного фильма задержал генерал Святого.

— Завод имени Ленина ограбили! — без лишнего вступления перешел к делу Банников, когда они остались вдвоем.

На заводе выпускалось автоматическое оружие. При нем находились склады готовой продукции, затоваренные под самую крышу. Оружие получателям не отгружали, так как сорвался график движения эшелонов. Хотя у КГБ республики было другое объяснение и отсутствию вагонов, и накапливанию оружия на складах.

— Считаю поиски безнадежными, если не подключится армия! многозначительно произнес генерал и забарабанил пальцами по столу. — По сведениям местных товарищей, вывезено около четырехсот единиц. «Калашниковы», причиндалы разные к ним, вроде ночных прицелов и штык-ножей. Что им это, приснилось, что ли? Склады и завод военные. Точный учет ведут наши люди! — Банников не скрывал раздражения.

— Разрешите вопрос, товарищ генерал?

— Валяй! — милостиво разрешил Банников.

— Склады завода вскрыли три дня тому назад. Весь город об этом шумит. Захватили в заложники водителя, — перечислял известные факты Святой. Почему мы медлим? По горячим следам, подключив ваше разведуправление к следствию местного УВД…

Генерал сердито засопел и поднялся.

— В печенках вы, умники, у меня сидите! — проворчал он. — Короче, Рогожин, местные товарищи уверены, что оружие из города ушло. Более того, у них есть сведения банда, совершившая налет, была замечена в райцентре Кара-Балта и направляется к предгорьям. Министр попросил меня выделить отборные подразделения для преследования и обезвреживания преступников. Банников встал напротив Святого. — А ты у нас ас возвращать украденное. Первый кандидат со своими орлами на награду! Уничтожишь банду — внеочередное звание! Засиделся ты в старших лейтенантах! Такому парню побольше звезды на погонах пора носить!

Банников потрепал своего собеседника по плечу, скептически посматривая на, стертые до белизны лейтенантские звездочки.

Поиски были организованы из рук вон плохо. Следствие выдвигало массу версий одна нелепее другой: оружие похитила преступная группировка для нападения на государственные золотые прииски; оно понадобилось лидерам националистических банд, стремящихся повторить резню узбеков в Оше и Намангане; стволы вообще никто не похищал, а нападение разыграно, чтобы скрыть воровство на самом заводе.

Но в городе Кара-Балта нашли заводскую машину, угнанную при ограблении. А всевидящие старушки, которые везде одинаково глазасты и запоминают каждого незнакомца не хуже, чем профессиональные сыщики, сообщили: из машины явно не местные люди вытаскивали тяжелые ящики.

Киргизские чекисты действительно хотели найти пропажу. Кто-то сообразил облететь на вертолете стоянки чабанов и порасспросить, что делается в степи. Несколько пастухов подтвердили: к отрогам Таласского Алатау идут шесть чужаков.

Настало время действовать группе Рогожина. Разделившись, спецназовцы прочесывали степь. Первым на след Вышел Святой…

Солнце уже перевалило зенит. Голубые зубцы гор рельефно выделялись на горизонте. Спецназовцы шли, вполголоса переговариваясь между собой.

— Слон, ты совсем к дембелю не готовишься! — возмущался Серегин. Заявишься домой, как последний чмошник! Аксельбант себе сплел?

— Стропу где я найду? Год прыжков не делали! — пробасил Голубев.

— Махнемся, — вкрадчиво сказал младший сержант голосом Остапа Бендера, предложившего Эллочке-людоедке обменять стул на чайное ситечко. — Ты мне свои знаки «Гвардия» и классности. Я — метр стропы!

— Обуть Слона хочешь! — укоризненно заметил Коваль, шагающий вслед за Серегиным. — Значки на шнурок променять!

— Закрой хлеборезку. Коваль, — прошипел Серегин, спасая невиданной выгоды контракт. — Мы с Голубевым сами договоримся… Товарищ старший лейтенант, а правда, что первого секретаря Оша в ЦК республики перевели с повышением? — сменил тему младший сержант.

— Правда! — подтвердил Святой.

— Чудеса! — хмыкнул Серегин. — Вспомнишь тот городок — вздрогнешь! У тузов свой расклад, конечно. Ваня, домой вернемся, старайся стать председателем колхоза!

— Разогнался, жди! — с северной меланхоличностью отозвался вечный объект насмешек Серегина. — Он у нас пашет, как электровеник.

— А ты работать не хочешь! — напустился на Ковалева записной балагур. Товарищ старший лейтенант, я предупреждал: Ковалев — филон!

— Внимание, ребята! Подходим к поселку! — предупредил Святой. Чутье подсказывало ему, что в заброшенных бараках прячутся люди.

Глазам солдат и офицера предстали пустые глазницы оконных проемов, сгнившие крыши с обрушившимися перекрытиями, ржавая водонапорная башня, похожая на коричневый минарет мечети без купола, брошенный, полузасыпанный песком железный хлам, оставшийся от горноразработчиков.

Поселок был когда-то базовым лагерем поисковой экспедиции, ковырявшей недра предгорий в поисках золотоносных жил. Геологи покинули лагерь, изрядно загадив подступы к нему сломанной техникой и другой дребеденью.

Можно было подумать, что здесь потерпел крушение космический корабль.

— Командир! — позвал Голубев и положил палец на курок автомата. — Я в окне тень заметил.

На гражданке Василий был заядлым охотником, как и его немолодой уже отец.

— Он твой! — сказал Святой и стал выискивать цель для себя.

— Серегин, правый фланг прикрываешь. Черкасов — левый!

Спецназовцы продолжали движение, с каждым шагом приближаясь к баракам. Святой заметил, как из окна высунулся ствол, и подал рукой знак: «Врассыпную». И в ту же секунду ствол полыхнул огнем.

До огневой точки было метров двадцать неровного, с бугорками и ямами, пространства. Он пополз по-пластунски, стараясь подобраться как можно ближе к бараку. Командир не оглядывался на парней, ибо знал — каждый занят своим делом.

По треску очередей Святой определил — бьют пять стволов.

— Ковалев, прикрой! — крикнул он, резко вскочил на ноги и рванул к бараку.

Сержант стрелял длинными очередями, не давая противнику высунуться. Святой добрался до двери, ногой распахнул ее и веером от живота выпустил очередь. У двери сидел на корточках и закрывал лицо руками какой-то человек. Он показался Святому знакомым. Но офицер не стал медлить с выстрелом.

Убедившись, что в бараке никого больше нет, командир взвода выбежал на улицу.

Навстречу ему шел улыбающийся Серегин.

— Баста, товарищ старший лейтенант! — выдохнул он. — Финита ля комедия! Собираем трофеи…

Не зря гонял парней старший лейтенант Рогожин. Операция была проведена чисто и без потерь. Но все же отчего-то щемило сердце.

Святой вернулся в барак, подошел к скорчившемуся на земле человеку.

— Али! — с трудом выдавил он. Казалось, язык присох к гортани. Сулейманов! Али, это я, Рогожин! Ну что же ты наделал? — Старший лейтенант бережно приподнял голову раненого.

Лицо мужчины было бледным, в буквальном смысле без единой кровинки. Страх в темных выразительных глазах сменился изумлением.

— Дмитрий… — прохрипел турок. Пуля пробила ему легкое, вторая застряла в кишечнике, причиняя дикую боль, от которой раненый сгибался пополам. — Больно очень…

— Промедола! — закричал Святой гомонившим у дверей барака спецназовцам.

Подбежал Голубев, зубами разрывая полиэтиленовую упаковку индивидуального пакета.

— Елки-моталки! — пробормотал он. Клочки упаковки застряли у него между зубов. — Али…

Турок слабо улыбнулся синеющими губами:

— Василий!

Ребята первого отделения смотрели на раненого. Они видели много смертей, и души их ожесточились. Но Сулейманов был отцом девочки, погибшей на их глазах, человеком, испившим до дна чашу страданий. И вот сейчас он умирал.

Лекарство притупило боль, дало силы раненому говорить.

— Мы заплатили. Дмитрий… честно… — Он спешил, путая слова, давясь обрывками фраз. — Мамед дал золото… честно… и генерал ваш взял. Десять автоматов, как у Василия… Мамеду очень надо автоматы…

— Заложника… кто убил заложника? — хрипло спросил Святой. — Почему десять автоматов? Где остальные?

Грудь умирающего заколыхалась.

— Десять… — простонал он. — Только десять! Парня мы отпустили вчера… Домой отпустили. Он сам нас до Кара-Балта довез! Дмитрий…

Глаза турка подернулись смертельной пеленой.

* * *

Группа спецназовцев выполнила задание «от» и «до».

Террористы, уголовники — все равно, как их назовут следователи, — стали коченеющими, несмотря на среднеазиатское солнце, трупами.

Среди них с уже заострившимися чертами лица лежал Али. Его бессвязные слова складывались в голове у Святого как разгаданная головоломка. Не хватало лишь мелких деталей, подробностей, частностей, но они были не так важны.

Под свистящий вой винтов вертолета он размышлял о генерал-майоре Банникове и его роли в происшедшем.

«Али, — мысленно сетовал Святой, — куда тебя втянули?

Как же дети-то твои без тебя жить будут? Банников… Он отдал приказ ликвидировать налетчиков. Зачем? Замести следы главных покупателей оружия? Надо написать подробный рапорт, связаться с особистами… Как ему удалось все обтяпать?»

Вопросов было больше, чем ответов. Утомленные солдаты дремали, а к их командиру сон не шел.

«Продавал оружие генерал. Следы заметал, точно проворовавшийся завхоз! Но концы-то остались. Рапорт… последние слова Али… Следователи разберутся… — путались мысли. — Скотина! В нас же из-за каждого угла стрелять будут из этих автоматов».

На аэродроме, куда приземлились вертолеты, группу встречал лично генерал-майор Банников. Его лицо прямо-таки светилось гордостью за бравых спецназовцев.

— Отлично, ребята, поработали! — заливисто, втягивая ноздрями воздух, кричал генерал. — Представлю к наградам.

Рядом с Банниковым стоял ротный Виноградов.

— Рогожин! Молодчина! — расплылся в улыбке генерал и протянул руку, чтобы потрепать Святого по щеке.

— Уберите руки! — с тихой ненавистью произнес старлей, отстраняясь от генерала.

— Устал, лейтенант! — наигранно заботливо произнес Банников, но в его глазах мелькнул испуг пойманного за руку воришки.

— Руки! — повторил Святой и сплюнул прямо на красные лампасы его брюк.

Физиономия Банникова приобрела цвет подгнившего помидора: багрово-сизый, с синими склеротическими прожилками.

— На гауптвахту лейтенанта! Немедленно! — рявкнул генерал и уверенно зашагал к черной «Волге», приткнувшейся у края бетонной площадки.

— Гадина! — брезгливо процедил Святой ему вслед.

— Дмитрий, сдай оружие! — Ротный осторожно взял автомат. — Что произошло?..

Рапорт о проведении операции Святой писал при тусклом свете лампочки в маленькой комнатушке, обставленной конторской мебелью. В гарнизонной гауптвахте все места офицерских камер оказались занятыми. Накануне командир мотострелкового полка праздновал свой день рождения, совпавший с двадцатилетием выслуги. Мужик оказался щедрым, напоил полштаба полка.

Пехотинцам показалось мало, и они закатились в один из фрунзенских ресторанов. Естественным завершением попойки стала большая драка с местными. Собралась толпа, грозившая растерзать русских офицеров.

Обстановка в городе накалилась до предела. Директор ресторана вызвал патруль, который, дав несколько очередей в воздух, погрузил разгулявшихся пехотинцев в «ГАЗ-66» и доставил их в гарнизонную гауптвахту. Из штаба округа пришел приказ держать виновников драки под арестом до прибытия комиссии.

Виноградов использовал это обстоятельство.

— Посидишь, лейтенант, под охраной своих ребят. Чего хлорку нюхать на «губе»? Здесь будет тебе и спокойнее, и поудобнее.

Подразделение майора Виноградова, рассредоточенное по всему городу, охраняло различные объекты: здание ЦК партии, склады, узел правительственной связи, железнодорожный вокзал и аэропорт. Спецназовцы были нарасхват.

Объектом номер шесть был склад военного имущества расформированного противотанкового артиллерийского полка.

Оставив дивизион артиллеристов для обслуживания техники, несения караульной службы, начальство как бы забыло об имуществе артиллерийского полка: полном штатном комплекте стрелкового оружия, автопарке, забитом «КамАЗами», бэтээрами, тягачами МТЛБ, забыло о складах, заполненных боеприпасами.

А вот лидеров националистических группировок все это хозяйство очень даже интересовало. Об этом, во всяком случае, свидетельствовали агентурные данные, полученные военным прокурором гарнизона. Вот спецназовцев и приняли, чтобы усилить охрану.

Виноградов намеренно отправил Святого именно туда.

Городок части находился на самой окраине Фрунзе, за Большим Чуйским каналом.

— Подальше от глаз Банникова, — объяснил свое решение ротный. Обстановка успокоится, я, Дмитрий, тебя вытащу, а пока посиди, передохни… Рапорт передадим куда следует, но ты не торопись!

Клетушка КПП, сложенная из серых железобетонных плит, у въезда в автопарк была лучшим местом во всем покинутом людьми городке. Под потолком большой вентилятор разгонял нагретый воздух, в углу светился экран маленького телевизора, за перегородкой на электроплитке солдат разогревал перловку с тушенкой.

В пределах городка Святой мог передвигаться свободно, и он окончательно перебрался на КПП. Здесь можно было отвлечься, поговорить с солдатами, подставить лицо под освежающие струи относительно прохладного воздуха.

Написанный рапорт забрал Виноградов. Оставалось только ждать. Иногда одиночество офицера нарушали парни его взвода. Правда, происходило это нечасто. Город походил на растревоженный улей, и ребята редко отлучались с объектов.

Но уж если они вырывались, то приезжали к командиру с полными сумками. Откуда они брали эти золотистые дыни, груши величиной с кулак, налитые соком яблоки, одному богу известно. Пронырливый Серегин лишь загадочно усмехался в ответ на расспросы Святого.

— Когда к нам вернетесь, товарищ старший лейтенант? — спрашивал он всякий раз, передавая пакет с гостинцами. — Обстановочка, доложу я вам, фиговая! Демонстрации, митинги… Басмачи, — так он называл активистов движения «всадников», — марш на город планируют. От Чуйской долины до столицы. Снова сеча будет! А без вас нам не обойтись!

Святой слышал, как Серегин, выйдя из здания КПП, строил солдат-артиллеристов:

— Лейтенанту не мешать! Пайку у него не красть! Что узнаю — наизнанку выверну. Слово спецназовца!

Своих парней из батальона он настраивал в таком же духе:

— Присматривайте за взводным. На пушкарей надежда слабая. Они тут от безделья совсем завшивели…

* * *

День девятнадцатого августа девяносто первого года Святой запомнил на всю жизнь. Он проснулся от гула низко летящих самолетов.

Выйдя на ступени КПП, Святой увидел, как в сторону города идут на бреющем полете два истребителя «Су-27». Сделав круг, самолеты вернулись, и эта карусель продолжалась довольно долго. Под крыльями «сушек» отчетливо виднелся боекомплект ракет.

— Идите к телику, товарищ старший лейтенант, — позвал сержант, старший на КПП. — Вроде президент заболел. Или не заболел? Не врубаюсь.

— Авдеенко, интереснее анекдота придумать не сумел? — проворчал Святой.

Телевизионный экран занимала тоскливая физиономия диктора, зачитывающего текст обращения к гражданам СССР…

Двадцатого у воинских частей, расквартированных во Фрунзе, начали собираться толпы людей.

— Оккупанты, убирайтесь домой! — скандировали взвинченные алкоголем молодые парни. — Отдайте нам оружие и убирайтесь!

Отряды милиции, части ОМОНа, присягнувшие на верность президенту республики, блокировали военные городки.

— Еле до вас добрался, — выдохнул сержант Голубев. Он сидел у стола на колченогой табуретке в полной боевой выправке. — Комбат злой как черт. На всех орет, что делать, не знает! Никаких указаний из округа нет! Полный бардак…

— А в городе как? — спросил Святой, придвигая к сержанту кружку со свежезаваренным чаем.

— Молодняк беснуется! Остановили «газик» командира сто сорокового полка. Выволокли командира из машины, погоны сорвали… Может быть хуже, чем в Оше… — мрачно заключил Голубев, сдвинув свой берет на затылок. — И около вас толпа собирается. Товарищ старший лейтенант, возвращайтесь в часть! по-мальчишечьи жалобно попросил сержант. — Сейчас надо всем вместе быть.

— Не могу, Голубев! Виноградов приказа вернуться не давал?

— Нет. Не давал! — подтвердил Василий.

— Видишь. Я же на «губе». — Святой прислушался к нарастающему рокоту толпы, доносившемуся со стороны КПП.

— Авдеенко, где ваш капитан? — крикнул он солдату, стоявшему у входа.

— С делегацией разбирается! — ответил тот.

— Какая еще делегация?

— Киргизы пришли городок под охрану брать. Пятеро ментов местных и эти… — Солдат обвел рукой вокруг головы. — С красными повязками.

— Так какого ты стоишь!.. — рявкнул Святой. — Автомат на плечо — и к капитану! Бегом!

— Есть! — Авдеенко метнулся к пирамиде, достал свой автомат. — Рожок пристегивать?

— Ну, воин, ты даешь! — хмыкнул бывалый Голубев. — Нет, гвозди будешь забивать!

Авдеенко вернулся вместе с капитаном. По полуоторванному погону, болтавшемуся на правом плече, можно было понять, что офицеру досталось.

— Взбесились они, что ли?! — Командир дивизиона вытер пот со лба. Требуют пропустить на территорию части. Сдать ключи от боксов и убираться.

Святой наматывал на ногу портянку.

— Вася, подай сапог! Капитан, выведи парочку бэтээров и пулеметы на прямую наводку поставь. Будут ломиться — трассерами поверх голов… Незаменимое средство.

— Тебе легко советовать! — вздохнул артиллерист. — А киргизы говорят у них приказ руководства. Двадцать минут дали… Пойду обратно, солдаты одни остались.

— Давай, капитан. Но волынку зря тянешь. Начнут бить, вспомнишь про бэтээры… — пророчески предсказал ход событий Святой.

Капитан ушел, а взводный принялся накручивать ручку полевого телефона, соединенного через коммутатор с гарнизонным начальством. Трубка попискивала какими-то внеземными сигналами.

Штурм части киргизы начали спустя двадцать минут после выдвижения ультиматума. Толпа смяла жиденькую цепочку солдат-артиллеристов. Из окна КПП было видно, как люди с красными повязками бьют солдат.

У здания КПП стоял гусеничный артиллерийский тягач МТЛБ. Наверху тягача находилась сложная радиолокационная система артиллерийской разведки. Система занимала три четверти поверхности МТЛБ, а перед ней стояла башенка со станковым пулеметом. Ленты в пулемете не было, но солярка в топливных баках имелась.

— Ну что, Василий, наведем порядок?! — Святой глянул на сержанта.

— Так точно, товарищ гвардии старший лейтенант!

— Собери наших, — голос Святого твердел, — и всех спецназовцев к воротам у КПП.

Двигатель завелся с пол-оборота. Машина выглядела угрожающе. Непонятное громоздкое сооружение, зачехленное брезентом, наводило на мысль о секретном оружии.

На толпу тягач произвел должное впечатление. Нападающие сгрудились, разглядывая машину.

Обезоруженный капитан вместе с группой солдат отступил к спасительной броне.

Из толпы выступил милицейский майор:

— Я уполномоченный руководством республики! Отведите бронетранспортер в сторону! Не мешайте действиям властей.

И тут Святой допустил ошибку. Он купился на милицейскую форму. Вместо того чтобы оставаться внутри МТЛБ, он высунулся наружу.

— Ваше руководство приказывало солдат избивать? — Святой рукой указал на испачканного в пыли и крови капитана.

Милиционер важно выпятил губу.

— Много болтаешь! Выходи из машины.

Красноповязочники были вооружены обрезками труб, арматурой и прочим традиционным набором погромщиков, хорошо знакомым по Ошу.

Взводный окинул взглядом толпу и нашел Голубева.

— Хрен тебе собачий на воротник! — не слишком вежливо отозвался Святой. — Давайте, ребятки, собирайте свои железяки и валите отсюда.

Толпа разразилась бранью, перемешанной с угрозами:

— Вылезай… уши пообрываем… Русские, убирайтесь вон из Кыргызстана!

Метко брошенный камень рассек Святому бровь. Святой от боли на долю секунды потерял сознание, сползая внутрь МТЛБ. Это послужило сигналом для атаки. Капитана артиллерии словно засосало в толпу. Десятки рук рвали офицера на части.

Пронзительный крик капитана доносился через броню резким вибрирующим звуком. Дробью стучали камни, крошась о железо тягача.

Кто-то пытался сунуть палку с горящей паклей в смотровой люк машины. От едкого дыма Святой закашлялся. В люк просунулась зверская рожа. Рогожин изловчился и двинул по ней каблуком.

— Переговоры закончились фиаско! — прошептал Святой, нащупывая ручки управления. — Потанцуем, ребята!

МТЛБ — мощная, очень маневренная машина с прекрасными ходовыми качествами. Но она предназначена для бездорожья, грязи полевых условий, стремительного броска по любой почве. Бетонные плиты не ее стихия. Гладкая поверхность для артиллерийского тягача что лед для коровы.

Вокруг МТЛБ шла рукопашная схватка. Численное преимущество было на стороне киргизов. Умение орудовать автоматным прикладом, саперной лопаткой и просто крепко стиснутым кулаком отличало спецназовцев.

Сквозь муть триплексов Святой увидел: парни отбили капитана. Вырубив из толпы самых агрессивных, солдаты принялись оттеснять нападавших к забору.

В поле обзора оптических приборов тягача попала какая-то группа людей. Святой прильнул к окулярам. Стая налетчиков пробовала совладать с Голубевым. Он походил на медведя, отмахивающегося от надоедливых шавок. «Псы» отлетали в стороны, но на смену выбывшим спешили новые.

Святой не вмешивался. Тягач должен был стать последним аргументом. Пока его двигатель работал на холостом ходу.

Своим подчиненным командир мог быть доволен. Человек шесть медленно отползали от Голубева, оформленные по всем правилам рукопашного боя. Еще четверо и этого сделать не могли, мирно распластавшись на бетоне. Василий по-медвежьи основательно лупил обнаглевших молодчиков.

В каждом бое наступает переломный момент. Схватка еще продолжается, но ты уверен — победа в кармане. Святому казалось: это мгновение настало, и можно глушить двигатель, выбираться наружу, помогать добить противника.

У милицейского майора, руководившего операцией, по-видимому, имелась портативная рация. Слишком уж быстро на помощь киргизам прибыло подкрепление.

Грузовик, набитый людьми в бронежилетах, с оружием и резиновыми дубинками, буквально влетел на площадку перед КПП.

Святой видел — левая сторона машины врезалась в группу, где был Василий. Люди сплелись в стонущий от боли комок. Некоторые вставали, бежали от грузовика, а его солдат лежал неподвижно, с неестественно вывернутыми ногами. Но самое страшное заключалось в том, что водитель грузовика, сдав назад, переехал через Голубева.

МТЛБ стронулся с места. Гусеницы нашли точку опоры.

Педаль акселератора была вдавлена до упора.

Святой таранил грузовик!

Острый нос многотонного тягача снес дверь кабины и часть кузова. Удар был настолько силен, что людей выбросило из машины. Они посыпались, как гнилые яблоки под порывом осеннего ветра.

Водитель грузовика вылетел через лобовое стекло. Его соседа по кабине прижало поврежденной дверью.

Насаженный на нос бронетранспортера, словно кусок мяса на шампур, грузовик закрывал обзор. Перед Святым были только проломленный борт, чье-то перекошенное лицо в белом шлеме и видение умирающего под колесами сержанта его взвода.

МТЛБ продолжал движение. Нога Святого, скованная судорогой, давила на педаль. Коробка КПП содрогнулась, когда в нее влетели бронетранспортер и машина. Бетонная плита перекрытия, расколовшись надвое, рухнула. Вслед за ней посыпалась крытая шифером крыша.

Выбравшись из-под обломков. Святой опрометью бросился к месту, где лежал Голубев.

* * *

У больницы, куда доставили Василия, их ждали. Четыре хрупкие медсестры переложили Голубева на носилки и понесли его, сгибаясь от тяжести. Офицер пытался помочь девчушкам. Но его руки словно одеревенели.

Коридоры казались Святому бесконечными катакомбами.

— Василь, держись! — шептал он, задыхаясь.

Усатый хирург обогнал их, на ходу отдавая указания:

— Анестезиолога… Реанимационная бригада готова?

Нет… Какие анализы?! Немедленно на операционный стол.

Ассистируют Марья Петровна и Геннадий… Снимите болевой шок! Начинаем немедленно… Лейтенант, вы тоже ранены? Нет?! Тогда не путайтесь под ногами… Шурочка, дайте спиртика офицеру! Да… из моих личных запасов… Полстакана достаточно, позже еще порцию!

Дверь операционной захлопнулась.

Святой просидел около нее восемь часов, дожидаясь конца операции. Мимо пробегали врачи, неслись какие-то тележки с аппаратурой, пузырьками и флаконами. Чистый медицинский спирт не возымел на Святого ровно никакого действия.

Хирурга буквально вывели под руки. С его лица катился пот и серебряными бисеринками свисал с кончиков пышных усов.

— А, лейтенант! — вскрикнул врач и присел рядом. — Буйвол, а не человек твой парень. По всем канонам медицинской науки должен был умереть раза три. От травм, несовместимых с жизнедеятельностью организма, от болевого шока и вообще… — Хирург откинул голову и прислонился к стене. — Парадокс.

— Живой?! — не веря своим ушам, переспросил Святой.

— Живой! — кивнул хирург. — Пойдем ко мне в кабинет, пропустим по маленькой.

В каморке заведующего отделением общей хирургии стояли угловой диван, сейф и журнальный столик. Из сейфа врач достал початую бутылку коньяка.

— Взятка! — ехидно усмехнулся он, отчего его усищи встопорщились.

Два граненых стакана, наполненные до краев, уже красовались посреди стола, рядом — пачка печенья и бутерброд, завернутый в целлофановый мешочек.

— Выпьем! — без всякого вступления произнес врач и осушил стакан до дна. Он вытер тыльной стороной ладони усы. — Парень будет жить! С ногами хуже. Задет спинной мозг. Насколько серьезно, сказать не могу. Необходимы пункция, обследование… Закусывай, лейтенант. — Врач надломил печенье.

— Спасибо, не полезет! — отказался Святой.

-..Ходить не сможет… — продолжал хирург, — пока не сможет. Если сумел выжить, возможно, научится и ходить.

— Доктор налил себе еще. — Парадоксальный случай… Феноменальный!

Хозяин кабинета, казалось, забыл о госте. Развалившись на диване, хирург что-то бормотал на мудреном медицинском языке и через минуту уснул сном человека, исполнившего свой долг. Святой осторожно поднялся, на цыпочках пробрался к двери и вышел, бесшумно закрыв ее за собой.

Перед больницей стояли черная «Волга», два «уазика», милицейские «Жигули» с включенной мигалкой. Генералмайор Банников собственной персоной пожаловал к больнице.

— Где шляетесь, лейтенант? Мой адъютант всюду вас разыскивает! Почему не на гауптвахте? — орал синий от натуги полководец.

— Разрешите доложить… — начал Святой.

— Молчать! С вами будут разговаривать в надлежащем месте! Вы преступник! — Мелкие брызги слюны так и летели изо рта генерала. Банников превосходно разыгрывал заранее отрепетированный праведный гнев.

Святой брезгливо отстранился.

— Да вы пьяны, лейтенант! — раздувая ноздри, принюхался Банников. — От вас разит как из бочки.

— Никак нет! — машинально ответил Святой. — Вы что-то не то учуяли!

— В судмедэкспертизу лейтенанта! — рявкнул генерал-майор. — Акт ко мне на стол! Дронов, под вашу личную ответственность.

Подполковник второго отдела штаба округа, старый знакомый Рогожина, принял стойку сторожевого пса.

— Будет исполнено, — старорежимно заверил он начальника.

Подхватив Святого под локоть, Дронов подтолкнул его к «уазику»:

— Садись, гвардеец…

— Нет, постой! — остановил подполковника Банников. — Рогожин военный преступник. На его счету жертвы среди мирного населения. Адъютант, наручники!

Холеный прапорщик, личный адъютант генерала, протянул приготовленные загодя стальные браслеты.

— Не имеем права! — дрогнувшим голосом запротестовал Дронов. — Он офицер!

— Рогожин — подозреваемый в совершении тяжкого преступления, — с яростью прошипел генерал-майор. — Санкцию на его арест подпишет военный прокурор! Дронов, ты отдаешь себе отчет? Надень ему наручники. Отвезешь на гарнизонную «губу»…

Холодная сталь сжала запястья Рогожина.

Банников удовлетворенно хмыкнул:

— Вот так, писака! Не получилась. Рогожин, у нас с тобой: служба. Посочиняешь, дружок, романы на тюремных нарах.

Святой молчал. Полупомеркшим сознанием он понимал: вершилась грандиозная подлость, организатором которой был генерал-майор Банников, причиной — его, старшего лейтенанта Рогожина, собственный рапорт.

В машине Дронов снял со Святого наручники.

— Прости, что пришлось браслеты надеть! — виновато произнес подполковник. Он смотрел на затылок шофера и старался не встретиться взглядом со старлеем. — Пятеро человек погибло…

— Наших? — почти беззвучно спросил Святой.

— Нет, слава богу, наши все целы, — ответил Дронов. — Водитель машины был русский, остальные — киргизы…

В Москве баррикады вокруг «Белого дома» строят, — спешно выкладывал последние новости подполковник. Ему хотелось сказать что-то другое, более важное для них обоих, чем события в далекой Москве, но он боялся… Наконец Дронов решился:

— Зря, Дмитрий, ты в рапорте свои выводы написал. Банникова не свалить. Он крепко сидит, и в Москве у него все схвачено. Сгноит он тебя…

— Слушай, Дронов! — Внезапное безразличие сковало Святого. — Я не ошибся. Банников замазан… Стволы с его ведома налево уходили! Группу турок-месхетинцев для прикрытия подставили!

Подполковник выпрямился, точно проглотил шомпол артиллерийского орудия. Его голова задергалась от тика, а глаза учащенно моргали. Святому стало жаль этого трусливого, но все-таки не ссучившегося гэрэушника.

— Ладно, ничего не говорите! — произнес он, видя дикое замешательство Дронова.

* * *

Спустя годы Святой часто вспоминал начало смутного времени и события в Средней Азии. Угрозам генерала не дано было осуществиться. Страна покатилась в пропасть, разваливаясь, словно карточный домик, сбитый щелчком пьяного гуляки. Банников, позабыв обо всем, срочно вылетел в Москву, чтобы успеть поклясться в верности новому лидеру России, а заодно поучаствовать в дележе должностей и наград.

Среди всеобщего сумасшествия и эйфории о Святом позабыли. Ротный при содействии Дронова вытащил Святого с «губы» и замял инцидент. Чтобы окончательно запутать след, Гоблин, оказавшийся в общем-то порядочным мужиком, порекомендовал написать рапорт о переводе в спецназ внутренних войск, подчинявшийся МВД.

— Банников — злопамятный змей! Ничего не забывает и не прощает! Держись от него подальше! — сказал тогда Дронов. — Твоя жизнь только начинается, а он умеет людям головы откусывать! Акула, одним словом!

Рапорт Святого без проволочек удовлетворили, а работенки для спецназовца в раздираемой конфликтами стране было невпроворот. Страна катилась по наклонной плоскости в бездонную яму с нечистотами, кровью и мерзостью, где нормальному человеку нужно было прилагать максимум усилий, чтобы выжить и отстоять свое достоинство.

Судьба не щадила Святого, испытывая его на прочность.

Загоняла в угол, ставила под оружейный ствол, лишала друзей. Распрощавшись с иллюзиями, хлебнув лиха, он верил только в себя и никогда не забывал прошлое. Не забывал, потому что твердо знал — прошлое иногда возвращается!

ЧАСТЬ II

ПРАВО НА УБИЙСТВО

Глава 1

Слева бесы, справа бесы,

Нет, по новой мне налей!

Эти с нар, а те — из кресел, -

Не поймешь, какие злей.

В. Высоцкий

Черный «СААБ», ведомый рукой опытного водителя, уверенно лавировал в потоке машин. Но ни опыт шофера, ни прекрасные ходовые качества шведского автомобиля не спасли от неприятностей большого города. На одной из оживленных магистралей, ведущих к центру, «СААБ» угодил в пробку. Намертво заблокированная с обеих сторон колоннами автотранспорта, машина сердито урчала незаглушенным движком. Водитель, высунув голову в приоткрытое окно, тихо матерился, разглядывая желтый зад маршрутного автобуса. Переполненная людьми изношенная колымага, давно уже выработавшая свой ресурс, безбожно дымила, выпуская из выхлопной трубы черный шлейф.

Петр Михайлович Банников был единственным пассажиром, вольготно расположившимся на задних сиденьях «СААБа». Он успел перезвонить по мобильному телефону, извинившись перед деловыми партнерами за накладку.

Встречу по обоюдному согласию перенесли на завтра, договорившись пообедать в уютном тихом ресторане подальше от шумного, перенаселенного горожанами и гостями столицы центра. Серьезные дела, по глубокому убеждению Петра Михайловича, полагалось доводить до толка в спокойной обстановке, не отвлекаясь на телефонные звонки, гудки автомобилей, стрекотание факса или гудение компьютеров.

Все эти новомодные электронные штучки раздражали генерала Банникова, прекрасно осведомленного об уязвимости всех без исключения приборов и механизмов, олицетворяющих прогресс в ведении бизнеса. Любой мобильник мог при соответствующем подходе превратиться в улавливающее каждое слово ухо конкурента, а информация из компьютера, защищенного противовзломными системами, паролями и прочей дребеденью, высасывалась профессиональными хакерами, точно коктейль из бокала с соломинкой.

Петр Михайлович, тертый калач, предпочитал договариваться по старинке, с глазу на глаз, доверяя технике только малозначительные детали проворачиваемых сделок. Кроме того, неплохой психолог, Банников подметил, что клиент становится сговорчивее в неформальной обстановке сауны или рыбалки на живописном речном берегу. Организовывать подобные мероприятия в России всегда умели. Денег на обработку партнеров Банников не жалел, убеждаясь, что вложенные средства окупаются сторицей. Поэтому девочки, ублажающие самые извращенные прихоти партнеров генерала по бизнесу, были всегда как на подбор и на любой вкус; икра свежайшая, спиртные напитки изысканные, а прислуга предупредительная и умеющая хранить тайны.

Вообще Петр Михайлович Банников прекрасно вписался в новые времена. Он никогда, в отличие от многих военных, не крыл перестройку матюгами, не обвинял Горбачева и Ельцина в развале армии и крахе военного могущества страны. Ему было наплевать на патриотические страдания, государственные интересы и проблемы обороноспособности России.

Генерал-майор, вышедший в отставку с правом ношения формы, давно ставил перед собой только конкретные цели — обеспечить достойную старость, наслаждаться оставшимися годами жизни и по возможности сохранить власть над другими людьми!

Последнее, как неоднократно убеждался генерал, зависело от количества денег. Порой Банников удивлялся, насколько дешева людская жизнь, не говоря уж о совести.

Взятка, лучше в валюте, была универсальным инструментом, открывающим двери в кабинеты, где подписывались важные бумаги, накладывались резолюции или выдавались разрешения.

В глубине души Петр Михайлович презирал надутых словно индюки государственных мужей да ответственных чиновников. Банников ловил себя на мысли, что, окажись он на самом верху, порядок был бы наведен железной рукой.

Пару-тройку коррупционеров повесили бы принародно на зубцах стен Кремля, сотни две грохнули бы в подвалах Лубянки, а остальных отправили бы разминаться на лесоповале. Однако генерал не позволял разыгрываться фантазии.

Найдись такой деятель — Банников в первых рядах встал бы к стенке. Ведь дела Петр Михайлович прокручивал нешуточные. Продавал не природные ресурсы, которые из России тащат все, кому не лень, а оружие! Оружие же — вопрос политический и поэтому крайне опасный.

Первую крупную аферу генерал виртуозно крутанул в Киргизии, снабдив националистов партией автоматов. Дивиденды, доставшиеся тогда Петру Михайловичу, были не ахти какими — несколько килограммов золота и определенная сумма в долларах.

Аппетит, как известно, приходит во время еды. Со временем изменялись масштабы бизнеса и соответственно размеры дивидендов.

Получил Петр Михайлович свою долю от продажи оружия вооруженным силам Нагорного Карабаха. Кое-что перепало от заплативших «черным налом» азербайджанцев, готовых вырезать армян до последнего человека. Одним словом, руки на межнациональных конфликтах Петр Михайлович погрел неплохо.

Действовал он аккуратно. Всегда делился с «крышей» в правительственных кругах. Лишний раз не рисковал. Подготавливал сделки, трижды перепроверяя покупателей, каналы поставок и возможные последствия для себя. Однако трудиться в царящем бардаке становилось все труднее. Поднявшаяся на ноги криминальная братва наступала на пятки, вторгаясь в некогда запретную сферу бизнеса.

Банников брезговал братками, называя представителей преступного мира не иначе как уголовной сволочью, повыползавшей из-под тюремных нар. Но без услуг, оказываемых братвой, бывалый генерал обойтись не мог. Он поддерживал связь с авторитетной московской группировкой, аккуратно выплачивая мзду за услуги определенного рода. Парни с бычьими шеями выполняли грязную работу: затыкали рты чрезмерно болтливым журналистам, устраняли опасных свидетелей и зарвавшихся конкурентов.

О взрывах автомобилей, найденных в канализационных каналах разложившихся трупах с черепами, разнесенными контрольными выстрелами, Петр Михайлович читал в газетах и не чувствовал угрызений совести. Жизнь бывший генерал воспринимал как непрекращающееся сражение за место под солнцем, а войны без жертв не бывает.

Но в последнее время генерал стал уставать. Годы брали свое. Старость подкралась к Петру Михайловичу незаметно.

На похоронах жены, умершей от рака, Банников понял, что пора воспользоваться плодами своей деятельности.

Встречать закат жизни в России Петру Михайловичу не хотелось. Слишком неуютной казалась ему Родина. К тому же аферы могли всплыть на поверхность, и тогда мечты об обеспеченной старости растаяли бы словно утренний туман.

Решение покинуть Россию созрело у генерала давно.

Когда появились первые сведения о тяжелом недуге дряхлеющего президента, Петр Михайлович принялся собирать чемоданы. Привыкший просчитывать ситуацию на несколько шагов вперед, он понимал, что, когда первое лицо в государстве перейдет в мир иной, незамедлительно сменится команда. К власти придут новые люди, которые установят свои правила игры. А будут они друзьями или врагами — это еще бабушка надвое сказала. Политические разборки в России, по мнению генерала, были пострашнее атомной войны.

Спокойных мест на земном шаре хватало. Не скромничая, Петр Михайлович выбрал поистине райский уголок — Багамские острова.

Независимое государство в Вест-Индии, расположенное на островах и коралловых рифах, славилось своими золотыми пляжами, буйной тропической растительностью и надежными банками, где не задают лишних вопросов клиентам.

Туда, в офшорную зону, где отменены налоги на любые доходы и прибыли, где банки принимали вклады на любой срок, в любой валюте, Петр Михайлович через подставные фирмы переправил свой капитал.

На деньгах кровь не видна. Средства торговца смертью осели на депозитных счетах, стопки банкнот улеглись в банковских хранилищах. Приглядывался Петр Михайлович и к недвижимости, облюбовав расположенный рядом с дворцом генерал-губернатора особняк в колониальном стиле.

Непосредственно в смотринах шикарного жилища генерал не участвовал. Его глазами на островах была дочь Юлия.

Единственное чадо, которое Банников боготворил, красотой не отличалось. Почти двухметровая дылда унаследовала от отца хрящеватый нос, неровные острые зубы и сорок третий размер обуви. Но голова у девицы варила исправно.

Вступив в фиктивный брак с иностранцем, она обзавелась гражданством Великобритании и на законных основаниях поселилась на Багамах. Умело оперируя частью отцовского капитала, Юлия приумножила семейное состояние, потратив прибыль на приобретение скромного магазинчика.

Вскоре предприимчивая наследница генерала, переоборудовав магазин, открыла антикварную лавку, торговавшую эксклюзивными раритетами из России. На полках лавки блистали серебром окладов иконы, отбрасывали загадочные тени напрестольные распятия, хмурились с почерневших от времени досок лики православных святых.

Туристы, в основном американские толстосумы и японские миллиардеры, охотно скупали русскую экзотику. Гостеприимная хозяйка, сделавшая пластическую операцию по выпрямлению носа, очаровательно улыбалась и нежно ворковала с богатыми покупателями.

Раз в два месяца Юлия прилетала навестить отца. Попутно она отбирала товар для своей лавки. Антиквариат перевозил дипломат одной из латиноамериканских стран. Багаж сотрудника посольства таможня не досматривала. Контрабандный канал помогли организовать криминальные авторитеты — друзья Банникова.

Братки поставляли дипломату-гомосексуалисту мальчиков и наркотики, а Юлия выплачивала комиссионные. Товар, украденный из провинциальных музеев, сельских церквей, добытый путем грабежа и вымогательства у частных коллекционеров, поставляли все те же братки.

В душе Петр Михайлович, ни черта не понимавший в искусстве, восхищался предприимчивостью дочери. Он был готов выполнить любую прихоть Юлии. С годами генерал стал сентиментальным. Но это чувство распространялось Только на любимое чадо. Встававших на пути противников Банников безжалостно уничтожал. В сердце генерала не было места милосердию.

Контракт, над которым Петр Михайлович трудился последние полгода, должен был стать венцом его карьеры в России. Заказчики сулили королевский гонорар, исчислявшийся цифрой с шестью нулями. Солидный аванс, переведенный в банк на Багамских островах, грел душу генерала.

Сумма, предложенная покупателями, гарантировала безоблачное существование на островах в Карибском море и исполнение заветной мечты любимой дочери.

Обожаемое чадо грезило постройкой собственной художественной галереи, и не где-нибудь, а на Пэрэдайз-Айленд,[3] пятачке суши среди лазоревых волн моря, где тусующихся миллиардеров больше, чем блох на бродячей собаке.

Каждый сантиметр этого поистине золотого острова стоил безумно дорого, но чего не сделаешь ради единственного ребенка! Впрочем, генерал, не отличавший импрессионистов от пост-модернистов или Николая Угодника от преподобного Серафима Саровского, сам был не прочь выступить в роли тонкого ценителя искусства и одновременно совладельца галереи в заповеднике для миллиардеров.

До намеченной цели оставалось немного. Контракт на девяносто процентов был выполнен. Дело оставалось за малым — вывезти товар из России. Но обычного удовлетворения генерал не ощущал. Приступы тоскливого ужаса повторялись с пугающей Банникова периодичностью. Страх брал генерала за глотку по вечерам, когда сумерки вползали в подмосковный особняк, просачиваясь через стальные роллеты, защищавшие окна.

Петр Михайлович стыдился приступов безотчетного ужаса, списывая душевную слабость на стресс и усталость. Ему действительно пришлось попотеть, выполняя прихоть заказчика. Ведь речь шла не о партии стрелкового оружия и даже не о дивизионе гаубиц на продажу. Заказ на сей раз отличался размахом, с прицелом на будущий двадцать первый век.

Вертолет «Черная акула» был знаком генералу не понаслышке.

Еще в начале восьмидесятых подполковник Банников присутствовал на демонстрационных полетах опытного образца. Винтокрылая машина с нарисованной акульей пастью под кабиной пилота поднялась в воздух с секретного подмосковного аэродрома. Показав преимущества соосной системы винтов, позволяющей перемещаться в боковом направлении со скоростью до восьмидесяти километров в час, вертолет приземлился под восторженные аплодисменты военных.

Гордость конструкторского бюро Камова, «Черная акула» создавалась как ответ на американскую программу боевого вертолета «Апач». Светлые головы российских конструкторов создали универсальную машину, превосходящую по всем параметрам американский «Апач». Оснащенный сверхзвуковыми ракетами, системой автоматического сопровождения цели, тридцатимиллиметровой пушкой, снаряды которой прошивали танковую броню, вертолет не имел аналогов в мире.

Переговоры, взаимные проверки и сбор информации предшествовали заключению контракта. Клиенты, представители одной из восточных стран, продолжающих строить коммунизм, были людьми не робкого десятка, но и на рожон зря не лезли. Действовавшие под вывеской торгового представительства азиаты были кадровыми разведчиками, или, по терминологии ведомства, где когда-то служил Петр Михайлович, шпионами.

Будущие партнеры долго присматривались друг к другу, не спешили открывать карты. Когда предложение прозвучало, Банников заколебался. Дело попахивало государственной изменой. Хотя в стране поговаривали об отмене смертной казни, генерал, как человек осведомленный, знал, что за определенные преступления наказание одно — казнь. А уж как она будет оформлена — выстрелит палач в тюремном коридоре или снайпер спецслужб, сидящий на крыше соседнего дома, вышибет мозги, — было неважно. Хрен редьки не слаще.

Впрочем, защитников государственных интересов поднаторевший на махинациях с оружием генерал опасался в последнюю очередь. Некогда отлаженный государственный механизм стал проржавевшей неповоротливой махиной, а служащим репрессивного аппарата, не получающим зарплату месяцами, впору было просить милостыню. Банников потерял счет, скольких он купил с потрохами, заставив пахать на себя.

А вот от конкурентов, партнеров по бизнесу, мнимых друзей можно было ожидать любой пакости. Страх за свою шкуру генерал тщательно маскировал, считая это чувство постыдной слабостью. Но так жить становилось невмоготу, и Петр Михайлович решил перебраться к дочери.

Волшебный климат, нежные ласки экзотических красавиц, шум прибоя и тенистые пальмовые аллеи быстро восстановят здоровье и расшатанные нервы полагал экс-генерал. Поэтому над контрактом Банников трудился с полной самоотдачей, предвидя продолжительный, полный тропического солнца и удовольствий, беззаботный заслуженный отпуск на райских островах.

Сделка вступала в заключительную фазу. Добытый путем многоходовой комбинации товар, разобранный на части, покоился в разных местах: в скромных ангарах, переоборудованных под овощехранилища, в незаметных складах и пакгаузах, в товарных вагонах, загнанных на тупиковые железнодорожные ветки. Товар бдительно охраняли отборные головорезы, готовые перегрызть глотку любому, кто проявит чрезмерное любопытство.

Оставалось выполнить кое-какие формальности, необходимые для транспортировки «Черной акулы», и дополнить боекомплект вертолета сверхзвуковыми ракетами «вихрь-М». Азиаты пожелали иметь машину с полным набором вооружения. Для Петра Михайловича пожелание клиента было законом…

Автомобильная пробка рассосалась минут через сорок.

Стадо машин, точно скот, вырвавшийся из загона, рвануло вперед.

— Не лихачь! Сейчас начнешь подрезать! — буркнул Банников водителю.

— Приказ понял, товарищ генерал! — бойко отрапортовал водила, обгоняя коптивший чадом желтый «Икарус».

Деловых встреч на сегодня не предвиделось. Проверяя память, хотя никакой необходимости в этом не было, Банников достал органайзер, поддел ногтем обложку из коричневой кожи и перелистнул страницы.

Шофер, скосив к зеркалу глаза, видел, как генерал делает пометки, размашисто черкая по бумаге ручкой «Паркер» с золотым пером.

— За дорогой следи, а не пялься на шефа! — сквозь зубы процедил Банников. Он спрятал ручку во внутренний карман безупречно пошитого пиджака.

— Слушаюсь! — угодливо и вместе с, тем по-военному четко ответил шофер, поддавая газку.

Шелестящий шинами «СЛАБ» плавно набирал скорость.

Амортизаторы из шведской стали гасили неровности дороги, пестревшей на этом участке трассы квадратами гудроновых заплаток. Ближе к центру трасса преображалась, обрастая теснившимися по обочинам рекламными щитами. Банников вглядывался в прохожих, суетливо передвигавшихся по тротуарам, нырявших в подземные переходы, толкущихся около ларьков уличных рынков. Губы генерала кривила брезгливая улыбка. Он уже ощущал себя чужаком среди людского муравейника, существом высшего порядка, которому уготована лучшая участь, чем жизнь на пенсию, хождение под красными знаменами вместе с другими отставниками на митингах протеста или сидение у телевизора в ожидании новостей.

Размышляя на отвлеченные темы, генерал словно пытался приподнять завесу над своим будущим, представить себя в роли благообразного старичка, доживающего жизнь под опекой любящей, преуспевающей, интеллигентной дочери.

От нарисованной воображением картины Банников расхохотался рыкающим смехом. Испуганный звуком, который скорее подходил бы глотке пещерного льва, чем человека, водитель инстинктивно обернулся.

— Что случилось, Петр Михайлович? — на всякий случай приклеив к губам льстивую улыбочку, спросил шофер.

— Да ничего… — утирая выступившую слезу, ответил экс-генерал.

Голова водителя вернулась в прежнее положение.

Отдышавшись, Банников продолжил:

— Можешь, Степа, представить меня в белой панамке под зонтиком на пляже? Или продающим старье в лавке?

— Не-а… — пожал плечами водитель.

Шофер и по совместительству телохранитель был предан хозяину. Прапорщик, уволенный со службы за кражу детонаторов, избежал трибунала благодаря заступничеству генерала. Второй раз прапор прокололся по-крупному. Помаявшись на гражданке, спец по диверсионным операциям принял предложение мелкого бандита из подмосковного городка. Задачу тот поставил простенькую взорвать тачку вместе с залетным фраером, качающим права в городишке.

Тротил, подложенный прапором, поднял машину на воздух вместе с хозяином, его собакой и любовницей. Только вот парень, отправившийся на небеса, оказался не простой шестеркой, перешедшей дорогу бандюге, а бригадиром преступной группировки, спутавшимся с женой местного уголовного «короля».

Этого самого «короля» братки, мстящие за гибель товарища, долго пытали, а потом прикончили, сунув головой в бетономешалку. Подрывника, на которого указал перед смертью бандит, мальчики с бычьими шеями отловили перед входом на Белорусский вокзал. Там, затащив обделавшегося от страха прапора в платный туалет, братки попинали его для острастки ногами, сломав ему переносицу и пару ребер.

Перекурив и облегчив мочевые пузыри, парни вспомнили приказ: доставить этого хренова спеца по фейерверкам со смертельным исходом для беседы. Судьбу прапора собирались определить лидеры группировки. По счастливому стечению обстоятельств, Петр Михайлович краем уха услышал о бывшем военном, баловавшемся с тротилом. Подвыпившие мафиози праздновали за одним столом с генералом удачно обтяпанное дельце. Они принялись обсуждать способ казни. Спецы по взрывам на тот момент им не требовались.

Догадавшись по описанию внешности и некоторым другим деталям, о ком идет речь, Петр Михайлович веско сказал:

— Кадрами разбрасываться нельзя! Отдайте парня мне. За отступными дело не станет!

По просьбе генерала мафиози разыграли спектакль. Прапор о представлении, естественно, не знал. Связанного по рукам и ногам мужика вывезли за город. Там его выгрузили из багажника и потащили к берегу реки. Затем синеющий от смеха верзила сунул в рот подрывника толовую шашку, стянув ему челюсти липким скотчем. Чиркнув зажигалкой, гогочущий ублюдок поджег бикфордов шнур.

— Ползи к реке, падла! Успеешь потушить — будешь жить! Попробуешь потушить о землю — пристрелю! — скомандовал палач, отбегая на безопасное расстояние.

Шнур был слишком коротким, а кромка воды далеко.

Холод смерти сковал тело прапора. И тут, как ангел с небес, появился Банников. Он мастерски разыграл удивление, гнев, радость встречи. Затушил шнур. Матюгами обложил верзилу. Сорвал скотч и влил в горло поседевшего подрывника порцию коньяка из манерки.[4]

Проглотив жидкость, спасенный прохрипел:

— До гробовой доски… Михайлович… не забуду!

Позднее генерал признался, что представление состоялось по его просьбе, проникновенно заметив:

— Служи честно, Степа! Скурвишься — я тебя собственноручно динамитом нафарширую и прикурить дам.

Так прапор обрел нового хозяина, которому и служил с собачьей преданностью.

Ничего примечательного, кроме пробки на шоссе, в тот день больше не приключилось. Шеф Степы до двух часов просидел в офисе фирмы, зарегистрированной на подставное лицо. Затем смотались к Кузнецкому мосту, где тусовались коллекционеры, среди которых было немало темных личностей. Генерал вернулся без покупок, но чрезвычайно веселым. Потирая руки, что делало Банникова удивительно похожим на жирную муху, манипулирующую лапками, он поделился радостью:

— Скоро, Степан, мне удивительную штуку доставят!

Церковный потир шестнадцатого века! Жемчужину ювелирного искусства! Единичный в своем роде экземпляр. Лучшего подарка для дочери не придумаешь!

Водитель изобразил высшую степень восторга, хотя понятия не имел о церковной утвари, считая в душе всех коллекционеров проходимцами, а дочку шефа, заставлявшую отца выбрасывать деньги на всякую рухлядь, круглой дурой.

— Золотой? — спросил он осторожно.

— Бесценный! — туманно ответил шеф. — Давай в банк.

Придется наличными рассчитываться. Баш на баш.

В банке Петр Михайлович попил кофе с председателем правления, а водила позубоскалил с грудастой секретаршей, попросившей починить заедающие жалюзи. Позднее съездили к зданию Таможенного комитета, в подъезд которого генерал вошел сам.

День пролетел незаметно.

Ближе к вечеру, когда брусничный свет заходящего солнца залил город, отражаясь в окнах, витринах, стеклянных фасадах торговых домов, банков и представительств компаний, вернулись в офис.

Генерал, потягиваясь, проследовал в свой кабинет, чтобы поработать с бумагами, привезенными из Таможенного комитета.

Послонявшись без дела, водитель спустился вниз и вышел на стоянку. Возле «СААБа», припаркованного прямо под окнами кабинета генерала, вертелся невзрачно одетый мужчина.

Субъект показался водителю подозрительным. Вразвалочку, бессознательно копируя шефа, он подошел к незнакомцу. Выудив из пачки сигарету, водитель закурил, выдохнув дым прямо в лицо глядящему исподлобья мужчине.

— Ну че, нравится тачка? — попыхивая «Мальборо», вальяжно спросил бывший прапор.

— Министерская?! — то ли спросил, то ли высказал предположение незнакомец.

— Почти! — хохотнул польщенный Степан и вдруг, насупившись по-бульдожьи, рявкнул:

— Ладно, щас гляделками дырку в машине протрешь. Проваливай, приятель!

Мужчина перечить не стал. Он лишь поднял воротник куртки, поглубже засунул руки в карманы и, слегка сутулясь, пошел по тротуару, шаркая подошвами дешевых кроссовок.

Дойдя до угла здания, незнакомец остановился и внимательно посмотрел на освещенные окна кабинета.

Петр Михайлович, любовавшийся закатом, обратил внимание на застывшую у дома фигуру. Впрочем, в надвигающихся сумерках трудно было кого-либо узнать. Вечер красил лица людей в одинаковый блекло-серый цвет.

Но точно стальная игла прошила позвоночник генерала.

Он чертыхнулся, поставив на подоконник широкий стакан с недопитым благоухающим травами мартини. Налившейся свинцовой тяжестью рукой Банников вытер проступивший на висках пот.

Человек, вызвавший неприятные ощущения, исчез, растворившись в толпе прохожих. Тряхнув головой, точно отгоняя наваждение, генерал взял стакан и вновь пригубил мартини.

Ароматный напиток немного горчил, отдавая пряным запахом полыни. Банников, давно пристрастившийся к этому напитку, никак не мог понять, с чем у него ассоциируется едва уловимая горечь золотистого мартини. Сегодняшний вечер дал ответ.

Так пахла степь вокруг заброшенного афганского кишлака, где он поджидал перебежчика вместе со взводом старлея Новикова, давным-давно сгинувшего где-то в бесчисленных зонах.

* * *

Исправительно-трудовая колония № 68 располагалась между реками Ляля и Тура у самого начала Большого Сибирского тракта. До ближайшего городка, районного центра Верхотурье, было двести километров.

Заключенный по кличке Струна лениво переругивался с водителем лесовоза, обещавшим привезти чай для чифиря и не выполнившим свое обещание.

Бригада четвертого отряда работала на лесоповале — участке леса, огороженном колючкой и тремя наспех сколоченными сторожевыми вышками. Работали не торопясь.

Прежнего спроса за выполнение нормы не стало, а склады при пилораме и так были до потолка забиты досками. У леспромхоза не хватало горючего, чтобы вывезти готовую продукцию.

Некогда четко отлаженная система эксплуатации рабского труда заключенных, созданная незабвенными «железными» наркомами НКВД Ежовым Берия, развалилась вместе со всей экономикой страны. Приставку «трудовая» можно было смело убирать из названия колонии.

Конечно, для законченных блатарей такая перемена значения не имела. Но для бедолаг, которые стали жертвой жестокой тоталитарной машины, безделье стало сущим адом.

Дни тянулись, как прилипшая к зубам жвачка. Казалось, срок не кончится никогда.

Струна принадлежал к первой категории.

— Шоферюга! Я тебе в следующий раз бензопилой башку подстригу! — орал он, наслаждаясь своим звероподобным рыком. — Третий день чифирь-бак заправить нечем. Не понимаю такого юмора!

Водитель лесовоза невозмутимо попыхивал сигареткой, иногда прерывая пламенную речь зека короткими вставками.

— Не завозят чаишко в магазин… — Водитель чуть растягивал гласные буквы. Этот характерный среднеуральский говорок разительно отличался от резкого выговора Струны, уроженца Смоленщины. — Какао есть, а чая нету.

— Ты что мне впаиваешь! — продолжал базар Струна. — Какое какао! Машку своей какавой отпаивать будешь, когда я тебя пошинкую!

Представление успеха не имело. Заключенные разбрелись по территории лесозаготовок, а у конвоя Струна уже в печенках сидел.

Старший выводного конвоя, сухопарый прапорщик, осипшим от весеннего холода голосом почти жалобно попросил:

— Кончай поганку наворачивать! Тошнит, Струна, от твоих воплей! Тебе же объяснил человек: нету чая в магазине. Где он тебе возьмет?..

Зек переключился на прапорщика:

— Здравия желаю, товарищ Феликс Эдмундович! Небось сам вечерком с сахаром вприкуску хлебаешь…

— Глохни! — чуть повысив тон, произнес прапорщик. Он отогнул полу шинели и расстегнул ширинку, намереваясь помочиться на колесо лесовоза.

— Унижаешь мое достоинство! — скорбно заметил зек. — Я с тобой беседую, а ты отливаешь! Беспредел ментовский!

Архипелаг ГУЛАГ!

Прапорщик молча сделал свое дело и, переваливаясь с ноги на ногу, медленно двинулся в сторону костра, где обрубщики сучьев жгли сосновые ветки.

— Нет, начальник, постой! — Струна нарывался на скандал. — Почему ты мной брезгуешь? У нас в России теперь демократия и свобода! А ты, сталинский выхухоль…

— Закрой ляпу! Оборзел, зэгара вонючий! — рявкнул начальник конвоя. Он пригнул лобастую голову и круто развернулся. — Вернемся в лагерь — Вепрю доложу!

Эта фраза произвела магическое действие. Струна сник и даже съежился.

— Прости, Семеныч! Тоска заела без чифиря! Хочешь сигаретку цивильную?

Он заискивающе протянул пачку «Союз — Аполлон».

— Боишься Вепря, — хмыкнул прапорщик, вытягивая из пачки сигарету.

— А кто же его не боится! — вздохнул Струна.

— Это точно! — неожиданно поддержал его начальник конвоя. — Вепря все на зоне боятся, кроме Новикова.

Подполковник Федор Васильевич Котиков держал зону в ежовых рукавицах, а до его прихода колония слыла местом, где блатные творят беспредел.

Низенький, сто шестьдесят два сантиметра ростом, он тем не менее обладал комплекцией борца-тяжеловеса. Его бицепсы равнялись в охвате размеру головного убора. А голова у Федора Васильевича была бычья. Она прочно сидела на кряжистой шее, топорщившейся в области загривка тремя мясистыми складками. Столь же внушительными были и остальные части тела. На икры, к примеру, не натягивались голенища сапог. Федор Васильевич так и носил сапоги — в гармошку, как дворовый король сталинских времен.

Начинал он карьеру оперуполномоченным. Тогда же, в молодости, при задержании один урка вцепился ему зубами в нос и отхватил самый кончик важного органа.

Федору Васильевичу предлагали сделать пластическую операцию, на что он резонно заметил:

— Не сопаткой детей делать! Пусть остается как есть!

Ущербный нос делал лицо подполковника похожим на добродушное рыльце откормленного хряка. Но внешность хозяина зоны была обманчива.

По первому разу некоторые беспредельщики позволили себе поехидничать:

— Винни-Пуха прислали!

Федор Васильевич засек юмористов. Он не стал применять законных санкций типа посадки в штрафной изолятор или чего-нибудь в том же роде, но внушил уважение к своей персоне простым проверенным способом — коротким ударом в нижнюю челюсть.

Физическую силу на Руси всегда уважали, особенно заключенные. Вместе с тем зеки знали: Вепрь никогда подлянки не устроит, документы на досрочное освобождение, если нет прегрешений, подпишет, охране над своими подопечными измываться не позволит.

С надзорсоставом подполковник тоже нашел общий язык. Подчиненные у него по струнке ходили. Попадется контролер с поличным на доставке в зону за солидную мзду водки или чая — сразу в кабинет к подполковнику. Что он там делал — не знал никто. Захлопнется дверь — и гробовая тишина минут пятнадцать. Ни выкрика, ни стона. Только выйдет нарушитель служебной дисциплины белее мела с трясущимися ногами, а кто послабее — в мокрых брюках.

После такой беседы обращаться к контролеру с аналогичными просьбами было бессмысленно.

Зеков страшно интересовало, что за экзекуцию устраивает подполковник своим подчиненным, но последние хранили на этот счет гробовое молчание.

Самая оригинальная версия принадлежала Струне:

— Вепрь залетевшим свой «инструмент» показывает! Он у него о-го-го какой! А после второго залета «отпетушить» обещает! Это же верная смерть!

Ужаснувшись собственной догадке. Струна умолкал, закрывая глаза, чтобы вообразить чудовищную картину.

На зоне поверишь чему угодно, и фантазия Струны одно время пользовалась популярностью. Дошла она и до ушей хозяина зоны. Подполковник не стал ее ни подтверждать, ни опровергать.

Версия умерла естественной смертью, когда к Федору Васильевичу приехала жена. Первыми ее увидели расконвоированные, работавшие в хлебопекарне близлежащего поселка леспромхоза.

— Вылитая Гурченко, только помельче! — вынес свой вердикт хлебовоз. На какой киностудии ее Вепрь подцепил?

Приезд красавицы-жены поднял авторитет хозяина на неимоверную высоту. По общему мнению, и, в этой жизненной сфере подполковник оказался хватом…

* * *

— Чапаев! — обратился Струна к бывшему офицеру.

Уголовник имел привычку называть его именами и фамилиями выдающихся военачальников всех времен и народов.

Познания зека в этой области были скудноваты и ограничивались школьными уроками истории. — Видел, как меня «кусок» лажанул?

Новиков топором обсекал сучья с поваленной сосны.

— Не надрывайся, генералиссимус! — Струна присел на бревно. — Пар через фуфайку валит! Расслабься… Который год пашешь и пашешь как проклятый. Гробишь ведь себя!

Новиков разогнулся.

— Жалостливый ты сегодня. Не то что когда «прописку» мне решил устроить!

— Полагается, Витек! — развел руками Струна. — Проверка на вшивость. Пригнал с этапа кента, статья чудная, офицерюга к тому же… Надо было прощупать!

— Прощупал? — усмехнулся Новиков, вспоминая грандиозную драку.

Когда Виктора привезли на зону, сменив строгий режим на общий. Струна уже тянул свой срок. Новичка он сразу запланировал взять в оборот. Дождавшись отбоя, беспредельщик с тремя шнырями из своей своры подошел к койке, на которой спал Новиков.

— Что гужуешься, мужик! Мы еще не познакомились!

Он рывком сдернул одеяло.

— Слушай, баклан помойный… Отойди от моей шконки и не воняй! спокойно произнес Новиков. Мытарства по камерам СИЗО, столыпинским вагонам пересыльного этапа и особенно пребывание в тюрьме и лагере строгого режима научили его правилу — незамедлительно давать отпор всякому, кто попытается унизить тебя.

— Припух, сволочь! Поднимайся на «правилку»! — деланно возмутился Струна. Сломать новичка было необходимо для утверждения своего статуса крутого мужика. — Говорят, ты на воле по людям танком проехался… Нюхнул человечины, волчара! Ничего, здесь тебе клыки повыдергиваем! Вставай, сука! — Он потрясал растопыренной пятерней перед лицом невозмутимого Новикова.

Стараясь сохранять самообладание, хотя после таких обвинений это было сложно, тот попытался осадить зека:

— Под «законника» канаешь? Дешевка!

Драка стала неизбежностью. Оба это понимали, но каждый стремился потянуть время, чтобы лучше оценить противника.

«Шныри у него дрянь. Дохляки, — подумал Новиков и внутренне сконцентрировался. — В правой руке что-то прячет. Надо вырубать парня с первого удара. Остальные сами разбегутся. Сявка, как они говорят, но надо быть начеку».

Физическая сила — единственный весомый аргумент на зоне, и Виктору предстояло доказать, что он у него есть.

Струна действительно «канал» под эпилептика. Выпустив струйку слюны из уголков рта, жутко подворачивая глаза к потолку, он картинно рвал на себе черную майку — знак принадлежности к элите блатной братии.

— Кровосос! — страдальчески изнемогающим голосом вопил он. — Семьдесят лет с гаком на нашей шее сидели!

Коммунисты долбаные!

Струна переключился на политику:

— Привыкли простой народ танками давить! Скажи, паскуда, нравится людей трамбовать гусеницами? Ну, ответь!..

— Газет начитался? — спокойно парировал Виктор.

— Я ваши бумажки на парашу брать брезгую…

— Ладошкой подтираешься?

— Ах ты, гад! — Струна понял, что все взгляды обращены к нему, и показывал себя во всей красе.

Но драка по-прежнему не начиналась. Необходимо было выиграть словесный бой. Струна, тянувший не одну ходку, понимал, как важна «моральная» победа. Она укрепляет репутацию честного борца за правду, умного и справедливого зека, к которому можно обратиться за советом, попросить рассудить спорящих.

Вопли Струны перешли в душераздирающие стенания.

— Я все про тебя знаю, сучара! С воли весточка пришла!

Кореша! — обратился он ко всему бараку. — К нам душегуба подсадили! Собаку бешеную…

— Кондрашка не хватит? Слюной весь изошелся!

Виктор приподнялся и высвободил зажатую уголовником руку.

Тут и началось. Первым ударил вор. Его красноречие иссякло. Кулак с зажатой свинчаткой угодил Новикову в переносицу. Удар был метким и сильным.

Голову Новикова отбросило на подушку. Не поднимая ее, чтобы не схлопотать очередного тычка, Виктор схватил нападавшего за шею.

Шныри зека лупили Виктора по всему телу, но это была скорее «психическая атака». Второго удара свинчаткой Новиков не допустил. Притянув Струну к себе, он коленом саданул противника в бок, отбросил от кровати и сам соскочил с нее.

Уголовник упал на пол. Пока он поднимался, бывший десантник успел расправиться со шнырями. Сделать это было несложно. Ребята и впрямь оказались хилыми.

Одного удалось достать ногой точнехонько в солнечное сплетение. Парень вырубился надолго. Второго успокоил ребристый край кровати, в который он врезался челюстью.

Шнырь взвыл от боли и отполз в сторону.

— Порешу гада! — подбадривая себя воплем, ринулся в атаку Струна.

Его пыл остудил нехитрый бросок с захватом рукава. Виктор загодя принял левостороннюю стойку, чтобы удобнее было сделать подсекающий мах левой ногой.

Бросок получился на «отлично». Нападавший потерял равновесие и вновь оказался на полу.

Барак застонал от восторга. Зрелище стоило того. Уязвленный неудачей. Струна еще не потерял надежды на победу. Он не стал растрачивать силы на ругательства, стиснул зубы и молча пошел в атаку.

Дальнейшее можно было назвать библейской фразой — избиение младенцев. Новиков продемонстрировал несколько коронных бросков боевого самбо, оставив про запас самые опасные для жизни. Получать новый срок за какого-то паршивого блатаря Виктор не собирался.

Дневальный по бараку, выставленный на стрему, восторженно выдохнул:

— Ну, блин. Струна и летает! Как бабочка…

В бараке, казалось, не осталось углов, куда бы не шлепнулось тело зека.

— Хватит, борзой? — участливо поинтересовался Виктор.

— Еще… ввали ему еще! — ревела публика, разгоряченная поединком и околдованная боевым мастерством новичка.

Так, вероятно, кричали древние римляне, жаждущие смерти поверженного гладиатора.

Но Струна не был гладиатором. Он был всего лишь пожилым вором-щипачом, заслужившим кличку за удивительно длинные пальцы.

— Хорош, кореш! — прохрипел он, уже не пытаясь подняться.

Драку помнили в бараке долго и впоследствии делили все происшедшие события на до и после боя.

Естественно, про этот случай вскоре узнала вся зона.

Слава «крутого носорога» приклеилась к Новикову, как банный лист к небезызвестному месту. Желающих проверить прочность этой славы до поры до времени не находилось.

Струна зла не затаил. Он просто признал противника существом более высокого ранга, нежели он сам. Закон превосходства физической силы основное правило жизни зоны — сработал безотказно. Но в глубине души уголовник не понимал Новикова.

Умея так «гасить» противника, и не качать своих прав?

Пахать на лесозаготовках словно простой мужик да еще сучкорубом на самом паршивом участке работы?

Все это не укладывалось в голове Струны.

Его смиренная покорность перед Новиковым переросла в пламенную привязанность и преданную дружбу. Основания для этого были веские.

Примерно через год после грандиозной драки на зону с новым этапом прибыл дегенеративный ублюдок по кличке Сюсьман. Малый тщедушного вида входил в печально известную кемеровскую группировку, терроризировавшую предпринимателей, директоров крупных промышленных предприятий.

Банда имела солидный послужной список. Пожалуй, они опробовали все способы убийств: удушение, мучительные пытки, насильственные инъекции наркотиков и еще многое другое, что нормальному человеку в голову не придет. Кемеровское РУОП и сыщики с Петровки сели банде на хвост.

Но тогда удалось взять лишь нескольких подельщиков. Главари же сумели улизнуть.

Среди влетевших оказался Сюсьман. На зону он заявился с уверенностью в собственном превосходстве молодого волка над всей остальной лагерной рванью. Меткое определение «отморозок» уже гуляло по лагерям. Старые уголовники пасовали перед новой порослью, не знавшей пощады, не признававшей неписаных воровских законов. Отморозков побаивались и ненавидели.

Сюсьман был классическим представителем этого типа.

Среднего роста, костлявый, с выпиравшими под лагерной робой ключицами, он смотрел всегда немигающим взглядом, как будто вовсе не имел век.

Следствию не удалось уличить его в принадлежности к преступной группировке. Он пошел по статье за незаконное хранение огнестрельного оружия.

Струна схлестнулся с кемеровским бандитом из-за пустяка. Отморозок как-то одолжил у него самодельный кипятильник — бритвенное лезвие на длинной стальной проволоке, концы которой вставлялись в розетку.

Новоиспеченный друг Новикова терпеливо ждал, когда ему вернут ценный прибор, незаменимый при приготовлении чифиря. Когда терпение уголовника лопнуло, он направился к должнику, чтобы задать один вопрос:

— Ты что, баклан, заныкать кипятильник задумал?

И незамедлительно получил крайне невежливый по лагерным меркам ответ:

— Дерни отсюда, козел!

В долгу Струна не остался, пообещав наказать молокососа.

Сюсьману было двадцать два года. Скорее всего знакомый Новикова дальше слов идти не собирался. Слишком дурная слава была у кемеровского бригадира. Он так бы и проглотил обиду, но сопляк сам пошел на обострение конфликта, обозвав Струну совсем уж нестерпимым ругательством, помянув всех его родственников, друзей и знакомых, пообещав отыметь всю эту категорию людей противоестественным способом.

— Тормоза у Струны сдали. Он сжал обидчику кадык своими тонкими, но крепкими, как стальные прутья, пальцами.

Полбарака оттаскивало его от Сюсьмана.

— Просись о переводе в другой лагерь! — клокочущим от гнева голосом предупредил отморозка «честный» вор.

Сюсьман загадочно усмехнулся, разминая помятую шею.

Некоторое время все было тихо. Урка новой формации с паучьей тщательностью готовился отомстить Струне. С воли ему перебросили бабок, на которые он нанял таких же, как сам, молодых подонков-дебилов. Один сидел за ограбление таксиста, второй — за нанесение тяжелых увечий шестнадцатилетней девчонке. Помощники были выбраны в масть самому Сюсьману — жестокие и туповатые. Сам он с обидчиком справиться не мог.

Расправу случайно заметил Новиков. Троица подстерегла вора у простреливаемого коридора между хозяйственной и жилой зонами.

Струна вечерком наведывался в пищеблок, где кухарил его земляк. Разузнав традиционный маршрут «щипача», Сюсьман устроил засаду. На всякий случай он отстегнул часовому, пообещав не убивать козла, а только немного поучить его.

Струну брали, словно «языка» на фронте: сбили с ног, заткнули рот кляпом, накинули удавку на шею. Оттащив от колючей проволоки поближе к стене пищеблока, его начали избивать ногами.

Сюсьману этого показалось мало. Он вытащил финку, провел лезвием по залитому кровью лицу жертвы и свистящим шепотом объяснил, что собирается кастрировать обидчика.

Двоим недоноскам идея пришлась по вкусу. Они резво принялись стаскивать штаны с обделавшегося от страха и боли Струны. Потом вор вспоминал:

— Глаза у Сюсьмана заполошные. Дна не видно…

Новиков тогда задержался по просьбе бригадира в хозяйственной зоне и брел на ужин, который оставили ему в столовой.

Его внимание привлекли трое, склонившиеся над четвертым. Сначала он решил: блатари опускают какого-то несчастного, но, подойдя ближе, узнал Струну.

— Иди, лох, своей дорогой, — окрысился организатор акции.

Его напарники, наоборот, сразу же сделали ноги. Репутация бывшего десантника была им хорошо известна.

Сюсьман, перебрасывая финку из одной руки в другую, жался спиной к стене. Выбив оружие, Виктор скрутил несостоявшегося хирурга. Ударом ребра ладони по шее он отключил отморозка, после чего принялся развязывать полумертвого Струну.

Но Сюсьман был крепче, чем казался. Очнувшись, он набросился на Виктора сзади. К его несчастью. Струна уже пришел в себя и не замедлил схватить своего мучителя за волосы. Недавняя беспомощная жертва превратилась в разъяренную бестию.

— Меня мало, на Витюху прыгаешь! — кричал Струна и принялся искать пальцами глаза Сюсьмана.

— Помогите… Охрана! Кончают! — заверещал тот.

Прибежавший наряд караула вырвал отморозка из рук вора. Сюсьману повезло. Струна живым кемеровского мальчика не выпустил бы.

Начальник лагеря провел дознание, и двое других подонков не стали запираться. Федор Васильевич не хотел держать у себя потенциального подвешенного к потолку отморозка и добился его перевода в другой лагерь. Но, как говорится, от судьбы не уйдешь.

По достоверным сведениям, Сюсьман получил свое в пермских лагерях. Матерые зэгары не стали терпеть выходок сопляка. Его утопили в выгребной яме, куда сливались нечистоты со всей зоны. Что говорить, логика, достойная усопшего.

Струна поклялся до гроба помнить доброту друга, не позволившего сделать его евнухом.

Новиков знал истинную цену всем этим «падлой буду» и «век воли не видать». Ему было глубоко безразлично все вокруг, как это бывает у человека, чья душа выжжена дотла.

Под заваренный чифирь, распиваемый после отбоя, спасенный от кастрации божился отблагодарить Новикова по полной программе.

-..Все, братуха, загружаешься как честный фраер. Бухалово, бабы, захочешь косячок забить — все будет! — дубасил себя по впалой груди Струна.

— Не бухта! — устало отмахивался Новиков, припадая к алюминиевой кружке, обжигающей руки.

Зеки старались не шуметь, получив сведения, что хозяин зоны, то бишь Вепрь, находится на территории лагеря.

— Ну, везуха по жизни! Второй раз от падл офицерюга спасает. Меня в Бутырке чуть псих из отморозков не придушил! Ломка у сцыкуна началась, он на меня и наехал! — шепелявя и проглатывая согласные буквы, делился пережитым Струна. — Задушить хотел, козлище смердющий. Я уж отходняк словил. Небо в алмазах просек, а Святой падле по горбу… чах… чах…

Вор энергично рубанул ладонью по воздуху.

— Святой? — Новиков схватил вора за плечи, разворачивая к себе лицом.

— Ну да! Корефан мой по жизни!

— Рогожин Дмитрий?!

— Да. Он самый. Мы вместе парились в Бутырском СИЗО. Я под психа косил, а Святого по мокрухе крутили.

Он какого-то делового за брата замочил! Сорвался, понимаешь! — Струна горестно вздохнул и добавил:

— В психушку моего корефана запаковали! Подопытным кроликом сделать хотели!

Новиков слушал внимательно, не перебивая разомлевшего от чифиря вора. Стянув через голову майку. Струна обнажил высохшее, синее от наколок плечо. Ожесточенно почесав бок, ушибленный во время драки, собеседник Новикова спросил, хитро щуря глаза:

— Тесен мир? Никак я с друганом твоим скантовался в Бутырке? Точняк?!

Бывший офицер подтвердил догадку зека коротким кивком головы. Новиков прикрыл ладонью верхнюю часть лица, явственно скрипнув зубами.

— Не гони тоску, Суворов! — Струна подсел поближе, толкнув собеседника плечом.

Понизив голос до шепота, слышного только им двоим, он скороговоркой зачастил:

— Святой не чета тебе. Конкретный мужик! С психушки он сорвался в два счета. Такой кипеж устроил! Больничку начисто разнес. Стебанутые шизики по всей округе расползлись, а Святой очкастого кенаря, который в его мозгах пытался поковыряться, вычислил и ой как жестоко наказал!

Вор сделал паузу, чтобы набрать воздуха. Передохнув, он продолжил:

— Я на ходку с Бутырок не пошел. Братва отмазала. Дали следаку взятку, а он и схявал! Потом следака свои же раскрутили… Дела закрытые подняли, и поволок я дальняк! Но Святому успел чиги[5] выточные сделать!

— Так что, он за границей? — уже ничему не удивляясь, спросил Новиков.

— Слинял за кордон, но вернулся… Тоже чудик! — Последнюю фразу вор произнес с оттенком неодобрения. — Тусуется в Москве, пока не замели. Слушай, Суворов, может, нашему приятелю маляву толкнуть? У нас тюремная почта работает!

Предложение передать весточку товарищу по оружию застало Новикова врасплох. Он недоуменно нахмурился:

— Зачем?

— Ну чтобы был в курсах! А потом. Святой зажиматься не станет. Посылочку сварганит, бабок подкинет. Может, еще чего-нибудь учудит! — развил мысль Струна.

— Не надо! У каждого своя дорога! — тихо сказал Новиков, размышляя об общности судеб ставших ненужными Отечеству офицеров.

Годы, проведенные в заключении, не сломили Виктора.

Но мир он теперь видел только в двух цветах: черном и белом. Так воспринимают окружающий ландшафт волки, не различающие оттенков.

Навязчивый собеседник не отставал.

— Виктор! — Струна спичкой ковырял в желтых прокуренных зубах. Откинешься на волю, чем заниматься будешь?

— Не знаю.

— Иди ко мне в связку!

— Карманы чистить? — невесело усмехнулся бывший офицер.

— Хотя бы! Чистое занятие! Три секунды страха, день гулянки от души! Знаешь, какие теперь тузы попадаются?!

— Струна, каждый день слышу от тебя одно и то же. Никакого размаха, никаких идей. Скучный ты человек…

— Презираешь! — заныл вор. — А я тебя уважаю, хоть ты и дурак. Круглый идиот.

— Это еще почему? — скорее по инерции, чем из любопытства, спросил Новиков.

— Прикинь! Отсидел порядочно. — Струна глубоко вздохнул. — Выйдешь конченым фраером. Ни кола ни двора. Прописки нету…

— К друзьям подамся.

— Постесняешься позорить! — уверенно возразил Струна. — Кем ты к ним приедешь? Зеком, срок оттрубившим по полной… Не заливай, Витек! Совесть тебе не позволит в родных краях показаться. Ушел офицером — вернулся блатарем!

На работу тебе не устроиться, разве что ассенизатором.

— Годится! — бросил Новиков, с грохотом отставив кружку с чифирем.

— Опять маньку клеишь! — качнул головой Струна. — Гордость не позволит бывшему офицеру дерьмо черпать.

Я тебе дело предлагаю. Сейчас знаешь какие возможности!

Капитализм, бляха-муха. Бери лопату и греби бабки. Фирму с тобой откроем.

— Чем торговать будем?

— Водярой, естественно! — удивился наивности предполагаемого компаньона Струна. — Лучший подъем на беленькой. У меня знакомый директор спиртзавода имеется, я его хазу обчистил, а потом на пересылке встретились.

— Так он небось сидит…

— Откупился! Я с ним скорефанился. Поможет дело закрутить. Представляешь, Витюха, бизнесменами станем. Ты на белом «мерее» ко мне в гости приезжаешь…

— Лучше на розовом.

— Чего? — Выведенный из мечтательного транса Струна уставился на говорившего круглыми совиными глазами.

— Розовый цвет мне больше нравится.

Уловив насмешку, приятель обиделся.

— Хорошо, что не голубой… Конкретный ты мужик, а выгоды своей не понимаешь! — Уголовник внезапно расплылся в широкой улыбке. — Библию[6] недавно прочесал… — Струна любил читать и перелопатил почти всю лагерную библиотеку. — Рип ван Винкль называется. Слыхал?

— Нет, — признался Новиков.

— Ну да. Ты, кроме как об уставы, гляделки больше ни обо что не чесал. Так вот. Этот самый Рип ван Винкль… — трудное голландское имя Струна произнес с выражением, — в Штатах лет двести тому назад жил. Жена его зажимала, как наш Вепрь оборзевших контролеров. Он в горы от бабы слинял. Встретил там каких-то чудиков, кирнул как следует и уснул. Проснулся через двадцать лет. Домой вернулся и ни черта не узнал. Все не то. Грымза его загнулась, дочка замужем, народ другим стал…

— К чему это ты? — Новиков внимательно посмотрел на рассказчика.

— К тому, что и с тобой то же самое будет, когда выйдешь! Сел ты, Витек, в одной стране, вольняшку потянешь совсем в другой… — Струна стал серьезным, поднялся, длинно выругался и, шаркая ногами по полу барака, побрел к нарам. — Усек, командир?!

Вечером, когда узкие тени легли между сосен, бригада засобиралась домой, в зону. Конвоиры поторапливали заключенных, те собирали инструменты.

— Колонна, марш! — пролаял прапорщик и стал переговариваться с кем-то по рации.

Заключенные занимали места в автозаках.

— Новиков, зайдешь к начальнику! — просипел прапорщик, дождавшись, когда Виктор поравнялся с ним.

— Быстрее! — торопили солдаты зеков. Им хотелось поскорее выбраться из леса, сдать оружие и окунуться в тепло казармы.

— Новиков, тебя Вепрь на правилку вызывает? — поинтересовался Струна. Он всегда придерживал для приятеля место у кабины, где меньше, по его мнению, трясло и было теплее.

— Не знаю. Гена, — ответил Виктор. Он иногда называл вора по имени.

С начальником колонии Федором Васильевичем Котиковым Новиков беседовал два раза. Первый — сразу по прибытии в лагерь. Его отвел дежурный контролер. Здание администрации колонии, на воровском жаргоне «ментовская контора», стояло вне жилой зоны, окруженной трехметровым забором и опоясанной сигнальной системой.

— Осужденный Новиков, статья… — Виктор по-военному четко начал рапорт.

— Отставить, старший лейтенант… — тоже по уставу остановил его подполковник. Он сосредоточенно перелистывал дело. — Семь лет вкатили… Федор Васильевич, похожий на огромный гриб, разговаривал сам с собой. — Как себя чувствуешь, десантник?

Вопрос был неожиданным, и Виктор не успел ответить.

— Садись! — начальник зоны, «хозяин», как его величали и зеки, и персонал колонии, указал на стул. — Что ж, лейтенант, рассказывай, как тебя угораздило?

Новиков почувствовал приступ удушья. Все происшедшее, несправедливое, подлое, не до конца осознанное и не забытое, комком подкатило к горлу.

— В деле все указано.

— Я бумажкам не доверяю! — сказал подполковник. Его взгляд не был враждебным. Скорее оценивающе-сочувственным.

Новикова вдруг прорвало. Выговорился человеку, которого видел первый раз и который должен был стеречь его, держать подальше от нормальных людей, а если потребуется, то и отправить на тот свет.

Виктор словно раскручивал кинопленку с третьесортным боевиком, так все там было дико и нелепо.

Верил ли подполковник Котиков, хозяин зоны, разжалованному гвардии старшему лейтенанту?! Новикову казалось, что он говорит в пустоту.

Начальник колонии слушал заключенного и задумчиво чертил на листе бумаги геометрические фигуры. Исчертив лист, он прятал его в стол и брался за новый.

— Значит, приговор считаешь несправедливым? — Котиков отложил карандаш. — Просьбы о пересмотре наказания писал?

— Писал! — безнадежно-тоскливо ответил Новиков.

— Безрезультатно! — догадался Котиков. Подполковник прошелся по кабинету. Половицы по-мышиному попискивали под его ногами. — Я, Новиков, не следователь! Сиди… сиди… не вставай! Может, твое дело и тухлое, не мне судить.

Но наказание определено…

— И надо искупить вину честным трудом! — горько усмехнулся заключенный, сожалея о том, что выворачивал душу перед Вепрем.

— Придется дотянуть срок. — Подполковник пропустил насмешку мимо ушей. — Главное, лейтенант, не наделай новых глупостей…

— Мне со старыми расхлебаться бы!

— Определим тебя на должность… — Котиков прищурился и стал в упор рассматривать сидевшего заключенного. — Предположим, что-нибудь по культурно-воспитательной части. Как смотришь?

— На понт, гражданин начальник, берете! Я лагерную науку назубок выучил. В КВЧ пусть закосившиеся греются, я вместе с мужиками из своей бригады повкалываю. Для здоровья полезнее, и народ коситься не будет! отказался от предложения Вепря бывалый зек.

— Толково, лейтенант, мыслишь! — одобрил хозяин зоны. — Сейчас не тридцать седьмой год, на лесоповале народ не умирает, а КВЧ — для придурков и немощных. К себе тягать не буду, иначе стукачом прослывешь. Вовек не отмоешься…

Подполковник наморщил лоб, подыскивая нужные слова.

— Не надо, гражданин начальник! — Виктор предугадал ход мыслей Котикова.

— Что не надо?

— Утешать! — Бывший лейтенант пристально посмотрел собеседнику в глаза. — Вы ведь это собирались сделать?

— Ты не ерепенься, Новиков! — устало промолвил подполковник. — Если считаешь, что незаконно осудили, пиши кассационки. Сейчас времена другие. Демократия. На весь мир обижаться нечего… Главное — твердость духа, старший лейтенант, и все будет нормально!

— Спасибо за напутствие, товарищ начальник. Обязуюсь примерным трудом искупить свою вину перед Родиной и народом. — Новиков встал. Страшная безысходность душила его, а тут еще подполковник бормочет казенные слова, которые ничего не значат. — Разрешите идти?

— Да… — Котиков втянул воздух изуродованным носом.

Его ноздри раздулись, и нос окончательно превратился в поросячий пятачок. — Не получился у нас разговор…

Вторая беседа состоялась после спасения Струны от кастрации.

Котиков лично разбирался с чрезвычайным происшествием возле пищеблока. Подполковник вычислил двоих шестерок Сюсьмана, выжал из них всю правду и отправил отдыхать в карцер.

Новикову, немного помятому конвоирами, он с сожалением сказал:

— Ну ты, лейтенант, совсем озверел! За блатных заступаешься?!

— Человека резали… — заметил на это Виктор.

Больше Новиков с хозяином зоны не общался. Он видел подполковника на разводах, поверках, осмотрах барака, но Котиков проходил мимо, не произнося ни слова.

Новиков не мог знать, что этот необщительный, суровый человек с жесткими глазами уже послал запрос по линии Министерства внутренних дел о возможности пересмотра наказания заключенного в сторону смягчения приговора или включения в список подлежащих амнистии.

Даже если бы Виктор увидел эти бумаги с подписью подполковника, не поверил бы. Зона быстро отучает верить в доброту. Место такое.

* * *

Привалившись плечом к кабине машины, Струна надсадным, сиплым голосом выводил рулады:

— Споем, жиган, нам не гулять по бану, нам не встречать весенний праздник май… Витюха, с какого тебя к хозяину вызывают?

— Понятия не имею! — пожал плечами Новиков.

От лесозаготовок до зоны машины ехали сорок минут по посыпанной гравием дороге. Точнее, гравий имелся у въезда в зону и перед воротами лесозаготовок. Остальная часть дороги напоминала стиральную доску.

— Споем о том, как девочку-пацанку везли этапом, угоняли в дальний край… — сипел Струна, не забывая попыхивать сигаретой. — Где ж ты теперь и кто тебя ласкает? Быть может, мент иль старый уркаган, а может быть, пошла в расход налево… — Зек прервал пение. — Правое ухо чешется!

Хорошая примета!.. И при побеге зацепил тебя наган. Споем, жиган, нам не гулять по бану… Витек! Амнистия! Зуб даю! Вепрь тебе об амнистии балакать будет! Ну, кореш, сегодня проставляться будешь!

Амнистия — волшебное слово, вечная мечта зоны. О ней переговариваются тихим шепотом, сладко прищуривая глаза. Это слово заключенные произносят, как имя любимой женщины, смакуя каждую буковку.

Слухи об амнистии, приуроченной к какому-то новому государственному празднику, будоражили зону. Бывалые зеки до хрипоты спорили, какие статьи под нее попадут, а какие нет. Перебирали в памяти прошлые амнистии, вспоминая славное времечко, когда юбилей Октябрьской революции сменяла круглая дата какого-нибудь важного партийного события или очередной победы в строительстве социализма.

— Заглохни, Струна, — попросил Виктор, но сердце у него учащенно забилось.

Большая часть срока осталась за плечами. Воин-интернационалист, да еще с наградами, так и не отобранными Верховным Советом, распущенным после того, как он оказался в лагере. Новому, российскому, было не до орденов и медалей бывшего старшего лейтенанта воздушно-десантных войск.

— Точняк, Витюха! — Уголовник не на шутку разволновался. — На волю тебя выпустят! Ох, везунчик! — Радость Струны была искренней. — Неспроста у меня ухо целый день чешется! Верняк!

— Ухо, Струна, у тебя от клеща свербит!

Новиков старался уйти от волнующей темы в сторону.

— Какой клещ! Весна только началась! — обиженно шмыгнул носом собеседник. — Эти кровососы друшляют под листиками! Ты с КПП ноги в руки и бегом к хозяину…

Мать моя женщина! Один останусь баланду хлебать! Последнего кентового свояка теряю!

Автозак проехал КПП. Начальник конвоя открыл дверь.

— Новиков, к товарищу подполковнику.

Виктор шел в темноте. Лучи прожекторов обшаривали зону. Сторожевые овчарки лениво перебрехивались после скудной пайки. Солдаты в нарушение устава прятали лица в поднятые воротники шинелей, ища спасения от холодного вечернего ветра.

А Новикову было жарко!

— Заходи! — не оборачиваясь, ответил на стук в дверь подполковник Котиков. Начальник разглядывал график внутрилагерных убийств за последний год. Линия уверенно проходила только по нулевой отметке.

Виктор должен был, согласно правилам, отбарабанить свою фамилию и номер статьи, доложить о прибытии, но его язык прилип к гортани.

На столе лежали какие-то бланки.

— Догадываешься, зачем позвал? — Котиков продолжал любоваться графиком.

— Нет! — выдавил из себя бывший десантник, а в голове билось: «Не тяни резину! Выкладывай скорее…»

Подполковник обернулся, подошел к столу, выбрал листок, нацепил на свой знаменитый нос очки и зачитал фрагмент. Котиков читал, мерно раскачиваясь всем своим могучим телом.

Из всего услышанного в сознание Виктора проникло только «это сладкое слово» — амнистия.

«И чего он сломанные очки носит?.. — невпопад думал Новиков. — Дужки изолентой примотаны, как у бедного пенсионера. Ведь только свистни — умельцы зоны ему такую оправу сбацают… О чем это я?.. Зачем мне Вепрь указ читает?» — Удушливый комок подкатил к горлу.

-..Конечно, придется потерпеть! — Котиков говорил медленно, стараясь, чтобы смысл сказанного доходил до собеседника. — Пока оформим бумаги, то да се, бюрократия, понимаешь, у нас исключительная. Но планы на будущее можешь строить!

— Какие планы? — Новиков, не спрашивая разрешения, опустился на стул. Его пальцы рвали полу заношенной лагерной фуфайки.

— На будущее! — повторил подполковник Котиков. — Нормальное будущее! Ты хоть уловил, о чем я тебе сказал?

Потрескавшимися от ветра и холода губами Новиков прошептал:

— Амнистия…

— Правильно! — как можно бодрее подтвердил Котиков.

Еще в молодости он, тогда начинающий оперуполномоченный, сознательно заковал себя в душевный панцирь.

Лишние эмоции настоящему менту ни к чему. А фраза о «горячем сердце чекиста» годится разве что на стенку клуба повесить или для актера кино в роли седого комиссара милиции. Но вид обалдевшего заключенного, который неизвестно за что оттрубил немало лет, задел Вепря.

— Пиши домой. Пусть встречают! — Голос подполковника смягчился. Друзья армейские остались?

Новиков отвечал машинально, как запрограммированный на беседу робот:

— Мой комбат в Приднестровье погиб! Четырнадцатая армия… Слыхали? Дубоссары защищал. — Новиков пересказывал письмо, полученное от своих два года тому назад. — Командовал батальоном спецназа, потом из армии уволился и в батальон «Днестр» добровольцем пошел. Молдаване его к смерти приговорили…

Воспоминания встряхнули бывшего лейтенанта.

-..Из Румынии группу коммандос для исполнения приговора привезли, сами с комбатом и его парнями справиться не могли… Боевой был мужик.

— Как погиб? — осторожно спросил Котиков.

— Писали: попал в засаду, — глухо ответил зек. — Гранатометчики в упор расстреляли «уазик». Никого в живых не осталось. Остов машины с тремя обуглившимися трупами…

— К родителям поедешь?

— Вряд ли, — отрицательно качнул головой Виктор. — Навещу, конечно, но жить с ними… Городок маленький, каждый тыкать пальцем будет: «Смотрите, вот тот самый придурок идет. Был в Афгане и свихнулся. Для него человека убить — что под забором отлить». Не хочу слышать за спиной таких разговоров.

— Понимаю! — Подполковник снял форменный зеленый галстук. — Все вокруг изменилось. Я сам слабо разбираюсь в том, что происходит в стране. Сижу в глуши, ничего не вижу, кроме зеков и колючей проволоки. Иногда наведываюсь в управление что-либо выбить. Так за день по кабинетам набегаешься — света белого не видишь. Глаза слипаются.

Они… — Котиков махнул рукой, имея в виду эмвэдэшных бюрократов, сидящих в теплых, светлых кабинетах, далеких от зоны, лесоповалов и зеков, штаны протирают, кофеек с машинистками пьют!

Хозяин зоны жаловался, словно обычный мастер обычного предприятия:

— Сигнализация допотопная, чуть ли не со времен Лаврентия Павловича. Плюнешь — короткое замыкание! Что сигнализация? Вещевое довольствие выдать новым заключенным не могу. Нету! Судам впору при вынесении приговора сразу указывать: «На отсидку прибывать с полным комплектом одежды на весь срок!»

— Ничего, народ у нас неприхотливый! — иронично вставил Виктор.

— Зря смеешься! — насупился подполковник. — Прикинь в масштабах страны! Сколько у нас сидит? Доведем зеков до ручки, а потом на свободу выпускаем?! Они же зубами рвать будут! Наверстывать, так сказать, упущенное.

— Если здоровья хватит!

— Туберкулезники по-своему счеты сведут. В солонки плевать станут, стаканы слюнявить. Мол, сам не жилец, и вы, сытенькие и довольные граждане, помучайтесь! Мне хоть и не положено думать о политике… — Котиков торопливо прикурил, забыв потушить спичку. — Мне заключенных охранять государство поручило, но лезут мыслишки в голову, особенно вечерами.

— К каким выводам пришли, товарищ подполковник? — Новиков был так ошарашен свалившейся с неба свободой, что даже обратился по-армейски.

— Конкретно? Только к одному! — Спичка обожгла пальцы Котикова. Он чертыхнулся и бросил ее на пол. — Фуфло у нас, а не политика. Сами себя губим.

— Это как понять? — скорее из вежливости, чем от желания продолжать беседу, поинтересовался Новиков.

— Американцы реабилитационные центры для отсидевших еще в середине семидесятых годов открыли. Целую систему разработали. Прием на работу, бесплатное лечение от алкоголизма и наркомании…

— Загнули, товарищ подполковник! — усмехнулся зек. — С Америкой, насколько я помню, Хрущев соревноваться собирался. Остальные наши вожди уже и не заикались. Кроме гонки вооружения, разумеется.

— Это точно! — вздохнул Котиков. — Ладно. Имеем, что имеем. Провозгласили демократию в стране… Пусть будет демократия, но государства никто не отменял. Исправительно-трудовые учреждения в любой стране имеются, и сидят в них преступники. А у нас что? Зоны по испытанию на выживаемость? Выжил, с ума от безделья не сошел, туберкулез не заработал — добро пожаловать обратно к нормальным людям?! Вот и выходят от нас доходяги законченные…

— Вы, товарищ подполковник, со своей колокольни смотрите, — не согласился Новиков. — Кое-кто очень неплохо время проводит. У нас зона прессовая. Вы постарались. А на других полный беспредел. Проституток автобусами через КПП провозят, не говоря уже о тачках с наркотой.

Котиков теребил пачку, стараясь достать новую сигарету.

Его руки нервно подрагивали.

— О блатных разговор особый! Они давно свое государство в государстве создали. В нынешнем бардаке оно еще крепче станет, посмотришь!

— Вам виднее!

Вепрь понял, что эта тема мало интересует собеседника.

— Ладно, закругляемся! — устало сказал он. — Хотел тебе первому об амнистии сообщить.

— Спасибо! — поблагодарил Новиков.

— Завтра на утренней поверке всей зоне объявим. — Широкое лицо подполковника Котикова приняло выражение невозмутимого безразличия. — Ты никому не говори, а то ночью отмечать начнете. Знаю я вас!

Вепрь снова был суровый хозяин зоны, не доверяющий никому.

Лагерные масти и без Новикова пронюхали о событии.

Свои люди были среди контролеров, солдат-срочников, которым зеки сбывали свои поделки.

Вернувшись в барак, Новиков увидел приготовления к пиршеству. Струна как чувствовал — три дня тому назад он отобрал хлеб у хлюпиков из числа вечно виноватых, замочил его в целлофановом мешке. Начинался сложный таинственный процесс приготовления самогона.

Струна, как заправский метрдотель дорогого ресторана, руководил сервировкой:

— Падла! Что ты сушеный лук насыпал! Нормального в блеваловке найти не мог?.. Запивон приготовьте! Подсаживайся, Витюха!

По голосу было заметно — Струна первую пробу приготовляемого питья снял. Его язык, по образному выражению зеков, цеплялся за зубы.

— Ой, пардон! — Вор картинно всплеснул руками. — Сидеть — это теперь наша забота. Вы же, товарищ гражданин, на волю отваливаете.

— Завидуешь? — Новиков присел рядом.

— Телок снимешь, в кабак закатишься… — нараспев протянул Струна. Завидую, конечно… Я сижу за решеткой, слезы взор мой туманят… — Он был вроде музыкальной шкатулки: тронь — отзовется куплетами душещипательных воровских романсов. — Перед людьми я виновен. Перед богом я чист… Завидую, Витюха, ох как завидую… Передо мною икона и запретная зона, а на вышке маячит очумелый чекист… Давай, кореш, выпьем!

Словно вышколенный официант, незаметно возник шнырь и подал две кружки с первачом.

— Погнали! — произнес Струна традиционный тост и одним махом осушил свою емкость. — Поставьте на стрему кого-нибудь! — приказал вор. — Налетит Вепрь, всю гулянку испортит. Ты чего не пьешь? Отличная самогонка!

Слегка окосевший Струна участливо пододвинул кусок хлеба с розовым ломтиком сала.

— Пей, командир, оттрубил ты свое…

— Я выпью. Струна! — сказал Новиков. Его снова забила нервная дрожь. Поверить не могу… Сидел ни за что! — Неприятно пахнущая жидкость перелилась из кружки в горло. — Налей еще… Сколько лет в лагерях!

— Брось! — примирительно сказал Струна. — Посидел, отдохнул, с честными фраерами скентовался. А что твоя армия? Та же тюрьма!

— Закрой пасть! — отрезал Новиков. — Не касайся армии своими…

— Усек! — быстро исправил оплошность собутыльник. — Армия — наша надежда и опора, непобедимая и легендарная… — Тираду прервал тычок в бок. Струна не обиделся, переключился на шестерок, сновавших около праздничного стола:

— Жеванину несите из заначек. Что мы, деревня, чтобы салом да луком закусывать?

Попозже подтянулись гости из других отрядов. Пропустил сотку забежавший на огонек контролер-сверхсрочник по кличке Штырь.

Самогонная вонь пополам с запахом пота взопревших от выпивки мужиков превратила воздух в нечто среднее между слезоточивым газом и атмосферой давно не чищенной выгребной ямы. Табачный дым свинцовым туманом висел под потолком.

Почувствовав подступающую к горлу тошноту, Новиков вышел из барака. Высокое темное небо без единого облачка сияло мириадами звезд-светлячков. По внутреннему, простреливаемому коридору медленно брел служебный наряд с собакой.

— Гуляете, волки?! — крикнул солдат, заметив пока еще заключенного.

Вторя караульному, тявкнула собака, как будто и ей хотелось выпить браги, а не обнюхивать стылую землю, слабо согретую весенним солнцем.

Новиков отступил в тень. Ему не хотелось говорить.

Из приоткрытой двери барака доносилась песня. Хриплые мужские голоса невпопад подтягивали:

…дорога дальняя, казенный дом.

Быть может, старая тюрьма Центральная

Меня, мальчишечку, по новой ждет.

Старая как мир воровская песня, шлягер уркаганов и блатарей России всех времен, разносилась по зоне:

Таганка, все ночи полные огня.

Таганка, зачем сгубила ты меня?

Таганка, я твой бессменный арестант,

Погибли юность и талант

В твоих стенах…

Заслушался часовой на вышке. Остановилась сторожевая собака, а ее проводник ослабил поводок. Контролер по прозвищу Штырь закрыл ладонями уши и шлепнулся задом на холодные ступени КПП.

Надрывная мелодия летела над зоной:

Я знаю, милая, и без гадания:

Дороги разные нам суждены…

Подполковник Котиков, накинув шинель, стоял у открытого окна своего кабинета. Начальник колонии выключил свет и вслушивался в едва различимые слова хорошо знакомой песни:

Опять по пятницам пойдут свидания

И слезы горькие моей родни…

Бывший старший лейтенант воздушно-десантных войск, без пяти минут бывший заключенный, Виктор Новиков прислонился к дверному косяку лагерного барака и пел вместе со всеми, сжимая кулаки до боли.

Глава 2

Жизнь — это яростная, непрекращающаяся борьба. И победа в этой борьбе не имеет ничего общего со справедливостью.

Дж. Оруэлл. «Каталонский дневник»

Трелевочная машина, подпрыгивая на ухабах, медленно, но верно приближалась к районному центру Верхотурье, где находилась ближайшая от зоны железнодорожная станция.

Словоохотливый шофер делился с Новиковым планами:

— Подамся в роту охраны. Новый набор начинается.

Твердый оклад плюс форма. Детскую колонию закрыли, взрослую расширяют… — Он достал из бардачка сложенную вчетверо районную газету «Новая жизнь». — Смотри, что пишут…

— Дай я сам. — Виктор перехватил газету. — Лучше за дорогой следи. Вылетим в кювет с такой ездой.

Машина выписывала немыслимые кренделя.

— Да я ее как пять пальцев знаю! — уверенно сказал шофер, но газету отдал. В этих местах с зеками старались лишний раз не связываться.

Статья была написана по всем правилам рекламы: «Спешите, ну кто еще сегодня даст вам возможность стать самостоятельными и независимыми людьми в этом царящем вокруг хаосе».

Новиков смял газету.

— Фуфло! — коротко бросил он.

— А куда еще податься-то? — возразил водитель. — На девять тысяч жителей — тысяча безработных. Жена в детском саду воспитательницей, так ей зарплату три месяца не платят! Хорошо, огородик свой есть, иначе ноги давно протянули бы. А тут хоть что-то…

Райцентр был грязен и непригляден, как любой заштатный городок русской провинции. Все его величие богатого перевалочного пункта на пути из Сибири в центральные российские губернии осталось где-то далеко в прошлом.

Машина свернула у Крестовоздвиженского собора, построенного на купеческие деньги. Уральские толстосумы хотели утереть нос самому Санкт-Петербургу и поэтому не жалели своих миллионов. Возвели собор почти как Исаакиевский, огромный и величественный. Большевики же переоборудовали храм в колонию для несовершеннолетних.

— К станции топай прямо по этой улице! — бросил шофер на прощание.

Убогое здание железнодорожного вокзала окружали лужи, сравнимые по размерам с небольшими озерами. Вода, подернутая маслянистой пленкой, переливалась всеми цветами радуги.

Людей было немного: две-три старушки в платочках, молодая пара, попеременно укачивающая плачущего в коляске младенца, несколько мрачного вида мужиков с вонючими цигарками.

Окошко кассы прикрывала фанерная дощечка. Новиков постучал. Фанерка отодвинулась, и пространство окна заполнила пухлая физиономия.

— Чего ломишься? — недовольно пробурчала она.

Виктор видел лишь двойной подбородок, карминно-красные губы, маленький носик, затерявшийся среди объемистых щек. Он пригнулся, чтобы получше рассмотреть кассиршу.

— Куда хайло суешь? — послышалось из-за амбразуры. — А, товарищ отсидевший! Давно красивых баб не видел? Полюбуйся! — обратилась она к кому-то, кто поддержал ее тявкающим хохотом.

— До Нижнего Тагила билет сколько стоит? — спросил Новиков.

— Домой собрался? — вопросом на вопрос ответила толстуха.

Было в ней что-то неприятное. Раскормленное лицо, похотливо поблескивающие глазки, массивные золотые серьги, оттягивающие мочки ушей, ряд мелких оскаленных зубов.

— Ответьте, пожалуйста: сколько стоит билет? — предельно вежливо повторил пьянеющий от долгожданной свободы, отмотавший немалый срок зек.

— Обедаю! Читать на зоне разучился? — окрысилась кассирша.

Дощечка вернулась на прежнее место.

— К тебе по-человечески обращаются! — из-за перегородки взывал Виктор. — Уехать мне надо, подруга!

— Всем вам, сволочам, побыстрее смотаться хочется, — донеслось из-за фанерной брони. — Что, не нравится у нас?

Кассирша принадлежала к породе вдохновенных самок.

Вышедший на свободу зек был подходящим объектом для демонстрации этого таланта перед подругой.

— Отойди от окошка, урка! — трещала толстуха. — Лезет внаглую, поесть спокойно не дает! Видишь, Надюша, как тут работать?!

— Кошмар, Инночка, — поддакнула невидимая подруга. — Я, будь моя воля, вообще их из лагерей не выпускала бы. Мало нечисти пересажали. Сталина на них нет!

Женский галдеж сменился шепотом. Иногда фанерка отодвигалась, и две пары глаз пытливо изучали мужчину.

Скучающая вокзальная публика навострила уши. Скандал, как выражаются футбольные комментаторы, назревал.

— Девушки! — упорствовал Новиков. — Давайте по-хорошему…

— Угрожает! Ты слыхала, Надя?! Эта сволочь мне угрожает! — взорвалась кассирша, давясь непрожеванным бутербродом. — Беги, вызывай милицию! Раскрасневшаяся физиономия снова просунулась в узкую амбразуру окна. — Ты не домой у меня поедешь, а обратно на зону, бандюга!

Виктор аккуратно вытер капли слюны, попавшие ему в лицо. В следующее мгновение его кулак выбил деревяшку.

Кассирша истошно завизжала. Старушки с редкостной для их возраста прытью выскочили из здания.

— Слушай, шалава. — Новиков держал женщину за отвисшую мочку уха. Если ты думаешь, что человек, побывавший за решеткой, уже не человек, то глубоко ошибаешься!

Он понимал, что зря сцепился с этой дебелой хамкой, отупевшей от лени.

— Ишь, ряху наела!

Молодой папаша, отставив коляску и развернув грудь колесом, направился было к кассе. Его осторожная супруга уцепилась за рукав:

— Обалдел! Посмотри на его рожу!

Подруга кассирши шальными глазами наблюдала, как воспитывают ее знакомую.

— Отпустите ее, пожалуйста, — просила она сквозь слезы. — Ухо оторвете. Женщине без уха никак нельзя.

— Новая серьга… Грабит! Милиция! — истошно вопила кассирша.

— На кой мне сдалась твоя серьга? — Новиков отпустил женщину, но тут же об этом пожалел.

Тяжелый металлический компостер пролетел над головой Виктора, но тот успел вовремя присесть. Вслед за компостером выглянула мегера, чтобы убедиться, уложила ли она противника. Милиционер, за которым сбегали резвые бабушки, застал конфликтующие стороны в забавном положении. Мужчина сидел под кассой, пригнув голову, его обидчица пыталась разглядеть, куда делся наглый зек.

— Стоять! — потрясал пистолетом совсем юный блюститель порядка. — Руки за голову! Лицом к стене! Нет… Ложись!

— Начальник, ты определись! — сказал Новиков, без Опаски глядя на оружие. — Стволом не размахивай, — посоветовал он, а сам подумал: «Паренек, я мог бы тебя моментально уделать».

Представитель власти обшарил карманы нарушителя.

— Кто такой?

— Справка об освобождении в сумке, — ответил Виктор.

Вышедшая из укрытия кассирша расшвыривала его убогие пожитки.

— Зверюга! Цапнул меня за сережку, давай с мясом рвать.

Ограбить хотел и меня, и кассу…

— Еще изнасиловать! — пошутил Новиков.

Молодой правоохранитель юмора не понял.

— Только освободился и опять за свое?! По какой статье срок отбывал? Из какой колонии?

— Шестьдесят восьмая ИТК. Освобожден подчистую по амнистии. Руки опустить можно?

— Стой, гнида! — вмешалась толстуха. — Не будешь сучки протягивать к порядочным женщинам. Наручники наденут, тогда и опустишь свои крючки зековские.

Ситуация складывалась не в пользу Новикова. Пискнула милицейская рация.

«„Воронок“ вызывает, — понял Новиков. — Врезать менту? До двери метров сорок. А что дальше? Фамилию он успел прочитать…»

— Извини, товарищ начальник, погорячился! — Виктор сделал попытку погасить глупый конфликт.

Ответом на мирную инициативу послужил удар сапогом в лучших традициях «сталинских соколов».

— Стой, не рыпайся! — рявкнул милиционер. Конечно же, он принял сторону знакомой кассирши. — Поедем в отделение, там разберемся. Ты, Инна, пиши заявление с подробным изложением факта ограбления.

— Ага, Пашечка! — приторно-сладким голосом произнесла вокзальная фурия. — Все до мелочей изложу. Оскорбления, угрозы… Буковка в буковку.

Рация не отвечала. Краем Глаза Новиков видел, как парень тряс черную коробочку, надавливал пальцами на кнопку, дергал антенну.

— Дерьмовая у тебя техника, — хмыкнул он.

— Зато наручники хорошие, — ухмыльнулся милиционер и снял с поясного ремня стальные браслеты.

Поглазеть на бесплатное зрелище собралась целая толпа.

Молодой папаша громко возмущался совсем обнаглевшими урками. Бабушки вздыхали да охали. Главная свидетельница происшествия предлагала подруге какое-то лекарство.

«Не дам браслеты надеть! — с холодной яростью подумал Новиков. Никогда больше зеком не буду. Вырублю мента, а там будь что будет».

Мышцы не потеряли своей упругости за годы отсидки и были готовы к действию.

«Не прикасайся ко мне, — молился в душе недавний зек. — Глупенький мент, ты даже представить не можешь, что я вынужден буду сделать с тобой. Уходи поскорее…»

Роковая секунда приближалась. Щелкнули кольца наручников.

— Руки давай! — уверенным баском приказал милиционер.

Его перебил незнакомый Новикову голос:

— Одну минуточку! Это мой хороший знакомый и очень порядочный человек. Товарищ милиционер, притормозите!

Говоривший произнес свою речь не спеша, тоном знающего себе цену человека. Никакого страха перед представителем власти в его голосе не чувствовалось. Так разговаривают начальники высокого ранга и крупные мафиози.

— Возмутительно!

— Чего? — недоумевающе протянул милиционер.

— Где служебная этика? Где уважение к демократическим свободам граждан возрожденной России? — сыпал вопросами самоуверенный голос. — Набросились, как энкавэдэшные держиморды. Хорошо, что хоть стрелять не начали!

Новиков украдкой обернулся.

Отменно одетый молодой джентльмен подмигнул ему. На господине был распахнутый плащ, под ним темно-синий двубортный пиджак, рубашка в мелкую полоску, серые брюки, замшевые, немного испачканные вездесущей верхотурьевской грязью туфли. Костюм дополнял пестрый галстук «а-ля восход солнца на Таити».

Профессиональные кутюрье нашли бы в костюме говорившего массу изъянов, но для сотрудника районного отделения милиции сей прикид был верхом совершенства. Позволить себе носить столь шикарные шмотки мог исключительно авторитетный человек. Так, во всяком случае, расценил блюститель порядка.

— Отойдите, гражданин! Вы мешаете правоохранительным органам, артачился милиционер, чтобы сохранить лицо.

— Во-первых, я не гражданин, а товарищ, — с достоинством ответил незнакомец. — Во-вторых, я лучший друг правоохранительных органов России и лишь поэтому позволяю себе сделать замечание несомненно выдающемуся постовому города Верхотурье.

Такая загадочная и одновременно изысканная речь окончательно сбила парнишку в форме с толку. Дуло пистолета, до сих пор направленное на Новикова, самопроизвольно опустилось вниз.

Джентльмен в светлом плаще не выпускал инициативу:

— Что, собственно говоря, произошло?

— Вызвали… — сбивчиво забормотал милиционер. — Бабушки прибежали… Говорят, кассиршу грабят, а он под кассой сидит. Инка в него тяжелыми предметами бросается…

Отбивается, значит…

— Старушки-марафонцы примчались? — ехидно переспросил незнакомец. Посмотрите внимательно, товарищ младший сержант, эти бабушки жен декабристов помнят. Их возраст даже радиоуглеродным анализом определить нельзя.

А вы поверили их старческому маразму.

— Инна подтвердит! — растерянно сказал младший сержант. — Она заявление писать собралась.

Упакованный красавчик переключился на кассиршу. Он галантно подхватил подзаплывшую жирком даму и, не давая ей опомниться, что-то жарко зашептал на ухо. Постепенно рука джентльмена с локтя переместилась на талию, с которой в силу ее отсутствия соскользнула на солидных размеров ягодицы.

Презрительное, оскорбленное пофыркивание кассирши сменил легкий хохоток. Незнакомец обрабатывал толстуху минуты три, после чего она заявила:

— Кляузу на человека писать не стану. Сами разберемся.

— Как же так! — возмутился милиционер. — А нападение?

— Не было никакого нападения! — отрезала кассирша. — Сказала: сами разберемся!

— Нет, погоди! Я тебя за клевету привлеку! — забыв о задержанном, петушиным криком зашелся младший сержант.

Новиков уже давно повернулся к окружающим лицом и опустил руки.

Несостоявшаяся трагедия перерастала в комедию.

— Ожлобел! — криком на крик отвечала скандальная баба — Билеты без очереди берешь! К теще вообще без билетов ездишь! Пацан сопливый! Фуражку нахлобучил и думаешь, что все можно?! А спрятавшись у меня в кассе, на дежурстве тебе пить можно?!

— Хорош чепуху молоть! — перешел к обороне младший сержант.

Но весовые категории противников были слишком разные. Кассирша бросилась на штурм:

— Может, еще кой-чего порассказать? Пусть люди послушают, что сосунки вроде тебя семейным женщинам предлагают! Куда глаза воротишь? Не стыдно?!

Кассирша намекала на что-то личное, о чем младшему сержанту говорить принародно явно не хотелось.

Воспользовавшись размолвкой между двумя недавними союзниками, незнакомец подошел к Новикову.

— Здорово, мужик! С зоны откинулся?

— Привет! — сдержанно произнес Виктор, не зная, чего ждать от непрошеного заступника. Зона приучила его к звериной осторожности, особенно по отношению к людям.

— С зоны… Худой, как церковная мышь, — критически окинул взглядом бывшего зека вальяжный господин.

— Курорт неважнецкий! — улыбнулся Новиков. — И подзадержался я тут.

— Отъешься! — ободряюще произнес незнакомец.

— Надеюсь… — Новиков нагнулся, чтобы собрать разбросанные кассиршей вещи.

Окончательно сбитые с толку старушки на всякий случай принялись помогать зачинщику конфликта. Милая парочка между тем продолжала выяснять отношения. Разговор, судя по накалу страстей, грозил перерасти в рукопашную схватку.

— Алкоголист! — верещала кассирша, тряся милиционера как грушу. Позоришь меня перед людьми. Урод! Я тебя не боюсь! Сообщу куда следует мигом вылетишь из своей конторы.

Элегантный господин кашлянул.

— Дорогие мои! — Он вклинился между скандалистами. — Нам, к сожалению, пора. Товарищ младший сержант, верните справочку об освобождении. Небрежным движением он вырвал листок бумаги из рук милиционера. — Как говорится, инцидент исчерпан! — скорее утвердительно, чем вопросительно, процитировал незнакомец.

— Ласточка моя! — обернулся он к кассирше. — Еще раз примите самое искреннее извинение за поведение моего Друга. Тяжелое психическое расстройство! Это вам не насморк.

— Понимаю! — прошептала та как зачарованная. Ее глаза подернулись влажной пленкой и стали похожими на два бездонных колодца.

— И вам спасибо, товарищ младший сержант, за проявленную чуткость! Незнакомец поймал руку милиционера, энергично ее тряхнул, второй рукой дружески похлопал по плечу представителя власти. — Приятно было познакомиться!

Они беспрепятственно вышли из здания вокзала. Вслед летел восторженный выдох кассирши:

— Какой мужчина!

Милиционер попытался было задержать Новикова окриком, но за сержанта опять принялась его знакомая. Виртуозная брань сотрясала стены вокзала.

— Жаль служивого! — прокомментировал происходящее незнакомец. — Половое расстройство и нервный тик — самые легкие последствия беседы с этой милой женщиной!..

Ты, уважаемый, шуруй на автовокзал, бери билетик, куда ветер подует, и сматывайся, пока мент не очухался. Они ребята злопамятные, а рожа у тебя больно запоминающаяся!

Парень дружелюбно похлопал Новикова по плечу. Весело подмигнув, протянул пачку сигарет:

— Возьми курева на дорожку. Не сладко на зоне срок чалить?

От угощения досрочно освобожденный не отказался. Бережно достав продолговатый цилиндрик, Виктор покрутил сигарету в пальцах. Следуя тюремной привычке, он разминал ее, стараясь не проронить ни крошки табака.

Весельчак рассмеялся:

— Напрасно напрягаешься. Такого курева тебе на две затяжки. Забирай всю пачку.

Красно-белая коробка с латинскими литерами «LM» перекочевала в карман куцей потертой куртки.

— Спасибо! — глухо, с комком в горле произнес Новиков.

— Пустяки! — бренча ключами от машины, нанизанными на указательный палец, небрежно бросил парень.

— За вокзал спасибо. За то, что мента отбрил.

— Вернул веру в человечество?! — С юмором у незнакомца был порядок.

Он так и фонтанировал хорошим настроением и абсолютно не замечал унылой серости зданий, тонувших в грязи узких кривых улиц, змеившихся в стороны от привокзальной площади.

Раскрасневшийся от перепалки милиционер вышел на ступеньки и сплюнул под ноги. Бормоча ругательства, направился в сторону железнодорожных путей.

Балагур проводил представителя власти взглядом.

— Ox, блин! Забыл дорогу к гостинице спросить! — ударив ладонью по лбу, спохватился незнакомец. — Почти сутки тачку гнал, устал как собака. Приятеля еду проведать и финансовое положение рейдом по провинциям поправить.

Совмещаю приятное с полезным. Ну, дядька, давай лапу!

Парень подал широко растопыренную ладонь.

Рукопожатие у незнакомца было крепким.

— Наслаждайся плодами свободы, закон не дразни.

В общем, не нам, молодым, старых волчар учить! Бывай!

Быстро развернувшись, не без шика одетый молодой человек, что-то насвистывая, двинулся к заляпанной грязью «восьмерке». Воткнув в двери автомобиля ключ, он уже согнулся, чтобы нырнуть внутрь салона.

— Эй, кореш, постой! Тебя как звать?! — поддавшись нахлынувшему приливу благодарности, заорал Новиков.

Машина, мигнув стоп-сигналами, тронулась с места. Развернулась и проехала мимо. Сквозь приспущенное стекло веселый владелец «Жигулей» крикнул:

— Колька Серегин! С тебя причитается…

Доброжелатель, избавивший еще не успевшего надышаться свободой Новикова от долгих разбирательств в отделении, а может, и от более крупных неприятностей, был не кем иным, как Николаем Серегиным, известным баламутом и пройдохой, главным юмористом из взвода Святого, надолго врезавшимся в память среднеазиатским националистам.

Назови Новиков свою фамилию и имя, события потекли бы совсем по другому руслу. Наверняка в закоулках памяти Серегина сохранились рассказы командира об афганской эпопее, лихом старлее десантуры, дубасившем моджахедов и в хвост и в гриву.

А может, и не вспомнил бы.

Время — коварная штука. Оно почище любого хирурга препарирует память, предавая забвению то, чего нельзя забывать Но вот рок, или, по-нашенскому, судьба, действует, невзирая на человеческие качества. Судьбе безразличны память, воля, настроение. Она играет по сценарию, написанному свыше, и только решительные, сильные личности вносят в него свои исправления. Предначертанное судьбой можно отсрочить, подправить, но нельзя избежать уготованной участи.

Здесь, в захолустной провинции, завязывался тугой узел, соединяющий пути трех товарищей по оружию. Судьба плела причудливые кружева…

Вышедший из-за колючей проволоки Новиков расслабиться себе не позволил. Единственной поблажкой стала кружка пива, выпитая за стойкой бара вблизи автовокзала Половину отдававшего кислятиной, разбавленного водой пойла он отдал изможденному похмельным синдромом типу с фиолетовой физиономией Алкаш, приняв на грудь, отправился собирать объедки, валявшиеся на липких от грязи, неубранных столах.

«А ведь из меня такого же урода товарищ Банников сделать хотел. Молчаливого, покорного, готового сносить любые унижения», — подумал Новиков, глядя в спину опустившемуся пьянчужке.

Купив в дорогу бутерброд с сомнительного вида кружочками колбасы и бутылку минералки, он сел в рейсовый автобус, идущий до Нижнего Тагила. Добравшись до этого крупного промышленного центра и негласной столицы уральских лагерей, Виктор помчался на вокзал, чтобы успеть к поезду на Москву.

Действуя в бешеном темпе, он приобрел билет под рев вокзального диктора, объявлявшего отправление, промчался по перрону и успел запрыгнуть в последний вагон уходящего состава.

Не знакомясь с попутчиками, Новиков молча забрался на верхнюю полку, растянулся во весь рост и прислушался к перестуку колес, выбивающих особый, неповторимый железнодорожный ритм. Но уху недавнего зека, отвыкшего путешествовать, это громыхание напоминало тюремный телеграф, выстукиваемый костяшками пальцев по шершавой стене камеры. Колеса барабанили под днищем вагона, не давая Виктору уснуть Стук превращался в буквы одного слова месть!

* * *

Примерно дней за пять до инцидента на провинциальном вокзале к Святому пожаловал странный визитер Угрюмый субъект уверенно нажал на кнопку звонка стандартной двухкомнатной квартиры. Дверь открыла молодая женщина. Поправив сползшие на переносицу очки, она вежливо спросила:

— Вам кого?

Напоминающий габаритами маленькую гориллу мужчина окинул фигуру хозяйки квартиры жадным взглядом, словно срывая одежду. Видимо, вспомнив инструкции, не допускающие никаких вольностей, изобразил нечто вроде полупоклона и шаркнул слоновьими ступнями по коврику.

— Впусти. Мне со Святым перебазарить надо! — проурчал он, распространяя удушливую волну перегара.

Женщина вздрогнула, загораживая собой вход.

— Вы ошиблись адресом! Такие здесь не проживают!

Маленькая горилла затопталась на вмятом коврике. Наклонив шею, визитер проверил цифры, прикрепленные к двери, поскреб небритый подбородок и расплылся в улыбке, похожей на медвежий оскал.

— Угланова? — по-другому подошел к возникшей проблеме сметливый громила.

— Да.

— Дарья Угланова? Журналистка? — Он закреплял успех вопросами, под аккомпанемент которых теснил грудью упорствующую женщину в глубь квартиры.

Та не сдавалась. Упершись кулачками в дверные косяки, она перекрывала вход.

Наморщив лоб, что свидетельствовало о недюжинных умственных усилиях, верзила продолжал топтаться в проходе.

Несомненно, он мог одним махом руки смести женщину словно пушинку, но вместо решительных действий громила мычал нечто невразумительное, пытаясь заглянуть за спину хозяйки:

— Слушай, коза! Хорош мне баки заливать! Я, в натуре, без балды говорю: позови Святого!

— Отстань! Милицию вызову! — пошатнувшись, крикнула женщина.

— Не трави байки, коза! — хмыкнул бугай. — Мусорам у тебя делать нечего. Мне по-честному маляву Святому толкнуть надо! Зуб даю: слово скажу корефану и сваливаю в туман. Что ты думаешь, олениха? Я на титьки твои пялиться приперся?!

Женщина стыдливо запахнула разошедшийся на груди халат.

Сделав зверскую рожу, громила, принадлежавший не к лучшей части человечества, а точнее — к уголовно-криминальному братству, гаркнул:

— Хватит мозги полоскать! Покличь Святого! У меня наводка на твою хазу — точняк!

От рыка, казалось, осыпется потолок. Хозяйка квартиры, подчиняясь инстинкту самосохранения, отступила на шаг, непроизвольно вскрикнув. Уж больно воинственный клич издал нахальный верзила.

Бывший спецназовец, человек без паспорта и вне закона, нелегально выехавший из страны и столь же противозаконным способом вернувшийся, постоянный фигурант оперативных донесений спецслужб, вышел, шлепая обутыми на босую ногу домашними тапочками.

— От твоего крика родить можно! — вместо приветствия строго произнес Святой. — Кто на квартиру указал?

Никогда ни перед кем не робевший уголовник по кличке Бегемот, а уменьшительно-ласкательно Бега, внезапно оробел. Стальные глаза мужчины, вставшего за спиной хозяйки, производили почти гипнотическое действие. Они просвечивали словно рентген, не позволяя лгать.

Чуть заикаясь, Бега ответил:

— С дальняка. Струна приказал тебя разыскать.

— Струна? — Святой жестом предложил войти, успокоив приятельницу:

— Не волнуйся, Даша. Гость выполнит поручение, попьет чайку и удалится. Честные фраера — люди серьезные Зря языком воздух не молотят!

Маленькая горилла утробно ухнула:

— Точняк! Я неделю тому назад с зоны откинулся. Ребята подсуетились, адресок вычислили, а где тебя искать — Струна подсказал. Сказал, что ты, верняк, с бабой, Углановой… ну, писакой журнальной гужуешься. Вот ребята адресок мне и подогнали!

Так быстро и столько много Бегемот никогда не говорил.

От напряжения он взмок и стоял, сглатывая слюну.

— Проходи на кухню! — удостоверившись в истинных намерениях визитера, дружелюбно произнес Святой…

Двухкомнатная квартира московской журналистки, специализирующейся на разгребании политической грязи, была для Дмитрия Рогожина, экс-майора частей специального назначения, тихой гаванью. После очередной передряги, стоившей жизни одному подонку, прикрывавшемуся личиной преуспевающего бизнесмена и добропорядочного гражданина, Святой постановил не впутываться в авантюры. Он сам прописал себе домашний уют, абсолютное спокойствие и невмешательство в разборки сильных мира сего.

Прожив по данному расписанию некоторое, впрочем, не очень продолжительное время, он почувствовал себя дряхлым стариком, слабеющим с каждой минутой. Будучи по натуре прирожденным бойцом, Святой тяготился вынужденным бездельем, не находя ему оправдания. И только обещание, данное старинной приятельнице, не раз шедшей за ним в самое пекло, удерживало Святого от поспешных решений и необдуманных шагов. А поводов ввязаться в драку среди царящего вокруг беспредела было хоть отбавляй.

Дарья Угланова, обаятельный ангел-хранитель бывшего спецназовца, будто нарочно подбрасывала темы для размышлений. Пронырливая акула пера, которая дома преображалась в нежно воркующую голубку, приносила из редакции гранки статей, записанные на компьютерные дискеты.

Не будучи чрезмерно любопытным, но и не будучи равнодушным к журналистским трудам подруги, Святой устраивался в кресле и включал компьютер. Экран монитора светился голубым огнем, а черные буковки строк чередой пробегали перед глазами квартиранта Углановой.

Журналистские расследования Святой читал не как заурядный обыватель, проглатывающий очередную страшилку российской действительности. Он читал репортажи, аналитические статьи и сенсационные расследования как профессионал, умеющий сопоставлять факты и видеть глубже самых дотошных журналистов.

Кроме того, в материалах Дарьи слишком часто мелькали знакомые фамилии. По контракту, заключенному со Стокгольмским институтом стратегических исследований, Угланова трудилась над темой незаконных поставок современного российского вооружения.

На помощь шведы командировали своего представителя — рыжеволосого бородача с характерной фамилией Свенсон. Проинтервьюировав несколько официальных лиц, посетив ряд полигонов и показательных воинских частей, швед вплотную занялся фирмами, имеющими лицензию на торговлю вооружением.

Святой даже ревновал Дарью, увлеченно помогавшую меднобородому скандинаву. Свенсон часто сиживал на кухне, что-то записывая на свой портативный компьютер. Неизменно улыбающийся, в ковбойской клетчатой рубахе, заправленной в голубые джинсы, он походил на лесоруба, приехавшего подзаработать на вырубке сибирской тайги.

Занятый составлением отчетов руководству, Свенсон, однако, не упускал возможности пофлиртовать с Дарьей. Святого швед игнорировал, но делал это исключительно вежливо, по-европейски.

Однажды Свенсон пропал, как в воду канул. Из Стокгольма следовали тревожные звонки. Сотрудники посольства тоже всполошились. Учитывая деликатность темы, — а торговлю оружием всегда окутывал покров тайн, правоохранительные органы в известность не ставили.

Мобильный телефон Свенсона молчал. Сообщения, посланные на пейджер, проваливались в пустоту.

Через десять дней швед объявился. Изможденный, с ввалившимися глазами и поседевшей бородой, он принялся стаскивать одежду прямо в прихожей. Ничего не объясняя, Свенсон прошел по коридору, добрался до ванной комнаты.

Сквозь шум воды, извергавшейся водопадом из до отказа открученного душа, доносились всхлипывания, похожие на плач. Святой, подталкиваемый встревоженным взглядом недоумевающей Углановой, осторожно повернул ручку. Защелка была не заперта.

Увиденное заставило содрогнуться повидавшего всякого на своем веку экс-спецназовца.

Под струями кипятка корчился обнаженный мужчина. От подмышек до ягодиц тело Свенсона было лиловым. Сплошной кровоподтек уже успел приобрести желтоватый оттенок.

Свенсон выглядел так, будто угодил род каток асфальтоукладчика.

— Кто тебя отделал? — встав напротив шведа, спросил Святой.

Глаза Свенсона округлились до размера чайных блюдец.

— Никто! — на ломаном русском ответил он.

Из дырочек душа хлестал кипяток, но мужчина не ощущал боли. Вернее, он заглушал ее горячей водой. Ванную заполняли клубы пара. Опершись на кромку умывальника, Святой внимательно рассматривал тело мужчины, пытаясь на глаз определить повреждения.

Шведа били мастерски, по самым уязвимым точкам.

Можно было только представить, что испытал Свенсон, когда неизвестные истязатели молотили журналиста по наиболее чувствительным органам.

— Сунул нос куда не следовало? — натужно пошутил Святой и тут же пожалел.

Рыжебородый скандинав сломался. Он больше не напоминал лесоруба в клетчатой рубашке. Упершись руками в белый кафель стены, Свенсон заплакал навзрыд:

— Они сказали, что убьют меня. Повесят на собственных кишках!

— Кто?

Несколько медлительный ухажер Углановой затараторил как сверчок, на удивление быстро находя подходящие слова:

— Я не знаю этих людей. И знать не хочу! У вас страшная страна! спазматически сипел швед, оседая на дно ванны.

Обессиленный пережитым, Свенсон находился на грани нервного срыва. Святому пришлось выволочь его из ванны, обтереть насухо махровым полотенцем и, протащив волоком по коридору, уложить в постель, предварительно влив в глотку граммов сто пятьдесят коньяка.

Наутро постель была пуста. Только сверху клетчатого пледа лежала написанная скорописью записка: «Не волнуйтесь. Я улетаю домой. Мне жаль вас». Подписана записка была латинской литерой «S».

Святой и Угланова, проспавшие поспешный отъезд воскресшего скандинава, рванули в Шереметьево. Когда такси парковалось перед зданием аэровокзала, лайнер, совершавший перелет по маршруту Москва — Хельсинки, выруливал на взлетную полосу.

Осмотрев залы и не найдя шведа среди пассажиров. Святой догадался подойти к служащей, оформлявшей регистрацию на рейс финской авиакомпании. Миловидная девушка в элегантной форме вначале строго пресекла расспросы:

— Мы информации о клиентах не выдаем!

Дарья, чье лицо было знакомо многим по журнальным страницам, пустила в ход все свое обаяние:

— Ласточка, ну подскажите, пожалуйста, регистрировался ли господин Свенсон на этот проклятущий рейс? Оттаяв, девушка, польщенная вниманием известной журналистки, проверила по компьютеру список пассажиров.

Перейдя на заговорщицкий шепоток, она сообщила — Скажу по секрету, ваш приятель какой-то шальной.

Я на него сразу внимание обратила. Стоит, дергается, точно сквозь него ток пропустили, и все на часы поглядывает. Ему предлагали подождать. Скоро прямой рейс до Стокгольма, но он заупрямился… Улетел ваш Свенсон…

Бегство шведа не очень удивило Святого.

«Парня крепко зажали крутые ребятки Намяли бока и пригрозили уложить под землю. Европейцы народ деликатный, культурный. К подобному обращению не привыкли, а мы научились клин клином вышибать! Вот только кто нагнал страха на бедолагу Свенсона?»

Интерес к приключениям шведа носил чисто спортивный характер. Но так продолжалось до поры до времени. Разбирая оставленные Свенсоном бумаги, Святой наткнулся на ничем не примечательную пластиковую папку. Она была набита всякой ерундой: газетными вырезками, клочками бумаги, начерченными от руки схемами, ксерокопиями и рекламными проспектами. Просматривая этот бумажный хлам, Святой присвистнул от удивления.

В архиве господина Свенсона почетное место занимал старый знакомый генерал-майор Банников. На редких фотографиях его физиономия была обведена неизменной рамочкой, очерченной толстым красным маркером. Если генерал стоял в последних рядах какой-нибудь официальной делегации на выставке вооружений, то к его массивной голове устремлялась красная стрелка, упирающаяся прямиком в макушку Банникова.

Под впечатлением открытого Святой отправился к мучающейся над приготовлением ужина Дарье.

— Взгляни! — бросил он ворох бумаг на стол.

— Чего мусоришь? — буркнула Дарья, ненавидящая готовку.

— Посмотри на товарища в рамочках. Мой бывший царь, бог и воинский начальник. Нынче, судя по заметкам, штатская крыса и весьма преуспевающий на ниве предпринимательства деятель.

Произнеся эту тираду, Святой двинулся к плите, где подгорала поставленная на слишком большой огонь картошка.

Журналистка, умевшая писать убойные статьи, была абсолютным профаном в кулинарии. Святой часто удивлялся, как он не скончался от заворота кишок после употребления блюд, приготовленных Углановой.

Дарья, оставив плиту, перешла к столу.

— Банников? Тот, из Средней Азии?! — Память у журналистки была феноменальной.

— Именно! Прожженный карьерист и законченная сволочь. Разжирел Петр Михайлович в период расцвета демократии!

Святой намекал на изменившийся облик генерала, нарастившего брюшко, а главное, приобретшего лоск респектабельного джентльмена, понимающего толк в галстуках и хороших костюмах.

Пошелестев бумагами, Дарья собрала листы в стопку и безапелляционно заявила:

— На фиг тебе нужен этот мудак! Прошлое исправить нельзя, а бумагам этим самое место в мусорке!

— Может, переслать твоему викингу? — спасая остатки картошки, не без иронии поинтересовался Святой.

Девушка по-кошачьи фыркнула:

— Еще чего не хватало! Я в почтальоны не нанималась.

А ты… — Дарья кокетливо погрозила пальчиком, — помни об обещании…

-..не впутываться в авантюры, прикидываться тихим пенсионером, сидеть перед телевизором в домашних тапочках! — клятвенно прижав руку к сердцу, подхватил Святой.

Вопреки пожеланиям хозяйки квартиры он сохранил бумаги. Вернув вырезки в папку, Святой спрятал наследство шведа между газетами, которые стопкой громоздились на журнальном столике возле телевизора.

На досуге он решил подробнее ознакомиться с разрозненным досье, попробовав сопоставить отдельные факты и отрывочные сведения.

Решать запутанные головоломки было любимым занятием бывшего офицера спецназа. Особенно когда в них фигурировали персоны вроде Банникова алчные, беспринципные, плетущие сети, в которых запутывались и гибли люди.

Стокгольмский приятель не объявлялся. На звонки Углановой, обеспокоенной молчанием рыжебородого ухажера, вежливые сотрудники института отвечали уклончиво. Судя по их информации, Свенсон сменил тему исследований, отказавшись писать о России. Автоответчик телефона господина Свенсона оповещал звонивших, что хозяин убыл в отпуск и вернется не скоро.

— Ищи-свищи своего дружка по всему земному шару! — подначивал журналистку Святой.

Постепенно образ фиолетового от побоев скандинава отходил на второй план, а досье пылилось где-то в глубине газетной пирамиды. Руки Святого до пластиковой папки не доходили. Дело было в том, что отец Дарьи, потомственный трудяга, вкалывавший всю жизнь у станка на одном из московских заводов, тяжело заболел. Хворь буквально свалила старика с ног. Дарья носилась как сумасшедшая, добывая для отца редкие лекарства, договариваясь с медицинскими светилами насчет консультаций. Спасти Угланова-старшего могло только экстренное операционное вмешательство.

Договорившись с известным хирургом, старика уломали лечь в больницу. Потомственный пролетарий, отличавшийся непреклонным нравом, панически боялся скальпеля.

Операция прошла успешно, хотя реабилитационный период затягивался. Сказывался почтенный возраст пациента.

Швы плохо заживали, и Угланов-старший захандрил. Дарья дневала и ночевала в больнице, поддерживая павшего духом отца. Она забросила работу, ограничившись написанием маленьких заметок.

Святой не мог оставаться в стороне. Он помогал, чем мог: покупал фрукты, таскал в больницу неподъемные сумки с презентами для врачей и медицинских сестер, отвлекал Дарью, изможденную болезнью отца, всевозможными затеями вроде походов в кино, прогулок по вечернему городу и краткосрочных выездов на природу.

Святой рисковал.

Любой постовой мог пожелать проверить документы, и тогда неминуемо возникли бы вопросы к экс-спецназовцу с богатым и небезупречным с точки зрения закона прошлым.

Болезнь Угланова-старшего внесла в жизнь Святого сумятицу, нарушив череду бесцветных дней, похожих как близнецы. Постепенно здоровье старика пошло на поправку. Настроение близких, к кругу которых был причислен и Святой, также улучшилось.

Для полного восстановления формы замотавшейся вконец Дарьи Святой предложил сделать продолжительную вылазку на природу.

— Приведем в порядок домик, вечером сварганим шашлыки, разожжем камин, подышим свежим воздухом! — увещевал он Дарью.

Скромная по современным меркам дача Углановых находилась в живописном месте, не испохабленном дворцами-замками «новых русских» и бетонными заборами правительственных резиденций. Домик, напоминавший увеличенный в размерах курятник, был обустроен внутри вполне прилично золотыми руками Угланова-старшего.

Поддавшись на уговоры, Дарья согласилась.

Они великолепно провели время, исследуя окрестности, созерцая пляшущий в камине огонь, гуляя вечером вдоль берега речушки, несущей куда-то вдаль свои сонные воды.

Там, на поросшем густыми ветвистыми ивами берегу, Дарья призналась:

— Мне так хорошо с тобой!

Девушка мечтательно улыбнулась, подхватив спутника под руку. Задумчиво молчавший Святой лишь крепче прижал ее острый локоток. — Что с нами будет? — не надеясь на конкретный ответ, спросила Дарья.

Ветер шумел в кронах наклонившихся к воде деревьев.

Отражение месяца желтым серпом плыло по волнам. Мир был тих и безмятежен. Но Святой знал, как коварна, обманчива тишина, готовая в любую секунду разорваться сполохами выстрелов, предсмертными криками и атакующими кличами. Так в его жизни бывало не раз.

— Что с нами будет? — с печалью в голосе повторила Дарья.

— Все образуется, — с уверенностью настоящего мужчины, знающего цену своим словам, ответил Святой.

Домой они вернулись раньше намеченного срока. Угланова, как закоренелый трудоголик, воспрянув духом, постановила наверстать упущенное. Редактор давно намекал, что пора бы разродиться объемной статьей, способной привлечь внимание читателей. Для акул пера, обеспечивающих изданию рост тиража, длительное молчание даже по сверхуважительным причинам контрактом не предусматривалось. Конкуренция обязывала быть всегда в строю.

Набрав припасов, основательно подчистив подвал дачи, Святой и Дарья аккуратно упаковали банки с маринадами, соленьями и прочей снедью в багажник малолитражного «Пежо». Стремясь сохранить в целости хрупкую поклажу, Угланова не гнала машину, как обычно. Она аккуратно объезжала выбоины, сбрасывала скорость на ухабах.

К подъезду желтый «Пежо» подкатил, когда глазастые старушки, просиживающие дни напролет на скамейках, отправились смотреть сновидения с эпизодами из своей молодости.

Разгрузка маленького, но на удивление емкого багажника заняла минут пятнадцать. Святому пришлось совершить несколько рейсов, транспортируя тару с домашними деликатесами. Расставляя банки по полкам встроенных шкафов, бывших местом хранения съестных припасов, он взглядом профессионала отметил следы перестановок.

Изменения были незначительными, почти незаметными.

То коробка была повернута не тем ребром, то банка с малиновым вареньем, занимавшая место в последних рядах, вдруг оказывалась на первом плане.

— Даша, ты что, порядок наводила? — придав голосу нарочито небрежный тон, спросил Святой.

Уборку, как и готовку, журналистка, будучи человеком творческой профессии, просто ненавидела. Драить квартиру Дарья начинала, только доведя ее до крайней степени запустения. Но с тех пор, как в ее стенах поселился Святой, бардака не было. Приученный к армейскому порядку, он педантично убирал разбросанные вещи, чем иногда доводил Дарью до бешенства.

— Порядок — это твоя привилегия! Я ни к чему не прикасалась! — крикнула Угланова, продефилировав в ванную.

Она торопилась отойти ко сну. Спозаранку журналистка, бывшая по натуре жаворонком, намеревалась дописать заказанную редакцией статью и отвезти материал шефу.

— Боже, голова раскалывается! — капризно надув губы, произнесла Дарья, остановившись у двери.

— Кислородное опьянение. Мало на природе бываешь.

Привыкла выхлопными газами дышать. Порезвилась вдали от городского смога, вот мозги и закипают.

Девушка картинным жестом поднесла руки ко лбу.

— Фу, грубиян! Сам выволок меня на дачу! Это ведь не моя среда обитания! Я создание городское! Мутант! Потребляю углекислый газ вместо кислорода.

Она удалилась, показав Святому язык. Но тревогу, зародившуюся в его сердце, этот кокетливый жест унять не смог.

Сантиметр за сантиметром Святой тщательно обследовал квартиру. Он искал следы вторжения непрошеных гостей.

Вроде бы никаких видимых изменений, нарушений в привычном порядке не было. Но инстинкт разведчика, какое-то седьмое чувство, выработанное годами, подсказывало, что чужаки проникали в жилище. Впрочем, кое-какие материальные подтверждения имелись. То ваза, стоявшая на телевизоре, оказалась передвинутой на полсантиметра, то склад ки тяжелых льняных штор изменили конфигурацию.

В душе Святой клял себя: «Следопыт хренов! Зачем кому-то копаться в Дашкиной квартире? Если милиция или спецслужбы вычислили меня, то заковали бы в наручники без проволочек да еще с мордобоем и группой захвата! Пора от паранойи лечиться!»

Но догадка переросла в уверенность.

Подчиняясь неведомому импульсу. Святой разворошил стопку газет. Папка Свенсона была на месте. Но бумаги…

Бумаги слишком аккуратно, одна к одной, покоились в полиэтиленовых файлах. Кто-то чрезмерно педантичный поработал над ними, рассортировал, но не удосужился вернуть в состояние прежнего хаоса.

— Любопытная бодяга… — процедил Святой, машинально похлопывая себя по колену злосчастной папкой.

Он сел в кресло. Пододвинул стопку бумаг. Перед глазами Святого как в калейдоскопе мелькали лица с фотографий: толстые, худые, в военных фуражках и бейсбольных кепках, европейского и азиатского типов, нахмуренные и смеющиеся. Но в этой галерее с завидным постоянством выделялась обведенная красным фломастером физиономия Петра Михайловича Банникова.

— Поставь, пожалуйста, чайник! — приоткрыв дверь ванной, крикнула успевшая принять душ Угланова.

— Да, конечно…

Святой быстро собрал бумаги и, комкая их, затолкал в папку. Предчувствие надвигающихся событий прогнало сон.

За столом, распивая чаи с мило воркующей Дарьей, он старался казаться беззаботным. Но мысли относительно ближайшего будущего росли как снежная лавина, начавшая движение от вершин гор к долинам.

Проведя полночи без сна. Святой принял решение временно покинуть уютное гнездышко. Он полагал, что одно его присутствие в квартире ставит Дарью под удар. Ведь он был вне закона, и за его укрывательство ей могли повесить статью, предусматривающую весьма солидный срок.

Утром Святой проводил хозяйку квартиры на работу. Оставшись один, он слонялся из угла в угол, сочиняя проникновенную речь и выдумывая мотивы, объясняющие желание сменить место жительства.

Святой бродил, бормоча под нос:

— Поделикатнее надо… Неубедительно насочинял.

Намотав приличное расстояние, он внезапно остановился, словно пораженный громом, и воскликнул:

— А ведь я чертовски хочу остаться с Дарьей!

Святой рассмеялся, радуясь своему открытию. Потом подошел к зеркалу.

Поверхность отразила чеканный профиль мужчины с упрямой складкой между бровей, гладко зачесанными темными, почти черными волосами.

— Что, старый пень, угораздило влюбиться? — укоризненно качая головой, попенял своему отражению Святой.

Вдруг хлопнула входная дверь.

— Ты с кем это там разговариваешь? — Вернувшаяся из редакции Дарья сбрасывала туфли.

— Завел старинную привычку… — Святой вышел навстречу хозяйке квартиры, — болтать сам с собой!

— Дурной знак! — с напускной неодобрительностью произнесла Угланова, передавая квартиранту пакеты с покупками.

Через час звонок оглушительной трелью оповестил о нежданном визитере…

* * *

Вор в третьем поколении, носивший зоологическую кликуху Бегемот, принадлежал к вымирающей касте «честных преступников». Взяв в руки фомку, когда ему едва стукнуло тринадцать. Бегемот расставался с этим инструментом только на время отсидки. Интеллектом взломщик не был обременен, но неписаный кодекс криминальных понятий усвоил четко. Среди блатарей Бега слыл человеком абсолютно надежным, хотя и туповатым. Отмотав три срока, он оставался верным воровскому ремеслу.

В четвертый раз Бегемота, ломанувшего пустячный коммерческий ларек, сдали рэкетиры, взимавшие дань с торгашей. Отмотав положенный правосудием срок, рецидивист, подхвативший на зоне цингу и букет других болезней, поклялся посадить «на пику» стукачей, выдавших его милиции.

Но перед осуществлением акта мести, за который светила вышка. Бегемот должен был исполнить долг. Старомодный в своих пристрастиях к воровским законам, он отложил казнь обнаглевшего, по его мнению, молодняка.

Однако, добравшись до первопрестольной. Бега сорвался, уйдя в загул. Неделю вор, истосковавшийся по прелестям жизни, кайфовал на гостеприимной «малине». Дружки приняли заслуженного взломщика с распростертыми объятиями, обеспечив бесперебойную поставку спиртного, наркоты и любвеобильных, но страшноватых, словно сторожевые овчарки, дам.

В минуту просветления, истощенный ласками и алкоголем до дрожи в суставах, Бега вспомнил о поручении, данном старшим товарищем по отсидке. Разметав проституток, верзила опохмелился ударной дозой и направился к Углановой.

Благоухающий, точно спиртовой завод, он сидел перед Святым, давая исчерпывающие объяснения. Как и полагается при приеме недавно распрощавшегося с зоной гостя, хозяева на угощение не скупились. Святой, досконально знавший особенности этикета, принятого у уголовной братии, шепнул Дарье, что сервировать стол надо по первому разряду, то есть выгребать из холодильника все. Центральной деталью была, естественно, запотевшая бутылка водки емкостью ноль семь литра.

— Я, кореш, тебя не знаю, но у Струны ты в больших авторитетах ходишь! — скручивая пробку, басил Бега.

То, что сокамерника по Бутырке посадили второй раз и этапировали на зону. Святой знал. Он не перебивал рассказчика, слушал внимательно, поняв с первых слов, что Бега — почтальон, принесший важную весть — Жирно живешь! завистливо окинув взглядом кухню, произнес вор, не спешащий перейти к сути дела.

— Нормально! — Святой выпил водку, не желая обижать гостя.

— И баба у тебя улетная. Чистая росомаха. Чуть гляделки не выцарапала.

— Как Струна? — соблюдая дипломатию, спросил Святой.

— Х…ва! — лаконично ответил вор. — На зонах беспредел. Молодняк звереет. Приходят п…ки деловые и права качают!

Маячившая в дверном проеме Дарья заткнула уши, чтобы не слышать матюков, вылетавших изо рта Беги через слово.

Святой снисходительно усмехнулся: «Глупышка! Для зеков и солдат это нормальный язык. Другого они просто не знают».

Слегка захмелевший Бега, раскачиваясь на табуретке, продолжал:

— Струна велел перекинуть, что корефан твой с зоны откидывается. Отпухнул от звонка до звонка и на волю выкатывается! Просит, чтобы встретил.

— Кого?! — подался вперед Святой.

— Мужик не из блатных. Но конкретный…

Вор выдержал эффектную паузу, давая слушателю прочувствовать важность сообщения.

— Новиков, Новиков Витек! — отчетливо и членораздельно произнес вор, указав пальцем на стакан. — Разливай бухалово. Хлебанем за корефана!

Глава 3

Не правда, будто судьба правит людьми. Наша судьба — это мы сами.

Игорь Черное. «Время крыс»

Друзья разминулись ровно на сутки. Всего суток не хватило Святому, чтобы заключить командира, старшего лейтенанта Новикова, в объятия.

Выслушав ошеломляющее послание, Святой, проводив гориллообразного почтальона, ни секунды не сомневался в своих дальнейших действиях. Наскоро зашвырнув какие-то попавшие под руку вещи, он попробовал объясниться с насупившейся Углановой.

— Даша, понимаешь…

— Ничего не понимаю и понимать не хочу. Пришел барыга-уголовник, выдал высосанную из пальца байку про заблудшую овцу, отсидевшую сумасшедший срок, а ты и развесил уши! — запротестовала журналистка. — Поедешь к черту на кулички? Через всю страну?

— Поеду! — сказал, как отрубил. Святой. — Вернусь вместе с Новиковым.

Спорить с ним было бесполезно. Смирившись со своей участью, Дарья отправилась в железнодорожные кассы и купила билет на ближайший поезд. Прощаясь, она попросила:

— Если что, немедленно звони!

— Непременно…

Далекий семафор подмигнул зеленым глазом. Машинист дал гудок, и железная гусеница вагонов медленно поползла, выбираясь из-под навесов перрона.

Только когда последний вагон проследовал мимо застывшей у кромки перрона девушки, Дарья позволила слабости взять верх над собой. Бриллиантовая капелька слезы повисла на ресницах Углановой.

— Боже, как я люблю его! — прошептала девушка.

* * *

Бескрайние российские просторы располагают к размышлению. В дороге вообще хорошо думается. Особенно когда попутчики не лезут с предложениями перекинуться в картишки, раздавить пузырек беленькой или поговорить по душам.

Купе, в котором ехал Святой, занимали челноки, закупавшие товар в Лужниках. Три крупногабаритные тетушки, одетые в одинаковые спортивные костюмы китайского производства, всю дорогу отсыпались, не докучая попутчику.

Изредка челночницы выходили из своего почти летаргического сна, накрывали на стол и, вяло двигая челюстями, поглощали пищу. Пропустив по рюмашке какой-то настойки ядовито-зеленого цвета, — дозу отмеряла пожилая толстушка, бывшая в этой команде кем-то вроде кладовщицы, — переговорив о конъюнктуре цен на «Луже», женщины вновь впадали в спячку.

Под мерный храп челночниц Святой уносился мыслями в прошлое, пропахшее дымом пожарищ, пороховых газов, кровью и потом. Растревоженная память заставляла его выходить в тамбур и курить сигарету за сигаретой.

Скорый поезд пожирал пространство. Пейзаж за окнами менялся. Равнины Поволжья переходили в степи Татарстана, а за ними надвигались уральские предгорья. Длинными тоннелями и поросшими лесом склонами гор встречал скорый поезд Урал.

Конечный пункт назначения был уже близок.

Нетерпение Святого росло.

«Столько лет не виделись! Каким стал командир? Зона меняет людей. Одних ломает через колено, превращая в тряпку, других, наоборот, делает твердыми точно кремень».

Попутчицы тоже зашевелились. На промежуточной станции перед Екатеринбургом толстушка попросила Святого помочь выгрузить объемистые сумки. Она предпочитала торговать в маленьких городках, удовлетворяя невзыскательный вкус провинциалов. Пыхтя от натуги как паровоз, раскрасневшаяся толстушка волокла свои баулы, а Святой еле поспевал за ней.

Скорый стоял на станции всего три минуты. Действовать приходилось в ударном темпе. Когда неподъемный багаж перекочевал на выщербленный бетон платформы, Святой осмотрелся.

Толстуха, которую встречали родственники, помогавшие торговать, горячо благодарила его, пытаясь всучить пакет с недоеденными припасами. Галдящая стайка детей промчалась вдоль поезда. Родственники челночницы навьючивали на спины сумки с товаром, а Святой смотрел на суетливо заметавшегося мужчину.

Невзрачный субъект якобы дышал воздухом. Он сладко потягивался, совершал какие-то нелепые гимнастические движения и все время косился в сторону Святого. Липкий, неприятный взгляд низкорослого типа буквально преследовал его. Одетый в спортивное трико с пузырящимися коленками и накинутую на плечи куртку, субъект, встретившись глазами со Святым, занервничал, метнулся в вагон, потом выскочил обратно, жестом подзывая бабку, продающую на перроне семечки.

«Скользкий мужичок», — подумал Святой, берясь за поручни вагона.

Он не видел, как вызвавший неприязнь низкорослый субъект, дождавшись начала движения состава, впрыгнул в соседний вагон, извлек из кармана растянутого трико портативную, размером с мыльницу, рацию, нажал на кнопку передачи и под лязг сталкивающихся вагонных буферов принялся рапортовать, инстинктивно вытягиваясь по стойке «смирно»…

До колонии Святой добирался на попутках, повторяя с точностью до наоборот маршрут, проделанный Новиковым.

Мощные лесовозы, фыркая густыми струями отработанной солярки, тащили по накатанному тракту вековые сосны.

Цепь гор нависала над трактом зубчатой стеной.

Водитель порожнего лесовоза доставил Святого к КПП зоны. Неопрятный, с засаленными волосами сержант-контрактник, дежуривший на пункте, не отвечая на приветствие, лениво процедил:

— Сегодня свиданок нет.

— Я друга встречаю! — набравшись терпения, произнес Святой.

Хамоватый сержант, похожий на разжиревшего кота, сонно щурил глаза, почесывая растопыренной пятерней под грязным подворотничком.

— Сядешь — тогда встретишь другана! — откровенно издевался контрактник.

Защищенный сваренной из стальной арматуры решеткой, служитель закона по привычке унижал человека, стоявшего с противоположной стороны.

— Послушай, сержант…

— Не сержант, а товарищ сержант! — развлекался тюремщик.

— Товарищ сержант, послушай…

— На «вы» обращаться! Здесь не блатняцкая «малина».

Исправительно-трудовая колония! Приходят, базарят не по делу! Сказали, чтобы свалил отсюда! — Раскормленная ряха контрактника была надменной, как у царского вельможи. — Наблатыкались тыкать, блин, мать вашу!

Неожиданно узкое пространство коридорчика проходной содрогнулось от топота подкованных сапог. Хозяин зоны подполковник Котиков обходил вверенные ему владения.

Видимо, уловивший обрывок фразы подполковник с порога рявкнул:

— Отставить!

Спесь слетела с сержанта в мгновение ока. Он подскочил как ошпаренный, сшибая обширным задом стул.

— Товарищ подполковник, за время несения службы никаких происшествий не произошло! — выпучив глаза и поднеся руку к виску, забарабанил контрактник.

— К пустой башке руку не прикладывают! — пробасил Вепрь. Обернувшись, он спросил:

— Вы к кому пожаловали?

Угадавший во властном крепыше хозяина зоны, Святой четким голосом произнес:

— Я хотел бы увидеть Новикова… Виктора Новикова.

Метнув из-под мохнатых бровей испытующий взгляд, подполковник, носивший грозную кличку Вепрь, снял фуражку, взлохматил рано поседевшие волосы.

— Отбыл Новиков! Осечку дал блатняцкий телеграф. — Голос подполковника звучал устало.

Погрозив толсторожему хаму пальцем, начальник колонии направился к железной двери, выкрашенной зеленой краской. Дотронувшись до ручки, он обернулся:

— А вы кем Новикову приходитесь?

— Служили вместе.

— Где? — продолжал допытываться дотошный Вепрь.

— В Афганистане.

Сведя к переносице брови, подполковник секунду что-то обдумывал, бесшумно шевеля губами. Постояв, он повернулся, перекрывая массивными плечами узкий коридор.

— Ну, раз добрались до нашего медвежьего угла, заходите., почаевничаем! — пробасил Вепрь, чуть качнув головой.

По лестнице они поднялись на второй этаж здания, где находилась администрация колонии. Усадив гостя на стул с гнутыми ножками и округлой спинкой, подполковник собственноручно заварил чай. Насыпав в граненые стаканы по щепотке заварки, он плеснул кипятка, поболтал коричневую жижицу и добавил из жестяной банки остро пахнущую траву. Подождав долю секунды, Вепрь долил кипятка.

Все движения подполковника были скупыми и размеренными. Он выполнял сложный ритуал, не терпящий суеты и ошибок.

— Пейте!

Подполковник подал стакан.

— Спасибо.

— Значит, служили вместе?

— Да. — Святой отхлебнул ароматную жидкость, благоухающую уральским разнотравьем.

— Что же раньше товарища проведать не приезжали? — без издевки спросил Вепрь.

Святому определенно нравился этот основательный, крепкий мужик, похожий на уральский утес. Он не стал играть с подполковником в кошки-мышки, выложив начистоту изъяны в своей биографии:

— Далеко был! Гостил в подобном заведении.

Ни один мускул не дрогнул на лице начальника лагеря.

Насмотревшийся всякого, Вепрь лишь глубоко вздохнул и отставил стакан. Подперев подбородок пудовым кулачищем, он отвлеченно пробормотал известную зековскую поговорку:

— Кто в ГУЛАГе не был, тот будет, а кто был, тот не забудет.

— Все под богом ходим.

Сиреневые сумерки опускались на зону. Тоскливо выли сторожевые собаки, предвидевшие холодную ночь. Отряды, выстроившиеся на вечернюю поверку, откликались сотнями голосов на перекличке. Засидевшийся с гостем подполковник нарушил правило присутствовать при поверке. Он рассказывал историю жизни старшего лейтенанта Новикова, рассказывал ту часть, которая была неизвестна Святому.

Предательство, несправедливый приговор, мытарство по тюрьмам и зонам были главами этой повести.

-..Вот такая бодяга у твоего командира получилась! — закончил подполковник, разрывая ногтем горку окурков, накопившихся в пепельнице.

Выудив остаток сигареты. Вепрь затолкал его в мундштук.

— Экономим. Зарплату задерживают и мне, и жене!

Малозначительный штрих о многом сказал Святому.

«Взяток не берет. Сидит на мешках с деньгами — любой авторитет ему отстегнет „зеленых“ сколько попросит, а он окурки выбирает. Крепкий орешек! Старой закалки мужик…

Но Новиков…»

— Куда Виктор мог податься? — вслух спросил Святой.

— Не знаю. Мне кажется, он постарается найти посадившего его за решетку генерала. Такие, как Новиков, ничего и никому не прощают. Особенно подлости. Не правда, что месть — это удел слабых, — вынес свой приговор начальник зоны, изучивший человеческую психологию не по книгам.

Прежде чем расстаться. Святой обратился с просьбой увидеть старого приятеля по Бутырской тюрьме. Подполковник не удивился. Похоже, что Вепрь вообще ничему не удивлялся. Насупившись, он буркнул:

— Не положено. Все, что посчитал нужным, я тебе рассказал, а нарушать режим не позволю!

На этой строгой ноте аудиенция у хозяина зоны была завершена. Святой не обиделся на старого служаку, ибо благодаря таким, как он, беспредел не захлестнул еще Россию.

Тепло попрощавшись, Святой вышел из кабинета. Подполковник позаботился о транспорте, договорившись с жившим в Верхотурье сверхсрочником. Дожидаясь, пока тот сдаст смену, бывший спецназовец еще раз прокручивал в памяти услышанное.

К ночи ветхие «Жигули» сверхсрочника, дребезжащие на ухабах, добрались до городка.

* * *

Местная гостиница кишела тараканами. Усатые твари буквально заполонили комнату, когда Святой погасил свет.

Поезда на Москву до вечера следующих суток не предвиделось, а коротать ночь на скамейке в парке не хотелось.

Проблемы с администраторшей уладила хрустящая купюра приличного достоинства.

— Ладно, поселю вас в двухместный номер. Но учтите, соседом будет шебутной малый. Заводной парнишка, любит шикануть! — предупредила администраторша, молодящаяся тетка с усиками над верхней губой.

Получив ключ. Святой отправился в номер. Не раздеваясь, он улегся и накрылся с головой одеялом. Серое влажное белье, шелестящие ножки насекомых, лунный свет мешали заснуть. Святой ворочался на жесткой, как доска, панцирной сетке кровати.

«Скорее бы утро!» — клял он про себя сервис провинциальной гостиницы.

В убогом номере наблюдались следы присутствия второго обитателя. Стол с облупившейся поверхностью был обильно усыпан обертками, фольгой от шоколада и прочими упаковками с надписями на иностранных языках. Посередине, отливая зеленью стекла, возвышались две пустые бутылки из-под шампанского. Отсутствующий постоялец был, по-видимому, неравнодушен к сладкому.

Где-то за полночь внизу у стойки администраторши раздались возмущенные вопли.

— Почему с девушкой нельзя?! Оля — моя невеста! — на высоких нотах надрывался мужской голос.

Ему вторил тонкий женский фальцет;

— Это не бордель, а гостиница! Веди свою шалаву за угол, там и трахай! А здесь приличное заведение! Не хватало нам СПИД расплодить!

— Мамаша, что вы городите?!

Дискуссию прервал тонюсенький смех девушки.

Скандал, разгоравшийся внизу, Святого не касался. Он прикрыл голову подушкой, но вопли проникали и через нее.

— Держиморда с усиками! Разлучаешь Ромео и Джульетту. Губишь складывающуюся семью — ячейку общества! Мы ребенка зачать хотим! — стенал мужчина.

— Я те зачну, бесстыжий! Ответишь за держиморду и за усики. Ответишь… — верещала в ответ администраторша.

После этого раздались грохот и неопределенные шумовые эффекты то ли чмоканье, то ли пощечины.

Раздраженный непорядком, Святой вскочил с неуютного ложа, по-армейски быстро оделся и вышел из номера. В неосвещенном коридоре он налетел на выставленную мебель, ударившись лбом об угол какого-то пахнущего дезинфекцией шкафа. Мелкая травма окончательно взбесила Святого.

— Что за бардак! Дайте человеку выспаться! — Кипя от возмущения, он подошел к деревянной оградке, отделяющей стол администраторши, и грохнул по шатким перильцам кулаком.

Дама с встопорщившимися усиками сидела, широко открыв рот. Ее силы иссякли, уйдя на борьбу со скандалистом.

Только выпученные, точно у рака, глаза продолжали метать гром и молнии, никому не приносившие вреда.

Святой собрался продолжить гневную тираду, но его опередил радостный вопль:

— Командир! — Элегантный, но помятый молодой человек с перекинутым через плечо галстуком пронесся как шквал и заключил Святого в объятия — Вот так встреча! А я к Голубеву еду! Командир — Серегин Коляшка Серегин…

Густо накрашенная девица, переступая с ноги на ногу, точно лошадь в стойле, капризно заныла — Ты че к нему прилип?! Мы пойдем в номер? Я в туалет хочу…

Первый хохмач из взвода Святого, бывший спецназовец, не спуская восторженных глаз с командира, отбрил подружку:

— Давай, кисуленька, топай на природу! Наш роман дошел до финала. Продолжения не будет!

Оскорбленная отставкой, девица замысловато выругалась, одернула юбчонку и, покачивая бедрами, удалилась.

— Командир, я тут проездом! Подцепил красотку и загудел маленько, хмельным голосом тараторил Серегин. — Обалдеть! Сколько лет, сколько зим! Мамаша, ты в чудеса веришь?

Вопрос адресовался усатой администраторше.

— Верю! Теперь до утра пропьянствуете! Угораздило в один номер вас заселить! — обреченно пробормотала дама, перебираясь на кушетку. — Давайте шуруйте в номер миловаться! Только без шума! У меня глаза слипаются.

Святой потянул друга за рукав:

— Действительно, пойдем! Воистину никогда не знаешь, где найдешь, а где потеряешь…

* * *

Утром невыспавшиеся постояльцы сдали ключи от номера, оккупированного тараканами.

— А ты, Серегин, остался прежним! Все такой же хохмач! — сказал Святой.

— Черного кобеля не отмоешь добела! — театрально вздохнул бывший спецназовец.

У обшарпанного здания гостиницы Серегина ждала машина.

— Моя колымага, — не без скрытой гордости Николай показал на новенькую «восьмерку», густо заляпанную грязью — Жирно живешь! — покачал головой Святой. — Упакованный весь.

— Ртом мух не ловим, — подтвердил Серегин.

«Жигули» пробирались по улицам Верхотурья, объезжая рытвины и вздымая фонтаны брызг из гигантских луж. Приглушенная музыка струилась откуда-то сзади Очередная безголосая дива ворковала о нежных чувствах, расставаниях и встречах. В салоне машины было тепло и уютно.

— Ты чем занимаешься? — поинтересовался Святой. — Судя по прикиду, фирму открыл?

— Оригинального профиля, — загадочно ответил Николай. — Увидишь, командир, тебе понравится.

Святой повернулся, чтобы было удобнее видеть собеседника.

— Остальные-то как? Судя по письмам, нормально ребята в жизни устроились.

Водитель «Жигулей» резко просигналил облезлой собаке, которая перебегала дорогу.

— Ковалев куркулем заделался. Дом новый поставил, женился, пацану два года. Никуда из своего медвежьего угла не выезжает. Приглашал на охоту. Хочешь махнуть? Леса, медведи, тюлени всякие — сказка! И мне надо Архангельск навестить. Нетронутый городок, — улыбнулся своим мыслям Серегин. — Пашку море манило. Сначала ходил во Вьетнам, возил грузы на нашу военно-морскую базу Камрань. Года полтора назад перешел на «торгаш», все четыре океана пробороздил, Синдбад-мореход. Когда были в Аргентине, грузили пшеницу, Пашка подрался с американцами. Они дебош в борделе устроили, а мистер Черкасов расслаблялся перед долгим воздержанием… — Николай ухмыльнулся. — Ну и один дурачок вломился к Пашке в номер. Выбрал, идиот, самый неподходящий момент. Паша — парень уравновешенный, надо очень постараться, чтобы его разозлить…

Водитель сделал паузу, рассматривая дорожный указатель.

— Кажись, правильно едем. Так вот. На чем я остановился?

— Приключения Черкасова недорассказал, — напомнил Святой.

— Да. Залетел американец в номер и давай хулиганить.

Прыгнул в постель, представляешь? Девице Пашиной по физиономии съездил, его обложил, по-английски, естественно. Паша говорит: ничего не понял, но все равно было очень обидно. Ну, Паша давай учить его уму-разуму. Янки в крик, а на его вопли остальные сбежались… Гнал американцев Пашка до самого причала. Сам нагишом, морда раскровянена — настоящий дикий русский медведь. По сходням хотел на корабль подняться, добить америкашек. Поскользнулся на чьем-то дерьме… Капитан хай поднял. Потребовал у нашего консула неустойку заплатить. Мол, ваш матрос покалечил ценную рабочую силу, нанес серьезный материальный ущерб бизнесу. Аргентинцы, правда, порядочными людьми оказались — пригрозили дебоширов в тюрьму отправить, если капитан не снимет претензий к русским, и штраф наложить солидный. Пашка, пока шло разбирательство, как султан жил. Комиссар полиции, по просьбе самой бандерши, посадил его под домашний арест, и не где-нибудь, а в том же публичном доме. Дамы отблагодарили его от души. Проводили всей бригадой до порта, потому что сам дойти не мог, ножки подгибались от переутомления…

— Кончай разыгрывать!

— Клянусь! — с жаром заверил Серегин. — Будем в гостях у Паши, фотографии аргентинок увидишь…

Миновав мост через Туру, «Жигули» свернули под указатель на Нижний Тагил. Дорога начала забирать в гору.

— Вернулся сухогруз в родной порт, и Пашку приказом начальника пароходства уволили, — продолжал Николай. — Я предложил ко мне подключиться. Отказался, упрямый…

Сейчас устроился склады охранять. Фирмач, владелец складов, его вместо целой армии охранников держит. Спецназовец из разведбатальона — это марка!

Серегин весело глянул в сторону своего командира:

— Черт! Я действительно рад, что ты с нами, старший лейтенант! Ош, Киргизия… Не верится… Как давно это было и словно не с тобой!

— Было, Коля, — помрачнев, произнес Святой. — Пустыня, турок Али с семьей, стрельба в заброшенном поселке…

Он скрипнул зубами при воспоминании о роже Банникова и судьбе офицера-десантника.

— Согласен, давай навестим Голубева. Он ведь недалеко живет.

Серегин стал серьезным:

— Тяжело Василию. Боли мучают. Ниже пояса — мертвец, ничего не работает. Возили его в Центральный военный госпиталь, лежал в реабилитационном центре — никаких надежд. Врачи охали: как только жив остался?! Когда лежал в Бурденко, познакомился со священником. Приходил к ним по воскресеньям батюшка. Васька даже крестился, — произнес Николай со сдержанным почтением. — Нам Библии прислал и иконки бумажные…

— На зоне тоже некоторые в бога верить начинают, — задумчиво промолвил Святой.

— Василий из города уехал, — продолжал Серегин. — Вернулся в родную деревню. Квартиру сестрам оставил. А в деревне сошелся с местной… расписались. Она за ним ухаживает. Ребенка собираются из детдома взять да усыновить.

— Молодец Голубев, не сломался! — искренне восхитился Святой. — На некоторых посмотришь: здоровый мужик, руки-ноги целы, а нутро гнилое. Ползет такой слизняк по жизни, ноет, на судьбу жалуется, каждому в жилетку плачется…

Святой опустил стекло. Встречный ветер взъерошил ему волосы.

— Давно у него был?

— В прошлом году на День десантника, — отозвался Николай — Пашка штуковину японскую привез, что-то вроде костылей. Он с ними передвигаться может, очень медленно, но все же… Даже работу нашел. Угадай, какую? Ни за что не догадаешься! Церковный староста! — Отвлекшись от дороги, Серегин взглянул на командира:

— Удивил?

— Меня, Коля, сложно удивить! — спокойно отреагировал Святой.

— Деревня маленькая, — слегка разочарованно продолжил Николай, — одни старики. Церковь под стать обитателям: того и гляди развалится. Понемногу восстанавливают, но средств не хватает. Священника не допросятся. Никто в захолустье ехать не желает. Дошло до того, что Васька сам службу правит: покойников отпевает, ну и прочее. Бабки упросили. Чудеса?! — невесело рассмеялся Серегин. — Скажи мне, что Голубев попом заделается, — ни за что не поверил бы!

Превратности судьбы — непредсказуемая штука. Годы разметали спецназовцев по разным уголкам страны. Но оставалась невидимая нить армейского братства, накрепко связывавшая этих парней И сейчас, сидя в машине с Серегиным, Святой понимал, что и он из этого братства — его полноправный член. Не вычеркнутый подлой рукой проходимцев в генеральских мундирах, заклейменный лагерем преступник, а командир разведывательного взвода, пусть и бывший, но командир.

— О Скуридине почему молчишь? — Святой вспомнил последнего из пятерки разведчиков.

Серегин скривился, точно проглотил что-то нестерпимо горькое — Вот с ним похуже будет. Отслужил, подался по контракту в бригаду спецназа МВД, планировал поступать в училище, но скурвился. Как говорится: вчера ты был бойцом в ОМОНе, сегодня стал вором в законе. Тусуется по Москве на улетном джипе. Бандитом, короче, Скуридин стал. Разное про него слышал. Влетел по сто сорок седьмой статье…

— Мошенничество! — эхом отозвался Святой. Номера статей Уголовного кодекса он выучил не хуже таблицы умножения.

-..Сидел в следственном изоляторе четыре месяца. Братва выкупила… Не знаю, правда ли, но поговаривают, что Скуридин — киллер, специалист по взрывным устройствам — Откуда сведения? — недоверчиво переспросил Святой.

— Земля слухами полнится! Я, командир, в большой обиде на Скуридина! торопливо заговорил Николай, хмуря брови. — Меня на счетчик солнцевская бригада поставила.

Вычислили мой бизнес, квартиру, которую в Москве снимал, подругу и начали давить: «Делиться, братан, надо „капустой“. Иначе уши пообрезаем». Свиньи! Я к Скуридину: мол, помоги крутых утихомирить, бешеные деньги требуют.

Он мне стопарь налил и говорит: «Отмазки, Коля, не пройдут. Солнцевские ребята — авторитетные. Неси бабки».

Пришлось сматываться из Москвы. Не город — золотое дно! — Николай сокрушенно вздохнул и философски добавил:

— В семье не без урода… Мы со Скуридиным контакты не поддерживаем. Себе дороже обойдется…

Искусство добывания денег Николай продемонстрировал после сытного ужина в хорошем кооперативном кафе. Как и полагается уверенному, преуспевающему человеку, он не стал изучать меню. Вместо этого Серегин улыбнулся официантке ослепительной голливудской улыбкой, игриво подмигнул и бархатным голосом произнес:

— Милая, мы с другом голодны, как лоси после брачного периода. Порекомендуй нам, что лучше — котлеты по-киевски или фирменные пельмени?

Официантка поправила кружевной передник, украшенный вышитым названием кафе, кокетливо стрельнула глазками и принялась сыпать мудреными заграничными названиями:

— Есть бигос по-бременски, на десерт — круассаны…

— Лапонька! — нежно проворковал Серегин. — Ты меня не поняла. Мы хотим плотно поужинать здоровой, привычной для желудка пищей. Гамбургеры, бигосы, пти-фруа и «биг маки» прибереги для лопухов. Значит, так! — Он откинулся на спинку стула. — Отварную картошечку с двойной порцией котлет, к ней селедочку. Селедка бочковая?

Официантка утвердительно хлопнула ресницами, слипшимися от туши.

— Отлично! Попроси на кухне от моего имени, чтобы выбрали пожирнее, и лучку побольше сверху. — Николай вошел во вкус. — Пельмени сами лепите?

— Не магазинные же подавать! — обиделась официантка. — Фирменные.

— Тогда две порции! Мне со сметаной. Командир, а тебе с чем?

— Все равно!

— Две со сметаной. Салаты и десерт на твое усмотрение! — милостиво согласился Серегин, откровенно раздевая взглядом жрицу частного общепита.

— Пить что будете? — томным голосом пропела официантка. Крутой клиент не мог оставить ее равнодушной.

— Исключительно водку, — тоном знатока ответил Николай. — Бутылку «Смирнова» минут на десять в холодильник положи. Мы подождем. А пока супчик подай.

Ужин показался Святому царским пиром. С желудком, переполненным кооперативными яствами, он блаженно вытянул под столом ноги и задремал. Из этого состояния его вывел голос Серегина:

— Подъем, командир! Пора делом заняться!

Николай небрежно затолкал официантке в карман передника несколько крупных купюр и отказался от сдачи, чем окончательно покорил девушку.

— А скажи-ка, милая, в вашем дивном городе металлургов и самых красивых официанток мира залы игральных автоматов имеются? — вдруг спросил Серегин.

— На железнодорожном вокзале есть, — несколько удивленно ответила девушка.

— Какие? — продолжал Николай свой странный допрос.

Официантка задумалась, смешно наморщив маленький носик:

— Ну, «Морской бой», «Ралли»… Да я не знаю! У детворы такое надо спрашивать.

— Котик, меня интересуют залы с настоящими игральными автоматами. «Морской бой» оставим для юных нахимовцев учиться топить вражеские корабли и подводные лодки.

Мы с приятелем любим играть на деньги…

Девушка подозрительно покосилась в сторону Святого.

Его скромный гардероб не гармонировал с шикарным прикидом Серегина.

Коля перехватил взгляд официантки.

— Угадала, красавица. Проигрался мой приятель. Азартный парень, все до нитки спустил. Продал костюм от Валентине, часы «Ролекс» и массу других ценных вещей. Он, как великий русский писатель Федор Достоевский, игрок-маньяк — Слегка захмелевшего Серегина понесло:

— Ты, ласточка, конечно же, читала его бессмертное произведение «Муму», где жестокосердный дворник топит маленькую собачку и рубит топором мерзкую старуху?

— Кончай выдрючиваться. — Святой ткнул своего бывшего подчиненного кулаком в бок.

Девушка оказалась начитанной и лихо отбрила балагура:

— Переиграли, уважаемый, на автоматах! Пьяный дворник загрыз бедную собачку, а старуха за это мужика утопила.

И не «Муму» это вовсе, а «Преступление и наказание», и написал его Лев Толстой. Читайте классику повнимательнее — В ее глазах сверкнули веселые искорки.

— Съел? — Святой снова толкнул посрамленного шутника.

— Потрясен вашими глубокими познаниями, — капитулировал Серегин и вслед за тем заговорщицким голосом пообещал — Завтра обязательно навестим ваше кафе и познакомимся поближе.

— Зачем? — жеманно пожала плечами симпатичная официантка.

— Чтобы восполнить пробелы в знании классической литературы в более интимной обстановке, — очаровывал девушку неугомонный Николай. — А сейчас, извините, труба зовет!

Он встал и ловко чмокнул официантку в щеку.

— Вперед, командир! Злачные места истосковались по нашим тугрикам. Как говаривал великий русский актер Вася Шукшин, деньги жгут мой карман!

Коля помахал перед носиком смеющейся девушки увесистым кожаным портмоне. Наверное, точно так же в этих краях лет сто назад махивали «лопатниками»[7] бородатые герои Мамина-Сибиряка.

Зал игральных автоматов со звучным названием «Эльдорадо» занимал часть цокольного этажа старинного здания, бывшего до революции резиденцией представителя горнорудного департамента его императорского величества.

В здании поочередно размещались штаб части Уральского казачьего корпуса генерал-майора Гришина-Алмазова, редакция газеты «Красный пролетарий», квартировали бойцы отряда особого назначения по борьбе с бандитизмом, которых сменили счетоводы финансовой инспекции, просидевшие до самой войны. Бухгалтеров и инспекторов вытеснили эвакуированные из Москвы, Воронежа и Ленинграда инженеры оборонительных заводов.

В послевоенное время особняк заняли не меньше дюжины контор, от райсобеса до домоуправления. Каждая контора имела свой закуток в цокольном этаже, куда складировала сломанную мебель, вышедшие из обращения бланки и прочую дребедень.

Когда же большинство этих советских бюрократических монстров приказало долго жить, предприимчивые люди взяли в аренду захламленное помещение, провели косметический ремонт, сварганили неоновую рекламу, которая зазывающе подмигивала разноцветными огоньками над входом в игральный зал.

Само же помещение особым изяществом не отличалось.

Голые окрашенные стены, пара ниток «бегущих огней», белые люминесцентные лампы под потолком. У входа стоял обычный канцелярский стол, отгороженный от посетителей низкой деревянной стойкой, чуть дальше примостился коммерческий ларек с пивом, сигаретами и кофеваркой-экспрессом. Вдоль стен вытянулись шеренги игральных автоматов. Ближе к входу детские типа «Охота на уток», «Авторалли», «Бильярд». Подальше — забава для взрослых: «Блэк джек», «Покер» и тому подобное.

Перед автоматами стояли кресла, сделанные из никелированных металлических трубок, с сиденьями и спинками, обтянутыми красным дерматином. У клавиатур на каждом столике срезанные пивные банки для окурков. Импровизированные пепельницы дымились, как вулканы перед извержением.

Сквозь молочно-белую дымовую завесу пробивался свет экранов игральных автоматов. Что-то постоянно повизгивало, пищало, скрипело и звенело.

Игроки самозабвенно дергали за рычаги, нажимали кнопки, разочарованно вздыхали и после проигранного кона бежали к столу покупать очередные жетоны.

Понурый юнец с лицом нездорового зеленоватого цвета, подперев подбородок рукой, равнодушно менял купюры на жетоны. Деньги покрупнее он прятал в поясной кошелек, мелочь оставалась лежать на столе.

Временами парень забрасывал ноги на деревянную стойку, словно американский шериф из вестерна, и раскачивался на двух ножках стула. При этом джинсы у него сползали, обнажая белые несвежие носки, сбившиеся в гармошку на тонких, рахитичных щиколотках.

Тонким голосом кастрата, едва различимым среди шума, производимого игральными автоматами, он просил принести ему кофе:

— Лена… плесни мне полчашечки! Башка раскалывается!

На зов из коммерческого киоска выходила девчушка лет семнадцати с взлохмаченными белокурыми волосами и красными от табачного дыма глазами. Не разжимая тонких бескровных губ, она материла парня, отвлекающего ее от основной работы — рассматривания толстых иллюстрированных западных каталогов одежды.

Эти служащие игрального зала были, что называется, два сапога пара. Оба они походили на притравленных дихлофосом мух.

Третий, накачанный бугай, был им полной противоположностью. Он курсировал между рядами автоматов и одергивал слишком ретивых посетителей, кого словом, а кого и подзатыльником…

— Босс! Почем жетоны? — спросил Серегин пришибленного парня.

— Пятьсот «деревянных», — ответил тот, словно камни языком ворочал.

— В Москве дешевле! — возмутился Николай, расстегивая портмоне.

— Не нравится — езжай играть туда! — сквозь зубы процедил продавец жетонов, всем своим видом выказывая презрение к такому редкостному скупердяю.

— Отсыпь на двадцать тысяч для начала! — протянул деньги Серегин.

Взгляд парня потеплел.

— Солидному клиенту почет и уважение! — протянул слуга азарта. Казалось, он вот-вот добавит: «ваше величество».

Горсть жетонов перекочевала из жестяной банки в руки Николая. Распределив их по карманам, Серегин уверенным шагом завсегдатая подобных заведений двинулся к автоматам. Он занял свободное место и опустил кругляш в прорезь.

— Начнем, пожалуй, — сказал Коля и дернул за рычаг.

Электромеханическая машина, прозванная «одноруким бандитом», о которой советские граждане знали из статей под рубрикой «Их нравы», почти не изменилась со времени своего создания в конце сороковых годов. Несколько улучшился дизайн, добавились разные примочки в виде звуковых сигналов, цветных огоньков, но принцип остался прежним — на вращающемся барабане должны были совпасть картинки. Одинаковый набор вишенок или иных плодов означал выигрыш. Автомат выплевывал пригоршню жетонов, которые следовало обменять на деньги.

Кроме «одноруких бандитов», в зале были аппараты, предлагавшие игры посложнее, чем простое дерганье за рычаг. Пользуясь клавиатурой, клиент соревновался с электронным мозгом машины, запрограммированным на постоянное увеличение ставок и соответственное увеличение возможного выигрыша.

Тут игра шла всерьез. Сосредоточенные люди вглядывались в экраны мониторов, нервно курили, запивая табачную горечь скверно приготовленным кофе. Игрока окружали зрители, дававшие бесплатные советы, как объегорить хваленую заморскую технику.

Святой не понимал, зачем бывший сержант привел его в это нижнетагильское «Эльдорадо». Да и вел себя Николай как-то странно. Он слабо интересовался выпадающими комбинациями, не глядя, опускал жетоны. Зато внимательно изучив фабричную маркировку на боковой панели автомата, Серегин удовлетворенно заметил:

— Тайваньская дешевка!

Следующим этапом стало наблюдение за игроками. Эксспецназовец проявил талант психолога пополам с классным детективом.

— Смотри! — Движением глаз он указал на средних лет мужчину, истерично барабанившего по клавиатуре короткими пальцами-сосисками. «Клиент» весь взмок. Блики огоньков отражались в капельках пота, делая кожу лица похожей на шкуру меняющего цвет хамелеона.

Время от времени он затягивался сигаретой. По двум пепельницам, заполненным бычками, Николай определил:

— Часа два мучается, не меньше.

— Маньяк! — неодобрительно пробормотал Святой. — Лучше бы пива сходил выпить. Взопрел весь. Коля, что нам тут надо? Объясни! Меня тошнит от дыма. — Он демонстративно помахал рукой. — Накурено здесь! Крематорий!

Серегин молча продолжал изучать игроков, задерживаясь на некоторых заинтересовавших его экземплярах. Затем он отослал Святого к ларьку за сигаретами и пивом.

— Битый час сидим. Просадили кучу денег… — проворчал Святой и со злостью зашвырнул за игральный автомат смятый пластиковый стаканчик.

— Сто двадцать восемь рубчиков, — спокойно уточнил Серегин.

Он давно снял галстук, пристроил плащ на спинку стула, — И даже туфли у него болтались на носках, оставляя пятки свободными.

Парня с жетонами Николай подзывал небрежным пощелкиванием пальцев или поистине купеческим окриком:

— Петруша, подавай!

Девочку из ларька за торчащие во все стороны белобрысые космы он окрестил довольно обидной кличкой «мой маленький дикобразик», купил ей шоколадку и пачку «Мальборо».

— Воду для кофе кипяти, а не помоями заливай! — попросил Николай, вручая подарки.

Святого мутило от душной атмосферы зала, от выпитого кофе, пива и водки за ужином. Наконец он не выдержав, схватил своего благодетеля за шиворот и попытался поднять его с места.

— Не дури! — вырвался тот. — Самое важное впереди! Занимай четвертый автомат с правого края и никого не подпускай к нему. — Он вручил Святому жетоны. — Начнем работать!

В течение следующего получаса Николай опустошал содержимое игральных автоматов. Выигрышные комбинации складывались сами собой. Журчащий ручеек кругляшей непрерывно сыпался в специальную выемку внизу автомата.

Святой ходил за Серегиным, тщетно пытаясь разгадать причину неожиданного везения.

— Машина — дура! — понемногу делился Николай. — Работает волнами. Отлив — дурит тебя безбожно, а потом устает! Выдает максимальный выигрыш, и это, по моей теории, называется приливом. Когда идет отлив, пусть с машиной соревнуются олухи. Ввалят под сотню тысяч рубчиков и уходят! Тогда наступает мой черед! Главное — не прозевать момента! — Святой азартно прищелкнул пальцами. — Петруша! Меняй жетоны!

Зал опустел. Остались лишь несколько самых отчаянных игроков, которые, видимо, решили спустить все свое состояние. Парень за столом подвязывал стопки купюр резинками.

Девочка из ларька блаженно потягивала через соломинку баночное виски с содовой.

С автомата Серегин, по приблизительным подсчетам Святого, снимал тысяч восемьдесят. Подходил он только к определенным местам, намеченным заранее. Коля действовал как заправский грабитель.

— Платы у тайваньских аппаратов паршивые! — продолжал он делиться секретами ремесла. — Пиратские, скопированы с американских оригиналов, но качество «желтое». Немного сложнее сингапурские, хотя и они дерьмо.

В окошечках выскакивали то короны, то карты. От мельтешения картинок у Святого рябило в глазах.

— Ты что, шулер? — спросил он.

— Шулера людей накалывают, а я машины! — объяснил Николай, доводя до кондиции очередной игральный автомат. — Можешь считать меня терминатором! Сейчас доработает, пропустим по пивку, и я покажу высший пилотаж! хвастливо пообещал Серегин. — Петруша! Приготовь денежки для работника умственного труда! Крупными купюрами, пожалуйста!

Накачанный вышибала подозрительно посмотрел на удачливого клиента.

— Чего пялишься? — дружелюбно поинтересовался Николай. — Сглазишь!

Верзила безмолвно удалился.

— Перейдем, командир, к настоящему уровню игры! — объявил Серегин и выбрал автомат, запрограммированный на покер.

Размяв пальцы, словно хирург перед сложной операцией, Николай продолжал рассказывать о маленьких секретах оригинального метода зарабатывания денег.

— Какая логика у конструкторов?

— Понятия не имею! — признался Святой.

— Логика одна! — наслаждаясь собственной проницательностью, говорил Николай. Пальцы его летали над клавиатурой. — Выудить «капусту» из кармана клиента! Как действуют каталы?

— Берут на крючок! — предположил Святой.

— Совершенно верно. Позволяют выиграть пару маленьких ставок. Клиент наживку заглотнул! Мелочевка дает надежду на крупный выигрыш. Так и машина.

Автомат был полноправным партнером Серегина. Он сдавал, точнее, высвечивал пятерку карт, менял, беря из колоды нужное количество, вел торги, требуя доплачивать в банк, то есть опускать жетоны, пасовал или открывал карты.

Иногда Николай прерывался.

— Отлично, «фул хауз» на «элэш», две пары ты уже выдавал!

Он беседовал с машиной, а затем возвращался к рассуждениям о превосходстве человеческого ума над механическим:

— Инженеры-программисты в принципе обычные люди.

Логика их проста, как шомпол: надо удержать клиента у автомата. Машина позволяет себя обыгрывать и предлагает увеличить ставку. Нормальный человек, естественно, соглашается, выставляя на кон крупную сумму. Вот тут-то он и попался. Везение проходит, и машина выигрывает!

— Типичный прием хорошего каталы, — вспомнил лагерных специалистов по игре в «буру» или «секу» Святой.

— Но железо остается железом! — Серегин выразительно постучал по голове. — Серое вещество, если оно не разложилось от алкоголя и безделья, превосходит кусок кремниевой пластины, напичканной самой отборной информацией. Оно постоянно бурлит, ищет способы улучшить материальное благосостояние хозяина и находит. Ну как?!

— Гениально! — язвительно ответил Святой и огляделся.

Исчезнувший пять минут назад вышибала вернулся в сопровождении троих гориллоподобных верзил с бычьими шеями и оловянными глазами. Громилы были одинаковыми, словно сошли с одного конвейера. Четверка переговорила с доходягой у входа, по-хозяйски заглянула в ларек, выбрала дорогое баночное пиво. Затем неизвестные науке существа расположились возле входа…

— Какой способ подсказывает нам серое вещество? — самозабвенно, как глухарь на токовище, излагал Серегин.

— Сматываться отсюда! — подсказал Святой, не выпуская из вида качков. Он не боялся их, но неприятностей не хотел.

— Ответ отрицательный! — проквакал Николай голосом робота из мультика. Отвлечь от экрана его мог разве что ядерный взрыв. — Я должен вести себя вопреки логике машины. Выигрывая, я не увеличиваю ставку, а, наоборот, уменьшаю. Машина шизеет от такого оборота дела. Действует вопреки заложенной программе и выдает максимальный выигрыш! Второй вариант — сразу ставить на кон большую сумму. Тоже срабатывает!

Теория подтверждалась реальным результатом. Автомат разродился потоком жетонов. Серегин сумел собрать голубую мечту всех игроков в покер — четыре туза плюс джокер против.

— Опробуем второй вариант? — спросил он, собирая раскатившиеся по полу кругляши жетонов.

— Коля, ты выиграл достаточно… — тихо произнес Святой. — У дверей четыре амбала. Если я залечу в ментовку, на взятки наверняка потребуется гораздо больше.

— Железная логика! — согласился Серегин и посмотрел исподлобья на выход.

Громилы исчезли, оставив после себя пустые банки.

— Ложная тревога! — рассмеялся Николай. — Пуганая ворона куста боится. Тряхнем еще один автомат на подарки для Голубева — и баста. Сматываем удочки из этого «Эльдорадо».

Беспечность Серегина Святому не понравилась.

— Владельцы игорных залов о таких асах, как ты, не догадываются?

— Засекли уже, — тоскливо протянул Николай. — Приходится гастролировать, чтоб не светиться в одном и том же месте дважды. Меня солнцевская бригада по наводке хозяина такого заведения вычислила. Долго пасли, а я из пятисот московских игорных залов только сотню успел обработать, не считая автоматов в метро, подземных переходах и барах.

С упрямством истинного игрока может сравниться только пресловутое ослиное упрямство. Серегин, заискивающе заглядывая бывшему командиру в глаза, попросил:

— Сыграем еще разок! Фартит мне сегодня.

— Валяй, Коля! Но смотри, у меня нюх на заварушки прорезался, полушутя предупредил Святой. — Не много ли приключений для одного дня?

Но Серегин уже не слышал его. Он вертелся в кресле, выбирая перед следующей партией позу поудобнее. Зал пустел.

Худосочный парень обходил засидевшихся клиентов, что-то нашептывая им на ухо. После этого клиенты вставали, испуганно оглядываясь на Серегина и Святого, и пятились к выходу.

Лохматая девица убирала накопившийся за день мусор в черный пластиковый мешок. Продавец жетонов не спускал глаз с оставшейся в зале пары игроков. Под джинсовой курткой хилого на вид юноши выделялась кобура пистолета.

«Серьезный парень! — подумал Святой. — Ствол под мышкой. Почему я сразу не увидел? Может, он его в ящике стола держал и только сейчас достал? Зачем? Ствол скорее всего газовый. Никак к разборке приготовился, доходяга».

Система Серегина оправдала себя и на втором автомате.

Разрисованный английскими буквами и девицами в ковбойских шляпах ящик был запрограммирован на игру в «блэк джек», а по-нашему — в «двадцать одно».

Автомат постоянно перебирал на прикупе, выдавая себе лишнюю карту. В худшем случае Николай оставался при своих деньгах.

Увлекся игрой и Святой, знавший правила по Бутырке.

Среди ее преимуществ были простота правил и скорость.

Умственные усилия при этом не требовались. Игрок полностью отдавался на милость фортуны.

Достав засаленную и потрепанную до невозможности сдвоенную «библию», то есть две колоды карт, зеки до одури резались в «очко». Колоссальные долги росли как на дрожжах, ежеминутно сыпались обвинения в том, что «стары» крапленые, сдающий — шулер и что на кон осталось поставить только собственную жизнь, которая и так в этой стране гроша ломаного не стоит.

Погруженный в воспоминания. Святой не заметил, как без лишнего шума в зал вернулись четыре кинг-конга. Трое из них заняли позицию у входа.

— Доишь? — пробасил их старшой, опираясь локтем на плечо Святого, и обернулся к Серегину. — Я давно за тобой наблюдаю. Значит, так, фраер залетный, возвращаешь бабки и отваливаешь на все четыре стороны. Увидим в городе — ноги переломаем!

Бугай расстегнул куртку и продемонстрировал заткнутые за пояс нунчаки.

— Не уловил юмора! — Сиротин поднялся. — Я честно выиграл…

— Ну ты даешь, блин, в натуре! Меня не колышет, как ты банк сорвал. «Капусту» верни! — категорически заключил он, для убедительности пнув ногой по автомату.

Серегин скрутил фигу и сунул ее под нос вымогателю.

— Выкуси!

— Ты че, гнида, офонарел? — искренне изумился невиданной наглости качок и схватил Николая за грудки. — По-хорошему, в натуре, не желаешь? Отбивную из тебя сделаю!

— Здоровья не хватит! — Серегин явно не собирался отдавать выигрыш. Дыши в сторону, бобик!

— Чего? — возмутился амбал.

— Смердит у тебя изо рта похуже, чем от помойки. Питаешься, приятель, плохо!

Компания у двери дружно загоготала.

— Борзой ханурик! Облажал Боцу! Четко уделал!

Между тем число вероятных противников увеличивалось н дошло до восьми. Еще трое ввалились в дверь, запыхавшись от быстрого бега.

Разъяренный вожак горильей стаи, играя желваками, пообещал Серегину:

— У тебя, короста, пасть захлопнется надолго…

— Главное, чтобы не навсегда! — спокойно парировал Николай. — Руки, чмо болотное, убери!

Он несильно ребром ладони ударил по запястьям Боцы, который держал его за лацканы модного пиджака.

— Мужики… Корефаны! — Святой попытался кончить дело миром. — Мы отчалим, а деньги вернем! Правда, Коля?

Ответом было энергичное движение головой, означавшее согласие. Серегин не хотел подводить командира.

Но погасить конфликт мирными средствами было уже невозможно. Оскорбленный до глубины души, Боца должен был восстановить свой авторитет перед членами бригады.

«Видит бог, я не хотел. Но сие от нас не зависит, — подумал Святой. Придется трамбовать ребят. Нервная молодежь пошла».

— Чеши отсюда! — великодушно предложил главарь шайки Святому. — Ты не играл. Я видел.

— Ничего, сейчас сыграю! — с наигранной наивностью сказал тот.

В драке, как и в сражении, есть секунда, когда все участники замирают перед началом действий. Это рубеж, после которого нет хода назад. Опытный боец использует короткий отрезок времени для концентрации внимания, последней оценки диспозиции противника. Неопытный борется с собственным страхом или захлебывается злостью.

Великий Наполеон не уставал повторять своим гренадерам-гвардейцам: «Главное — ввязаться в бой, а потом посмотрим!» Серегин, по-видимому, слов Наполеона не знал, но действовал строго в соответствии с заветами прославленного полководца.

Честь открыть сражение под сводами цокольного этажа бывшей резиденции императорского сановника Коля взял на себя. Сделал он это без всяких мудреных штучек, что называется, по рабоче-крестьянски — просто взял да и двинул Боце коленом между ног.

— А по бубенцам! — не удержался Николай, чтобы не сострить. Боца истошно, по-звериному завыл.

Нунчаки амбала забрал Святой. Они ему очень пригодились, потому что стая перешла в атаку, горя желанием отомстить за поверженного вожака.

— По одному, корефаны! Подходите по одному, всех отоварю! — успел выкрикнуть Святой.

Две скрепленные между собой бамбуковые палочки пляса, и дикую тарантеллу в его руках. Уроки школы спецназа под Одессой не прошли даром…

Качки, удивленно переглянувшись, снизили темп и выдвинули вперед основной группы совершеннейшее чудо матушки-природы. Если бы у Святого было время порассуждать, вспомнить замечательные примеры истории, то первым кандидатом для сравнения стал бы библейский Голиаф, а может быть, свирепый татарский витязь Челубей, оскорбивший русскую рать на Куликовом поле.

Впрочем, громила из бригады Боцы мог бы дать фору обоим этим героям. Парень был сродни боевому слону: под два метра ростом, по-обезьяньи сутулый, с лицом прирожденного убийцы, он был словно иллюстрация к известной теории Ломброзо. Узкие, подпухшие глаза бесстрастно смотрели на Святого. Такое выражение бывает у лягушки, готовящейся слизнуть своим длинным липким языком зазевавшееся насекомое. Одет гигант был неряшливо: стоптанные китайские кроссовки, того же происхождения спортивные штаны с пузырями, светлый турецкий свитер в жирных пятнах.

Питекантроп вразвалочку приближался к Святому. Расставив руки, словно собирался ловить цыплят, громила улыбался, как ученик «школы для дураков». Судя по всему, помощь психиатра ему явно не помешала бы.

Плечом к плечу со Святым встал Серегин. Но даже в такой момент он не удержался от ерничанья.

— Бой, где такой прикид выкопал? У Версаче аль у Зайцева? притворно-восторженным голосом спросил он у амбала. — В натуре, клевый макинтош! Ворона пролетит над таким чучелом — сдохнет от разрыва сердца!

Верзила издал чмокающий звук. Его губы по-прежнему кривила блаженная улыбка идиота.

— Он же псих! — прошептал Серегин. — Взбесившийся мамонт! Командир, его надо вырубать полностью, чтобы с копыт не поднялся. А то он нас с дерьмом смешает и съест!

Туша дебила заполняла проход, по которому, пятясь, отступали двое друзей.

Пришедший в себя Боца очухался и пытался что-то сказать. Он стоял на четвереньках, мотая головой. От неутихающей боли язык Боцы не слушался. Шепелявое причитание сменялось булькающим всхрапыванием. Колено Серегина здорово повредило колокольчики бригадира головорезов из «Эльдорадо».

— Эй, Чебурашка! — подначивал Николай здоровяка. — Остановись, подумай, зачем на рожон прешь?! Мы ведь бобо можем сделать. Тебя никакая «Скорая помощь» на носилки не погрузит. Придется ветеринаров вызывать!

С равным успехом он мог бы смешить каменного идола.

Громила немигающим взглядом питона пожирал своих будущих жертв. С его влажных, немного вывернутых наружу губ слетали нечленораздельные звуки.

С этим боевым кличем он пошел, оттесняя противников к задней стене зала, словно бульдозер.

Осмелевшая стая двигалась за слабоумным гигантом.

«Станция конечная, приехали», — тоскливо подумал Святой.

Секундная слабость уступила место трезвому расчету.

«Нельзя давать прижать себя к стенке, — пронеслось в голове. — Идиот сомнет своей тушей, задавит. Справимся с ним, остальные — чепуха. Валить кабана и вправду надо моментально!»

Оружие киношных ниндзя звездануло гиганта между бровями, в точке, где они сходились над переносицей. Святой атаковал первым. От палки остались только щепки. Уцелевшей нунчакой, зажатой в руке, он саданул по болевой точке — самому кончику носа.

Не давая верзиле опомниться. Святой носком ботинка двинул его под коленную чашечку правой ноги. Сработал рефлекс. Гигант опустился на колено, и тут Святой сгреб воротник белого свитера.

Никто не вмешался в поединок, настолько стремительно он проходил.

Святой вскочил на противника, как на необъезженного скакуна. Оседлав верзилу, он всем телом толкнул его головой в стоящий рядом автомат.

Амбал угодил лбом прямо в стекло. Оно разлетелось на куски. Пытаясь освободиться от наездника, громила вытянул руки, падая на заплеванный и покрытый мусором пол.

Пятки Святого хлестанули его по бокам. Удар одной ноги пришелся ровнехонько в область почек.

Верзила жалобно застонал и обмяк. Его голова билась об автомат с частотой отбойного молотка. В раскрытый рот гиганта с каждым ударом высыпалась порция жетонов.

Он отплевывался, давясь металлическими кругляшами.

Наконец, обессилев, верзила начал клониться набок.

Святой соскочил с него и для верности рубанул ногой в. челюсть. Та клацнула от сильного удара — громила опрокинулся навзничь. Из разбитого рта фонтанировала кровь вперемешку со слюной. Гигант пробовал выплюнуть застрявшие в глотке жетоны и осколки зубов.

Психологически сражение было выиграно, оставалось добить противника физически.

Шестеро парней против хотя бы всего лишь двоих, но отставных спецназовцев были, как говаривал чеховский герой, «все равно что плотник супротив столяра». Святой едва успел пригнуться, как над ним в великолепном прыжке пролетел Серегин. Его пятка свернула набок нос одному из качков, и тот улегся рядом с идиотом.

Проведя серию бросков. Святой смог записать на свой личный счет еще двоих. Один угодил на крышку автомата, второй отлетел в сторону выхода, проскользив по полу метра три-четыре.

Оставались трое боеспособных врагов. Но зрелище учиненного незнакомцами побоища начисто лишило их уверенности в своих силах.

Парни сгрудились. Они были в таком шоке от зрелища поверженных товарищей и особенно окровавленного верзилы, бывшего главным козырем команды, что не оказали серьезного сопротивления, чем заслужили гуманное к себе отношение.

Святой попросту провел два прямых удара в челюсть. Серегин сделал классический апперкот. Троица перешла из разряда грозных качков в разряд потенциальных пациентов хирургов и ортопедов.

Наголову разбитый генерал Боца с разинутым ртом остолбенело стоял посреди прохода.

Серегин подошел к нему и по-отечески похлопал по заросшей щетиной щеке.

— Болит хобот? — участливо спросил великодушный победитель.

В ответ раздалось лишь страдальческое мычание.

— Обложи льдом! Только не передержи! — посоветовал Николай. — Он ведь у тебя не моржовый!

Скорее от отчаяния, чем из героизма, качок саданул измывающегося над ним Серегина по подбородку.

— Получай! — гаркнул он, отводя руку для нового удара.

Реванш не состоялся.

Серегин отбил руку Боцы локтем и всадил в солнечное сплетение противнику свой кулак. Эффект превзошел все ожидания. Боца пронзительно вскрикнул и переломился пополам, хватая воздух округлившимся ртом.

Стараниями двоих друзей зал «Эльдорадо» превратился в печальное средоточие сломанных автоматов, корчащихся человеческих тел и выбитых зубов.

— Уходим! — не терпящим возражений тоном приказал Святой. — Наделали делов по твоей милости. Первый день вместе, и такие развлечения!

Ощупывая разбитый подбородок, Серегин неунывающим голосом произнес:

— Форму, командир, не потерял. Отлично молотишь!

Он подобрал свой плащ и направился к столу за деревянной стойкой.

— Петруша, у меня жетоны в кармане завалялись, обменяй!

Кассир из зала «Эльдорадо» вжался спиной в стену и наставил на Серегина пистолет.

Как и предполагали спецназовцы, оружие оказалось газовым.

— Не подходи! — просипел дохляк. В его расширенных зрачках читался животный страх. — Замочу! Дырок в шкуре наделаю! Стрелять буду!

Казалось, еще немного, и он расплачется как ребенок.

— Дурашка! — добродушно бросил Николай, обошел перегородку, взял револьвер за ствол.

Парень не сопротивлялся. Ужас парализовал его. Губы кассира шептали что-то совершенно ритуальное:

— Боца вас найдет! Крутые, да?! Все можно… Автоматы бить можно… Не трогай меня, бычара, глотку перегрызу!

У меня кореша на зоне мастевые. Кегли убери… Не трогай!..

Парень не понимал, что говорит. Бессмысленные слова лезли из него, словно фарш из мясорубки, руки суетливо дергались перед носом Серегина.

Николай перехватил запястье парня, несильно заломил руку.

— Ну что, пацан, — усмехнулся он. — Тебе эту игрушку в рот вставить или еще куда?..

Зрачок дула, разделенного специальной перегородкой, уставился в полубезумные глаза кассира зала «Эльдорадо».

-..И стрелять, пока не надуешься газом, как воздушный шарик! — Николай готов был выполнить свою угрозу, настолько ему был омерзителен этот слизняк. — Но больно много дырок завязывать надо, возиться неохота…

Рядом перепуганная до смерти лохматая девчонка размазывала потекшую тушь по щекам.

— Отпустите его, дяденька! — скулила она. — У него сердце больное. Белый билет-! -. Ну, пожалуйста! Нам и так Боца вломит.

Держась за ручку двери. Святой прикрикнул разбушевавшегося друга:

— Достаточно наворочали! Отпусти мальчишку! Уходим отсюда!

— А деньги? — спросил Николай.

— Оставим за нанесенный ущерб, — отрезал Святой.

В Серегине взыграло благородство. Он отпустил мальчишку, чье лицо из зеленого стало пунцово-красным, приобнял девчонку за худенькие, вздрагивающие от рыданий плечи и, подталкивая перед собой, подвел ее к сидящему у искореженного автомата Боце.

— Не смей бить детей! — голосом строгого педагога дал прощальное наставление Николай. — Тронешь малую… — Он пальцем указал на измазанную тушью, помадой и соплями мордашку, — вернусь и устрою новый перезвон на твоих колокольчиках… Вече-е-рний звон, бом-м, бом-м!

— Это моя сеструха, — промычал качок, с трудом ворочая языком. — Усек, заступник? Бери свою вонючую «капусту» и вали… В ментовку стучать не буду! Не боись. Уж больно борзые вы ребята… — Такая длинная речь окончательно доконала его, и он в бессилии закрыл глаза…

Машина мчалась по ночному городу. Пустынные улицы, освещенные редкими фонарями на столбах, были тихи и печальны. Окна домов, наоборот, излучали радостный свет уютных семейных очагов.

— Славно перекинулись в картишки! — иронично заметил Святой, пытаясь разглядеть себя в зеркало заднего обзора.

— Настоящее «Эльдорадо», — задиристо ответил водитель. — Едем к родственникам Голубева?

— С такими рожами? Нас на порог не пустят! — сказал Святой, ощупывая распухшую губу. — Дорогу различаешь?

— Само собой! — кивнул Серегин. — Отчетливо вижу трассу, командир.

— Тогда выбираемся из города и прямиком к Василию!

Согласен?

— Ноу проблем, — радостно откликнулся неисправимый жизнелюб Серегин. Подлечимся травами, замолим грехи в развалюхе-церкви, подышим свежим воздухом и у печи погреемся. Правильное решение!

Выбрав участок дороги посветлее, Николай остановил машину, чтобы разобраться по карте-схеме города в хитросплетении улиц.

Мимо на большой скорости проехал автомобиль, до сих пор тянувшийся в хвосте «восьмерки» Серегина. За темными стеклами светлой «Волги» мелькнуло лицо, показавшееся Святому знакомым.

— Коля, кажись, я Скуридина видел! — неуверенно поделился он с Николаем своей догадкой.

— Где?

— Да вон «Волга» проехала! Он там!

— Галлюцинации! — засмеялся Серегин, пряча в бардачок схему Нижнего Тагила. — По черепушке тебя задело, вот глюки разные и грезятся. Скуридин по столице «рассекает».

Девочек в московских ресторанах тискает, а может, что и поприятнее делает! Откуда ему здесь взяться! Ох, командир, надо просить Ваську, чтобы он тебя освященной водицей окропил. Креститься надо, когда мерещится!

«Восьмерка» сорвалась с места, быстро набрала скорость, и вскоре тьма поглотила красные огоньки машины, словно ее никогда и не было в этом городе.

Глава 4

Нет больше той любви, как если кто положит душу за друзей своих.

Евангелие от Иоанна. Глава 5, стих 13

В сем мире существуют две бесконечности: в небесах Бесконечность Бога, на земле бесконечность человеческой подлости.

Жюль де Гонкур

Место жительства бывшего командира отделения Василия Голубева ничем особо примечательным не отличалось: обычная деревня, относящаяся к разряду умирающих. Молодежь давно покинула отравленные радиоактивными выбросами места. Старики остались доживать свой недолгий век среди неприветливых серых скал Среднего Урала.

Название деревни Малые Кержаки свидетельствовало о том, что его отцами-основателями были раскольники-старообрядцы. Они бежали из России за Большой камень, спасая чистоту своей веры от богопротивного патриарха Никона, сумевшего околдовать царя.

— К утру доберемся? — спросил Святой, помогая разбортировать пробитое колесо.

Дорога была отвратительной, не лучше, чем от зоны до лесоповала.

Серегин возился с заедающим домкратом.

— В гостинице надо было переночевать, — процедил он. — Тут сам черт ногу сломит, и еще ночью рванули. Моя тачка не вездеход! Да и какой вездеход?! В этот край таежный только самолетом можно долететь… Романтика! А мы едем за туманом, за туманом…

— Чего раскис, спецназовец! — рассмеялся Святой. — Привык к комфорту… Чтобы сиденье мягкое под задницей, магнитофон в ухо нашептывал про любовь, чтобы печка работала. Пустыню забыл? Забыл наш рейд?

— Что ты достаешь. Командир! — по-мальчишески обиженно шмыгнул носом Серегин. — Я в армии себя человеком чувствовал. Разве такое забудешь!

— Кстати… — Святой запнулся, не зная, стоит ли спешить с таким вопросом; — Ты о Банникове что-нибудь слышал?

Темнота скрывала лицо Николая.

— Зачем об этой сволочи вспоминать? — со звенящей злостью в голосе сказал Серегин. — Не трави себе душу.

— Но все-таки?

Монтировка выскользнула из руки Святого, задев пальцы. Боли он не почувствовал.

— Вышел в отставку, — нехотя, сквозь зубы, начал Серегин. — Занимал высокий пост в «Росвооружении». Государственная компания. Такой огромный коммерческий ларек с вооружением. Мы теперь оружие друзьям не дарим, а продаем. Свободный рынок… — Николай длинно и витиевато выругался. — Денег от продажи компания немерено получает.

Один танк «Т-80» под миллион баксов тянет.

— Покупают? — спросил Святой.

— Наверное. У меня московская подруга секретаршей у шишки из этой конторы работала. Не жизнь — зефир в шоколаде. Командировки то в Фарнборо на авиасалон, то в Абу-Даби на международную выставку вооружений, то к китайцам за Великую стену рис палочками кушать. Ногастая газель! — Воспоминание о «мисс „Росвооружение“» вернуло Серегину обычное бодро-приподнятое состояние духа, и он уклонился от темы:

— Я перед ней рисовался как мог, марку держал. Духи исключительно французские преподносил и все такое прочее. Но расколола меня. Посоветовала не надрываться с подарками. Коза! — Уязвленное мужское самолюбие вырвалось наружу. — Конечно, у них в фирме премиальные офигительные, по ее рассказам. Надбавки за интенсивный труд, доплаты. Заводы в долгах, рабочие сидят без зарплаты, а контора процветает? Труд у шефа на столе?

— Бросила тебя дама? — догадался Святой.

— Я сам от нее ушел, — гордо ответил ловелас-неудачник, загремев домкратом. — Просила вернуться, между прочим.

— Ох, Колька! — деланно вздохнул Святой. — Выхолостить тебя надо! Подведут тебя бабы под монастырь. Юбки мимо себя не пропустишь. Ну так что Банников? — вернул он разговор в нужное русло.

— Турнули его из «Росвооружения»…

— Проворовался?

— Откуда я знаю! — Серегин продолжал пыхтеть над неисправным домкратом. — Может, сам ушел. Раньше я Банникова по телевизору видел. Интервью давал в «Служу Советскому…». Тьфу! «Служу России». Репортаж из Саудовской Аравии передавали. Я его рыло сразу узнал. Стоит под пальмами весь в белом, как шейх, улыбка до ушей. Вякал о чрезвычайно выгодном контракте по поставке на Ближний Восток ракетных зенитных комплексов. Соловьем заливался.

— Это он умеет, — подтвердил Святой и подкатил готовое колесо к машине.

— Потом пропал. Я осведомлялся у своей козы, работает ли у них отставной генерал-майор Банников. Она не знает…

Командир, ты рассчитаться с ним собрался? — как-то робко спросил Серегин, ставя колесо на место.

— Да надо бы… придавить мразь, — со скрытой угрозой в голосе протянул Святой.

— Брось. Сам сдохнет от старости! — Николай посмотрел в глаза командиру. — Был бы ты графом Монте-Кристо с сундуком башлей, нанял бы киллера для грязной работы.

А так мараться не стоит!

— Может, ты и прав! — согласился Святой. — Мстят слабые… — тихо произнес он врезавшуюся в память фразу. — Кто сказал? — усмехнулся Святой и хлопнул ладонью по капоту. — Готова наша БРДМ?

— Так точно! — шутливо отрапортовал Николай.

— Экипаж, по местам! — скомандовал, как когда-то, бывший спецназовец. Боевая задача: добраться до населенного пункта Малые Кержаки с минимальными потерями.

— Есть! — рявкнул Серегин во всю мощь своих десантных легких.

Гулкое эхо заплясало среди скал, пугая спящих птиц.

Ночная мгла понемногу сменялась предрассветными сумерками, сквозь которые нечеткими, размытыми тенями проступали придорожные деревья…

* * *

К встрече с сержантом Святой готовился. Представлял, как обнимет Василия, какие слова скажет, о чем они вспомнят. Он оставил искалеченного Голубева, перевитого трубками капельниц, лежащим на операционной каталке фрунзенской больницы. Встретил — спящим под теплым стеганым одеялом, поверх которого покоилась окладистая борода, обильно посеребренная сединой.

Первой гостей заметила жена Василия, которая суетилась на подворье старого деревенского дома, окруженного покосившимся забором. Было очень рано. Солнце еще не взошло, когда «восьмерка» Серегина подкатила к избе.

— Салют, Ириша! — возвестил о своем прибытии Николай через приспущенное стекло.

Невысокая, чуть склонная к полноте женщина в темно-синем рабочем халате улыбнулась открытой, добродушной улыбкой.

— Коляша приехал! — очарованно вскрикнула она и бросилась открывать ворота, чтобы дать возможность подогнать машину к дому.

— Вот, знакомься! — Серегин указал на Святого. — Наш командир!

— Вася о вас много говорил! — протянула руку женщина.

Пожимая ее. Святой ощутил крепкие мозоли на подушечках пальцев.

«Вкалывает за троих», — понял он.

— Твой благоверный спит? — спросил Серегин и сонно потянулся.

— Маялся ночью. Лекарства глотал. Задремал только под утро. Ой, кто это вас так разукрасил? — заметила Ирина на гостях следы схватки.

Николай дотронулся пальцем до подбитого в потасовке глаза:

— А… «Смотри не перепутай, Кутузов». Ерунда! В кювет влетели. Дороги здешние — мечта самоубийцы. Природный полигон для испытания на прочность тяжелой гусеничной техники. Тысячелетний путь мамонтов к водопою — вот что такое ваши дороги! — шутливо бранился Серегин, доставая из багажника картонные коробки. — Готовь стол, хозяюшка.

Васька насчет пожрать по-прежнему силен?

Обстановка в доме была бедной: самая необходимая и простая мебель, старый телевизор «Рубин», ветхие, но чистые половики поверх давно не крашенных полов, дешевая фаянсовая посуда за стеклом старомодного буфета.

Правый дальний угол комнаты, служившей залом, украшала икона, перед ней теплилась горящая лампада, освещая суровый лик Господа Вседержителя.

— Будить Василия?

Ирина приоткрыла дверь спальни.

— Не надо, — остановил ее Святой. — Пусть поспит. Я на него одним глазком взгляну. Можно?

Ирина пропустила его в спальню. Зашторенные окна слабо пропускали свет, и в комнате царил полумрак.

Спящий Василий, несмотря на окладистую, густую бороду, оставался все тем же Слоном. Такими же широкими были его плечи, тренированные руки все так же бугрились.

Никуда не делась и традиционная татуировка: парашют, два крылышка и на куполе парашюта звезда. Эмблему воздушно-десантных войск Василий выколол еще в учебке.

— Он совсем не изменился! — пораженно прошептал Святой.

Вместо изможденного инвалида, какого он ожидал увидеть, перед ним лежал сильный мужчина. О перелесенных мучениях напоминали глубокие борозды морщин, а бессонная ночь наложила черные тени под глазами.

Первое впечатление было обманчивым. Одеяло скрывало поврежденную часть тела Василия. Полного паралича нижних конечностей удалось избежать. Позвоночник выдержал чудовищное давление колес машины, а теперь его поддерживал стальной корсет, который Василий носил постоянно.

Но спинной мозг получил повреждения, и тут, как говорится, медицина была бессильна.

Правда, в некоторых западных клиниках проводили операции по частичному восстановлению утраченных функций спинного мозга. Такая операция с последующим реабилитационным периодом вылилась бы в астрономическую сумму, равную полугодовому бюджету среднего по размерам района. Щедрая для чиновной оравы Родина могла предложить своему защитнику лишь мизерную пенсию по инвалидности да пару деревянных костылей. О лечении за границей Василий не мог и мечтать…

От громких голосов хозяин проснулся.

— Командир! Ты приехал! — воскликнул он. Его лицо буквально осветилось какой-то детской радостью.

Высохшие, тонкие ноги, обтянутые дряблой, почти черной кожей со светлыми полосами операционных шрамов, безжизненно волочились за Голубевым. Он передвигался, опираясь на сложное ортопедическое сооружение, сверкающее хромированными деталями.

Под блеклой десантной тельняшкой угадывался крепкий торс. Поэтому казалось, что какой-то злой шутник потехи ради присоединил к богатырскому верху Василия убогие ходули вместо ног. Контраст был настолько разителен, что Святой невольно зажмурился.

Он бросился навстречу, заключил Голубева в объятия и троекратно расцеловал по русскому обычаю.

— Мне при встрече засосов не ставил! — притворно вздохнул Серегин. Этот балагур был растроган не меньше командира.

За воспоминаниями незаметно пролетел день. Говорили без устали, перебирая в памяти эпизоды киргизской эпопеи.

Василий повествовал о своих мытарствах, сыпал медицинскими терминами и фамилиями профессоров. В общей сложности ему сделали четыре операции.

— Все в руках господних! — приговаривал он, оглаживая ладонью рано поседевшую бороду. — Теперь можно… Люди мне помогают, не дают пропасть. Сестры, почитай, каждую неделю наведываются. Чаще не могут. У обеих свои семьи, детишки…

Ближе к полудню приковыляла древняя старушка. Она поскреблась согнутой, сухой, как куриная лапка, рукой о дверь и с порога запричитала:

— Отходит, батюшка, Мария. Тебя дожидается, чтобы перед смертью исповедоваться. Ты поторопись. Плоха она, помирает, — шамкала старушка беззубым ртом и быстро крестилась.

— Не стыдно вам, баба Варя? — Жена Голубева укоризненно покачала головой. — К Васе друзья приехали. Командир его… Тетка Мария лет десять отходит. Как с вами поругается, так в гроб и ложится.

— Ага, голубушка, твоя правда! Притворщица Машка несусветная! — быстро согласилась старушенция. Но свою линию бабка продолжала гнуть:

— А если и взаправду преставится без покаяния?! Грех на мою душу перейдет!

Мутная слезинка скользнула по старческой щеке.

— Баба Варя, мой Василий не священник! — пустила в ход последний аргумент Ирина.

— Ничего. Всяк человек по подобию божьему сотворен и служить господу призван! — затараторила как по писаному старушенция. — Твой Василий страшные муки принимал, страдал, как Христосик… Ему душу доверить можно. — Бабка снова перекрестилась и, охая, присела на подставленную Святым табуретку. Нет у нас настоящего попа, и не надо. Василий Петрович чин молитв над усопшим хорошо читает. Меня всяк раз слеза прошибает на отпевании. Опять же Святое писание наизусть знает!

Старушка поджала губы, давая понять, что без Голубева не уйдет.

Пришлось Серегину заводить машину. Изба тетки Марии стояла на другом конце деревни.

— Ты на своих японских ходулях до ночи по деревне тягаться будешь, даже здесь не удержался Николай. — Уральский пастор Шлаг! Зашился в глухомань и проповеди глухим старикашкам читаешь. Пора браться за тебя! В Москве теперь клиники почище западных. Поставят на ноги.

* * *

…Ворох тряпья на кровати зашевелился. Сморщенное, точно печеное яблоко, лицо старухи высунулось из-под груды одеял и старых пальто с изъеденными молью цигейковыми воротниками.

— Кончаюсь, Петрович! — неожиданно густым басом заговорила умирающая. Намедни охаяла меня Варвара. По-матерному охаяла. У меня сердце-то и захолонулось! Ты кого с собой привел?

Бабка выползла наружу из своей норы.

— Могилу, бабуля, копать тебе пришли! — радостно заявил Серегин.

— Сынки, так я же еще живая! — испуганно пробормотала старуха.

Николай присел на кровать, обнял бабку за плечи.

— Факт, мамаша! Потому и пришли. Кто нам за работу заплатит, ежели ты загнешься? — Разыгрывая бабку, он продолжал:

— Давай ставь магарыч, а мы тебе ямку, куда косточки сложить, в лучшем виде выроем. Глубокую! Пойдем на погост, место укажешь!

Баба Марья сверкнула острыми, совсем не старческими глазенками.

— Охальник! — хихикнула она, оценив юмор. — Петрович! Почто энтих-то привел? Али они из милиции?

Старушка спрыгнула с кровати с поистине молодой прытью.

— Маманя, ты никак самогон гонишь! — донимал хозяйку дома Серегин. Милиции боишься!

— У нас в деревне отродясь самогона не гнали. А бражка есть! — сказала старуха и стала орудовать ухватом в печке.

По всей видимости, соборование отменялось.

— Батюшку нашего изверги бьют!.. — прогудела хозяйка, забравшись по пояс в печку, и достала оттуда чугунок с каким-то варевом. — А вы, значится, не из милиции?

— Нет! — в один голос недоуменно ответили Святой с Серегиным.

— Вот! Петровича обижают, а милиция пожаловать к нам не может! проворчала бабка Марья, сноровисто накрывая на стол.

Чугунок дымился не успевшей остыть в печи картошкой, рядом с ним примостилась миска, полная соленых груздей.

— Кто обижает? Жена Василия колотит? — спросил Святой. Он решил, что хозяйка впала в маразм, и решил подыграть ей.

— Василий, чего бабка мелет? — обратился он к молчавшему Голубеву.

— Ахинею несет! — буркнул бывший сержант, пряча глаза.

Старуха вернулась с банкой, наполненной темно-бурой жидкостью.

— Поминки будем справлять? — усмехнулся Серегин.

Старуха расхохоталась сочным, заливистым басом, от которого мухи перепуганно забились об оконное стекло. Гости пытались было отвертеться от подозрительного на вид напитка. Но баба Марья веско заметила:

— Грех от угощения отказываться. Садитесь, мальцы, за стол без лишних разговоров. Наливайте!

Она широким жестом указала на трехлитровую банку, — Сухая ложка рот дерет!

Бражка была кислой, как яблочный уксус. Голубев, сославшись на указания врачей, отказался. А баба Марья пила наравне с гостями. Она, что называется, с места взяла в карьер.

Через полчаса банка опустела. Старушенция перевернула посудину вверх дном и вылила из нее осадок в стакан Серегину. Видимо, хозяйке приглянулся этот весельчак.

Дегустирование осадка окончилось плачевно. Несмотря на предостерегающие знаки Голубева, Николай выпил свой стакан. Эффект последовал незамедлительно.

Любитель розыгрышей скорчился в позе, которой позавидовал бы индийский йог, опрокинул с грохотом колченогий табурет и под смех всего собрания опрометью выскочил во двор.

— Прополоскал кишки? — ласково встретила его бабуля.

На столе красовался новый полный сосуд с бурым зельем.

Превозмогая подступившую к горлу тошноту, Николай просипел:

— Ну, мать, ты даешь! По тебе поминки черти справлять будут!

Забавные посиделки у бабы Марьи окончательно вывели желудок Серегина из строя, но подняли настроение друзьям бывшего спецназовца. Когда все вдоволь насмеялись, товарищи попросили Николая на обратном пути заехать в церковь.

— Крышу перекрыть шифером надо! — делился заботами Голубев. Епархиальное управление средств не выделяет, а с пенсионеров что возьмешь? Дожди заливают храм божий.

Алтарь каменный, ему ничего не станется. Иконостас жалко.

Погибнет!

Святой с внутренним трепетом разглядывал темные лики неизвестных ему святых. Вера бывшего сержанта одновременно восхищала его и оставалась непонятной.

Святой не мог постигнуть ее смысла, но понимал, что только вера давала Василию силы переносить физические страдания и продолжать жить. И то сказать: человек столько пережил, но не выглядел подавленным, опустившимся инвалидом, дожидающимся смерти. Напротив, он строил планы на будущее.

— Колокол заказать мечтаю! — говорил Василий, и лицо его озарялось светлой улыбкой. — В городе мастера готовы бесплатно отлить! На медь и перевозку деньги уже собираю.

Попроси Колю пожертвовать! Пашка переводы шлет, Иван деньги прислал, но я ему обратно отправил. От себя ведь отрывает!

Потенциальный пожертвователь при разговоре не присутствовал, поскольку сидел со спущенными штанами в ближайших кустах. Угощение бабы Марьи продолжало сказываться.

Под ногой Святого хрустнул осколок стекла. Только сейчас он заметил, что четыре из шести окон церкви были заколочены листами фанеры. В остальных двух стекла имелись, однако и в них виднелись отверстия с разбегающимися паутинками трещин.

— Дробью палили по стеклам? — мимоходом поинтересовался Святой. Атеисты покоя не дают?

На лицо Голубева набежала тень. Василий ушел от ответа, произнеся туманную фразу:

— Испытания все от господа, даже если слуги лукавого готовят их нам…

— Понос Серегина тоже от господа? — неловко пошутил Святой.

— Не кощунствуй! — строго одернул своего командира бывший сержант.

— Прости! — Святой мысленно ругнул себя за сказанную глупость.

При выходе из церкви на западной стене Святой цепким взглядом бывшего разведчика засек еще одну странную деталь. Темные бревна в некоторых местах были старательно зачищены, как будто с них стирали надписи. По светлым контурам один рисунок весьма напоминал нацистскую свастику. Святой не стал задавать вопросов, но решил все разузнать позднее.

Вечером, как полагается, Ирина организовала застолье.

Коронным блюдом были уральские пельмени, настоящие, слепленные руками четы Голубевых, а не кооперативно-ресторанные.

Вторую половину угощения составляли продукты, которые привез Серегин. По большей части это были ставшие уже привычными заграничные консервы в яркой упаковке.

— Ты чего свою снедь не хрумкаешь? — спросил Святой, наблюдая, как Серегин уплетает за обе щеки пельмени, макая их в острый помидорно-перцовый соус.

— Натурпродукт! — пробормотал Николай с набитым ртом. — Для холостяцкого здоровья полезнее деревенская пища. И в смысле потенции, и для румянца! Ты, командир, тоже отъедайся!

— Кушайте, пожалуйста, не стесняйтесь! — поддержала его Ирина.

— Хозяйка, садись к столу! — скомандовал немного захмелевший Николай. Не могу пить без женского общества. Водка в горле застревает! — Он налил рюмку для жены Василия.

Под разными благовидными предлогами — одолжить спичек, щепотку соли на огонек заглядывали любопытные соседи. Они почтительно величали Василия батюшкой, здоровались с гостями, опрокидывали рюмку и исчезали.

— Верная паства отдает дань уважения своему пастырю! — картинно воздев руки к потолку, прокомментировал очередной вечерний визит Серегин. — Ирина, у вас старухи наравне с мужиками пьют!

— Вкалывали тоже вровень, а после войны поболе иных мужиков работали. Колхоз на своих плечах вытащили.

Алкоголь развязал жене Василия язык. До сих пор молчаливая, она преобразилась. Слова вылетали из нее, как пули из ствола скорострельного пулемета.

— Народ с тоски пьет, от безысходности! — говорила Ирина. С раскрасневшимся лицом она походила на румяную от мороза московскую красавицу с картины Кустодиева. — Деревня развалилась. Детям в город стариков забрать некуда, половина по малосемейным общежитиям без квартир мается. Заводы останавливаются, зарплату задерживают месяцами, а на земле молодые работать разучились. Сидят сиднем в городе и возвращаться не хотят! — Хозяйка пристукнула ладошкой по столу. — Наливай, Коля! Гулять так гулять!

«Сдают нервы, — подумал Святой. — Муж-инвалид — нелегкая ноша!»

— Бога люди забыли! — чуть не кричала жена Василия. — Нет в них ни страха, ни совести. Как можно калеку ногами бить?!

Испугавшись, что сказала лишнее, она прикрыла рот рукой и с опаской посмотрела на мужа.

Минутная пауза повисла над столом.

Первым подал голос Серегин:

— Кто бил? Местный барыга?

По тону вопроса можно было понять: он хоть сейчас готов свернуть голову обидчику.

— За что?

Под Голубевым скрипнул стул.

— Налей мне, Ирина! — попросил Василий.

— Не надо…

— Налей пятьдесят грамм! — грохнул он кулаком по столу.

От удара бывшего спецназовца посуда на столе подпрыгнула и жалобно звякнула.

Не прикасаясь к наполненной рюмке. Голубев с потемневшими глазами ответил:

— У нас в деревне таких уродов нет!

— Выкладывай начистоту! Щипцами из тебя вытягивать, что ли?! выкрикнул Серегин.

Бывший гренадер конца двадцатого столетия, не пасовавший перед самыми тяжелыми испытаниями, бессильно опустил голову.

— Городские… На мотоциклах приезжали! Ногами Васю били! Дом и церковь обещали сжечь! — плача, говорила Ирина.

— Подожди! Свастику на стене у входа в церковь они намалевали? догадался Святой. — Объясни, сержант, за что?

Хмель прошел. Услышанное не укладывалось в голове.

Поднять руку на инвалида? Но здесь же не зона межнационального конфликта, где нет места «химере, называемой совестью». Тихая, ветшающая деревня, населенная несчастными стариками.

Голубев продолжал хранить молчание. Не такой он был человек, чтобы плакаться, пусть даже и друзьям.

Вместо него говорила жена:

— На мотоциклах приехали. Все в черном с ног до головы: куртки, шлемы, штаны. Вася с дедом Петей у церкви были, размеры под новую дверь снимали. Один спросил: «Где твой мужик?» Я, дура, ему сказала, а сама, как чуяла неладное, за ними побежала. Пока добралась, Вася на спине лежит, костыли валяются рядом. Эти «черные» мотоцикл к его голове подогнали, выхлопной трубой прямо в лицо газуют! Дымом, значит, травят!

— Гады! — скрипнул зубами Серегин. — Сколько их было?

— Шестеро! По двое на трех мотоциклах! — ответила заплаканная Ирина. Я к ним: «Что, ребята, делаете?» А они ржут. Позабавимся, мол, с тобой. Нагнулась над Васей кровь утереть, меня сзади кто-то по шее ударил. В глазах круги завертелись, сознание потеряла! Очнулась, Василий стонет, как будто помирает! Глаза закатились, белыми стали.

— А дед? Этот… как там его… Петро? — возбужденно спросил Серегин.

— Что старик! Дунь — рассыпется! Бросился Васю защищать, так ему челюсть вставную сломали. В райцентре зубной протезист обещал склеить, а новую делать накладно, и материалов нету. — Немного успокоившись, жена Василия продолжала:

— Надписями весь храм испаскудили. Свастику нарисовали, смерть христианам, сыновья сатаны… Еще какую-то пакость. Я с бабками насилу соскребла кусочками стекла краску… Господи! — запричитала она. — За что нас наказываешь?! Разве мало нам достается! Чем мы тебя прогневали?!

Женщина зашлась рыданиями.

Василий сидел мрачнее тучи.

— Успокой жену! — глухо произнес Святой. — Потом поговорим!

Ирина встала сама, ушла в спальню.

— Давай, сержант, все по порядку! Докладывай!

Святой налил себе и Серегину по полному стакану водки.

— Не молчи! — яростно выкрикнул он.

— Уезжали бы вы домой, ребята! — с обидой произнес Голубев.

— Врешь, парень! Знаешь, теперь мы отсюда не уедем.

Говоришь, бог посылает испытания… — Святой оглянулся на Серегина. Мы, конечно, не ангелы, но, может, и нас господь вовремя к тебе прислал!

— Ира! Подай потир! — сдавленно позвал жену Голубев.

Она вернулась с серебряной чашей в руках.

Потир — церковный сосуд, предназначенный для смешанного с водой красного вина, — был покрыт изумительным по красоте узором. На ободке чаши прочитывалась надпись: «Даровано купцом первой гильдии Ванеевым приходскому храму села Малые Кержаки. Храни, господь, раба твоего».

Внешние стенки потира покрывала серебряная почерневшая скань. Но главным украшением были два уральских изумруда, искусно вправленные по обе стороны чаши.

Темно-зеленые самоцветы мерцали под лампой загадочным, неземным блеском. Внутренняя поверхность потира была вызолочена.

— Ухты! — восторженно выдохнул Серегин. — Отвальная чашка! И камушки обалденные!

— Сие священный сосуд для вкушания крови Христа при таинстве причащения! — торжественно произнес Василий, принимая потир от Святого, и благоговейно поставил чашу на стол.

— Имел неосторожность показать его корыстному человеку, — все еще колеблясь, произнес Голубев. — Наведывался к нам в деревню некий Гаглоев…

— Урюк? — мрачно переспросил Николай.

— Не похож. Русский с виду, маленький такой плюгаш, — отрицательно покачала головой прислушивающаяся у дверей к разговору Ирина. — Антикваром представился.

Собирателем уральской старины. Обещал деньги на восстановление церкви пожертвовать.

Жестом Василий остановил жену.

— Я к нему с открытой душой отнесся. Иконы показал, требники, облачение священника, сохраненное односельчанами. Церковь ведь только в пятидесятые годы при Хрущеве закрыли. Батюшка вскоре умер, местные жители его наследство и сберегли. Потом все, что уцелело, мне передали. Эта чаша больше ста лет в нашей церкви хранилась. Известный на весь Урал лесопромышленник Петр Савватеевич Ванеев в дар Поднес. У него мать была родом из нашей деревни.

Голубев остановился, чтобы перевести дух.

Воспользовавшись паузой. Святой снова взял потир… Серебро приятно холодило руки. Зеленые камни как по волшебству притягивали взгляд.

— Видел он и потир! — продолжал Василий.

— Показал проходимцу чашку! — воскликнул Серегин. — Лопух! Слон безмозглый! Ничему тебя жизнь не научила!

Голубев пропустил мимо ушей обидное замечание.

— Сразу прицепился: «Продай да продай!» Как начал просить, я неладное и почуял. Забрал у него чашу, объяснил: для церкви берегу, не на продажу. А он юлой вокруг меня…

Потом видит, что я не отступаю от своего, грозить стал: «Сам от потира избавиться пожелаешь. Несчастье он приносит.

Хорошие деньги заплачу, из этой дыры уехать сможешь. Вылечишься». Василий стиснул кулаки и отчаянно выкрикнул:

— Не мог я ему продать! Понимаете! Не моя это чаша!

Она всей деревне принадлежит! Старики из нее последнее причастие принимают!

Совершенно ошарашенные, Святой с Николаем молча переглядывались, давая хозяину дома выговориться.

— Он еще несколько раз приезжал, — пробормотал Василий. Его правая рука непроизвольно массировала грудь.

— Сердце? — встревоженно спросила Ирина.

— Жжет! — одними губами произнес Голубев. — Дай нитроглицерина… После него эти черти в черном на меня и налетели. Пацаны сопливые! Куртки черепами с молниями размалеваны. Нанял их Гаглоев меня запугать! Сатанинское отродье!

После лекарства Василию полегчало;

— Милиции сообщали?

— Участковому. Он у нас один на четыре деревни. Напьется до поросячьего визга и спит под перевернутым мотоциклом в придорожной канаве. А начальник районного отделения сразу сказал: «Я пост к каждой избе поставить не могу!».

— Толку от ментов мало, пока трупа нет, — заметил Николай. — Нет трупа — нет факта преступления. Ты, Вася, иди, укладывайся спать! Мы с командиром лельмешки, пожалуй, доедим. И водочка у нас осталась. Вечный бой, покой нам только снится!

Николай старался сгладить тягостное впечатление от рассказа Голубева.

— Не получается праздника! — грустно заключил Святой. — Василия одного оставлять нельзя. Эти щенки жалости не знают. Они звереют от крови.

— Может, Гаглоева попытаемся найти? Накостыляем по шее антиквару! предложил Серегин.

— Отпадает! Во-первых, хмырь где-то затихарился. Найти его в городе, ничего, кроме фамилии, не зная, почти невозможно. Во-вторых, из деревни нам уезжать нельзя. Надо держать глухую оборону! Они сами пожалуют. Тут мы их и встретим! Сявки! На кого руку подняли?!

Кулак Святого вдребезги разнес тарелку.

Пили друзья в этот вечер много, как пьют люди, ищущие забвения. Водка не брала, а только будоражила воспоминания, тяжелила голову.

— Тошно на душе! — признался Святой. — Банников, гад, по судьбе не только моей плугом прошелся!

— Замочим падлу! — еле ворочая языком, пообещал Серегин. — Командир! Есть сюрприз!

Нетвердой походкой он проследовал к двери.

— Не надо сюрпризов! — слабо протестовал Святой.

Вернулся Николай с большой спортивной сумкой. Порывшись в ней, он извлек бумажный сверток.

Николай разорвал оберточную бумагу и, словно фокусник, взмахнул руками, и бело-голубой десантный тельник затрепетал над ним.

— Вуаля! — объявил Серегин. — Бамбарбия кергуду! Ловкость рук и никакого мошенства.

Святой снял рубашку и переоделся. Подрагивающими пальцами гладил голубые продольные полосы тельника.

— Спасибо, Колян! — растроганно произнес Святой. — Мы еще повоюем! Мы еще покажем сукам, на что способны спецназовцы. Рано нас в расход списали!

— Заметано, командир! — вторил окончательно окосевший Серегин. Он попробовал подняться, но не вышло, упал грудью на стол, отчего вся посуда полетела на пол.

— Колонна, приготовиться к движению! — скомандовал он сам себе.

— Ого, ты загрузился под самые гланды! — заметил Святой и выволок друга из-за стола.

Тот пытался протестовать.

— Отбой, гвардии младший сержант! — снова скомандовал самому себе Николай. Видимо, способность соображать была им утрачена не до конца. Ирина, где нам укладываться?

— Сейчас постелю… — откликнулась супруга Голубева.

Дверь спальни она предусмотрительно оставила открытой.

Накинув халат поверх ночной сорочки, Ирина засновала по залу с постельным бельем, стала разбирать старомодный «турецкий» диван с валиками, обитый синим плюшем, протершимся во многих местах.

Святой прислонил к стене жертву зеленого змия и, стараясь не производить лишнего шума, подошел к приоткрытой двери спальни.

Там мерцал огонек лампады, освещая строгий лик Николая Угодника. Голубев лежал с закрытыми глазами. Его лицо было белее чистой наволочки на подушке. Василий не спал.

Страдальчески искривленные губы что-то шептали. Святой подошел поближе.

-..верую, Господи, и исповедую, яко Ты еси воистину Христос, Сын Бога Живаго, пришедший в мир грешныя спасти, от них же первый есмь аз. Молю Тебя: помилуй мя и прости прегрешения мои, вольныя и невольныя, яже словом, яже делом… — молился в одиночестве искалеченный солдат-спецназовец.

Святой краем тельника бережно утер холодный пот со лба Василия…

* * *

Неделя прошла спокойно, без каких-либо неожиданностей. Обитатели Малых Кержаков успели привыкнуть к тому, что в деревне остановились двое крепких мужиков — друзья их батюшки. Практичные старушки, вынужденные из-за немощи брать наглостью, эксплуатировали Николая и Святого на полную катушку.

С банкой браги в подоле они семенили к дому Голубева.

Трогательно заглядывая в глаза, бабки просили помочь нарубить дров, подлатать прохудившуюся крышу или поставить подпорку под оседающий от ветхости потолок избы.

Серегин — городской житель — тяжело переносил неспешную, размеренную сельскую жизнь. Святой помаленьку плотничал в церкви, обновляя сгнившие стропила, вколачивая гвозди по самую шляпку с одного удара.

Его не оставляло ощущение, что кто-то постоянно наблюдает за ним. Это чувство Святой списывал на лагерную привычку. Зеки не доверяют никому, отовсюду ждут подвоха.

Правда, однажды, забравшись на конек крыши церкви, он увидел, как в кустах промелькнули двое незнакомцев, У одного из них в руках было что-то похожее на видеокамеру. Но видеокамера не пулемет, никакой непосредственной угрозы не представляет, и Святой забыл о странной паре.

Мотоциклисты в черном тоже не давали, к счастью, о себе знать. На «восьмерке» Серегина друзья сгоняли в районный центр.

Вечером во вторник скучающему Серегину с подачи деда Павла приспичило отправиться порыбачить, а точнее, устроить ночную вылазку за раками.

Речушка, протекавшая у околицы Малых Кержаков, некогда была отравлена вредоносными выбросами с военного экспериментального завода. Теперь она полностью очистилась от химикатов. Присутствие раков было вернейшим признаком выздоровления тяжело болевшей по милости военных реки. Эти привередливые членистоногие могут обитать в исключительно чистых водах.

Дед Павел, большой дока в этом специфическом виде рыбалки, предварительно разбросал у воды ободранные, подтухшие на солнце лягушачьи тушки — излюбленное лакомство раков.

Накануне раколов-неофит со свойственной всем неофитам страстью уговаривал приятеля составить ему компанию, — Скакнем в райцентр, закупим пива канистру. Сварганим костер, раков в ведре наварим. Романтика! агитировал Николай, словно менеджер по туризму. — Не артачься, командир. Рядом ведь с деревней. Васькин дом от реки виден. Да и перед дедом неудобно. Лягушек целый день лупил, возился с тухлятиной.

Предчувствие опасности — древнейший инстинкт, заложенный в человеческое нутро природой. Умение прислушиваться к нему вырабатывается суровыми испытаниями, такими, например, как война или работа в экстремальных условиях. Люди, чьи профессиональные обязанности сопряжены с постоянным риском, доверяют своему внутреннему голосу.

Внутренний голос Святого советовал отложить ночной пикник.

* * *

— Полюбуйся! — Николай ползал на четвереньках вдоль самой кромки воды. — Динозавры, а не раки! Ступай сюда, голубчик!

Очередная усатая добыча, двигая клешнями, летела в оцинкованное ведро.

— Заповедник уральских лобстеров! Нетронутые залежи деликатесов! радовался как ребенок Серегин, хватая следующую жертву. — Решено: открываю фирму в Малых Кержаках! Консервный завод «Серегин и компания». Прямые поставки отборных раков в лучшие рестораны Европы и Америки. Дед Павел коммерческим директором будет!

Старик, мало что понимавший из восторженного бормотания Николая, на всякий случай угодливо посмеивался:

— Сдюжу и директором, — А что?

Карманным фонариком дед Павел слепил выползающих из воды членистоногих.

— Глянь, вона бабай здоровенный тикает! — сказал старик и поддел клюкой огромного рака, по размерам приближающегося к пресловутому канадскому собрату.

— Командир, знаешь, сколько лобстер в московском кабаке стоит? спросил Николай.

— Откуда же мне знать? Вот пайка да баланда — в этом я специалистом стал. Это ты у нас ресторанный завсегдатай! — усмехнулся Святой.

— Восемьдесят баксов порция! И то места знать надо, — тоном завзятого посетителя валютных пунктов общественного питания сказал Серегин. — Их самолетами из Канады и Штатов привозят. Обкладывают льдом, засыпают в ящики и загружают в багажные отсеки «Боингов». — Он поставил полное, шевелящееся грудой клешней, усов, хвостов ведро перед Святым. — У меня была одна, в Шереметьево-2 трудилась.

— Лучше скажи, где у тебя подруг нету? — иронично спросил Рогожин, подбрасывая заранее наколотые сухие сосновые щепки в костер.

— Не поверишь, командир! Даже в морге!

Дед Павел украдкой перекрестился.

— Некрофилией увлекаешься? — продолжал донимать болтливого приятеля Святой.

— Патологоанатомом! — обиженно протянул Серегин. — Дама в годах, но от близкого общения с мертвецами старается жить, чтобы не было больно за бесцельно прожитые годы.

Чрезвычайно активна!

— Ну и бабник же ты, Колян! Умрешь от истощения.

Твоей паталогоанатомше расчленять будет нечего. Кожу и кости похоронят, а кое-что в банку со спиртом опустят. Чтоб студенткам медицинского института показывать.

— Они в обморок пачками падать будут! — торжественно заявил донжуан.

— От страха?

— От горя!

— Ох, и хвастун ты, Коляша! — расхохотался Святой, признавая свое поражение в словесном поединке с другом. — На эстраду иди выступать! Хазанова переплюнешь!

— Там тоже мафия! — авторитетно произнес Серегин. — Но это неинтересно. Лучше про Шереметьево дослушай…

Доставили, значит, лобстеров из Канады, таможенник сунулся груз проверять. Не наглотались ли они героина! Бдительный парень был. Ступил ногой на ящик, чтобы получше лобстеров рассмотреть, — и поскользнулся. Когда падал, штаны порвал, а раки эти как на грех, проснулись. И давай клешнями чах-чах…

Николай выразительно задвигал пальцами.

— Заели парня! — выдохнул дед Павел. Как часто бывает в его возрасте, шуток старик не понимал совершенно.

— Хуже, отец! — вздохнул рассказчик. — Отсекли стражу границы детородный орган.

— Это ж как понимать?! — в ужасе вымолвил дед. — Подчистую?

— Нет. Пенек остался! — Серегин не выдержал и расхохотался. — Ставь ведро на огонь. Расползаются твари!

Несколько самых шустрых раков, которые, видимо, подозревали о своей скорбной участи, сумели выбраться из ведра по своим менее активным собратьям. Угрожающе клацая клешнями, они пятились к воде.

Дед Павел бросился ловить беглецов, но споткнулся о корягу и растянулся на песке. Поднимая и отряхивая деда, Серегин великодушно сказал:

— Отпустим шустряков. Уважаю сильные личности! А на закуску слабаки пойдут. Закон жизни, отец! Слабых съедают первыми!

С берега, где расположились друзья, деревня действительно была как на ладони. Русло реки проходило по низменности, на отлогих склонах и примостились избы Малых Кержаков. В ночной темноте угадывались контуры строений, освещенные мертвенным лунным светом.

Старики ложились рано и вставали с петухами, поэтому в деревне не было ни огонька. Фонарные столбы, когда-то спасавшие улицы Малых Кержаков от темноты, давно уже держались на честном слове.

Летние ночи на Среднем Урале удивительно тихие. Разве что комар пропищит, захлопает крыльями ночная птица да плеснет на прибрежный песок речная волна.

Святой смотрел на танец огня, как, наверное, смотрели его далекие-далекие предки. Он подбрасывал в костер дрова и глядел на искры, которые крутились и гасли в воздухе.

Серегин нашел в доверчивом старике благодарного слушателя и продолжал пудрить ему мозги сексуально-медицинскими страшилками. Для пущей убедительности он сопровождал свои приколы энергичными жестами.

Неожиданно Николай замер.

— Командир, посмотри на дорогу…

Точки огней быстро приближались к деревне. Казалось, волчья стая загоняет добычу и в темноте горят желтые глаза волков.

— Один, два, три… — считал вслух Серегин, ориентируясь по свету фар.

До дома Василия от места рыбалки было метров четыреста, но дорогу преграждал поросший ивняком овражек.

— За мной! Бегом! — скомандовал Святой.

Он мчался, не оглядываясь. Сквозь хруст сломанных веток доносилось учащенное дыхание Николая.

— Сбавь, не успеваю!

— Догонишь! — крикнул Святой и стал карабкаться по глинистому склону оврага, сбивая в кровь колени.

Со стороны деревни донесся пронзительный женский крик…

Первое, что увидел Святой, добежав до дома, был круг, образованный черными человеческими фигурами. В середине этой живой изгороди металась обнаженная Ирина. Ее ночная сорочка была разорвана в клочья. Женщина пыталась прикрыть тело остатками ткани. Она пробовала вырваться из круга, но пэтэушного возраста парни в черном не выпускали добычу, пинками загоняя ее обратно. Ирина билась, как запутавшаяся в силках птица, а подонки ржали.

— Покрутись, коза, устрой нам стриптиз!

Их дикарские вопли глушил надрывный крик Василия:

— Не трогайте ее, мерзавцы! Отпустите!

Хватаясь за землю руками, Голубев полз к адскому кругу, В котором металась его жена. Двое молодчиков равнодушно наблюдали за беспомощным, а значит, безопасным для них инвалидом и время от времени пинали женщину ногами, обутыми в высокие ботинки с литыми, тяжелыми подошвами. С ленцой палачей, в чьей власти казнить или миловать, они перебрасывались короткими замечаниями:

— Доползет или подохнет коровка божья?.. Поддай чада, таракан. Так и быть, дадим первому бабу трахнуть, будешь машинистом в паровозике… Я тащусь от мужика! Прикинь, ползет, как жук навозный!

Словесных издевательств одному из палачей показалось мало. Он схватил Василия за бороду и потянул вперед.

— Быстрее, козел! — рявкнул негодяй. — Допрыгался!

Тебя просили по-хорошему! Сейчас увидишь, как стерва твоя…

Договорить он не смог. Босая пятка Святого пересчитала подонку зубы.

— Атас! — взвизгнул приятель пострадавшего и отскочил в темноту.

Круг рассыпался. Моторизованных налетчиков было пятеро, и появление Рогожина оказалось для них неожиданностью.

— Что, плесень?! — рыкнул Святой. — Сучары вонючие!

На кого руку подняли? На раненого десантника, мразь прыщавая! Отдуплю вусмерть! — кричал он на фене, потому что сволочи были недостойны человеческого языка. — Клопы… клопы… Давить вас надо!

Ослепленный яростью. Святой допустил ошибку, упустив из виду еще одного, спрятавшегося в темноте. Он видел перед собой только эту пятерку и, презрев осторожность, шел прямо на них. Увидев, что Святой один, мерзавцы осмелели.

— Рога обломать! — тявкали они, сбиваясь в плотную шеренгу. — Линяй отсюда, колхозник!

Святой наметил, кому нанести первый удар. Высокий худощавый парень, затянутый в кожаную «косуху», усыпанную металлическими шипами-заклепками, распинался больше всех.

— Уроем чудика! Скрутим башку кресту! — подбадривал он шакалью стаю.

— Бабой потом займемся! Ух, и оттянусь я сегодня! Котя! — высоким фальцетом выкрикнул другой налетчик. — Гаси!

Святой почувствовал — за спиной кто-то есть, но увернуться не смог. Гибкая телескопическая дубинка ударила его по виску, и в ту же секунду вся свора накинулась на оседающего Святого. Юнцы били его с остервенением гиен, не разбирая, куда попадают удары.

Бывалый спецназовец, свернувшись калачиком, старался уберечь голову, почки и печень. Локтями он прикрывал ребра.

— На, получай, колхозник! — орали пять глоток.

В учебном центре частей специального назначения Святого учили преодолевать болевой барьер. Парни били неумело, наносили удары хаотично. Но удар в висок был слишком сильным. Шок от него мешал сосредоточиться, собрать в кулак волю и силы.

— Тачку его подожгите! — скомандовал чей-то голос.

— Как, Савел? — вопрошающе отозвался кто-то.

— Тряпку в бензобак! Попрыгайте еще на этом кресте! Я в дом за товаром!

Краем глаза Святой засек, как к дому, высоко вздымая журавлиные ноги, помчался парень в кожанке с заклепками.

На спине у него щерился нанесенный белой краской череп с перекрещивающимися красными молниями.

Уходящим сознанием Святой уловил: будут взрывать Колькину «восьмерку». Красные круги в его глазах завертелись быстрее, сливаясь в сплошную багровую пелену.

Святой очнулся от стона Василия.

— Поднимайся, командир! — Голубев тормошил его вместе с Ириной. — Коля не справляется! Вставай, пожалуйста!

Святой понял: Серегин успел добежать!

Он перекатился на живот и попытался подняться, отжимаясь руками от земли. Правое плечо пронзила резкая боль.

Не обращая на нее внимания, огромным усилием воли Святой исполнил просьбу Василия. Голова гудела, как медный котел, готовая вот-вот лопнуть. Виски словно сжимал стальной обруч. Шатаясь точно пьяный. Святой побежал.

Драка была в полном разгаре. Серегин подоспел вовремя И принялся отвлекать банду на себя. Он отбивался, прижимаясь спиной к бревенчатой стене. Юнцы не могли соперничать с опытным бойцом, к тому же Николаю удалось вырвать у кого-то из них металлическую цепь, какой привязывают к стойлу быков.

Серегин яростно размахивал цепью, и подонки боялись к нему приблизиться. Заметив Святого, он перешел в наступление и с размаху долбанул подвернувшегося под руку врага.

— Мамочка! — взвизгнул пацан и короткими перебежками рванул к мотоциклу.

Следующий налетчик влип физиономией в стену от мощного толчка ногой под зад. Парня спас только шлем, смягчивший удар.

Теперь юнцы были вынуждены обороняться. На помощь бывшим спецназовцам пришла Ирина. Она успела волоком перетащить мужа подальше от дерущихся и забежать в дощатую пристройку, где хранился сельскохозяйственный инвентарь. Ее оружием стала насаженная на длинную рукоять коса. Словно сама карающая смерть, Ирина гонялась с ней за негодяями, которые в ужасе улепетывали с заячьей прытью.

— Порублю скотов! На сечку для свиней покрошу! — кричала она, и ни у кого не оставалось сомнений, что эта полуголая женщина с развевающимися волосами недрогнувшей рукой исполнит угрозу.

Парни в черном рассеялись в разные стороны, но, пока вожак не отдал команды, никто из них не уезжал. Подонки не хотели терять лицо.

Главарь с белым черепом на спине выбежал из дома, пряча под курткой чашу.

— Нашел потир, падла! — выругался Святой, следя глазами за предводителем мотоциклетной банды и выкручивая руку с ножом одному из пацанов. — Коля, перехвати!

— Сделаем! — выкрикнул Николай и помчался наперерез вожаку стаи.

Шефа подстраховал какой-то смекалистый малый. Он вынырнул на мотоцикле с включенными фарами. Заложив крутой вираж, налетчик задним колесом сбил Серегина.

Парень в кожанке на бегу добавил Николаю ногой поддых.

— Рвем когти! Товар у меня! — торжествующе выкрикнул он, хлопнув по объемистой ноше под кожанкой.

— От машины, Котя! Ноги уноси! — крикнул мотоциклист по кличке Савел дружку, который метался с тлеющей тряпкой.

Тот отскочил как ошпаренный, и тряпка стала медленно съезжать в жерло бензобака «восьмерки» Серегина. Сам Николай быстро оправился от удара и пружинисто вскочил на ноги.

— Стой, Серегин! Не приближайся к машине! — Святой пытался остановить друга. — Сгоришь!

Раздался оглушительный взрыв, и в небо взметнулся огненный шар. Взрывная волна отшвырнула Николая от машины. Не успел он взмахнуть руками в нелепо трагическом жесте, как его одежда загорелась. Серегин попытался сбить огонь и стал кататься по земле, воя от нестерпимой боли.

На помощь подоспел Святой и навалился всем телом на объятого пламенем друга.

— Ира, воды! — задыхаясь от нестерпимого жара, обжигающего легкие, крикнул он.

Святой еще сильнее прижал Николая к земле и стал сгребать пригоршни сухой, рассыпчатой глины и забрасывать ею Серегина.

По двору кружились мотоциклисты. Звуки сигналов перемешивались с ревом двигателей и треском горящей «восьмерки». Хлебнувшие крови молодые шакалы наслаждались делом рук своих. Они закладывали вокруг Святого петли, как стая стервятников над скорой поживой.

— Загораете, чмошники? — издевался подонок в модной «косухе». — Ментам заложите — запрем в избе и сожгем.

Может, отлить на плуга?

Наградой «остряку» было дружное жеребячье ржание.

Святой сбил огонь с Серегина и, обессиленный, лег рядом с другом, не упуская из виду мотоциклистов.

«Только бы придуркам не ударило в голову переехать нас!» — пульсировала мысль в голове Святого. На всякий случай он нащупал камень.

Моторизованное стадо словно сорвалось с тормозов. Они устроили настоящее автородео на вздыбленных мотоциклах, соревнуясь, кто ближе подъедет и успеет остановиться перед противником.

Неожиданно в дикий рев моторов ворвался хлопок пистолетного выстрела. Затем еще и еще…

Каждая марка стрелкового оружия имеет свой индивидуальный голос, неповторимый и единственный. Стреляли из «стечкина» — девятимиллиметрового пистолета с механизмом замедления темпа стрельбы.

«Стечкин» состоял на вооружении спецслужб: Комитета госбезопасности, подразделений частей специального назначения, оперативных групп Министерства внутренних дел. Его голос Святой мог безошибочно отличить от сотни других. А в Афганистане и Чечне он сам пользовался этим пистолетом.

Парней выстрелы испугали. Будь они поопытнее, поняли бы — стреляют вверх, не по людям. Мотоциклисты стрелой вылетели на деревенский проселок.

Утром Василия пришлось отвезти в районную больницу.

Нервный шок и перенесенные побои обострили приступы боли в позвоночнике. Снять их можно было уколами морфия, а лекарства такого рода были только в больнице.

Серегин вызвался помочь санитарам донести носилки до «Скорой помощи».

— У вас ожог на лице! Необходимо осмотреть, продезинфицировать! убеждал его врач. — А что случилось с вашими волосами?

Николай пригладил остатки сгоревших волос, через которые просвечивала розовая кожа. Левая щека пузырилась огромным волдырем.

— С-сменил фасон прически, — ответил Серегин, немного заикаясь после контузии при взрыве.

— А у вас что, пожар был? — спросил любопытный доктор и показал на остов сгоревшей машины.

— Метеорит упал! — отрезал Николай. — Вези друга в лазарет! Стоишь тут, лясы точишь! Мы сами свои раны залижем!

За каждое произнесенное слово Серегину приходилось расплачиваться мучительной болью — огромный волдырь стягивал кожу.

Ира уехала вместе с Василием, пообещав к вечеру вернуться на попутке или пешком. Оставшиеся «мушкетеры» уселись на крылечке и принялись обсуждать кошмарную ночь.

— Котелок трещит, точно после перепоя! — пожаловался Серегин, растирая виски ладонями. — Фанерой пролетел.

— Повезло, в ватнике был, — сказал Святой и схватился за бок.

— Тебе, командир, случаем, ребра не сломали? Дай пощупаю!

— Курочек московских щупай! — поморщился Святой. — И дернул тебя черт с этими твоими лобстерами… Машину небось жаль?

— Тачку? Мало-мало жалко! — признался Николай, обозревая еще дымящуюся груду обгоревшего металла. — Распредвал планировал поменять! Ты, командир, несчастья к себе притягиваешь, — вздохнул он.

— Так беги от меня!

— Сейчас, разогнался! Без меня ты сразу пропадешь! — слабо улыбнулся Серегин. — В город поедем?

— Поедем! — ответил Святой. — Ниточка слабая, но, может, выведет к сволочам. Морды их я сфотографировал и две кликухи запомнил: Котя да Савел. Кстати, ты выстрелы слышал?

— Я же в отрубке валялся, — напомнил Николай. — Может, дед Павел пугал? У него берданка имеется!

— «Стечкин» бил! — покачал головой Святой.

— Откуда в деревне такой ствол?

— Вот и я думаю — откуда? — задумчиво произнес Святой. — Знаешь, у меня подозрение, что нас кто-то пасет.

Следит за каждым нашим шагом.

Серегин скептически рассмеялся:

— Больное воображение. Никому мы не нужны. Может, это вовсе и не выстрелы были. Рванул бензобак, обшивка внутри машины лопалась, и по голове нам настучали здорово, вот и пригрезилось.

— Нет, Колян! Я отчетливо слышал: стреляли из «стечкина», — упрямо твердил Святой. — Ладно, это не самое главное. Надо Василию украденное вернуть. Мы должны найти потир…

— Барану понятно! — согласился Серегин. — И щенков вместе с этим Гаглоевым пощекотать!

— Для Васи чаша и церковь вроде якоря, которым он за жизнь цепляется. Я землю зубами грызть буду, но потир найду. Надоело скотов разных прощать! Ты, Коля, можешь отвалить, я гуманными методами пользоваться не стану, и на законы мне плевать! — звенел металл в голосе Святого. — Если боишься испачкаться, со мной не связывайся…

— Благородного репетируешь! — грубо прервал бывшего командира Серегин. От обиды его лицо перекосилось. — Испачкаться… Эх, командир! Не таким ты был в киргизской пустыне и в Оше. Лажу не порол. Мы — один взвод! Были им, им и остались!

Святой едва успел схватить оскорбленного друга за рукав рубашки.

— Извини. Понесло меня не в ту степь! Распустил нервишки. Так что? К вечеру выступаем?

— Походной колонной? — спросил Серегин. Не в его привычках было долго держать обиду на товарищей.

— На Нижний Тагил! — подхватил Святой.

* * *

Зал игральных автоматов «Эльдорадо» еще хранил следы посещения драчливых игроков. Несколько аппаратов украшали таблички со стандартной надписью: «Не работает».

А в остальном все оставалось по-прежнему: сизый табачный дым под потолком, сгорбленные спины играющих, звон жетонов, перемигивание бегущих огней, пивные банки, заполненные окурками, и смятые пластиковые стаканы во всех углах.

— Хеллоу, Петруша! — Серегин перевесился через деревянную стойку. — Мы вернулись! Узнал?

Узнать Николая было непросто. Кожа от ожога на щеке стала сине-багровой, обгоревшие волосы он сбрил, бровей и ресниц тоже не было.

— Здрасте! — пролепетал, узнавая, зеленолицый парнишка, медленно поднимаясь с насиженного места. — Опять играть будете?

— Я, Петро, в кино буду играть, в новой серии про Фантомаса. А-ха-ха! Николай довольно удачно изобразил популярного когда-то киногероя.

Из глубины зала, бесцеремонно толкая посетителей, к ним спешил облепленный пластырем Боца.

— О, салют! — устремился с протянутой рукой к качку Николай. — Обдираем трудовой народ как липку?

— Здорово! — ответил рукопожатием Боца. — Опоздали, зал закрывается!

— Перебазарить надо! — доверительно попросил Серегин.

Наморщив гармошкой лоб, что означало бурную мыслительную деятельность, Боца после недолгих размышлений пригласил опасных незнакомцев:

— Пошли в офис!

Носившая столь громкое название угловая каморка за фанерной перегородкой напоминала небольшой секс-шоп, настолько густо была обклеена эротическими открытками и плакатами. Даже с потолка улыбались обнаженные дивы.

Серегин задрал голову и принялся обозревать своеобразный музей.

Из тумбочки, облепленной отнюдь не репродукциями картин Левитана, хозяин фанерного офиса достал бутылку водки.

— Пардон! — вежливо остановил его Николай. — Сначала о деле. Да расслабься ты! Дыши ровнее! Мы не наезжаем!

Информация кое-какая нужна!

— Понял! — облегченно вздохнул Боца. Второй серии кровавого боевика под названием «Кошмар в „Эльдорадо“», похоже, не предвиделось.

— Мы ищем щенков тут одних, — начал объяснять цель визита Серегин, лет семнадцати-восемнадцати. Видимо, что-то вроде группы рокеров. Носят «косухи», черные джинсы, могут принадлежать К секте сатанистов.

— Бля, да я им яйца поотрываю, в натуре! — Боца расстегнул ворот рубахи. Блеснуло массивное распятие на золотой цепи чуть ли не якорной толщины. — Я же крещеный.

— Проще договориться будет! — засчитал в свою пользу религиозный порыв собеседника Николай. — Среди этих рокеров есть Савел и Котя. Слыхал кликухи?

— Савел, Котя… — Лоб Боцы опять превратился в гармошку. — Савла одного знал. Но он в Екатеринбурге от наркоты задвинулся, по психушке на кресле с колесиками привязанного ремнями возят. Да и постарше будет этот псих.

Слушайте, мужики, кинем по банке, — снова выставил бутылку водки хозяин «офиса».

— Топи! Сотка не помешает! Так, значит, никого похожего на примете нету? — спросил Николай.

Бывший командир уполномочил его вести переговоры с предводителем крутых.

— Слушай, кореш, давай твоего боя спросим!

— Кого? — не понял качок.

— Пацана с кассы! Молодой, на дискотеках тусуется!

Может, он ситуацию прояснит?

— А на хрена вам сдались эти сопляки? — спросил Боца, откупоривая бутылку зубами.

— Должок взыскать. Оборзели малолетки вконец! — выдал Николай железную легенду.

— Это точно! Сам без ствола ночью в подъезд дома заходить боюсь. Того и гляди замочат. Эй, Петька, вали в контору! — закричал он через дверь. Давай шевели помидорами!

Не прошло и минуты, как в офис заглянул бледнолицый финансовый «бог» заведения.

— Чего надо? Закусь притаранить?

— Давай к столу, Петруша! — Николай подал мальчишке стакан. — Дерни за все хорошее.

— Нельзя на работе! — косясь на Боцу, выдавил приглашенный.

— Дисциплина — залог успешного бизнеса! — назидательно произнес Серегин. — Петруша, мы очень хотим встретиться с некими Савлом и Котей. Адресок потеряли и теперь думаем, кто нам поможет их вычислить?

Кассир зала со звучным названием «Эльдорадо» опять покосился на шефа заведения.

— Говорить? — спросил он у развалившегося на стуле качка.

— Свистеть! — окрысился Боца. — Долбак, люди ждут!

— Котю знаю! — выпалил худосочный Петруша. — Живет на Интернациональной, дом восемь, квартира пятьдесят шесть. Савла пару раз видел, но с ним не контачу. Дебильная команда! По кладбищам вошкаются, могилы курочат! У Кота папаша сидел за воровство, а Савел ширяется «черняшкой». Ему кавказцы наркоту подбрасывают. Постоянно на подсосе сидит, бабок не хватает. — Увлекшись рассказом, кассир протянул руку к стакану.

— Лапы! — рявкнул Боца, накрывая стакан ладонью.

— Савел свою тусовку в кулаке держит! — продолжал Петруша. — Дуплит их по-страшному. Я с ними дел не имею, а с Котей в одной школе учился.

— Хороший мальчик! — нежно произнес Николай. Так, наверное, говорили доблестные чекисты после долгожданного признания в шпионаже и вредительстве. — Иди, купи себе жвачки в ларьке и передай привет маленькому дикобразику! Я ее не хочу пугать своей физиономией, а то у девчонки детей не будет!

Распив, как предписывал крутой этикет, бутылку с Боцей, Серегин церемонно попрощался:

— Спасибо, друган! Клевая у тебя хата, смотрел бы и смотрел. Телика не надо. Будет возможность, заглянем на огонек со своим пузырем. Проставка за нами, железно.

А сейчас извини. Савла мочить пойдем! — Он энергично потряс руку качку.

Тот, проводив гостей до двери, вдруг вспомнил еще об одной, как ему казалось, важной детали:

— Это… кореши… Я обещал заявление в ментовку не писать, но они сами надавили. Откуда пронюхали? У меня в отделе все схвачено, просил майора бумагу не марать, так ментос базлал, что от них шишка из ФСБ потребовала акт составить и дело возбудить о попытке вооруженного ограбления и нанесения тяжелых увечий. — Он виновато потупил взгляд. — Падлой буду, заставили!

— Чекисты?! — изумился Святой. — Ну и хрен им в глотку! Пока, Боца! Спасибо за помощь… С нас причитается!

Когда за странной парой захлопнулась дверь, качок задумчиво прошептал себе под нос:

— Крутые мужики, но уж больно борзые.

* * *

Дом по Интернациональной был обыкновенной серой крупнопанельной пятиэтажкой. Поднявшись на второй этаж. Святой с Серегиным очутились перед обитой черным дерматином дверью. Цифра «о» на ней перевернулась и болталась вверх ногами, превратившись в девятку. Из-за двери просачивался кислый застоявшийся запах.

Святой вдавил кнопку звонка под номером 56 — послышалась мелодия «Подмосковных вечеров». Никто не подходил, хотя из квартиры доносились музыка, шаги, звяканье посуды. Прислушавшись, Серегин определил:

— Кажись, и тут пьянка! Заходим?

— Вперед! — толкнул плечом дверь Святой.

На кухне они обнаружили троих проспиртованных до синюшного состояния обитателей квартиры. Стол являл собой сплошное месиво из остатков пищи, разлитых напитков и следов отвергнутой желудком еды. Среди этой зловонной массы, словно башни покоренной крепости, возвышались батареей пустые бутылки.

— Кто хозяин дома? — деловито спросил Николай.

Лысый мужик в засаленной майке и широких цветастых трусах сумел поднять голову.

— Выпить нету? — то ли просительно, то ли констатируя печальный факт, промямлил он.

— Котя где? — гаркнул Святой в самое ухо пьянчужке.

— Придет скоро! — на последнем издыхании ответил тот и рухнул физиономией прямо в смердящее озеро.

Засада получилась удачной. Молодчик из банды Савла угодил в расставленный капкан. Он не сопротивлялся, когда Серегин тащил его за ворот куртки к Святому, и не кричал, когда его били. Но, когда спросили адрес главаря, он взвыл:

— Не скажу! Савел убьет меня! Он конченый, у него мозги от наркоты поехали.

Пришлось прибегнуть к более радикальным методам.

Правило первое, усвоенное Святым за годы службы в спецназе, гласило: «Чтобы добиться нужных сведений от пленного врага, необходимо наглядно продемонстрировать, что его ожидает, если он будет молчать или лгать».

Из кухни привели упирающегося алкаша в трусах, который, как удалось выяснить, был отцом Коти. На голову ему нахлобучили полиэтиленовый прозрачный пакет. У шеи пакет стянули шарфом, найденным в шкафу. Через две минуты лицо пьянчуги стало фиолетовым, а глаза вылезли из орбит.

Святой снял орудие пытки и повернул голову папаши в сторону сынка.

— Смотри внимательно, щенок! — мрачно произнес он.

Тугая рвотная струя вырвалась изо рта подопытной жертвы на выгоревший от солнца ковер. Сознание у хозяина берлоги прояснилось под воздействием простой, но эффективной пытки. Папаша подтянул сползшие с обвислого брюха трусы и трясущимися губами с подступающей к горлу новой волной рвоты просипел:

— Скажи им, сынок! Все скажи!

Глотка хозяина забулькала как сливной бачок.

— В сортир, батяня! Понадобишься — пригласим! — скомандовал Николай из импровизированной камеры пыток.

— Теперь слушай сюда! — Он обеими руками потер пластиковый пакет, зашумевший, словно хвост гремучей змеи. — Не выведешь на Савла — легкие по кусочкам выхаркаешь.

Если живой еще будешь, я тебя головой в разогретую духовку суну и держать там буду, пока рожа до хрустящей корочки не запечется!

Угрозу Серегин подкрепил пощечиной.

Сивел был далеко, а пластиковый мешок в руках беспощадных незнакомцев близко. Юный рокер раскололся:

— На старом кладбище сегодня Савел тусуется. Черную мессу справлять будем. Он дома редко ночует, со стариками своими поругался. По хазам у приятелей кантуется. Обещал ко мне заехать, спиртягу забрать и свечи новые к мотоциклу.

— Когда? — спросил Святой и на всякий случай отошел от окна.

— А в полдвенадцатого! — ответил Котя. Его зубы выбивали чечетку.

Не тратя понапрасну времени, друзья продолжили перекрестный допрос сопляка, который был кем-то у главаря банды. Пацан рассказал, что Гаглоев, заказчик наездов на Василия, постоянно проживает в Москве, Нижний Тагил его вторая родина. Отец Гаглоева работал мастером в литейном цеху металлургического комбината, выпускавшего во время войны тяжелые танки «Клим Ворошилов». Сын металлурга по стопам отца не пошел, в нем взыграла тяга к прекрасному, и Гаглоев поступил в Суриковское училище. Но после двух лет учебы он бросил свою альма-матер и принялся просаживать присылаемые отцом деньги по московским ресторанам.

Родительских средств на столичные кабаки катастрофически не хватало, заказы недоучившемуся студенту никто не предлагал, но менять рестораны на дешевые пивные с кружкой разбавленного пива и подтухшей рыбой Гаглоев не собирался. Вокруг приятелей-художников увивался различный народ. Были и дяди с толстыми кошельками, готовые платить бешеные деньги за старинные иконы, складни, уникальную церковную утварь. Налаживались и связи с иностранцами.

Тут несостоявшийся Репин и погорел. Ему впаяли спекуляцию валютой в виде промысла, отправив вдыхать хвойный аромат тайги сроком на пять лет, и, чтобы он не беспокоился о нажитом, подчистую конфисковали имущество. После отсидки от звонка до звонка Гаглоев вернулся в столицу и теперь с иностранцами дела вел только через посредников, не подставляя собственную шею под тяжелую руку правосудия.

С перестройкой богатых клиентов стало как пиявок в тинистом пруду. Те, кого впоследствии припечатали кличкой «новые русские», брали все подряд, лишь бы подревнее и в единичном экземпляре. Чтобы найти штучный товар, Гаглоев мотался по глухим деревням Среднего Урала, скупая за бесценок самоцветные шедевры безвестных Данил-мастеров, старообрядческие богослужебные книги, иконы, а также холодное оружие златоустовского булата.

— Он кубок этот из-за камушков присмотрел! — выкладывал дергающийся от страха Котя. — Уговор был: попугать колченогого!

— Выбирай слова, недоносок! — прорычал Серегин и закатил юнцу увесистый подзатыльник.

— Нам по полтиннику «зеленью» Гаглоев обещал, если мужик чашу продать согласится. Савел на коня сел — нечего, мол, бензин зря жечь, по коровьему дерьму ездить, попинаем его ногами, сам отдаст, даром. Гаглоев сильно орал на Савла, говорил, что тот его подставил, что он не скупщик краденого! Жила этот Гаглоев. «Деревянных» отстегнул и дури на всю кодлу по разу затянуться! — Котя обиженно шмыгнул носом. — Наколол Гаг.

— Он в городе? — спросил Святой, понимая, что вопрос этот риторический.

— Смылся утренним поездом! Товар получил и сразу в Москву бортанулся. Мы с Савлом ему кубок отвозили.

По всему было видать, парень говорил правду: от страха он не помнил себя.

— Столичные координаты Гаглоева знаешь?

— Нет. Работает для отмазки кем-то…

— Где?

Парень запнулся, стараясь вспомнить. Жесткие пальцы Серегина сдавили его шею.

— Где работает? Шевели мозгами, пока из ушей не потекли!

— В галерее… — простонал Котя. — Пусти, больно… Не помню названия, честное слово, не помню…

— А если харей в духовку? — жизнерадостно предложил Серегин и сбросил парня с кресла на пол.

Извиваясь ужом, Котя отполз в угол комнаты и скорчился в позе эмбриона.

— Ну что вам, волки, от меня надо?! — по-щенячьи взвизгнул он. — Все, что знал, рассказал! Мне без вас Савел кишки на локоть намотает! Батяню загасили…

Перепуганная троица пьянчужек жалась в дверях. Лишних свидетелей устранили остроумным способом. Серегин, проследовав на кухню, набрал в пустую бутылку обыкновенной водопроводной воды.

— Мужики, вот вам пузырь… — прошептал он, многозначительно подмигнув, — идите в свой свинарник, добирайте градус и не мешайте душевной беседе!

Команда алкоголиков с проспиртованными потрохами по достоинству оценила щедрость гостей и не стала задерживаться. Фокус получился. Из кухни доносилось блаженное бормотание:

— Крепка злодейка, даже вкуса не чувствуется…

Савел был пунктуален. Ровно в половине двенадцатого прозвенела всемирно известная мелодия «Подмосковных вечеров». Видимо, зная нравы обитателей квартиры, долгожданный гость двинул пару раз ногой по двери.

— Открывай, Котя! — повелительно крикнул он.

Святой вывел сопляка в коридор и предупредил:

— Пикнешь, скотина, живым в землю закопаю!

Рокер-сатанист на негнущихся ногах подошел к двери.

Сзади его вялую руку заломил Святой. Надо было только оттянуть защелку замка.

— Шухер, сматывайся! — корабельной сиреной взревел молокосос, чей страх перед ублюдком-наркоманом оказался сильнее страха перед пытками.

Механически Святой провернул руку Коти до ломового хруста костей. Дикая боль заставила паренька исполнить оригинальный балетный номер: сначала он встал на цыпочки и вытянулся всем телом вверх, а затем с хрипением рухнул вниз.

Топот ног по лестнице был как азбука Морзе: серия точек, громкий хлопок и опять дробь. Савел бежал, прыгая через ступени. Святой споткнулся о бездыханного Котю и потерял столь важную в погоне секунду.

— Ключи… ключи от мотоцикла!

Этот приказ командира донесся до Николая уже с лестничной клетки. Серегин обшарил карманы мальчишки, нашел связку, бросился к окну, выходящему во двор, и локтем выбил стекло, не тратя времени на возню с форточкой. Святой мог бы гордиться выучкой своего бывшего подопечного, который действовал со скупой расчетливостью профессионала.

— Святой! Лови! — крикнул Серегин и бросил ключи в темноту двора, свободной рукой сдирая шторы, не пропускающие наружу свет.

Разрыв между преследуемым и преследователем увеличивался. Главаря подонков гнал животный страх, а он, как известно, удесятеряет силы. Противник негодяя был не беспомощный инвалид, а неизвестный и поэтому особенно страшный человек.

Савлу повезло — ключ зажигания, нанизанный на кольцо брелока, был зажат в его потной ладони. Вожак рокеров не стал прятать его в карман, так как не собирался долго задерживаться среди зловонных ароматов пятьдесят шестой квартиры. Черный шлем-колокол пустым котелком грохнулся об асфальт.

Молодой подонок, еще недавно ощущавший себя повелителем человеческих судеб, в холодном поту с налета запрыгнул на кожаное сиденье украшенного сатанинеко-нацистской символикой мотоцикла. «Железный конь» завелся с пол-оборота. Савел нажал на газ и рванул в ночь.

Но и Святой не отступал от намеченного. Правда, средство передвижения ему досталось не такое мощное и далеко не новое. На более шикарный мотоцикл для сына у пьянчужки денег не нашлось.

Бешеное ночное ралли проходило по лабиринту проездов между спящими многоэтажками. Такая трасса давала преимущество преследователю. Савел не мог использовать свой главный козырь — скорость.

Мотоцикл — вещь капризная, его не зря называют мечтой самоубийц. Потеряешь равновесие, и ты уже пашешь землю собственной физиономией. Но предводитель рокеров уверенно держался в седле, закладывая крутые виражи на поворотах.

«Выскочит на трассу — уйдет!» — молнией промелькнула мысль в голове Святого.

Пушистым комком отлетела от колеса ослепленная светом ночная охотница кошка, истошно мяукнув перед смертью. Она была последней жертвой предводителя моторизованной шайки подонков.

Не справившись с управлением, Савел врезался в припаркованный у подъезда «Москвич». Чудовищной силы удар вышиб рокера из седла, и он пролетел через машину. Те части головы, которые не защищал шлем, размололись о передний бампер «Москвича». Когда Святой подъехал к месту катастрофы, он увидел лишь месиво из крови и мозгов.

— Хана кузнечику! — коротко бросил он Серегину, ожидавшему его возвращения возле подъезда дома. — Расквитались! Поехали дальше?!

Глаза бывшего сержанта удовлетворенно сверкнули в темноте.

Глава 5

Мы, без сомнения, быстро приближаемся к какому-то ошеломляющему открытию, к разгадке некоей тайны, которой ни с кем не сможем поделиться, ибо заплатим за нее своею жизнью.

Эдгар По. «Рукопись, найденная в бутылке»

В черном «СААБе», принадлежащем генералу Банникову, сидели странные пассажиры. Фиолетовые лица двух мужчин, неопределенного возраста были неподвижны. Опущенные веки закрывали незрячие глаза, а бескровные губы кривились в бессмысленной улыбке. Мужчины сидели, запрокинув головы назад. Казалось, что пассажиры уснули, утомленные долгой дорогой. Их крепкий сон не могли потревожить назойливые мухи, заползавшие в ноздри носов, исследовавшие впадины и выпуклости застывших лиц.

От пассажиров исходил тошнотворный запах начинающегося разложения. Вонь заполняла салон шикарного автомобиля, привлекая стаи надрывно жужжащих насекомых.

Все новые полчища мух влетали в распахнутые настежь двери «СААБа», усаживаясь на фиолетовые физиономии. Вскоре салон стал походить на растревоженный пчелиный улей, гудящий под припекающим летним солнцем. Но фигуры мужчин, бывших в эпицентре этого шевелящегося, ежесекундно меняющего очертания кокона из насекомых, оставались на своих местах. Этой терпеливой двоице насекомые не докучали. Им вообще не было дела до окружающей действительности.

На кожаных сиденьях роскошного лимузина восседали мертвецы. Наспех одетые, они готовились совершить путешествие, в которое их намеревались послать люди, суетившиеся возле машины.

Приготовления проходили возле загородного особняка.

Петр Михайлович арендовал двухэтажный дом под красной черепичной крышей у крупного государственного чиновника, не рискующего выставлять на всеобщее обозрение уютную виллу. Стоимость летней резиденции с мраморным фонтаном во дворике, двухметровым забором, фундаментом, облицованным итальянской плиткой, и прочими чудесами архитектуры во много раз превосходила зарплату государственного деятеля, даже если бы он получал казенные деньги лет этак двести. В роскошное гнездышко чиновник намеревался переселиться к старости, а пока сдавал фешенебельное жилье внаем.

За высоченным забором виллы, скрывавшим внутренний дворик от любопытных взглядов, полным ходом шла подготовка к грандиозному спектаклю. Мертвецам, вальяжно развалившимся в машине, была отведена главная роль.

Режиссер спектакля, Петр Михайлович Банников, придирчиво наблюдал за приготовлениями. Зажимая пальцами нос, он просовывал голову в салон и тут же отбегал от машины к фонтану, чтобы плеснуть в лицо пригоршню воды.

— Сколько можно возиться с этой тухлятиной! — освежившись, рычал генерал.

Копавшийся под поднятым капотом молодой человек в черном джинсовом костюме не церемонился с нервничающим Банниковым;

— Перестаньте дергаться, Петр Михайлович! У меня в руках детонатор, а к нему подведены килограммы взрывчатки. Одно неловкое движение, и мы присоединимся к теплой компашке этих синяков.

Второй участник процесса, высокий точно жердь молодчик, с садистской улыбкой поправил говорившего:

— К холодной компании! Трупняки в морге насквозь промерзли! Дрова! Я чуть воспаление не заработал, пока жмуриков из холодильников вытаскивал.

Высокий демонстративно высморкался на сверкающее черным лаком крыло машины.

Водитель генерала, четвертый и последний из присутствовавших при жуткой процедуре, вытер ладонью запачканный зеленоватыми выделениями бок «СААБа». Отставного прапорщика била мелкая дрожь. Он старался не смотреть в сторону мертвецов.

Длинный заливисто заржал, указывая на шофера пальцем:

— Ну ты чистоплюй, Степан! Языком бы соплю подтер!

На хрена выхиляешься?! Скоро от тачки даже дворников не останется! Все разлетится к едрене фене!

Втянув голову в плечи, водитель молча отошел и уселся на скамейку. Ему было явно не по себе. Отвернувшись к забору, Степан яростно чесал руки, прикасавшиеся к мертвецам. Он был в курсе затей шефа, заметавшего следы столь необычным способом.

Петр Михайлович обрубал концы. Отъезд получался скоропалительным, больше напоминающим бегство перед перешедшими в наступление превосходящими силами врага. Собственно, так и было. Генерал Банников подошел к опасной черте, отделяющей его от пропасти. Но падать в бездну не собирался, предпочитая сталкивать других.

Водитель, знавший подлую натуру шефа, испытывал животный страх. Он был нежелательным свидетелем, слишком осведомленным и становившимся ненужным. В светлом будущем Банникова, озаренном солнцем Багамских островов, для отставного прапорщика места не было.

Туповатый водитель, не обладавший аналитическими способностями, предчувствовал надвигающуюся беду, как животные способны предвидеть стихийные бедствия вроде пожара или землетрясения. Ему хотелось встать и убежать.

Затеряться в зеленых лесах, окружающих виллу, или даже сдаться властям, купив жизнь ценой лишения свободы. Но парализующий страх сковывал исходящего холодным потом Степана.

Холод преследовал его от порога одного из московских моргов. Долговязый парень с детской кличкой Лютик входил в круг особо приближенных к генералу людей.

Мрачная слава патологического садиста и спеца по «мокрой» работе закрепилась за Лютиком давно. Генерал оберегал долговязого, пользуясь его услугами в редких случаях.

Виртуозно владеющий ножом Лютик, вдосталь повоевавший в «горячих точках», был настоящим мясником, способным покрошить на лапшу любого человека.

Вот с таким кадром Степану пришлось посетить морг. Санитар, кутавший поясницу в шерстяной платок, о чем-то пошептался с долговязым и пригласил пройти в мертвецкую.

Там он широким жестом предложил:

— Выбирайте, мужики, но бабки за товарец наперед давайте!

Стопка банкнот перекочевала в карман серого халата санитара. Деньги он не пересчитывал, указав лишь на бокс, где покоились еще не преданные земле бомжи. Лютик придирчиво осматривал трупы от макушки до пяток. Не брезгливого в общем-то шофера чуть не вытошнило, но стопка спирта, поднесенная санитаром, заглушила рвотные позывы.

— Ты че, кайф ловишь от мертвечины?! — взорвался Степан, подогретый спиртом.

— Захлопни пасть! Надо по комплекции подходящего трупняка подобрать. Во… кажись, этот фрукт на босса смахивает, — удовлетворенно хмыкнул Лютик, обнаружив подходящий объект.

Он сорвал картонную бирку с номером, прикрепленную к ноге умершего бродяги. Пощупав закоченевший труп, долговязый приказал:

— Давай, Степа, загружай! Я машину поведу. Тебе за руль садиться нельзя. Слишком впечатлительный, да и спиртяшки зря засадил. В нашем деле трезвость — это норма жизни.

Пару покойнику подобрали быстро. Жутковатый груз запаковали в черные пластиковые мешки и перенесли в микроавтобус.

К утру заказанный Банниковым материал, необходимый для постановки представления, был доставлен на виллу.

Второго парня, одетого в черную джинсу, шофер видел редко. Он знал только имя колдовавшего под капотом человека. Банников называл парня Владиком и очень ценил его.

С генералом Владислав контактировал нечасто, обставляя каждую встречу исключительными мерами предосторожности. С правилами конспирации парень был знаком не понаслышке, а весьма профессионально. Он появлялся внезапно и так же исчезал, выбирая для встречи глухие места дальнего Подмосковья.

Но что-то сломалось в отлаженной системе преступного бизнеса генерала Банникова. Постановив инсценировать собственную смерть и смерть напарника в черной одежде, Петр Михайлович заказал доставить начавшие смердеть под жарким летним солнцем трупы.

Соблюдая достоверность в деталях, Банников стянул с запястья часы. Хронометр в золотом корпусе блестел под лучами солнца. Брезгливо морщась, генерал нацепил часы на руку трупа и защелкнул массивный браслет.

— Не жалко, Петр Михайлович? — спросил долговязый, наблюдавший за манипуляциями шефа.

— Жалко у пчелки в попке! Пусть покрасуется! — неловко пошутил Банников. — Владик, ты скоро заканчиваешь? Время поджимает!

Выглянув из-за капота, сообщник улыбнулся:

— Готово, осталось нажать кнопочку.

— Тогда по коням! — наигранно-бодро произнес генерал.

Троица переглянулась.

— Что со Степаном? — понизив голос до шепота, спросил Лютик. Голос убийцы походил на змеиное шипение.

— Как договорились! Исполняй! — властно ответил Банников. — Только аккуратно и без лишнего шума.

Почувствовав, что речь зашла о нем, водитель обернулся.

Словно загипнотизированный он встал и сделал шаг по направлению к закрытым металлическим воротам. Лютик напрягся. Его рука скользнула к карману просторных брюк.

— Не суетись! — Банников коснулся локтя убийцы. Сменив шепот на властный командирский бас, Петр Михайлович крикнул:

— Степа, пойди в дом, забери мой кейс с документами!

— А где он? — каким-то овечьим голосом проблеял водитель.

— В прихожей, под вешалкой. Да двигайся, твою мать… — смачно выругался генерал, выражая недовольство нерасторопностью отставного прапорщика.

Переставляя негнущиеся ноги, водитель шаркающей походкой пересек дворик. Он ежесекундно вытирал лоб, лоснившийся от пота, и озирался на ворота. Поравнявшись с группой людей, Степан сделал слабую попытку улыбнуться.

Три пары глаз впились в лицо шофера точно оптические прицелы.

— Чего? — пролепетали губы водителя бессмысленный вопрос.

— Спасибо за службу, Степа! — тихо произнес генерал, уступая дорогу долговязому убийце.

В холодных акульих глазах Банникова читался приговор, вынесенный водителю и не подлежащий обжалованию.

Длинное тело киллера вдруг сложилось пополам, точно плотницкий метр, а затем распрямилось в молниеносном прыжке. Шофер отшатнулся, закрывая грудь руками. Парализованный страхом, бывший прапорщик позабыл все навыки рукопашного боя, позабыл и про пистолет в наплечной кобуре. Он даже не пытался оказать сопротивление, тараща побелевшие от ужаса глаза.

Сиплый вопль вырвался из глотки Степана:

— Не убивайте!

С последним звуком вопля тонкое лезвие ножа полоснуло по горлу водителя. Рассеченная кожа с треском разошлась, и в этот надрез Лютик вогнал двадцатисантиметровый клинок, с силой провернув рукоятку.

Из глотки шофера фонтаном ударила кровь. Он упал на каменные плиты, которыми был вымощен дворик. Из распахнутого в немом крике рта Степана вывалился покрытый кровавой пеной язык.

Долговязый вновь переломил туловище пополам, чтобы посмотреть на угасающие искры жизни в глазах жертвы.

Лютик обожал именно этот неповторимый момент.

— Все, Петр Михайлович, каюк — констатировал факт смерти убийца и невпопад заметил:

— А Степашка нынче побриться поленился. Рожа щетинистая!

Пальцем, не боясь запачкаться кровью, он дотронулся до щеки водителя.

Схватившись пятерней за рукоять и прилагая недюжинное усилие, киллер вытащил застрявший в шейных позвонках нож. Осмотрев инструмент. Лютик вытер лезвие о рубашку водителя и спрятал нож в специально подшитый к карману кожаный чехол.

— Может, не стоило мочить Степу? — то ли рассуждая, то ли спрашивая, равнодушно произнес парень в черном, захлопывая капот машины.

Банников отрицательно покачал головой:

— Лишний свидетель… Стали бы таскать на допросы, замучили бы беднягу. А так все проблемы позади. Теперь Степа подотчетен господу богу, а не Федеральной службе безопасности. И достовернее все будет выглядеть!

Цинизма у генерала было хоть отбавляй.

Его собеседник не согласился:

— По натуральности, Петр Михайлович, водила нам очков не прибавит. И часы вы зря нацепили. Заряд настолько мощный, что идентификация останков практически невозможна. А лабораторные исследования займут много времени. Возможно, месяцы и месяцы. Впрочем, вы, как обычно, правы в главном: лишние свидетели — лишняя головная боль.

Пока они беседовали. Лютик произвел замену. Ухватившись за ворот рубашки, он выволок труп бомжа, усадив его у колеса автомобиля, а истекающий кровью шофер занял привычное место за баранкой.

Итак, декорации к предстоящему спектаклю были поставлены. Исполнители главных ролей приготовлены. Оставалось поднять занавес.

Солнце встало в зенит, когда компания под, предводительством Банникова покинула территорию виллы. Они вышли через калитку напротив хозпостроек. По протоптанной дорожке, окруженной густой порослью кустов и молодого ельника, троица спустилась по отлогому склону холма в низину. Там они остановились.

Из низины открывался чудный вид. Вилла казалась игрушечным средневековым замком. Красная черепичная крыша проглядывала сквозь зеленые кроны деревьев.

— Идиллическая картинка! — мечтательно произнес Владик, достав пульт дистанционного управления.

Высоченный убийца, по росту превосходивший остальных на голову, сгорбился, закрыв ладонями уши. Включив питание пульта, парень в черном посмотрел на мигнувший сенсорный индикатор.

— Может, хотите сами с прошлым расстаться? — Он протянул коробочку Банникову.

— Не тяни резину, подрывник-минер! Впереди дел невпроворот.

Ногтем указательного пальца Влад нажал на кнопку. Посланный радиосигнал активизировал детонатор. Пластит, любимая взрывчатка террористов и спецслужб, разорвал внутренности лимузина. Машина оторвалась от земли, как стартующий в поднебесье летательный аппарат. Дьявольская мощь огня обуглила трупы, впрессовывая человеческие останки в металл. Полыхающий остов «СААБа» протаранил металлические ворота и скрылся в клубах черного дыма.

Смрадный костер заполыхал перед фасадом виллы.

Взрывная волна повредила здание: повыбивала стекла, сорвала черепицу и разрушила мраморное ограждение фонтана. Кое-где, не выдержав огненного смерча, обрушились бетонные плиты забора.

Грохот взрыва многократным эхом разнесся по округе.

Волна жара докатилась и до низины. Люди, устроившие это светопреставление, непроизвольно присели, подчиняясь инстинкту самосохранения. Долговязый, потрясенный мощностью разнесшей вдребезги «СААБ» адской машины, испуганно вскрикнул:

— Ну, бля, ты, Влад, даешь!

Стряхнув с плеч опавшую листву, подрывник довольно усмехнулся:

— Как заказывали!

Черный столб дыма медленно, но неотвратимо карабкался в поднебесье. Его вершина расплывалась грязным пятном на фоне лазури, качалась на распухающей ножке. Потрескивающие звуки начинающегося пожара сливались с диким гомоном встревоженных птиц.

Зрелище завораживало. Первым очнулся Банников. Он невольно ткнул кулаком в бок долговязого:

— Хватит таращиться! Учись у Владика работать. Шикарно и с размахом!

Киллер восхищенно цокнул языком, отдавая должное коллеге. Повернувшись в противоположную от пожарища сторону, троица быстрым шагом двинулась к выходу из тенистой низины. Они шли по-волчьи, след в след, не оборачиваясь.

Спустя минут пятнадцать Банников со спутниками выбрался из леса. У обочины шоссе их ждали неприметные подержанные «Жигули» шестой модели с дугами багажника на крыше. Такой вид транспорта предпочитают дачники и не слишком обеспеченные горожане. Гаишники отводят взгляд от подобных колымаг, потому что у их хозяев деньги на взятки не водятся.

Банников и парень в черной джинсе заняли задние места.

За рулем, поерзав, устроился долговязый. Вставив ключ в замок зажигания, он запустил стартер. Колеса «шестерки» провернулись, выбросив из-под протекторов струйки придорожного желто-серого песка.

Когда машина тронулась с места? генерал с шумом выдохнул воздух:

— Что, Влад, первый этап преодолели?

Парень закурил сигарету, выпустив дым через ноздри.

— Контора[8] вычеркнет вас из списка живых.

— Твои слова да богу в уши, — угрюмо произнес Банников и замолчал.

Не так мечтал Петр Михайлович покинуть Россию. Но обстоятельства складывались не в его пользу. Он действовал слишком самоуверенно и нагло, добывая заказанный товар.

Влиятельные покровители намекали, что генерал зарвался и последствия могут быть самыми плачевными.

А потом Банникову сказали прямым текстом:

— Тебе, Михалыч, лучше испариться. В Кремле новый хозяин. Он ворье на дух не переносит, а ты слишком далеко зашел. Сматывай удочки, пока цел. Наворовался!

Покровители тряслись за свои шкуры и чиновничьи кабинеты. Банников, торгующий ворованным вооружением, совершал государственное преступление и, следовательно, в друзья при изменившейся обстановке не годился. Кто не друг, тот враг. А врага, по железно действующему правилу, надо уничтожать. Петр Михайлович сам всегда поступал таким макаром. Теперь настал его черед. Но матерый контрразведчик, умеющий плести паутину интриг, сделал опережающий ход, надеясь оставить противников в дураках.

От сделки Петр Михайлович, однако, не отказался. Товар ждал покупателя, а личные банковские счета Банникова — пополнения.

Киллер доставил генерала и его спутника в аэропорт. Билеты, приобретенные по паспортам с вымышленными фамилиями, у контрольных служб подозрения не вызвали.

Бывший разведчик принципиально не пользовался дешевыми подделками. Обладавший обширными связями, он загодя запасся подлинными бланками не только российских паспортов.

Улететь на противоположный край страны они намеревались втроем. Сноровистый киллер мог пригодиться на втором, заключительном этапе плана. Но в аэропорту перед посадкой в самолет Банников скомандовал:

— Лютик, ты остаешься!

Сосавший из жестяной банки кока-колу долговязый поперхнулся, пустив на подбородок коричневую жижицу слюны.

— Почему?

— Помнишь чурбана-коллекционера, который за старинную чашу несусветную цену заломил и ни цента не уступил, хотя была предварительная договоренность?

Помощник Банникова наморщил лоб, напрягая извилины. Белесые ресницы учащенно заметались вверх-вниз.

— Гаглоев?! — справившись с памятью, воскликнул киллер. — Оборзевший чуглик, к которому мы на хату раза три метались! Цену за чашу набивал, беспределыцик.

Мегафоны аэропорта забубнили, объявляя посадку на самолет, вылетающий рейсом Москва — Владивосток.

— Останешься, конфискуешь чашу и доставишь вещицу мне. Ждать буду… Банников взял киллера за мочку уха, притянул к себе и прошептал координаты условленного места. — Поторопись. Сроки отправки товара покупатели устанавливают. Я дату перенести не могу. Постарайся успеть.

Настроившийся на длительный перелет дылда, успевший спустить нож в мусорку, украшенную эмблемой сигарет «Мальборо», разочарованно промычал:

— Шеф, на кой ляд сдалось это старье?

Вместо приятного общения со стройными стюардессами киллеру светила возня с прижимистым антикваром. Банников полоснул взглядом пустых акульих глаз заартачившегося исполнителя.

— Чаша — подарок для дочери. Усек?! Доставишь в срок — отблагодарю!

Дав инструкции, седовласый господин благородной наружности прошествовал по залу к стойке регистрации. Вслед за ним, соблюдая дистанцию, проследовал подтянутый молодой человек в черном джинсовом костюме…

Самолет, готовившийся к перелету, уже прогрел двигатели и выруливал на взлетную полосу.

Петра Михайловича Банникова с нетерпением ожидали на далеком тихоокеанском берегу. Сделка вступала в финальную стадию. Помешать контракту мог разве что свирепый тайфун, налетевший на гавани и бухты Дальнего Востока со стороны Японского моря.

* * *

Виктор Новиков сражался с бравшим за глотку отчаянием. Заклятый враг испарился, как утренний туман.

Добравшись без приключений до Москвы, недавний зек воспользовался обширными знакомствами, заведенными на зоне. В стране, где каждый четвертый так или иначе соприкоснулся с безжалостным законом, сложилось сообщество людей, объединенных общим прошлым, проведенным за колючей проволокой. Наведавшись по нескольким адресам, Новиков получил исчерпывающие справки о фирме, принадлежавшей Банникову, местожительстве генерала, о его увлечениях и любовницах.

Сведения из разных источников поступали отрывочные, зачастую противоречивые и неполные. Кто-то плел небылицы, сочиняя отсебятину про отошедшего от дел генерала, кто-то, собрав сплетни, полученные из третьих рук, рисовал портрет всемогущего деятеля, способного стереть в порошок любого. Пристрастие сидевших к различным страшилкам хорошо известно.

Но Новиков не собирался комплектовать подробное досье на прощелыгу, засадившего его в тюрьму и лишившего чести, любимой работы и свободы. Виктора волновали конкретные детали: домашний адрес, традиционный маршрут движения и количество телохранителей.

Увидев первый раз выходящего из подъезда Банникова, бывший заключенный впился ногтями в ладони, чтобы болью заглушить спонтанно возникший порыв наброситься на генерала и скрутить заплывшую жиром и покрытую складками шею.

Петр Михайлович жил в свое удовольствие: посещал дорогие рестораны, общался с длинноногими сексапильными дамами, но при этом всегда прятался за широкие спины телохранителей.

Взяв генерала под плотное наблюдение, Новиков ждал, когда пробьет его час. Он неотступно следовал за противником, стараясь ни на секунду не выпускать смертельного врага из поля зрения. Некоторых молодчиков из своры генерала Виктор запомнил в лицо, подмечая манеры передвигаться, говорить, пожирать пищу в кафешке, расположенной рядом с офисом фирмы. Он впитывал малозначительные на первый взгляд детали, чтобы сложить цельную картину. А уж сложив мозаику, рассчитывал Новиков, можно будет обнаружить лазейку. Подобравшись по этой лазейке к Банникову, он нанесет смертоносный удар.

Идти напролом было бы глупо, а главное — не гарантировало стопроцентного попадания в цель. Крепкие молодчики, оберегавшие драгоценную персону обрюзгшего постаревшего генерала, могли помешать акту мести. Промашка для вчерашнего лагерника была непозволительной роскошью. Свобода давала один-единственный шанс заставить подлеца сполна заплатить по счетам.

Когда пунктуальный генерал нарушил традиционное расписание и не наведался в офис фирмы, дежуривший на скамейке в скверике напротив подъезда Новиков заволновался.

Обычно объект был точен, как швейцарские часы. Без пятнадцати десять туша Банникова втискивалась в дверной проем, мелькала в квадрате лестничного окна и несколько раз за день появлялась за перечеркнутым нитями жалюзи окном на втором этаже.

Новикову не удалось раздобыть машину, вернее, права, позволявшие передвигаться вслед за Банниковым по городу.

Знакомый фальшивомонетчик-гравер только начал выправлять подделку на его имя. Поэтому «безлошадный» преследователь определил несколько точек наблюдения, где чаще всего объявлялась жертва.

Обеспокоенный отсутствием генерала, Виктор попытался разговорить охранника, скучавшего за столом в вестибюле.

Секьюрити, усвоивший заповедь, гласившую, что болтун — находка для шпионов, отшил посетителя:

— Линяй, мужик, отсюда! Никакого Петра Михайловича не знаю. Здесь не справочное бюро!

Для наглядности здоровенный охранник, одетый в стального цвета униформу и черный берет, долбанул по ламинированному столу резиновой дубинкой.

Проверив остальные точки, Виктор убедился в отсутствии следов генерала. Везде он получал отрицательный ответ.

Только смазливая официантка ресторана, игриво состроив глазки, дала зацепку. Поправив кокетливый кружевной передник, она, загадочно улыбаясь, прокомментировала:

— Навестите господина Банникова на вилле. Очень миленький домишко. Сплошная роскошь и нега! — Девица сладко причмокнула, по-кошачьи сузив глаза. Видимо с загородной резиденцией ее связывали приятные воспоминания или солидный гонорар за услуги определенного рода.

— Подскажите адресок! — вежливо попросил Новиков.

Но официантка насторожилась, найдя настырного посетителя пустующего в это время ресторана не слишком презентабельным. Друзья, приодевшие Новикова, в высокой моде, выражаясь блатным наречием, «не шарили». Вещички подобрали практичные, но, естественно, не новые и к тому же с чужого плеча.

— Я, девушка, по строительной части! — понес ахинею Новиков. — Петр Михайлович бассейн задумал возвести, а я отличную мастеровую бригаду подобрал! Перехватят мастеров. Скоро сезон кончается… Зима — холода, одинокие дома, моря, города — все как будто изо льда! — Виктор пропел на дурашливый манер фрагмент передаваемого по радио шлягера.

Импровизация подкупила девушку, бывшую заядлой поклонницей эстрадного кумира. Оживленно жестикулируя, она набросала на бумажной салфетке местонахождение виллы.

Выйдя на улицу, Новиков поймал частника. Болтливый старикан, управлявший допотопным «Москвичом», всю дорогу травил похабные анекдоты, заходясь кхекаюшим смешком. К концу дороги Виктора тошнило от сальностей старика.

— Дед, захлопни свой говномет! Уши пухнут от базара! — гаркнул Новиков, саданув ребром ладони по приборной доске.

Враз онемев, старик уважительно покосился на строгого пассажира и задал деликатный вопрос:

— Сидел, наверное, паря?

Новиков усмехнулся:

— Догадливый дедуля. В органах на «Москвич» накалымил?

Старик аж подпрыгнул, истово перекрестившись.

— Ты чего напраслину гонишь? Я потомственный работяга!

По отлично уложенному асфальту колымага ехала, как летела. Даже раздолбанные ручки стеклоподъемников не дребезжали. За окнами мелькали добротные особняки, словно сошедшие со страниц рекламных проспектов западных строительных фирм. Старик вертел головой и изредка матерился, кроя «новых русских», возведших дворцы на украденные у народа деньги.

— Ты, дедок, притормози и подожди меня! — не терпящим возражения голосом велел Новиков, заметив постового на трассе.

Милиционер стоял, обернувшись к дому под красной черепичной крышей. Вдоль выщербленного, полуразрушенного забора, окружавшего виллу, деловито сновали люди. Некоторые бродили с пластиковыми пакетами, подбирая какие-то обломки. Другие что-то фотографировали и измеряли рулетками.

Засунув руки в карманы и беззаботно насвистывая легкий мотивчик, Новиков подошел к милиционеру.

— Здравствуйте. Что-то случилось? — спросил он.

Взопревший на солнцепеке старшина, которому наскучило одиночество, ответил вопросом на вопрос:

— А ты че, не в курсах?

— Только из города. Еду к матери в деревню! — сочинял на ходу Новиков.

— Мамаша в Малаховке, что ли, проживает?

— Точно! Так что за кипеж? Дорога вроде перекрыта?

Старшина почесал курносый, усыпанный конопушками нос, поправил портупею и, отфутболив попавший под ногу камешек, сообщил:

— Шишкаря какого-то взорвали. Бывший генерал-майор. В бизнес вояка подался, тут его и ухайдокали! Конкуренты, наверное! У нас нынче на погоны не смотрят. За бабки любому потроха выпустят. Во, браток, какие дела! Милиционер скорбно поджал губы.

— Беспредел!

— Натурально, беспредел! Скоро в Кремле бомбы подкладывать начнут! Ты, браток, шуруй в обход. На объекте следственная бригада ФСБ работает. Пока прочешут территорию, уйма времени уйдет. Видать, этот Банников был птицей высокого полета, раз землю носом роют.

Внутри у Новикова все оборвалось.

«Неужели кто-то опередил? Не верю! Этот оборотень мог любой финт отмочить!» — пульсировало в мозгу Виктора.

— Эй, ты чего побледнел? — Старшина дергал Виктора за рукав.

— Просто не по себе стало.

— Не дрейфь! Нас, простых смертных, разборки крутых не касаются. Это тузы бабки поделить не могут. А от нас толку как от козла молока. Ладно, приятель, отчаливай! Начальство за разговоры на посту может шею намылить. Лишь бы найти, к чему придраться! — посетовал старшина, завидя выплывающую из проема ворот служебную машину.

«Не верю!» — упорствовал Новиков, возвращаясь в город.

Он мял в негнущихся пальцах салфетку с адресом, потом, положив бумагу на колено, бережно расправлял, всматривался в корявую схему, словно надеясь обнаружить ошибку.

Но милиционер четко произнес фамилию Банникова, а чертеж недвусмысленно указывал на дом под черепичной крышей.

То ли от отчаяния, то ли из упрямства, граничившего с безумием, Виктор погнал утомленного рейсом старика в тихий московский переулок. Дед попытался протестовать, но, сраженный взглядом пассажира, моментально замолк и согнулся над баранкой.

Последним пунктом, где Новиков фиксировал присутствие генерала, был подъезд многоэтажного здания с обшарпанной дверью, забитой фанерным листом, разбитыми фонарями, поломанными скамейками и загаженными собачьими испражнениями песочницами.

Тогда, расщедрившись на такси, Виктор устроил настоящую гонку за черным «СААБом», припарковавшимся возле этого подъезда… Банников встретил какого-то плешивого типа, прогуливающегося вдоль тротуара. Невысокий лысый мужчина с золотым перстнем на большом пальце левой руки семенил рядом с генералом, что-то горячо объясняя. Разговор шел на повышенных тонах. Оба осыпали друг друга упреками, но подробностей державшийся поодаль Новиков расслышать не сумел. Он запомнил желтый камень, вправленный в перстень лысого коротышки. Камень напоминал янтарь.

«Может, из плюгавого что-нибудь выщемлю! Не верю, что Банников погиб!» — с маниакальной настойчивостью твердил себе Виктор.

Прекрасно ориентируясь на местности, он быстро нашел нужный подъезд. Расплатившись, Новиков отпустил дедка восвояси. «Москвич» умчался, будто подхваченный вихрем.

Осмотрев обычный безликий двор, Новиков присел за деревянный столик, сколоченный любителями забить козла и распить на свежем воздухе бутылку поодаль от сварливых жен. На сей раз Виктор не прятался. Он чувствовал, как распадается на атомы стальной стержень где-то глубоко внутри его. Стержень, позволявший держаться все эти годы.

Время текло незаметно. День плавно переходил в вечер.

Отбарабанившие трудовую вахту горожане торопились домой. В авангарде шли женщины, навьюченные сумками с припасами. К приходу мужей и детей им предстояло успеть соорудить ужин и переделать массу дел по хозяйству.

Приятная вечерняя прохлада прокрадывалась в прожаренный солнцем, задымленный, душный город.

Внезапно зрачки глаз Новикова сфокусировались на долговязой фигуре. Переставляя по-журавлиному длинные ноги, к подъезду приближался молодчик из команды Банникова. Виктор сразу узнал дылду. Одетый в кожаную куртку, он размахивал сумкой и выглядел вполне довольным судьбой.

Чутье — прирожденное качество бывшего офицера-десантника — подсказало, что парень появился в этих краях не по собственной инициативе.

Позволив долговязому войти в подъезд, Новиков стремглав бросился за ним Гул поднимающегося лифта послужил ориентиром Преодолевая ступени лестницы семимильными шагами, Виктор мчался вверх. Лифт остановился на седьмом этаже, а преследователь этажом ниже.

Лязгнули металлические створки.

Замерший Новиков превратился в живой локатор, схватывающий каждый звук, каждый шорох и вздох.

Тренькнул звонок. Рассерженный медлительностью хозяина квартиры, долговязый крикнул:

— Гаглоев, впусти! Петр Михайлович согласен на твою цену!

В диалог вступил тонкий, визгливый голос, похожий на Вителл гарема:

— Почему сам не пришел?.. Шестерок за таким предметом присылает!

— Не ной, старьевщик! Петр Михайлович убыл в дальние края! Приказал деньги передать и чашу получить!

Упоминание о деньгах возымело магическое действие.

Хозяин впустил гостя.

Войдя в квартиру, Лютик, выполнявший заказ шефа, игриво подмигнул нечистоплотному деляге от искусства.

Обойдя облаченного в полосатый махровый халат лысого антиквара, киллер небрежно спросил:

— Где посудина, Гаглоев?

— «Капусту» покажи! — недоверчиво прогугнил тот.

Поставив на пол пакет, Лютик запустил внутрь обе руки.

Покопавшись, он достал два увесистых кирпичика, завернутых в бумагу. Распаковав свертки, киллер продемонстрировал стопки купюр в банковской упаковке.

Глаза антиквара потемнели от обиды.

— Условливались, что Петр Михайлович баксами откосит. Зачем «деревянные» притаранил?

— Придурок! Здесь с прибавкой на инфляцию. Перекинешь рубчики в обменнике с наваром! Посмотри, какие брикеты! Давай открывай закрома!

Охваченный азартом наживы, Гаглоев прошел в зал. Поколдовав над электронным замком сейфа, вмонтированного в стенную нишу, он открыл дверцу и потянулся к ножке чаши, украденной в глухой уральской деревне.

Антиквар не видел, как сузились зрачки киллера, вставшего у него за спиной. Хирургически точным движением Лютик полоснул ножом прямо по сонной артерии коллекционера. Боли Гаглоев не почувствовал, а киллер, схватив жертву за уши, развернул лицом к себе. Следующий росчерк лезвия пришелся по кадыку антиквара, захрипевшего в предсмертных судорогах…

Выполнив поручение. Лютик запаковал чашу, посмотрел в дверной глазок. Путь к отступлению был свободен. На лестничной площадке никого не было. Он толкнул дверь и переступил через порог.

Мощный удар в челюсть свалил убийцу с ног.

Атаковавший из засады Новиков быстро прошмыгнул в квартиру. Услышанного на лестнице было достаточно, чтобы учинить допрос с пристрастием. Саданув распростертого на полу киллера по ребрам, Виктор наклонился над ним:

— Где Банников?

Осатаневший от боли и неожиданности, долговязый корчился, точно дождевой червь под каблуком.

— Во Владивостоке. На складах возле сопки Озерной будет ждать! — мычал ошеломленный зубодробительным ударом Лютик.

Извиваясь всем несуразно длинным туловищем, киллер пополз в зал, шепелявя разбитыми губами. Новиков следовал за ним, запоминая услышанное.

— Сопка Озерная… склады… Что на складах?

Передышка, дарованная незнакомцем, придала сил Лютику. Со звериным проворством киллер вскочил на ноги, запустил пальцы к заветному чехлу, где хранился нож.

Голубая молния сверкнула перед глазами Виктора. Он уклонился, на миллиметр уйдя от стального жала. Без замаха, коротким хуком левой руки Новиков припечатал убийцу в челюсть.

Потерявший равновесие Лютик взмахнул руками. Его ноги оторвались от пола, а запрокинутое назад тело вышибло оконное стекло, устремляясь вниз вместе с осколками.

* * *

— Але, скажите, вы Коваленко по какому-либо поводу задерживали? За дорожно-транспортное происшествие, управление машиной в нетрезвом виде? Женский голос в телефонной трубке выжидательно молчал.

— Вы ошиблись, это квартира!

Трубка глубоко, с сожалением вздохнула:

— А мне сказали, это номер ГАИ…

Квартира на Долгопрудненской улице, рядом с церковью преподобного Пимена, принадлежала старинной подружке Серегина — барменше казино «Клуб Фортуна», занимающего второй этаж престижного отеля на Краснопресненской набережной.

Увидав Николая в дверной глазок, Лия зашлась восторженным писком:

— Коляшка, зайчик мой, вернулся!

Пока Серегин колесил по уральским градам и весям, под боком смазливой барменши пригрелся другой «зайчик» — русоволосый лощеный мужик с телом культуриста, крупье казино «Клуб Фортуна».

В накинутом на широкие литые плечи махровом халате он был похож на боксера из американских спортивных шоу.

Узнав в конкуренте Серегина, культурист стушевался, понес какую-то ахинею о том, что Лия тяжело переносит одиночество и Николаю, упаси бог, не следует думать ничего дурного.

— Угу! — по-совиному ухнул обманутый любовник барменши. — Вы в лото играли! Хорош, Костик, баки заливать!

Собирай манатки и чеши отсюда! Опять власть меняется, пан атаман Грициан Таврический.

Две шикарно обставленные комнаты были предоставлены в полное распоряжение Святого, решившего не беспокоить Дарью Угланову до окончания поисков. Третью — спальню — оккупировала ненасытная парочка. Лия особого стеснения не выказывала и заходилась сладострастными воплями во время любовных забав с Серегиным так, что оконные стекла начинали вибрировать.

Степенный сосед сверху однажды пожаловался Святому, столкнувшись с ним в лифте:

— Ну сколько можно издеваться над одиноким пожилым человеком! Смотрите свою порнографию сколько душе угодно, но громкость в телевизоре убавьте. Это же невыносимо: выйдешь покурить на балкон, а снизу похабщина доносится.

При Сталине такого не было.

Рабочий день, а точнее — ночь, барменши начинался в восемь вечера, когда богатая публика пристраивала свои объемистые пятые конечности на стулья перед зеленым сукном ломберного стола и крупье виртуозно метал карты игрокам. Заканчивался он в четыре часа утра, когда, казалось, уставал крутиться даже шарик рулетки.

Домой Лия возвращалась к шести, будила Серегина звонкими чмокающими поцелуями, за которыми следовали возбужденное пришептывание, бурная возня и страстные крики.

Перед уходом на работу подруга Николая повторяла эту процедуру, утверждая, что ей необходимо эмоционально и физически зарядиться перед «вечерней дойкой» «племенных» скотов, просаживающих за ночь астрономические суммы.

Героя своего романа хозяйка квартиры, не имевшая, по-видимому, никаких комплексов, ласково называла «мой отбойный молоток» и почему-то «сбрендивший муравьишко»!

Последнего Святой расшифровать не мог и справедливо рассудил, что у любви свой тайный язык, понятный лишь двоим.

— Вы, мальчики, просто как мушкетеры какие-то! Примчались в Москву сокровища, украденные у друга, искать!

Полный отвал! — подводя губы перламутровой помадой, восторгалась Лия.

Увы, ласки обольстительной барменши сделали свое черное дело. Николай размяк и нарушил уговор не выдавать подлинных причин приезда в первопрестольную. Воистину прав был Высоцкий: «Так случиться может с каждым, если пьян и мягкотел».

Попутно Серегин описал ночную битву, парней в черном, сжигающих его «восьмерку», собственные подвиги и справедливое возмездие, настигнувшее отмороженных малолеток. Детали — гибель Савла, сломанную руку Коти — он опустил, чтобы не травмировать кровавыми подробностями нежную душу дамы своего сердца.

Вообще-то к страстной, ненасытной в любви Лии друзья закатились с дальним прицелом на ее обширные знакомства.

Мало того, что она была в доску своей девчонкой — у Серегина в Москве была целая клумба таких розочек, готовых принять немного поджаренного донжуана, невзирая на рубец от ожога, скрытый щетиной будущей бороды, барменша знавала многих людей, предпочитавших не высовываться: сутенеров, контролирующих гостиничных проституток, теневых валютчиков, бизнесменов сомнительного свойства.

У стойки бара казино этой публики было как тараканов за прогретой печкой.

Лия могла, не вызывая особого подозрения, навести справки о некоем владельце галереи, не гнушающемся приторговывать антиквариатом или драгоценными камнями.

Механика Серегина была простейшая — он заполучал темпераментную любовницу и ценного осведомителя, используя рекламную терминологию, «…в одном флаконе».

Утренний свет солнечными брызгами проникал в комнату. Яркие веселые блики играли на полированной поверхности мебели, стенах, оклеенных дорогими английскими обоями — предметом особой гордости Лии, на гранях многочисленных хрустальных фужеров и ваз, плотными рядами занимавших полки серванта. В открытую форточку врывался ветерок и играл роскошными шторами.

Святой проснулся, но не спешил сбрасывать пушистый плед и покидать постель. На табло электронных часов зеленые цифры показывали без пятнадцати шесть.

«Скоро Лия примчится», — подумал Святой, блаженно потягиваясь.

Из спальни доносился колоритный храп с присвистом.

Второй «мушкетер» спал без задних ног. Вчера они весь день колесили по антикварным магазинам, новым картинным галереям и аукционам. Рейд существенных результатов не принес. Правда, продавщица из «лавки древностей» в тихом арбатском переулке вроде бы знала одного Гогу, сдававшего на реализацию кое-какие безделушки. Но мало ли Гог в многомиллионном городе?

К тому же, по описанию, выбитому тумаками Серегина из нижнетагильского рокера, Гаглоев был невысоким лысым плюгашом без особых примет, если не считать золотого перстня с желтым камнем вроде янтаря на большом пальце левой руки. Камень предохранял хозяина от болезней и сглаза — так, во всяком случае, объяснял свою привязанность к украшению сам Гаглоев.

Гога-2 золотых побрякушек не носил, ростом был выше среднего, а главное — заплетал длинные волосы в косичку а-ля Борис Гребенщиков. Судя по всему, какой-то ветеран движения хиппи спускал остатки коллекции покойного деда-академика, дабы забить косячок, то есть купить на Лубянской площади легких наркотиков для услады души.

Лязгнул дверной замок, что заставило Святого натянуть плед до подбородка. Зал, где он занимал диван, был проходным, и, хотя Лия не обращала на него внимания. Святой не мог перебороть в себе стыдливости. Это довольно странное для бывшего офицера качество было результатом провинциального воспитания.

— Хай! — слетел с густо накрашенных губ хозяйки квартиры индейский клич из популярных некогда фильмов студии «Дефа».

Обольстительная барменша пронеслась по комнате, на ходу сбросив короткий дамский пиджак бирюзового цвета, швырнув сумочку на кресло и вжикнув «молнией» юбки.

— Хватит друшлять! — Лия сдернула плед. — Я по-стахановски вкалываю всю ночь, а здоровенные битюги сопят в обе дырки! Бегемотик! — Этот призыв адресовался Серегину. — Поднимайся!

— Оторва ты, Лийка! — укоризненно заметил Николай, моргая заспанными глазами. — Носишься голышом перед непорочно чистым мужчиной! Хотя бы тапочки комнатные надень! Тьфу! — Серегин стыдливо ткнул перстом в алые сердечки на полупрозрачном нижнем белье подруги. — Стыдоба!

— Ревнуешь, муравейчик ты мой! — проворковала Лия.

Затем она разбежалась, прыгнула и повисла на сердитом любовнике, словно обезьяна на финиковой пальме. — Ну обними своего мышонка! — просюсюкала она, сложив губы трубочкой для поцелуя.

Утомленный вчерашними странствиями, а еще больше непрерывным сексуальным марафоном, Николай голосом умирающего лебедя попросил:

— Может сделаем паузу, скушаем «Твикс» и баиньки?..

Шесть часов утра! Я в армии обет дал: на гражданке раньше десяти не вставать! — Николай подхватил подругу на руки и закружил по комнате. — Спи, моя радость, усни…

Но тут взорвался Святой:

— Сначала Лия устроила переполох, теперь ты отплясываешь танец маленьких лебедей. А мне что делать прикажете?! — Завернувшись в плед, точно древний римлянин в тогу, он сел на край дивана.

— Любоваться влюбленными! — протянула хозяйка. — Димочка, ты иди фэйс сполосни, бивни щеточкой прошуруй, гимнастику сделай, а потом нам утренний кофе забацай и яичницу с ветчиной. Да… — Она приложила палец к пухлым губам. — Достань винчик из бара, положи в холодильник. Если микроволновка не будет врубаться, долбани по ней кулаком! Я голодная как волчица…

— Проголодавшаяся барменша… — хмыкнул Серегин, не выпуская Лию из рук. — Это что-то новое! Вам на работе рты пластырем заклеивают?

Перебранка голубков служила вступлением к обычной утренней процедуре, так раздражавшей пенсионера с верхнего этажа. Но пожелание Лии съесть ранний завтрак было чем-то новым. Впрочем, обязательный танец эта пара исполнила на профессиональном уровне: две розовые физиономии сияли, словно «спортсменам» вручали за него золотые олимпийские медали.

— Кушать подано! — жестом официанта Святой пригласил неутомимых любовников к столу.

— Кажись, я нашла нужного вам хмыря, — говорила Лия с набитым ртом. Костик, крупье казино, подсказал. Он с этими свиньями на короткой ноге, дружбу водит. Я просила Костика свести меня с торгашами камушками: мол, желаю сбережения в надежные ценности перевести, чтобы никакая инфляция кусочка от моих вложений отколупнуть не могла. — Она сделала паузу для глотка вина. — Сегодня подруливает ко мне обтянутый кожей скелет и комплименты килограммами отвешивает, а гляделками в разрез блузки постреливает…

— Ты, конечно же, ради дела пуговки пониже расстегнула, выставила прелести на всеобщее обозрение! — ревниво вставил Серегин.

— А то! — пожала плечами Лия, дразня любовника пикантными подробностями. — Мумия эта и раньше в казино наведывалась, но я не знала, кто он. Костик объяснил — Федор Владимирович, подпольный ювелир и антиквар по совместительству. Государство лицензий на работу с драгметаллами не выдает, и он свой бизнес втихаря ведет… — Хозяйка расправилась с яичницей и закурила. — Сперва сапфиры предлагал. Говорил, что они очень идут к моим голубым глазам, а я на изумруды напирала. Вешала этому Федору Владимировичу лапшу на уши: и по гороскопу они мне подходят, и сведущие люди рекомендовали покупать исключительно уральские изумруды…

Лию охватил азарт. Она принялась в такт рассказу притопывать ногой, пока рука Серегина не легла ей на колено.

— Представляете, он клюнул! Я в точку попала! — девушка торжествующе ударила миниатюрным кулачком по столу. — Этот тип хочет перепродать два изумруда за умеренную цену!

— Ну и что? — скептически спросил Николай и почесал щетину. — Не оскудела богатствами земля русская… Мафия с Урала самоцветы самосвалами вывозит.

— А то! — Лия щелкнула его по носу. — Изумруды вправлены в старинную церковную чашу! Доставать из оправы камешки Федор Владимирович не собирается… — на одном дыхании выпалила девушка.

Друзья так и замерли.

— Времени на раздумья нет! У него правило: предлагать товар один раз. Чаша уникальная, изумруды чистой воды, ни единого пятнышка. Стоимость восемнадцать штук долларов. Если средства позволяют и есть желание, он будет ждать меня в сквере у Большого театра ровно в два часа дня. Я согласилась! закончила Лия и облегченно перевела дух.

— Дура набитая! — выкрикнул Серегин. — Мы же тебя подставим! Вздумай этого хрыча пробросить! — Задев угол стола, он вскочил, налетел на стол, заметался по кухне. — Сразу станет понятно, что ты — наводчица!

На ресницах девушки повисли слезинки.

— Распишут ее, командир! — перешел на свистящий шепот Николай. Возьмем гоп-стопом гражданина Федора Владимировича, чашку Голубеву вернем, а Лийку порешат!

Ой, какая же ты дебилка! — запричитал Серегин, приложив ладони к вискам. — Чего расселась, Мата Хари, налей нам коньяка! Слушай, может, нам понаблюдать за этим ювелиром?.. Нет! — отверг свое же предложение Николай. Без машины никак нельзя.

Святой ничего не отвечал и сосредоточенно размышлял: «Коля прав, нахрапом ювелира брать нельзя! Загубим девчонку. Стукануть милиции — эффект будет тот же. Подозрение падет на Лию. Думай, Святой… Думай!»

Неожиданно его осенило:

— Коля, у тебя телефон Скуридина есть?

Серегин поперхнулся коньяком:

— Кого?

— Скуридина, — повторил Святой.

— Восемнадцать тысяч у этой сучары вымаливать будешь?

— А хотя бы… Не дрейфь… — с деланным оптимизмом произнес Святой. Проверим ювелира, посмотрим чашу…

Обещаю, со Скуридиным буду рассчитываться я.

— Каким образом? В бригаду киллером наймешься? Наш безупречный командир серийными убийствами будет отрабатывать долг! — У Николая сдали нервы. Его привязанность к Лии оказалась сильнее, чем он сам думал.

Разрываясь между честью, словом, данным товарищу по оружию, и любовью, Серегин искал выход из безвыходного положения, тыкался в поисках черной кошки в темной комнате.

Раздалась барабанная дробь зубов о край стакана. Николай вливал в себя лошадиные дозы коньяка и разглагольствовал:

— Давай завалим ювелира как лося. А потом смоемся к едрене фене…

— Куда? — механически переспросил Святой.

— Да к черту на кулички! В Иностранный легион завербуемся! Научимся лягушек жрать, дамам «пардон» говорить и будем плевать на все с Эйфелевой башни! Тебе парижанку сосватаем! — В руке Николая хрустнул стакан, между пальцами показалась струйка крови. — Можно в Сербию податься, браткам-славянам «духов» помогать глушить. Опыт у нас богатый… Сербы дома нашим дают с видом на Адриатическое море! Представляешь, командир, ты под зонтиком в шезлонге развалился, на голове белая панама, элегантные опять же шорты, кругом стройные креолки цвета шоколада, и сигара в пасти дымится. Серегин пьяно хихикнул, погрозив кому-то невидимому порезанным пальцем. Нас в параше не утопишь! Солдаты отдельного разведывательного батальона специального назначения не из такого дерьма чистыми выплывали! Едем к Большому… — Он вскочил, балансируя на нетвердых ногах. — Будет им и опера, и танец маленьких лебедей под аккомпанемент «АКСа».

— Налей воды в ванну погорячее! — попросил Святой Лию. — Пусть Коля отмокает, а сама ложись спать. Я им займусь, не волнуйся.

Девушка попыталась что-то сказать, но он не терпящим возражений тоном остановил ее:

— Иди, пожалуйста! Мне надо побыть одному.

Святой проводил Лию взглядом. Под накинутым на голое тело шелковым халатом острыми крылышками подрагивали выпирающие, точно у четырнадцатилетней девочки, лопатки. Святой понимал, что даже ради справедливого дела он не сможет переступить через хрупкую барменшу казино «Клуб Фортуна».

Размеренно тикали настенные часы, включенное радио истязало слух попсовым стенанием вперемешку с безрадостными последними новостями, урчал двигатель холодильника, упрямая муха маниакально долбила оконное стекло своей безмозглой башкой.

«Я как это насекомое, — мелькали в голове у Святого обрывки мыслей, пытаюсь идти напролом. — Святой подошел к окну и накрыл ладонью непрошеную гостью Лииной кухни. — Нажму сейчас посильнее, и от мухи останется только пятно на стекле. Но если сдаться, сложить лапы под ладонью таких, как Банников, как сопливый садист Савел, как неуловимый скот Гаглоев, то раздавят тебя, товарищ бывший спецназовец!.. Так, хватит расчесывать собственные болячки! — тряхнул головой Святой, концентрируясь на сложившейся ситуации. — Первое — с антикваром надо встретиться, второе — потир можно взять силой, третье — Лию подставлять никоим образом нельзя. Третий пункт исключает второй. Мы возвращаемся в исходную точку…

Здравствуйте, приехали. Глухой тупик… Остается гангстер Скуридин! Смешно надеяться на его благотворительность.

Николай прав, но попытка не пытка».

Потрепанная записная книжка Серегина явно знавала лучшие времена и еще хранила следы былой респектабельности. В ней было множество адресов и телефонов, в основном представительниц прекрасной половины человечества.

Возле некоторых из них красовались закорючки, похожие на египетские иероглифы. Таким шифрованным письмом отмокающий в ванне ловелас помечал интимные особенности своих многочисленных приятельниц, не надеясь на память.

Страница с телефоном Скуридина была жирно перечеркнута крест-накрест фиолетовой губной помадой. С трудом разобрав цифры. Святой снял трубку японского радиотелефона. Лия любила звонить подругам с кухни и поэтому оставляла аппарат на холодильнике.

Кнопки под пальцами Святого попискивали, словно угодившие в мышеловку грызуны. В записной книжке было два номера: квартирный и мобильник, установленный в машине. Святой решил попробовать дозвониться по второму, рассудив, что мафиози и деловых людей проще поймать на колесах.

Трубка отозвалась гробовой тишиной, но перед набором номера раздался щелчок, заставивший Святого насторожиться. В центре подготовки частей спецназа их обучали вешать «уши» — подслушивающие устройства на телефонные коммуникации противника, учили и методам противодействия. Щелчок — верный признак подключения «слухача» к линии. Но московская квартира слабо походила на фронтовой блиндаж.

Квартирный номер ответил:

— Алле, вас слушают.

Голос был незнакомым.

— Скуридин, это ты? — начал Святой без всяких церемоний.

— Кто его спрашивает? — вкрадчиво спросил неизвестный.

— Будьте так любезны, пригласите к телефону Владика! — не называя себя, настаивал Святой.

Неожиданно его ладони вспотели, и произведение хитроумных дизайнеров чуть не упало на пол.

— Скуридина? — переспросил невидимка с противоположного конца провода.

— Слушайте, не валяйте дурака! — рявкнул Святой так, что мембрана телефонного микрофона выгнулась дугой. — Мне нужен Владик. Немедленно! Понятно?

Трубка замолчала.

«А чтоб тебя! — мысленно выругался Святой. — Компания у Скуридина та еще. Наверняка какой-нибудь умственно недоразвитый амбал для наездов на коммерческие ларьки. Небось и слов-то знает „блин“ да „в натуре“, ну и матерные еще».

Пауза сменилась серией звуковых сигналов, словно к телефону присоединили детскую игровую приставку. Кто-то еще выходил на линию.

— Дмитрий Николаевич? — спросил другой голос властным прокурорским тоном.

— С кем я разговариваю? — просипел Святой. — Откуда вам известно мое имя?

Невидимый собеседник не стал произносить банальных фраз, а сразу взял быка за рога. Он отчеканил:

— Капитан Федеральной службы безопасности Лапин.

Дмитрий Николаевич, оставайтесь на месте. Через полчаса за вами приедет машина, бежевая «девятка». — Капитан назвал номер. — Можете подождать у подъезда.

— Капитан… — потерянно протянул Святой, чувствуя, как одеревеневший язык царапает небо, — какая машина?

— Бежевая «девятка», — бесстрастно повторил тот.

— А собственно…

— Извините! — вежливо, но твердо прервал его офицер ФСБ. — Я не уполномочен отвечать на вопросы. Пожалуйста, не создавайте дополнительных проблем наружному наблюдению, не предпринимайте необдуманных действий. Голос эфэсбэшника смягчился. — Советую принять грамм пятьдесят водки. Тонизирует и нервы успокаивает.

Линия разъединилась, а Святой продолжал вслушиваться в короткие гудки. Затем он встал, допил коньяк из горлышка, дабы не осквернить Лиин музей хрусталя и фарфора, подошел к стене и, размахнувшись, саданул в нее кулаком.

Звук удара глухим эхом прокатился по квартире.

Мокрый Серегин, вынырнувший из ванны, ошалело смотрел, как его командир боксирует со стенкой.

* * *

Длинный коридор, по которому вели Святого и Николая, предваряла табличка: «Проход по этой линии воспрещен». Провожатые — поджарые парни с незапоминающейся внешностью, одетые в отлично сшитые костюмы, предупредительно подсказывали:

— Поверните налево… Прямо… Сейчас свернем налево…

Осторожно, не оступитесь, здесь порожек.

— Гуманисты, — отчетливо произнес Серегин, стараясь вызвать ответную реакцию у парней, но они оставались железобетонно невозмутимыми.

В голове у Святого был настоящий сумбур.

«Если это не арест, то что? Водитель и напарник козыряли удостоверениями ФСБ, за нами велось наружное наблюдение… Как там — „вы под колпаком у Мюллера“… Куда привезли? Черт, ребята знали каждый наш шаг»!

Двери в коридоре были помечены только номерами, никаких фамилий, званий, должностей.

«Объект режимный, строго секретный. Пять раз проверяли документы, видеокамеры визуального слежения на каждом углу, вышколенная охрана, профессиональным взглядом спецназовца подмечал Святой. — Оружие у охранников новое, похожее на израильский „узи“… Серьезная контора…

Сколько же КПП было на въезде? Порастерял навыки…»

Просторный кабинет, освещенный лучами летнего солнца, был пуст. Непритязательная, без излишеств, обстановка, по-видимому, должна была настраивать посетителей на деловой лад. Вдоль стен вытянулись пластиковые стеллажи под мореный дуб, заставленные рядами книг. Ближе к окну стоял самый обычный канцелярский стол с придвинутым стулом. На стене в тонкой металлической раме висела репродукция с березками и церковью — типичный ширпотреб с Арбата или с Измайловского вернисажа. Паркетный пол был устлан зеленой ковровой дорожкой.

— Присаживайтесь! — Провожатый Святого отодвинул стул от стола. — А вы, пожалуйста, пройдите с нами! — Кончиками пальцев он прикоснулся к локтю Серегина.

Того передернуло, как от удара током.

— Обязательно, что ли, нас разделять? — спросил Николай и метнул на своего Вергилия гневный взгляд.

— Пожалуйста, пройдемте! — настаивал тот.

От их казенной вежливости Святого подташнивало. Она была искусственной, какой-то резиновой.

Неугомонный Николай даже в такой непонятной ситуации за словом в карман не полез.

— Узнаю наследников Железного Феликса! — Он растянул губы в ядовитой улыбке. — Архипелаг ГУЛАГ остался целеньким и в новой, демократической России. Ну как, будем вызывать духа Лаврентия Павловича?

Сотрудники секретного учреждения переглянулись, и один, с лицом интеллигента, имеющего стопку дипломов о высшем образовании, не выбирая выражений, одернул шутника:

— Шуруй куда сказали, придурок! Это тебе не цирк, это Ясенево!

Обмолвившийся покосился на Святого. Он был исполнителем, и лишнего ему говорить не полагалось. Святой сидел, как аршин проглотил. Ни единый мускул не дрогнул на его лице.

«Ясенево — штаб-квартира Первого Главного управления Комитета госбезопасности Как они теперь называются?

Служба внешней разведки, кажется… Так вот куда, ребята, вы нас притаранили, — слова воровского жаргона сами по себе вплетались в мятущиеся мысли Святого. — К чему такая честь? Скромная персона находящегося в федеральном розыске преступника в святая святых разведывательного центра… Вербовать меня собрались?! Послужить Отечеству будут призывать… Попали мы из огня да в полымя…»

Серегин и его почетный эскорт покинули кабинет. Святой остался один.

«Так-так-так… Ясенево… — Святой барабанил пальцами по столу. Его одиночество затянулось. — В Афган или Чечню, может, обратно отправят… Соглашусь, ей-богу, соглашусь! Постой, а с кем ты там воевать собрался? Войска вывели… Тьфу, бред какой-то в голову лезет! Что же они меня маринуют?! Час штаны протираю, и никого нет. Где в ПГУ учебка была? Балашиха… точно… Балашихинский учебный комплекс восьмого отдела управления „С“…»

— Товарищ Рогожин, проснитесь! — раздался над ухом требовательный голос.

От неожиданности Святой вскочил.

— Прикемарил минутку! Разморило на солнце! — виновато улыбнулся Святой.

Так же открыто улыбнулся холеный мужчина с аккуратным пробором, разделяющим светлые редеющие волосы, зализанные на висках. Переносицу мужчины перечеркивала розовая бороздка — след от очков. Запах дорогого одеколона приятно защекотал ноздри.

— Давайте знакомиться, Дмитрий Николаевич… — сказал представительный господин и улыбнулся еще шире.

— Я вижу, мне представляться незачем! Фамилия моя вам известна, как, впрочем, наверняка и подробная биография, вплоть до цвета кала в раннем детстве!

— К чему, Дмитрий Николаевич, плоский юмор! Похохмим после работы! Вы уже догадались, где находитесь?

— Примерно…

— Я определю ваше местонахождение предельно точно — центральный комплекс Ясенево Службы внешней разведки России, кабинет начальника управления… Хотя моя должность вам мало что объяснит.

Святой отреагировал без энтузиазма:

— Раньше ваша «фирма» называлась Первым управлением… Хм… Многое переменилось на Руси. Послушайте, к вам все-таки как обращаться?

— Генерал-майор Федченко Матвей Федорович, — отрекомендовался полководец невидимого фронта. — Надеюсь, Дмитрий Николаевич, мы найдем с вами общий язык. Кстати! — Он повел рукой, освобождая из-под манжета белой рубашки массивные часы. — Пора пообедать! Большие дела на пустой желудок начинать негоже!

Генерал опять приклеил к своему лицу бодрую голливудскую улыбку, но темные круги под глазами свидетельствовали о бессонных ночах и хронической усталости.

С подносом, прикрытым накрахмаленной салфеткой, в кабинет вошла женщина, одетая до безобразия безвкусно.

Растянутый свитер из ангорки ярко-оранжевого, апельсинового цвета был весь в скатавшихся шариках шерсти. Тощая шея торчала из широкого ворота, к которому была приколота рыночная пластмассовая брошка.

Нагибаясь, чтобы снять с подноса посуду и поставить ее на стол, женщина коснулась волосами щеки Святого. Она не отпрянула, как сделала бы на ее месте любая другая, а продолжала громоздить пластмассовые одноразовые тарелки, стаканы, бутылки с минеральной водой. Святой попытался деликатно отодвинуться, но она не обращала на это внимания.

— Наташа, спасибо! Мы сами справимся, — отпустил неловкую и несимпатичную сотрудницу генерал. — Кухня у нас средняя, — продолжал он, срывая фольгу с запечатанных судков. — Полуфабрикаты разогреты в микроволновке, буфетная стряпня. На приличную столовку наскрести не можем. Это наша-то контора! Гостили американцы, так не поверите, у председателя комиссии конгресса по разведке чуть заворот кишок не случился после нашего ленча! А мы ничего, едим и нахваливаем!

Федченко заливисто расхохотался, теребя пакетик с дешевым одноразовым столовым набором.

— Ну-с, приступим к трапезе! — потер ладони хозяин кабинета и распотрошил целлофановую упаковку. — Да вы наворачивайте, Дмитрий Николаевич. Голод — плохой советчик, а у меня к вам… — Матвей Федорович запнулся, не решаясь назвать свое предложение заманчивым. — В общем, разговор у нас будет долгим и серьезным.

Еда Святому показалась абсолютно безвкусной. Он через силу глотал стандартный набор, а в голове вертелась крылатая кинофраза: «Какая гадость эта ваша заливная рыба». Затем мысли перешли на хозяина кабинета: «Лопаешь ты, Матвей Федорович, неаккуратно, все на подбородке остается! Неужели в славном краснознаменном институте имени вашего шефа и третьего с конца генсека этикету не учили?

Как же ты не засветился на светском приеме где-нибудь в Лос-Анджелесе или Лондоне, ведь вкушаешь пищу, точно изголодавшаяся колхозная хавронья. Святой не мог преодолеть неприязни к этому жующему человеку, бесцеремонно вторгающемуся в его жизнь, говорящему многозначительными намеками, улыбающемуся фальшивой улыбкой бездарного провинциального актера. — Какую работенку припасли вы для меня? Что станет платой? Реабилитация, как при Хрущеве? Бюст на родине героя? Ну и взгляд у тебя, генерал! Как у того боярина из анекдота, что якобы изобрел рентген. Но мою шкуру им не просветить, задубела она в Афгане и Чечне, в тюрьме и психушке. Любите, ох любите вы жар чужими руками загребать! Напортачили вы где-то, ребята, по-крупному, вот и понадобился разгребатель грязи.

Что же, я кандидатура подходящая. Мирных профессий не имею. В биографии армия, война да зона. Подходящий экземпляр… До дыр, наверное, мое досье зачитал, шероховатости выискивал. Знаете, Джеймсы Бонды ясеневские, на патриотических струнах сейчас не разыграешься, полопались они в душах многих, порвали их скоты типа Банникова».

— Дмитрий Николаевич, вы абсолютно правы, что сердитесь на меня! внезапно произнес Федченко, словно и впрямь насквозь его видел. — Но постарайтесь подавить лишние эмоции. Обстоятельства бывают сильнее нас.

Матвей Федорович скомкал салфетку движением раздраженного человека. Его напускная приветливость улетучилась.

— Наберитесь терпения, Рогожин, — в голосе генерала зазвенел металл, и запомните: все, что вы здесь услышите, составляет строжайшую государственную тайну. Ее разглашение карается законом. Позже вы подпишете обязательство хранить молчание. — Федченко сделал паузу для глотка кофе, и Святой услышал, как зубы генерала прикусили край чашки. — От присяги, товарищ старший лейтенант, вас никто не освобождал, от клятвы солдата спецподразделения тоже. — Федченко буравил Святого глазами-ледышками, в глубине которых, однако, проскальзывала растерянность. — Ваши сослуживцы, между прочим, это хорошо усвоили.

— Кого вы имеете в виду? — подался вперед Святой.

— Позднее… об этом позднее! — остановил его генерал.

По взгляду, прикованному к телефону, — аппарат занимал нишу под крышкой стола, и Святой его не сразу заметил, — было понятно, что хозяин кабинета ожидает звонка.

— Совершенно запамятовал! — внезапно ввернул разведчик штатское словцо. — У меня есть для вас хорошая новость. Коллеги из ФСБ обнаружили похищенную реликвию вашего друга. Обнаружили у этого мерзавца, как там бишь его…

— Гаглоева?! — подсказал Святой.

— Точно, Гаглоева! Чаша обнаружена и будет возвращена законному владельцу. Пока идет следствие. — Матвей Федорович примерил новую маску маску доброжелателя и друга. — Вы достойны уважения! С такой самоотверженностью я сталкиваюсь впервые.

— Неужели? — усмехнулся Святой. — Выходит, времена Штирлица прошли?

— Нет, не прошли! — Задетый иронией собеседника, генерал вновь принял неприступный вид, но правая рука, державшая стакан с кофе, предательски подрагивала. — За идею и сейчас люди жертвуют жизнью.

— Какую идею? Единой и неделимой страны? Так она уже развалилась, и я был тому свидетелем. Идею рыночной экономики? Опять же против нее сражаются разве что наш бывший приятель Фидель Кастро, маоисты в джунглях Латинской Америки и наши твердолобые коммунисты, правда, только на митингах! Нет под этим небом идей, стоящих хотя бы одной капли человеческой крови! — заключил Святой, рубанув ребром ладони по краю стола.

— Достоевский… Счастье человечества не стоит единственной слезинки, пролитой ребенком. Замечательная мысль. В теории. Ты… — он наставил на Святого указательный палец, — сам знаешь правила, по которым развивается жизнь…

Развить тему Федченко не удалось. Дверь отворилась, и кто-то невидимый вызвал его в коридор.

— Товарищ генерал! Носов прибыл, ждет вас у шефа! — услышал обрывок сказанного Святой.

Шаги в коридоре, приглушенные традиционной ковровой дорожкой — затихли. В кабинет Федченко вернулась несимпатичная дама. Она молча сгребла грязную посуду, повернулась и буркнула, обращаясь, по-видимому, к двери:

— Сигарет принести?

Святой внимательно созерцал ее худосочный зад, прикрытый складками юбки, и поэтому замешкался с ответом.

Подавальщица истолковала его молчание как отказ и ушла на негнущихся ногах.

«Технично придумано — подбирать в обслуживающий персонал таких крокодилов. Никаких отвлекающих факторов на служебном месте. — Он прошелся по кабинету, чтобы размяться. — Бедолагу Серегина небось тоже мурыжат. Фантастика! Не такой ты пропащий, Дмитрий Николаевич, раз о тебе не забывают».

Его взгляд наткнулся на два поистине исполинских фолианта. Оглянувшись, Святой достал тома с полки.

— «Милитэри пэрэйд», — прочел он вслух название первого талмуда. «Каталог рашэнск армс амио», что в переводе означает «Военное обозрение», «Каталог российского вооружения».

Второй «кирпич» был обзором военных новинок авторитетного английского журнала «Дифенс уикли».

— Поглядим! — нараспев пробормотал Святой, неся книги к столу с намерением отвлечься от бесполезных размышлений.

Как кадровый военный, он не мог пройти мимо информации о достижениях человечества в области уничтожения себе подобных. Обе книги, судя по излому корешков, открывались чаще всего в одном и том же месте — на статьях о новейшем летающем чуде конструкторской мысли. Этим чудом был самый современный вертолет, который на Западе проходил под романтической пиратской кличкой «Черная акула» — «Блэк шарк», а на родине именовался скромненько, но со вкусом — «КА-50».

Заголовок в «Дифенс уикли» отдавал бульварщиной, несолидной для издания такого ранга: «„Черная акула“ — геликоптер двадцать первого века», и внизу шрифтом помельче: «Русские создали машину, превосходящую по мощи американский „Апач“. Отечественный каталог был скромнее — „КА-50“ — атакующий вертолет». И никаких комментариев, только фотографии поистине устрашающего винтокрылого монстра.

— Обалденная бестия! — произнес Святой, перелистывая страницы. — Звено «Черных акул» размолотило бы Пандшер в пух и прах. Продавать такую машину за границу — преступление! — Он и сам не заметил, как стал размышлять вслух. Головастые ребята… Это же надо такую компоновку придумать — четыре подвески присобачить. Ну и зверюга!

Настоящая акула!

Он прищурил глаза, представляя полет вертолета, его ныряющий атакующий заход и залп — лавину огня, нисходящую с небес, перед которой ничто не способно устоять.

Тут в кабинет неслышно вошел его хозяин и застал Святого врасплох.

— Разведчиком становятся раз и навсегда! — с порога сказал Федченко, видя, как спешно захлопывает Святой фолиант «Военного обозрения». — Нюх вас не подвел. Открыли в нужном месте! «КА-50» хоть и включен в список экспортных наименований, но в некоторые страны его поставки запрещены, задумчиво произнес генерал-майор, поглаживая ладонью обложку русского каталога. — В принципе передрать и наладить его производство невозможно, но… наши заокеанские коллеги придерживаются противоположного мнения. — Он заложил руки за спину и принялся расхаживать по кабинету. — Я был на заводе, — говорил генерал так тихо, что Святому пришлось податься вперед. Его цеха способны выдавать сотни вертолетов в год: для армии, на продажу, а госзаказ обрекает рабочих на нищету.

Собрали десяток машин — и стоп! Отключают рубильник — деньги из государственной мошны кончились. Директор носится по коммерческим банкам, кредиты под сумасшедшие проценты выбивает, чтобы работягам по буханке хлеба в день выдавать. Дети по помойкам объедки собирают. Я не преувеличиваю! До чего мы дошли! Город невелик, со всех сторон окружен тайгой. Завод «Прогресс» — единственное крупное предприятие. Нет работы — нет зарплаты. Народ на подножный корм переходит. Кто охотой занимается, кто женьшень выискивает и китайцам перепродает, благо до Владивостока три часа лета… Абсурд! Вертолет двадцать первого века — и дети по помойкам! От нас они требуют защиты экономических интересов России! — Генерал закурил и неопределенно указал тлеющей сигаретой в потолок. — А сами черт-те что в стране устроили! Действуют по принципу курятника — сбрасывать нечистоты на головы тех, кто жердочку пониже занимает!

— Вроде вас? — спросил Святой.

Генерал утвердительно крякнул.

— Я вам еще чтива подкину! — сказал Матвей-Федорович, открывая ключом ящик стола. — Ознакомьтесь!

Стопка папок, отмеченных грифами «Совершенно секретно» и «Только для служебного пользования», шлепнулась перед носом Святого.

— Читать придется в моем присутствии! — усталым голосом произнес генерал-майор. — Инструкции, сами понимаете. Хотя я вам полностью доверяю. Можете выборочно, только то, что заинтересует. — Федченко, ссутулившись, отошел к окну.

«Директору СВР. Начальнику ближневосточного направления. Источник Кедр подтвердил полученную ранее информацию о продаже Сирии пятисот килограммов химических реагентов, которые могут быть использованы для создания боевых отравляющих веществ. Груз прибыл транзитом по неустановленному маршруту, предположительно проходящему через Украину и Балканы. Сделку осуществило совместное российско-латвийское предприятие, генеральный директор Банников П.М., при содействии председателя Комитета по конвенциональным проблемам и биологическому оружию при президенте РФ Купевича Д.И. — ДАМАСК…»

Святой вчитывался до рези в глазах, лихорадочно перелистывая бланки оперативных донесений резиденту? Службы внешней разведки.

«…Партия стрелкового оружия советского производства, предназначавшаяся исламистским сепаратистам штата Пенджаб, задержана службой безопасности Индии в порту Бомбей при выгрузке с борта контейнеровоза „Стерлинг“, принадлежащего панамской компании и зафрахтованного российской фирмой „Митекс“. Этот инцидент может вызвать серьезное напряжение во взаимоотношениях наших стран. Необходимо немедленно дать объяснение случившегося по дипломатическим каналам с привлечением официальных должностных лиц. — ДШВД».

«… Агент Дэн сообщает о готбвности неустановленного объекта произвести поставки военного снаряжения в обход санкций ООН для вооруженных формирований самопровозглашенной республики Сербска Краина. Предварительная договоренность достигнута. — БЕЛГРАД».

За окном сгущались сумерки, отчего бумага из белой становилась пепельно-серой. Буквы расплывались, а виски Святого раскалывались от напряжения. Ядовито-оранжевая мымра приносила стаканы с кофе, но он не замечал ни ее, ни нового посетителя.

— Отвлекитесь, Дмитрий Николаевич! — сказал генерал-майор, поставил стул и сел напротив.

Незнакомец последовал его примеру. Две пары глаз уставились на Святого.

— Ваш визит в Ясенево не случаен, — монотонно произнес Федченко. Настало время расставить точки над «i». По ходу беседы вы можете задавать любые вопросы мне и представителю Федеральной службы безопасности Носову Геннадию Павловичу. — Он указал на моложавого мужчину с цепким взглядом полицейской ищейки. — Для начала вернусь к словам о верности клятве солдата-спецназовца, которую вы вложили в головы своих подчиненных, и сами, судя по недавним поступкам, подчиняетесь ей до сих пор. Честь превыше всего!

Его перебил эфэсбэшник:

— Не надо лишнего пафоса! Меня мутит от пустых слов, в расчет принимаются конкретные шаги. Мы проштудировали вашу биографию от корки до корки. Наблюдение велось за вами с тех пор, когда вы вернулись в страну. Мы умеем ценить профессионалов и закрывать глаза на некоторые погрешности в биографии. Кстати, небезызвестный генерал Банников собирался упрятать вас за решетку при первой же возможности. Вам еще повезло. Рогожин. Он расправлялся с мешавшими ему людьми куда круче.

Святой не понимал, к чему клонит эфэсбэшник.

— Скуридин мог бы вам подробней об этом рассказать, — неожиданно произнес тот.

— Скуридин? Владик? — ошеломленно переспросил Святой.

— Он сотрудничал с ФСБ, — пояснил Носов. — Оказал немало ценных услуг и был нашим лучшим двойным агентом. Не вдаваясь в подробности, скажу: мы ему многим обязаны! — Последнюю фразу он произнес с надрывом.

— Николай говорил, что Скуридин — киллер, платный убийца, обслуживающий мафию…

— Да, невинным агнцем его не назовешь, — небрежно обронил Носов. — Но он добровольно принял решение сотрудничать с нами!

Святой почувствовал, что от него что-то скрывают.

— На меня вывел Скуридин? — спросил он.

— Нет, порекомендовал Черкасов! — ответил эфэсбэшник.

Святой окончательно запутался. Все казалось ему какой-то фантасмагорической кашей, винегретом из отдельных несвязанных фактов, фамилий и событий. Он застонал, обхватив голову руками.

— Собирайтесь, Рогожин! У нас не так много времени!

Твердый голос генерал-майора Федченко подействовал на Святого отрезвляюще, а рассказ разведчика был логически строен, и фрагменты складывались в простую и страшную картину.

— Ваш бывший подчиненный Скуридин действительно был связан с организованными преступными группировками Москвы и находился под следствием по подозрению в убийстве. Его алиби было железным, а прошлое он искупил сполна. — Федченко сделал скорбную паузу. — Наше ведомство давно вело разработку Банникова. Материалов, как вы видели, накопилось предостаточно. Скуридин был внедрен в ближайшее окружение этого негодяя и снабжал нас бесценной информацией…

— А Черкасов? — не выдержал Святой.

— С Владивостоком и Приморьем связана главная тема нашего разговора. Банников планировал провернуть свою коронную сделку, используя старые связи в Министерстве обороны, Главном разведывательном управлении. Он сумел заполучить комплектующие «Черной акулы» с испытательных стендов и с заводов-смежников. Похищенное складировалось где-то в Приморском крае…

— Чушь собачья! — пробормотал Святой. — Неужели ФСБ не контролировала ситуацию, неужели украсть боевую машину легче, чем кошелек из кармана?!

— Тем не менее… — развел руками Матвей Федорович. — В Приморье есть места, недоступные для нас.

— Например?

— Лесозаготовительные поселки, арендуемые Северной Кореей. По договору их территория находится под юрисдикцией страны-арендатора, и у них там собственные законы, тюрьмы, управление. А что касается кражи кошелька… Коррупция, уважаемый Дмитрий Николаевич. С ней никаким спецслужбам не справиться, пока страна в нищете барахтается. Но, возвращаясь к нашему разговору… — Генералмайор многозначительно посмотрел на Святого. Скуридин завербовал Черкасова, а тот, в свою очередь, вышел на руководство с рапортом о необходимости привлечения вас к работе против Банникова. Учитывая личные мотивы, ваше боевое прошлое и сложное настоящее, руководство СВР и ФСБ дало согласие.

— Польщен! — кисло улыбнулся Святой, понимая, что генерал-майор что-то не договаривает и это не вся правда, а самое важное еще впереди.

— Скуридин ликвидировал Банникова! — почти выкрикнул Федченко. — Да, это мы отдали приказ устранить его. — Он зачастил, проглатывая окончания слов. — Понимаете, Рогожин, ваш старый знакомый был слишком заметной фигурой для судебного процесса. Он мог бы задеть очень многих, скомпрометировать лиц, находящихся на вершинах власти, и дестабилизировать обстановку в стране. Если бы журналюги пронюхали… — Федченко закатил глаза. — Нас вынудили прибегнуть к крайней мере.

Святой молчал, стиснув зубы.

— Скуридин погиб, выполняя задание. Он взлетел на воздух вместе с Банниковым. Мы предполагаем, он ошибся при установке взрывного устройства…

— Устройства? — повторил Святой.

— Не удалось даже идентифицировать останки… — Федченко осекся, увидев перекошенное лицо Святого.

— Политика… Все оправдывается высшими интересами! — жутким скрипящим голосом произнес Святой. — Убийство, воровство, предательство… А от меня вам что надо?

— Во Владивостоке вас ждет Черкасов, — опасливо поглядывая на Святого, продолжал генерал-майор. — По непроверенным сведениям, Банников успел передать часть элементов «Черной акулы» покупателям — представителям северокорейской резидентуры в Приморье. Ваша задача — найти и уничтожить…

«Найти и уничтожить…» — в воспаленном мозгу Святого всплыло зыбкое видение: ржаво-коричневая равнина с линией лысых невысоких холмов на горизонте, группа спецназовцев в просоленных потом, белесых «афганках» вереницей бредет за командиром.

— Вы установите связь с Черкасовым и сотрудником ФСБ Операция является строго секретной. — Матвей Федорович говорил так, будто согласие Святого уже было получено, — сухо и деловито. — Каналы связи, конспиративные квартиры и тому подобное обеспечивает Федеральная служба безопасности. Вас проинструктирует Носов. В случае конфликта с местными органами внутренних дел выкручивайтесь сами. Никто не должен знать о попытке вывоза «Черной акулы». Этот факт не может стать достоянием мирового общественного мнения и повредить престижу России…

Генерал-майор Службы внешней разведки лукавил, не заикнувшись о том, что в вашингтонскую резидентуру СВР поступило недвусмысленное предупреждение от американцев — коллег по шпионскому ремеслу. В переводе с языка официальных депеш на нормальный, человеческий оно выглядело следующим образом: «Ребята, обтяпайте все у себя дома собственными силами и без лишней огласки. Хоть в лепешку расшибитесь, но сделайте так, чтобы дяде Ким Чен Иру не видать этой штуковины, как своих желтых ушей».

— Позывные вам, Дмитрий Николаевич, предлагается оставить старые, давил Матвей Федорович. Лицо его было непреклонным и безжалостным. — Серегин уже дал согласие помогать вам!

* * *

Вереница большегрузных «Уралов» растянулась по шоссе, ведущему от города в аэропорт. Желто-голубой милицейский «козел», прижавшись к обочине, пропускал колонну мимо. Старший патрульного наряда грыз яблоко и равнодушным взглядом следил за дорогой, вполуха слушая надоедливый треп молодого стажера.

— Груз-то негабаритный! Контейнеры, а вон что-то просто брезентом прикрыто! — тыкал пальцем в мутное стекло задней двери выпускник владивостокской школы милиции — Интересно, что они перевозят? Может, проконтролируем?

— Интересно у бабы под юбкой… «Уралы» на бывшие военные склады идут разгружаться, — тоном знатока ответил старший лейтенант милиции, любитель яблок. — Если руки чешутся — проверь накладные на груз. Я под дождь не полезу!

Редкий моросивший дождь был веской причиной для лейтенанта, чтобы не выходить из-под крыши милицейского «козла» и не мочить новенькую, с иголочки, форму, полученную по блату у начальника хозчасти районного отделения. Внеочередное получение обмундирования пришлось оплатить коробом китайской водки, доставшейся лейтенанту на халяву.

Недавно милиция конфисковала товар у жульнической фирмы, которая под видом закупки продовольствия в Китае на самом деле ввозила дешевое пойло без акцизных марок.

Тогда лейтенант нашел общий язык с руководителем операции — майором краевого управления по борьбе с экономическими преступлениями.

Майор оказался человеком понимающим, не жилой, и разрешил взять каждому из участников конфискации по две картонные коробки с красными жучками-иероглифами снаружи и пластиковыми литровыми бутылками внутри.

Старший китайской водки не пил, ибо был убежден, что она отдает мочой или в лучшем случае куриным пометом, но бартерный обмен с завхозом отделения в глубине души считал несправедливым. Форма полагалась по закону, а выбивать ее приходилось водкой, чтобы не тянуть службу в обносках.

Это наводило старшего наряда на мрачные мысли о вселенском бардаке и отсутствии порядка даже в органах, призванных этот самый порядок наводить. Ему захотелось еще кому-нибудь испортить настроение, дабы заставить этого кого-нибудь задуматься о несовершенстве мира.

Порывисто распахнув дверь «козла», он выпрыгнул на мокрый асфальт и повелительно поднял руку.

Мощный «Урал» скрипнул тормозами и остановился вровень с милицейской машиной. Пожилой водитель, одетый в клетчатую рубаху с закатанными рукавами, заправленную в ядовито-зеленые брезентовые брюки, шутливо взял под козырек:

— Здравия желаем!

— Документы показывай: права, накладные, маршрутный лист! — не отвечая на приветствие, грубо скомандовал милиционер. — Сергей, осмотри груз!

Стажер проворно вскарабкался в кузов. Приподнял брезентовый тент и нырнул внутрь.

— Здесь ящики заколоченные, товарищ старший лейтенант, без обозначений! — прогудел парень словно из колодца. — Вроде лопасти вертолетные у борта лежат!

— Все правильно! — сверил по бумагам старший патрульного наряда. Самолеты сельскохозяйственной авиации.

Куплены торговым представительством Корейской Народно-Демократической Республики во Владивостоке у предприятия… Черт, неразборчиво написано! запнулся милиционер. — Так, по маршрутному листу груз следует на склады временного хранения фирмы «Родком». Сходится…

Стажер высунул голову из-под брезента.

— Я лопасть вертолетного винта обнаружил, а не «кукурузника», — доложил въедливый парень.

— Значит, косоглазым наши фирмачи некондиционный товар впендюрили, засмеялся старший патруля. — Будут рис вручную опылять ядохимикатами.

Шофер «Урала» угодливо подхихикнул.

— А вам, товарищ водитель, рано смеяться! — перешел на сухой, официальный тон старший лейтенант. — Правый стоп-сигнал не работает, на маршрутном листе печать размытая. Может, левачишь? — Старший патруля ехидно прищурился. — В глаза мне смотреть! Чего рыло воротишь? — показывал себя во всей красе российский держиморда.

— Какой левачишь? — возмутился шофер. — Нас вон сколько мимо едет, что меня одного выдернул?! Почти все «Уралы» с автобазы корейцы наняли для перевозок.

— Где грузились? — нахмурился представитель власти.

— На рампе железнодорожной! В маршрутном листе указано, — занервничал водитель, не без основания полагая, что вся эта комедия преследует вполне определенную цель.

А из каких шишей набивать эту ненасытную утробу, когда на автобазе три месяца не выдавали зарплаты.

— Вона начальство мчится! — Шофер первым заметил обгоняющую «Уралы» белую «тридцать первую» «Волгу» с включенными фарами. — С ними разбирайтесь!

Шофер демонстративно забрался в кабину.

Низкорослый, метр сорок с кепкой, кореец говорил на ломаном русском языке, но с исключительной азиатской вежливостью, сопровождая каждое предложение полупоклонами. Улыбка от уха до уха, при которой обнажался верхний ряд неровных зубов, делала его лицо похожим на морду рассвирепевшего орангутанга, показывающего клыки.

— Мы есть представитель корейского консульства! — зная почтение русских перед высокими должностями, тараторил сопровождающий колонну кореец. — Не надо, пожалуйста, задерживать машина.

Из «Волги» вышел второй кореец с пухлой папкой под мышкой. В отличие от своего соотечественника, этот сын Востока говорил по-русски безукоризненно, хотя и с акцентом. Он сразу взял лейтенанта в оборот:

— У нас все бумаги оформлены, визы и печати соответствующих инстанций проставлены. Можете сами убедиться. — В его руках распустился бумажный веер.

В глазах у милиционера зарябило от солидных фиолетовых печатей и респектабельного текста, набранного на компьютере.

Промолчал бы старший лейтенант, отдал бы честь и уселся в теплый милицейский «козел» выкурить с коллегами по службе сигарету, успел бы доносить новую форму и стоптать до пенсии не одну пару сапог. Но, решив покочевряжиться перед смахивающими на одетых в костюмы цирковых обезьян корейцами, старший патруля одной ногой переступил черту, отделяющую жизнь от смерти.

— Накладка, господа-товарищи, выходит! — протянул он, послюнявил палец и стал неторопливо перебирать бумаги. — По счету-фактуре вы закупили сельскохозяйственные самолеты типа «Ан-2», «кукурузники» по-нашему, списанные с баланса авиаотряда края и прошедшие капитальный ремонт. Так? Он посмотрел на маленького корейца взглядом своего кинокумира Глеба Жеглова.

Желтолицый гном с портретом великого вождя Ким Ир Сена на лацкане дешевого, но аккуратного пиджачка радостно заулыбался:

— Совершенно правильно, товарищ офицер!

— Мой помощник нашел в кузове «Урала» лопасть вертолетного винта! Будем все машины досконально проверять!

Сам того не подозревая, милиционер копал себе могилу, а заодно и всему наряду патруля.

Владельцы груза встали в позу провинившихся школьников. Знаток русского языка нервно теребил пуговицу, грозя вырвать ее с мясом, второй просительно заглядывал в глаза лейтенанту. Это комичное зрелище удовлетворило честолюбие милиционера, и он уже был готов отпустить корейцев, но тут из «Волги», кряхтя и вздыхая, вылез представительный мужчина европейской наружности. Гражданский костюм не мог скрыть военной выправки.

— Чего бузишь, лейтенант? — пробасил он и фамильярно хлопнул милиционера по погону.

Грозный сотрудник правоохранительных органов непроизвольно дернулся.

— Твой помощник не с перепоя ли? — властным генеральским тоном спросил грузный мужчина.

— А вы, собственно, кто будете? Ваши документы? — опомнился от шока милиционер. Он был хозяином шоссе, и на арапа взять его было непросто.

Самоуверенный толстяк с благородной сединой на висках протянул общегражданский паспорт в коричневой кожаной обложке, украшенной золотым двуглавым орлом, тисненным золотом.

Начинка книжечки была необыкновенной. Под прозрачной пленкой, закрывавшей первую страницу, находилась небольшая цветная фотография, сделанная «Полароидом».

Многофигурная композиция фотки ошарашила офицера милиции, такие он видел только в газетах. Но самое главное, лишь в газетах и телевизионных программах он видел изображенных на карточке людей.

Владелец паспорта был на этой фотографии четвертым в верхнем ряду.

По спине старлея пробежал неприятный озноб. Стараясь сохранить лицо, он вслух прочитал:

— Банников Петр Михайлович…

— Отставной генерал-майор Главного разведывательного управления, ныне пенсионер и консультант коммерческих организаций! — отрекомендовался спутник корейцев. — Помогаю осуществить проект вашего губернатора по расширению приграничной торговли. Что же ты, сынок, налаживать контакты мешаешь? по-отечески пожурил он не в меру ретивого правоохранителя.

Доверительно приблизившись к милиционеру, отставной генерал зашептал:

— Они нам валютой за старые развалюхи платят, в бюджет края живые деньги вкладывают! — Банников игриво подмигнул. — Если сомневаешься, думаешь, что мы металлы цветные вывозим или еще что-нибудь недозволенное, сообщи куда следует. Груз еще неделю на складах отправки дожидаться будет! Пока зафрахтованный корабль в порт придет, пока таможня контейнеры опечатает… Волокиты во!

Отставной генерал провел себе ладонью по горлу.

Миролюбивый тон владельца грозной фотографии окончательно снял напряжение. Старлей сдвинул на затылок фуражку.

— Извините, Петр Михайлович! — Он запомнил имя-отчество намертво, чтобы рассказать ребятам из отдела про встречу с генералом-разведчиком во всех подробностях. — Я вас больше не задерживаю! Не обижайтесь, что машину проверили. Служба! — Милиционер по-гусарски щелкнул каблуками и вскинул руку к козырьку. — Счастливого пути!

Банников благодарно кивнул. Приобняв лейтенанта за плечи, он отвел его в сторону.

— Ты, я вижу, малый толковый… — Отставной генерал пожевал губами. На обратном пути — а я часика через полтора возвращаться буду — переговорить с тобой хочу.

Кандидатуру в личные охранники подыскиваю! Человек я немолодой, при деньгах, по свету много мотаюсь — нужен верный парень рядом. Лучше из органов. Столичных хлюстов не хочу — разбалованные, а ваш брат дальневосточник подойдет! С пропиской, квартирой, для начала однокомнатной, проблем не будет. Фирма гарантирует. Может, есть на примете подходящая кандидатура?

Сердце лейтенанта екнуло. Фортуна поворачивалась к нему лицом. Сменить тягомотину опостылевшей службы на блеск столичной жизни предлагают один раз. Он готов был расцеловать этого вальяжного барина.

— Мы будем на трассе! — бодрым голосом везунчика произнес милиционер и добавил, ловя удачу за хвост:

— Может, вас до складов проводить с включенной мигалкой?

— Не стоит! — поморщился Банников. — Много чести косоглазым!

— Ясно, товарищ генерал! — ретиво вскинул подбородок старший наряда. Я сгоняю к «Озерной»… — Он указал на виднеющиеся по правую сторону от шоссе корпуса заброшенной шахты. — Там в котельной бомжи гнездо свили, шуганем их и обратно!

— Добро, сынок! — бросил Банников и вперевалку, как откормленный гусь, пошел к машине.

Загляни лейтенант секундой позже сквозь темное тонированное стекло «Волги», он увидал бы вместо добродушного улыбчивого толстяка астматически тяжело дышащую тушу, изрыгающую семиэтажный мат.

— Чуть не спортачили такое дело! — брызгал слюной Банников в лицо корейцам. — Приказывал тщательно упаковать каждую деталь, ничего не оставлять открытым, навигационное оборудование запаять в металлические ящики…

Опасные свидетели на твоей совести, дружище Лин. Лейтенант мою фамилию запомнил!

* * *

Маленький кореец накрахмаленным платком чистоплотного человека промокнул слюну крикуна, осевшую на его гладко выбритой щеке. Из внутреннего кармана пиджака он достал рацию «уоки-токи», поднес ее к губам и заклекотал на своем наречии.

Шахта «Озерная» имела дурную славу. По слухам, в ее выработанные штреки сбрасывались трупы после многих криминальных разборок владивостокской мафии.

Старший лейтенант не был суеверным, но, как и всякий нормальный человек, не любил лишний раз заглядывать в такие места. Объехав территорию покинутого рудника и не найдя следов бомжей, он поторопил водителя третьего члена патруля:

— Выруливай на трассу, пока на новых мертвецов не наткнулись!

За углом полуразвалившегося здания администрации шахты милицейский «козлик» чуть не столкнулся с невесть откуда взявшимся на этом пустыре микроавтобусом «РАФ».

Машины встали капот в капот.

Водитель «рафика» весьма эмоционально высказался о своем коллеге, его родственниках и выскочил из машины. За ним последовали остальные члены патруля. Старший лейтенант был полон решимости устроить «чайнику» образцово-показательный «разбор полетов», но при виде высыпавших из «рафика» корейцев приветливо заулыбался.

— Какие проблемы, ребята? — спросил он тоном великолепного официанта. Генерал за нами прислал?

Пассажиры микроавтобуса одарили милиционеров ответными улыбками.

— Дай прикурить! — попросил худой, щуплый, как подросток, кореец. В его зубах была зажата сигарета, и обращался он именно к лейтенанту.

Старший патруля поднес зажигалку.

— Петр Михайлович меня ищет? — переспросил он и тут же ощутил стальной захват на запястьях.

Кореец, продолжая улыбаться, держал его мертвой хваткой. В раскосых глазах азиата лейтенант прочитал свой смертный приговор. Лейтенант саданул коленом по животу противника, но ударил как будто в кирпичную стену. За внешностью пацана-доходяги скрывались медные тренированные мышцы.

Это в американских и индийских фильмах бьют со звуком ломающейся деревянной тары, и после этих ударов герои продолжают очумело махать кулаками. Мастер же рукопашного боя похож скорее на хищное насекомое. Его выпады точны и не производят лишнего шума.

Рука корейца оторвалась от запястья лейтенанта и снизу вверх ударила в переносицу. Кость вонзилась в мозг как гвоздь. Смерть наступила мгновенно.

Водителя тоже убили изощренным ударом, без видимых следов насилия. А парнишка-стажер оказался не таким удачливым и какое-то время корчился в агонии. Он еще жил, когда убийцы поливали его синеющие губы водкой, он еще мог видеть, как то же самое они проделывают с его товарищами, как их всех затаскивают в машину, чтобы наряд отправился в свое последнее патрулирование.

Но мальчишка умер до того, как «козел» с заблокированными тормозами на полной скорости врезался в охристокрасную кирпичную стену здания и загорелся. Из машины выпрыгнул кореец и стал смотреть на погребальный костер, пока его не отвлек мощный рев с небес.

Это был не трубный глас. Воздушный лайнер «Ил-176», совершающий перелет по маршруту Москва — Владивосток, заходил на посадку. Его тень блеклым крестом скользнула по корейцу, по территории складов, где полным ходом шла разгрузка, по сопкам, окружавшим аэропорт.

Глава 6

Счастливого пути! Куда держит путь эта адская банда, завывающая в ночном мраке? При свете дня было бы нетрудно перестрелять всю эту нечисть. Однако в темноте их не видно…

Франсиско Гойя

Аэропорт оказался в часе езды от Владивостока. Но что гораздо хуже бывших спецназовцев никто не встречал.

— Что будем делать? — спросил Серегин, устало оглядываясь вокруг. Может, имеет смысл подождать?

— Кого?

— Пашу.

— Ты что, маленький? Адрес есть — значит, надо ехать.

— А ну как мы с ним разминемся? — не соглашался Коля. — Под дверью станем ночевать?

— Предлагаешь торчать здесь безвылазно? — Святой вскинул на плечо сумку. — Кончай расслабляться, а то с этими игорными автоматами отвык от серьезной работы. Привыкай, Коля. Как говорится: «Добро пожаловать на войну».

Владивосток из окна автомобиля показался Святому даже ничего. Мимо все время шныряли иномарки, перекочевавшие с японских автомобильных кладбищ, разноцветными огнями переливались витрины магазинов и ночных кафе.

Пригород, совсем как у них, был в основном застроен добротными и просто роскошными особняками. Ближе к центру их становилось все меньше, зато во множестве теснились привычные советскому человеку серые «хрущевки», «сталинки», «брежневки», не трущобы, а так, трущобки.

Кирпичная пятиэтажка Черкасова мирно примостилась рядом с детским садиком, который окружал тихий уютный зеленый дворик.

— Подожди, — бросил Святой шоферу, выходя из машины. — Можешь еще пригодиться.

— Зачем он тебе? — спросил Серегин и первым стал подниматься по лестнице.

В полутемном подъезде стоял, неистребимый запах сырости и свежей побелки.

— Может оказаться, что ты прав. Тогда придется ехать обратно.

— В аэропорт?

— Ну, не знаю. — Святой неопределенно повел плечами. — Скорее всего в какую-нибудь гостиницу. Деньги есть, чего жадничать?

Они остановились на лестничной площадке напротив пятьдесят четвертой квартиры.

— Звони, — шепнул Святой.

— Никого нет. — Серегин еще сильней надавил на кнопку звонка. Приехали так приехали. Ну что, пора искать гостиницу.

— Подожди! — Святой потянул за ручку. Дверь неожиданно открылась.

В квартире горел свет.

— Живем, командир! — воскликнул Николай и бодро переступил через порог. Не успел он сделать и двух шагов, как внезапно остановился посередине коридора.

— Что там? — спросил Святой, хотя уже и сам обо всем догадался.

Паша лежал посередине комнаты лицом вниз с простреленным затылком. Ворот рубашки был оторван и запекся от крови. Правая рука у Черкасова оказалась заломленной за спину, словно ее выкручивали. Вокруг в беспорядке валялись вещи.

— Ничего не трогай! — одернул Святой Серегина, когда тот попытался перевернуть Пашу. — Хочешь пойти по моим следам?

Николай взволнованно посмотрел на друга.

— Надо уходить, командир! Нельзя, чтобы тебя здесь взяли. — Серегин подчеркнул слово «тебя», памятуя о тюремном прошлом Святого. — Местным следователям никакая ФСБ не указ. Так отделают, мать родная не узнает.

— Ты мне будешь рассказывать?! — сказал Святой, в глубине души благодарный другу за заботу.

Он постоял еще какое-то время, внимательно разглядывая комнату, словно боялся пропустить что-то очень важное.

Его взгляд перескакивал с одного предмета на другой. Наконец Святой повернулся и решительно направился к выходу.

— Что теперь — спросил Николай.

Они спускались вниз по лестнице, стараясь не шуметь.

— Остается явочный телефон.

— Суки! — вдруг выругался Серегин. — Ну, я до них доберусь. Они еще пожалеют, что появились на этот свет!

На улице их окликнул таксист:

— Эй, а как же машина?

От неожиданности Святой вздрогнул и тут же выругал себя за ротозейство. Водитель мог стать важным свидетелем преступления, которого они не совершали.

— Отец, прости, что заставили тебя торчать без дела. — Святой вплотную подошел к таксисту и сунул в руку шофера смятую купюру. — Мы в расчете?

Тот недоуменно молчал, сжав деньги в кулаке.

— Так, может, куда подбросить?

— Спасибо, отец. Не нужно.

Шофер кивнул, и было слышно, как от этого движения хрустнула какая-то косточка. Этот неприятный звук навел Святого на мысль, что было бы проще избавиться от нежелательного свидетеля. Но он вовремя себя одернул. Таксист покрылся холодным потом, плюхнулся на сиденье, хлопнул дверью и, стараясь не смотреть в сторону странных пассажиров, с места рванул в темноту.

С наступлением сумерек Владивосток внезапно опустел.

Добропорядочные граждане прятались по квартирам, уступая место совсем другой публике.

Два подряд телефонных автомата не работали. А третий наотрез отказался принимать столичные жетоны. Потеряв терпение. Святой с силой ударил металлический ящик.

В трубке раздался глухой щелчок, что-то крякнуло в телефонном механизме, и охрипший мужской голос на том конце провода сказал:

— Я вас слушаю.

— Это Шах.

Трубка молчала.

— Ты слышишь?! Мы уже часа три как прилетели.

— Вас должны были встретить, — произнес голос. Казалось, от трубки веяло арктическим холодом.

— Нас не встретили. Не встретили, понимаете! — Святой еле сдерживался, чтобы не сорваться на крик.

— Вас разве не предупредили, что этот телефон рассчитан только на исключительный случай?

— Исключительный случай! — не выдержал Серегин, который все время стоял рядом, прислушиваясь. Он не выдержал и выхватил трубку. — Урод несчастный, мы по уши в дерьме! Наш друг лежит на полу собственной квартиры с простреленной головой, а ты тут будешь морали вычитывать!

— Черкасов мертв?

— Он убит! Застрелен!

Телефонная трубка снова замолчала.

— Дай! Так дела не делаются! — Святой решительно отстранил Серегина и несколько раз произнес:

— Алло, алло!

Охрипший голос наконец сказал:

— Ждите. Сейчас к вам приедут.

— Куда приедут? — опять не выдержал Николай.

— Где нам встретиться? — уточнил Святой по телефону.

— Не отходите от автомата. Через пятнадцать минут за вами приедут.

— Знать бы только, кто? — недовольно заметил Серегин.

Машина появилась быстрее, чем можно было ожидать Зеленый «Гранд-Чероки» остановился на углу.

Святой и Серегин зашли в подъезд дома напротив и наблюдали за улицей.

— Подожди здесь, — сказал товарищу Святой. — Если все в порядке — махну рукой.

В джипе сидели трое.

— Где твой друг? — рявкнул широкоплечий высокий блондин и недружелюбно посмотрел на подошедшего.

— Вы послали кого-нибудь к Черкасову? — в тон ему ответил Святой. Он терпеть не мог, когда его вот так, с самого начала, брали на пушку.

В разговор вмешался шофер, на вид постарше остальных:

— Там уже работает группа.

— Хорошо, — смущенно произнес Святой.

«Что теперь? — мелькнуло у него в голове. — Задание отменяется? В таком случае мы с Серегиным становимся как бы и ненужными. А с такими особенно не церемонятся».

Он невольно напрягся, готовый к любой неожиданности.

— Черкасов успел оставить сообщение, — прибавил водитель.

— Успел? — переспросил Святой.

— Он позвонил вчера вечером и сказал, что знает, где находится груз.

— Где?

— Рядом с шахтой «Озерная». Это по дороге в аэропорт.

Там есть корейские склады. Точнее — склад.

— Если вам все известно, — сухо заметил Святой, — почему «Черная акула» еще не уничтожена? А Паша? Вы даже пальцем не пошевелили, чтобы ему помочь!

При словах «Черная акула» люди в джипе поежились, будто от сквозняка.

— Слушай, ты, сучок, — белокурый подался чуть вперед и схватил одной рукой Святого за ворот рубашки, — не тебе указывать, что нам делать, а чего не…

Он не успел докончить. Святой сделал шаг вперед и ударил его головой. Блондин медленно сполз на пол автомобиля.

— Возьми кейс, — произнес водитель так, словно ничего не случилось. Он на заднем сиденье. В нем все необходимое.

Святой сунул «дипломат» под мышку.

— Что-нибудь еще? — спросил он.

— Да. С этой минуты работаете самостоятельно. В случае провала, непредвиденных трудностей рассчитывайте только на себя.

— Тогда, может, ты назовешь причину, почему бы нам не послать все к черту и еще сегодня не убраться из вашего города?

Человек за рулем неопределенно пожал плечами:

— Раз они выбрали именно тебя, значит, для этого были веские причины.

Святому не оставалось ничего другого, как согласиться.

— Как вы узнаете, что груз уничтожен? — поинтересовался он, прежде чем уйти.

— Просто взорвите склады. Остальное — наша забота.

Святой взглянул на белокурого. Тот начинал понемногу приходить в себя.

— Передашь приятелю, пусть считает это бесплатным уроком хорошего тона. С людьми надо вести себя просто и вежливо.

— Ладно. И удачи!

Дождавшись, когда машина скроется, из подъезда вышел Николай.

— Ну что? — выдохнул он и дрожащими пальцами закурил сигарету.

— У меня, как в том анекдоте, две новости, — Святой многозначительно похлопал по кейсу, — хорошая и плохая.

С какой начинать?

— Давай с хорошей.

— Хорошая новость — это то, что теперь мы знаем, где хранится груз. Дело за малым — нужно организовать небольшой фейерверк.

— А плохая? — Серегин выжидательно смотрел на командира.

— А плохая новость, Коля, — Святой грустно улыбнулся, — что фейерверк этот полностью ложится на нас с тобой, как и вся связанная с ним ответственность.

Николай непонимающе покачал головой:

— Подожди, командир. Мы что, теперь совсем одни?

А прикрытие?

— А может, оно и к лучшему? Ну какой прок вышел Паше от их прикрытия?! Они человека в собственной квартире защитить не могут, а нам с тобой придется работать на природе!

Серегин вдруг обхватил голову руками.

— Сволочи! — застонал он. — Подставили Пашку! Командир, они попросту подставили его, понимаешь?!

— Ты идешь? — спокойно спросил Святой.

Теперь всякое могло случиться. Дай бог, чтобы к следующему утру они еще оставались живыми. А значит, каждый сам выбирает, с кем он. Беда, а может, наоборот, самое настоящее счастье, что Святой свой выбор сделал давным-давно.

— Шансов мало, — честно сказал он. — Те, кто убил Черкасова, должны спешить. Если вертолет успеют вывезти, ищи ветра в поле. Но может случиться так, что на складах нас будут ждать. Ты готов?

Николай кивнул.

— Тогда идем.

Пустой кейс был заброшен в кусты, а его содержимое перекочевало в сумку Святого. Теперь у каждого было по бесшумному пистолету, нож, кусачки и взрывчатка на двоих, К «Озерной» Серегин и Святой отправились только через два дня. Пока Коля ждал друга в заброшенном доме на окраине Владивостока, общаясь с местными бомжами. Святой слонялся по городу. Вечером он возвращался уставший, неразговорчивый…

* * *

Рогожин достал пачку сигарет. Друзья закурили.

— Как твои знакомые? — Святой кивнул в сторону кирпичной стены, за которой обитала пара нищих.

Николай с неподдельным восторгом стал рассказывать о Жене и Женечке.

— Помнишь, еще фильм такой был! — улыбнулся Серегин.

Как и большинство бомжей. Женя был человеком без возраста. Он вполне мог бы оказаться мужчиной лет тридцати и Даже моложе. Женечка выглядела лучше и уверяла, что совсем недавно справила двадцатипятилетие. Как знаток прекрасного пола, Коля давал ей не меньше тридцати пяти.

История этой парочки была вполне типичной. Череда роковых случайностей, отвращение к себе и окружающим, а в прошлом — дом, семья, достаток.

— Почему-то все нищие любят вспоминать о былом богатстве, — заметил Святой. — Наверное, чтобы оправдать свою ненависть к богачам теперешним.

Серегин, в отличие от товарища, по причине вынужденного безделья интересовался деталями. Было похоже, что он досаждал своим случайным соседям расспросами.

— Чем они тебя так очаровали? — удивленно спросил бывший спецназовец.

— Да вот, понимаешь… Может, книжку когда-нибудь напишу, — смущенно признался Николай.

Святому идея друга показалась странной.

— Про бомжей книгу?

— Почему про бомжей? — возразил Серегин. — Вообще про людей.

— Ну-ну, изучай образы, писатель.

— Знаешь, Женечка — она из Сучан сама. Это рядом с Владивостоком, километров сто. А в город они приехали почти нелегально. Понимаешь, тут, оказывается, между бомжами распределены зоны влияния. Есть даже собственные авторитеты, которые следят за порядком. За Женечкой закреплена свалка в Сучанах, во Владивостоке они и близко появляться не должны. Женька, муж ее, так тот вообще не местный и существует на свете только благодаря милости жены. Так вот…

Святому было не до потенциальных литературных героев.

Его мысли крутились вокруг Черкасова. Неужели Паша дал застрелить себя врасплох? Но кому? Очень мог бы помочь следователь по делу об этом убийстве. Только ведь не явишься в милицию и не скажешь: здравствуйте, мол, гражданин начальник, я разведчик вроде Штирлица… — Не-е-ет! — Святой мотнул головой. — Бред какой-то.

— Командир! — окликнул его Серегин и с тревогой посмотрел на бывшего старлея.

— Сучаны, говоришь?.. — Святой посмотрел в проем окна, за которым вдалеке дымили закопченные трубы. — Надо будет попросить твоих знакомых о небольшом одолжении.

— В смысле?

— Понимаешь, — сказал Святой не совсем уверенно, — взрывчатки нам хватит, чтобы взорвать пять таких складов.

— Ты что, там был?

Святой нетерпеливо махнул рукой;

— Хотел проверить. Это действительно рядом с аэропортом, по правой стороне от трассы. Но сейчас о другом. Пусть бомжи возьмут на хранение часть взрывчатки.

Коля теперь уже совсем ничего не понимал.

— Зачем?

— На всякий случай! — неопределенно ответил собеседник.

Но Серегина уже прорвало:

— На какой случай, командир?! Я и так словно мышь в мышеловке. Давно нужно было пойти и убрать груз. Сам же говорил: если «Черная акула» уйдет со складов, нам ее уже не найти. А вместо этого мы сидим в занюханной дыре.

— Ты же собираешь материал для будущей книги, — попытался шутить Святой.

— Еще и издеваешься!

— Ну ладно, извини. Понимаешь, предчувствие, нюх. Вот подумай сам: за что убили Пашу? За то, что выдал склады.

Так ведь он успел передать информацию. Может, не знали?

Вряд ли. Тогда из чувства мести? Только отомстить можно и потом, когда груз уйдет, без лишнего шума. Но вертолет все еще здесь.

— Был, — уточнил Серегин, — по крайней мере два дня назад.

Коля помрачнел. Он наконец понял, что не давало покоя другу все это время.

— А тут еще Скуридин…

— А при чем здесь Владик? — Святой недоуменно посмотрел на говорившего.

— Как? — удивился Николай. — Ведь это он завербовал Черкасова. Для Паши Скуридин — человек службы безопасности. Черкасов не мог не знать про смерть Владика, а значит, должен был вести себя поосторожней.

— Почему?

— А разве гибель Владика не связана с грузом? — убежденно произнес Серегин. Глаза его блестели. — А раз так, нужно было дождаться нас, притаиться, пуститься в бега, в конце концов. Неделя, две! Он что, не мог лечь на дно?

— Может, Паша чувствовал, что за ним следят, и решил предупредить о складах заранее? — предположил Святой.

— Его застрелили меньше чем за час до нашего прихода.

Я успел прикоснуться к его руке. Тело еще не остыло.

Какое-то время Святой молчал, раздумывая.

— Почему ты раньше мне об этом не сказал? — спросил он наконец.

— Мы спешили. Скорее всего я просто забыл.

Святой встал и подошел к окну.

— О складах Черкасов сообщил вечером, до нашего приезда. Ровно за день до собственной гибели. Тогда скажи, зачем пользоваться секретной связью, если через двадцать четыре часа мы должны были встретиться в аэропорту?

— Какой вывод, командир? — спросил Николай и встал рядом.

— А действительно, какой?

— Нужно просто забраться на этот чертов склад. Чего тянуть? Кстати, хитро улыбнулся Серегин, — пора тебе познакомиться с нашими соседями. Заодно попробуешь уговорить их насчет взрывчатки.

Святой решил про себя, что пришло время убираться из этого опасного города. Но, похоже, они с сержантом остаются здесь вопреки здравому смыслу. В Москве знали, какого сорта люди нужны для подобной работы.

* * *

— Где нам искать вас в Сучанах? — уточнил Серегин у Женечки.

Женщина в вязаной безрукавке поверх старого ситцевого платья улыбалась не переставая. В кармане у нее лежали пятьдесят тысяч.

— Как где? На свалке! Да там меня все знают…

Когда они спустились в сад, Коля спросил:

— Думаешь, мы правильно сделали, что оставили взрывчатку у бомжей?

— Часть взрывчатки. Если все пойдет нормально, успеем за ней вернуться.

— А если нет?

— А если нет, тогда нам вообще ничего не понадобится.

Весь путь от шоссе до ангаров шли молча. Ночь выдалась безлунная, только потерянно горел одинокий фонарь рядом с котельной.

Святой готовил себя ко всему, но сейчас он предпочел бы столкнуться с живым, осязаемым врагом из плоти и крови, чем блуждать в темноте и не встречать никого. Никого! Ни одной живой души.

Издали склад казался пустым.

— Опоздали? — тихо шепнул Серегин.

Через дыру, проделанную в ограде, они перебрались по ту сторону колючей проволоки. Николай долго возился с замком, пока Святой прикрывал его со стороны въездных ворот.

Сколько Дмитрий ни вглядывался, он не мог разглядеть ни одной живой души рядом.

Наконец раздался приглушенный свист Серегина, означавший, что путь свободен. Святой медленно двинулся к складу, держа наготове пистолет.

Друзья торопливо проскользнули в узкую щель между створками ворот. Внутри ангара царил непроницаемый мрак.

— Тяжело искать черную кошку в темной комнате, — заметил Святой. — Тем более если ее там нет.

— Ты о чем? — не понял Серегин, с детства не любивший кошек.

— О нашем вертолете. — Святой щелкнул кнопкой фонарика, купленного накануне на городской толкучке, и луч света выхватил несколько рядов металлических колонн, упиравшихся своими вершинами в свод ангара.

— Во дают, блин! — оторопело чертыхнулся Николай.

Перед ними возвышался серый бесформенный кокон, закрученный в брезент. Ощущение было такое, словно Святой с Серегиным попали на выставку доисторических чудовищ, на которой остался последний экспонат. Луч фонарика скользнул по металлической обшивке, выглядывающей из-под брезента.

— Не спеши! — одернул рванувшего было вперед Серегина командир.

Тот недовольно сплюнул:

— Чего не спеши?! Работа яйца выеденного не стоит! Взорвем по-быстрому и делаем ноги.

Святой словно не слышал Коли.

— Посмотри запасной выход, — приказал он тоном, не терпящим возражений.

Кровь бешено стучала в висках, выдавая необычное волнение.

— Почти как тогда, в Оше! — не удержался от сравнения Серегин.

От этих слов недоброе предчувствие охватило Святого.

Для него Киргизия навсегда осталась бесконечной чередой вранья и предательства, за которые пришлось расплачиваться жизнью ни в чем не повинных людей.

Все так же медленно, стараясь не пропустить ни одной мелочи. Святой подошел к груде металла, сваленного на бетонном полу. Вдруг он остановился и присел, что-то внимательно разглядывая. Святой дотронулся до едва заметного рыжего пятна, намертво въевшегося в бетонную пыль, потер его и поднес руку к фонарику. Кончики пальцев окрасились в темно-багровый цвет.

— Кровь? — спросил Николай, тяжело дыша после пробежки по складу.

— Похоже. Как думаешь, производственная травма?

— Навряд ли.

— Что с запасным выходом? — Святой брезгливо вытер руку о брезент.

— Внизу ни черта нет, зато в левом дальнем углу вдоль стены приварена лестница. Если только по ней? Хотя… — Серегин многозначительно цыкнул. Кажется мне, что ты напрасно все так осложняешь.

— Посвети! — попросил Святой, передав фонарик Серегину, а сам отдернул край брезента.

— Вертолет? — спросил Коля.

— Скорее части вертолета. Только вот того ли?

Святой прислушался. Тишина. Ни единого звука.

— Черт! Не нравится мне здесь. Слишком все просто.

Стоп! — Он снова что-то заметил. — Свети сюда!

На внутренней стороне брезента ясно читались три черные перекошенные буквы, выведенные кровью: «Али».

— Али? — Серегин перевел удивленный взгляд на друга.

В голове Святого молнией промелькнуло прошлое. Ош, турки-месхетинцы и Али. Тот самый Али, прикрываясь которым Банников когда-то продал оружие.

— Ничего не трогай! — прохрипел Рогожин. — Это дерьмо наверняка нашпиговано взрывчаткой. Слышишь?!

С улицы донесся низкий протяжный гул. Сквозь щель между воротами ударили косые лучи от фар, и несколько машин замерли у входа, заглушив двигатели. На мгновение вновь наступила тишина, только налетевший с моря ветер жалобно завывал высоко над головой под сводами ангара.

— Потуши фонарик, — торопливо бросил Святой.

Серегин и сам догадался, надавив на кнопку. Но фонарик отказывался слушаться. Его желтый мутный глаз предательски горел в темноте, указывая тонкой дрожащей полоской света на своих хозяев.

Святой ничуть не удивился. Он по собственному опыту знал породу вещей, отказывающихся подчиняться в самый неподходящий момент.

— Дай сюда? — потребовал Рогожин и добавил:

— Оставь взрывчатку и бегом к лестнице. Если надо будет — прикроешь.

— А ты? — Серегин чуть помедлил, с нескрываемой злобой косясь на ворота. — Мы даже не знаем, кто они?

— Вот именно. Самое время выяснить, какого хрена устроен весь этот маскарад. Ну, чего ждешь?!

Раскисший было Колька мгновенно пришел в себя и, сунув другу сумку с зарядом, на ощупь метаулся в дальний угол склада в поисках лестницы.

Святому понадобилась всего пара секунд, чтобы соорудить небольшой «сюрприз» на случай, если их с Серегиным захотят выкурить со склада. Пристроив за одной из колонн мешок со взрывчаткой, он поставил рядом на попа продолжавший светить фонарик, так что на полу образовался незаметный со стороны входа нимб. Святой не сомневался, что при желании сможет попасть в светящуюся мишень. Он остался очень доволен своей выдумкой.

В это мгновение хлопнуло сразу несколько автомобильных дверок — одна за другой, словно открывая сезон охоты.

— Святой! — позвал знакомый голос с улицы.

От неожиданности Рогожин вздрогнул, почувствовав, как неудержимая волна ненависти свинцовым шквалом захватывает его в тиски. Ядовито-сладкий ком подступил к горлу, выдавливая остаток воздуха из легких. Святой физически ощутил в это мгновение вкус предательства, может быть, еще более терпкий от того, что предал его человек, которого он успел похоронить.

— Скуридин, ты?! — крикнул с надрывом Святой, стараясь не выдать своего волнения.

— Я, командир!

Святой мог поклясться, что там, за воротами, Владик в эту минуту улыбался, оскалившись в своей лошадиной ухмылке.

— Не ждал встречи?

— Честно говоря — нет! Не люблю встречаться с мертвецами.

По ту сторону ворот раздался веселый хохот. Скуридин даже зачавкал от удовольствия, настолько пришлась ему по вкусу шутка командира.

«Он, наверное, здорово разжирел? — подумал почему-то Святой, плохо представляя, как сейчас может выглядеть Скуридин. — Разжирел и полысел! Заимел такую большущую отполированную до блеска плешь от лба до затылка!»

— Ну вот мы снова вместе. Святой! Теперь уже, кажется, в последний раз! Ты уж меня прости, но за пару лет после армии многое изменилось…

— Сколько он тебе обещал, сука? — прохрипел Святой.

— Банников?

Наступила короткая пауза — видимо, Скуридин закурил.

— Много. Гораздо больше, чем ты можешь себе представить. Ровно столько, сколько вы все стоили: и ты, и Черкасов, и этот придурок Серегин.

За спиной Святого в темноте матюгнулся Колька.

— Значит, Банников жив?

— Точно. Это была его идея взорвать пустой склад, а вместе с ним и вас троих для убедительности. Тебя в особенности. Пока будут разбираться, «Черная акула» спокойно уйдет из Находки.

— Ты убедил Черкасова, что должен имитировать собственную смерть?

— Пашу убивать я не хотел. Он знал, что я жив. Поверил в рассказ про склад с вертолетом. Это я уговорил его выйти на связного и оставить сообщение. Но Паше показалось этого мало, и тогда он сам полез в ангар, чтобы убедиться.

— Он раскусил тебя.

— Может быть, — согласился Скуридин. — Только было уже поздно. Черкасова взяли рядом с металлоломом. Я уговорил отвезти его домой.

— Кто стрелял? — выдохнул Святой. Он готов был разорвать паршивую овцу своего взвода.

— Я! — Признание в убийстве далось Владу без труда.

— А ведь Паша успел оставить знак. — Святой говорил, а сам медленно отступал в глубь ангара.

— Где? — не понял Скуридин.

— Здесь, в ангаре. Когда вы его бросили и пошли за машиной. Ведь Черкасова вначале сильно избили?!

— Точно.

— Тогда он и написал на брезенте кровью всего одно слово — «Али».

— Почему Али? — удивился Скуридин.

— Нехорошо, Влад, уже успел все забыть, — сказал Святой с укоризной. Турок-месхетинец Али, которому Банников сбыл несколько автоматов, а основную партию оружия продал совсем другим людям, пока мы гонялись за подсадной уткой. Вспомнил?.. Я только одного не понимаю: как же я раньше не понял, что ты такая сволочь?

— Ошибки надо исправлять, — заметил Скуридин.

— Точно, — согласился Святой.

Тут автоматная очередь прошила металлическую обшивку ворот, и пули вышибли яркие пучки искр из колонн.

«Так можно и раньше времени взлететь на воздух!» — Святой уже и сам был не рад хитрости с фонариком.

Стараясь держаться подальше от места, где он оставил взрывчатку, Рогожин выстрелил несколько раз в сторону мелькавших перед входом теней. На улице раздался жалобный вопль, сдобренный потоком нерусской речи, после чего фары машин потухли.

В следующее мгновение от страшного удара со скрежетом распахнулись ворота, и в ангар с яростью раненого быка ввалилась черная громадина джипа. Водитель дал дальний свет, и ярко-желтая ослепительная вспышка словно лезвием бритвы полоснула Святого по глазам, невольно заставив зажмуриться. Джип, ощетинившись парой автоматных стволов поверх опущенных стекол, несся прямо на Дмитрия.

Святой не шелохнулся. Он продолжал стоять, будто оперный певец под светом юпитеров. Его поднятая правая рука с зажатым пистолетом замерла в воздухе. Палец застыл на спусковом крючке. Святой словно ждал, чтобы его размазали по бамперу, выплюнув из-под колес взбесившегося металлического зверя кровавой слизью на бетонную пыль.

В салоне джипа сорвались на крик, в исступлении паля по неподвижной и все такой же недосягаемой мишени. Пули с необъяснимым единодушием проносились мимо Святого, не причиняя тому никакого вреда. Расстояние между ним и автомобилем стремительно сокращалось. Казалось, еще немного, и будет поздно.

Первым не выдержал Серегин, наблюдавший за происходящим со своеобразных хоров — решетчатого балкона под самой крышей ангара, как раз напротив входа. Он выстрелил почти одновременно со Святым, так что Рогожин не сразу понял, отчего лобовое стекло джипа рассыпалось на мириады вздувшихся серебряных паутинок за секунду до того, как он сам нажал на спусковой крючок. Серегин продолжал стрелять и после того, как Святой, совершив неуловимое движение, юлой крутанулся по полу и исчез в темноте за колоннами.

Автомобиль сделал резкий разворот, спасаясь от столкновения со стеной, и ткнулся покатым рылом в побитую оспами пуль кладку силикатного кирпича.

От удара сидевший рядом с водителем молодчик вылетел из машины и упал лицом вниз на усыпанный осколками стекла капот. Безжизненное тело водителя с рваными ранами тяжело навалилось на руль, а широкий плоский лоб уперся в клаксон. По складу, вновь погруженному в темноту, прокатился истошный рев сирены.

Воспользовавшись замешательством среди подельников Скуридина, Святой добежал до лестницы и стал быстро подниматься вверх. Ему оставалось преодолеть несколько последних ступенек, когда в проеме ворот показался другой автомобиль. Получив хороший урок, нападавшие сменили тактику. Второй джип остановился передними колесами на пороге и осветил фарами внутренности склада. В ангар проскочили несколько человек, стараясь по-крысиному держаться в тени, и начали перебегать от колонны к колонне.

— Ты цел? — Серегин лежал ничком на навесной галерее, словно канарейка, вцепившаяся в металлические прутья, боясь пошевелиться. — Оно здесь все на соплях держится! — поспешил объяснить Николай свое странное поведение.

— К окну подобраться можно? — Святой кивнул на серый квадрат под самым потолком за спиной у Серегина, но тот отрицательно мотнул головой.

— Разве что ты умеешь летать! Как раз двух пролетов недостает.

— Тогда полетели! — Святой наклонился к Кольке. — Чего разлегся, чай, не на югах!

— Сам знаю, что не на югах, — беззлобно огрызнулся Серегин, по-собачьи поднимаясь на четвереньки, отчего металлическая конструкция под ним начала раскачиваться вроде маятника.

— Ты что, задом наперед собираешься прыгать?! — не выдержал Святой, наблюдая за мучениями друга. — Разворачивайся!

— Ну а если я с детства высоты боюсь? — Николай выпрямился во весь рост и, разбежавшись, прыгнул.

Он не долетел совсем немного и повис, ухватившись за край пролета. Нащупав ногой выступ в стене, Колька оттолкнулся от него и, подтянувшись до предела на руках, заполз на галерею. Достав из-за пояса пистолет, он приготовился прикрывать Святого.

— Прыгай! — крикнул Серегин.

Однако стоило Святому приподняться, как он тут же рухнул обратно, едва успев увернуться от предназначенной для него автоматной очереди.

Почувствовав неладное, Серегин обернулся и, вовсю матерясь, открыл огонь по человеку с автоматом, выбравшему Святого в качестве мишени. Их дуэль длилась недолго и закончилась в пользу Серегина.

Человек внизу выронил оружие, картинно согнулся пополам, сделал несколько шагов назад и начал медленно оседать.

Но, прежде чем он упал, Святой снова был на ногах. В два касания преодолев галерею, Дмитрий взлетел под куполом ангара, паря над бездной. Его прыжку позавидовал бы не один цирковой артист.

Словно гигантская рука, пытавшаяся схватить Святого, за Дмитрием потянулся свинцовый шлейф, намертво впечатываясь в стену десятками выбоин. Повисни Святой на краю пролета, и эта невидимая рука сжала бы его в своих тисках, превратив в окровавленный кусок мяса.

«Дотянул!» — мелькнуло у него в голове, когда он вновь почувствовал под собой опору.

В это мгновение пролет галереи, не выдержав тяжести двух тел, рухнул вниз. В последнюю секунду Серегин вскочил в проем окна, выбив плечом стекло и свободной рукой успев схватить Святого поперек пояса. Николай сумел втащить друга в нишу, спасая его от неминуемой смерти. Святой хотел что-то сказать, но Серегин, не дожидаясь благодарности, выбрался на крышу.

Выглянув из импровизированного убежища, напоминающего скальные храмы Пальмиры, Святой по светящемуся фонарику отыскал взглядом оставленный внизу мешок со взрывчаткой. Лучи от фар джипа падали в противоположную сторону от него, так что Дмитрию не составило больших трудов попасть в цель. Но, прежде чем Святой нажал на спусковой крючок, в оконной раме появилась уставшая физиономия Серегина, измазанная грязью.

— Ума не приложу, как ты спустился… — только и успел пролепетать тот, как раздался взрыв страшной силы, который вышвырнул друзей прямо на крышу.

Они заскользили по оцинкованным жестяным листам, словно на лыжном трамплине где-нибудь в Раубичах, в кровь сдирая ладони.

Внезапно огненный смерч разорвал ангар на тысячу кусков, и новый взрыв потряс окрестности. Вечернее небо озарилось багровым пятном пожара. Последнее, что увидел Святой, был метеоритный поток из кусков жести, штукатурки, дерева и обломков кирпича.

Затем последовала короткая вспышка, и острая боль пронзила все тело. Святому даже показалось, что он на какое-то время потерял сознание…

Когда Рогожин снова открыл глаза, над ним стоял Влад — Владик Скуридин. Он был именно таким, каким представлял его Святой: с блестящей лысиной, пополневший, одетый в дорогой костюм. Но больше всего Святого поразил взгляд Скуридина: потухший, пустой, остекленевший — взгляд профессионального убийцы.

Влад угадал мысли Святого.

— Это ты научил меня убивать, — сказал он, наклоняясь еще ниже к распластанному на земле человеку, и повторил, оскалившись по-волчьи:

— Ты… Знаешь, ведь именно тебе я обязан всем! — Скуридин потряс рукой с огромной золотой печаткой на пальце. В другой руке у него была зажата «беретта». — Деньги, много денег. А скоро их станет еще больше.

— Надеешься разбогатеть? — вдруг раздался у него за спиной чей-то голос.

Владик резко обернулся.

Незнакомец застыл в нескольких шагах от него. Наемный убийца мог поклясться, что никогда не видел этого человека прежде. Но ему показалось, что он его знает. Странное чувство беспокойства охватило Скуридина. Он не испугался автомата, так как давно приучил себя к мысли о собственной смерти. Как это ни странно, в глубине души он всегда боялся именно такого внезапного появления у себя за спиной «человека в черном», который однажды возникнет из его собственной тени, чтобы восстановить нарушенный им, Владом, круговорот жизни…

Ствол «беретты» в руке Скуридина дернулся по направлению к незнакомцу. Но, прежде чем Влад успел что-либо сделать, «Калашников» разродился короткой очередью.

Первая пуля пробила Владу плечо, оставив дыру на двубортном пиджаке, и вышла чуть выше правой ключицы.

Вторая попала в подбородок. От третьей голова Скуридина раскололась пополам.

Отшвырнув пистолет носком ботинка подальше от бездыханного тела, стрелявший шагнул к Святому.

Со стороны шоссе доносился вой пожарных и милицейских сирен.

— Надо уходить! — Святой ухватился за протянутую ему руку.

Поднявшись, он начал искать Серегина. Человек, расправившийся со Скуридиным, молча наблюдал за ним и наконец спросил:

— Что ты здесь делаешь?

— Тот же вопрос я мог бы задать тебе, — заметил Святой. — Что ты делаешь во Владивостоке рядом с этими долбаными складами?

— Тебе бы больше понравилось оказаться на его месте? — Незнакомец кивнул в сторону трупа Скуридина.

Святой не ответил. Он увидел Серегина, которого завалило куском жести. Николай при падении рассек бровь, а в остальном отделался царапинами и парой синяков.

— В следующий раз запасной выход отправишься искать сам, — попробовал пошутить Серегин, выбираясь из завала, и, заметив рядом со Святым человека, добавил:

— Дим, от контузии галлюцинации бывают?

— Вообще-то не знаю, — честно признался Святой. — А что?

— Просто мне кажется, будто возле тебя стоит мужик, которого я тогда на станции отмазал от мента. — И, прикрыв ладонью лицо, Николай захныкал:

— Это ж надо было так головой об асфальт долбануться!

— Может, отложим все-таки выяснение обстоятельств на потом? — не выдержал Новиков. — А насчет мента… По-моему, мы квиты!

Найти угол во Владивостоке для Новикова не составило труда. Виктор остановился у одного знакомого по зоне. Сам хозяин квартиры успел перебраться в пригородный особняк, круто поднявшись за последние два года на утилизации американского мусора. Бывший зек с фамилией лихого украинского атамана времен гражданской войны Александр Сафронович Тютюнник теперь разъезжал на «нулевых», прямо из автомобильных салонов, иномарках и с какой-то особенной гордостью вспоминал о времени, проведенном на тюремных нарах. Новикова он встретил с радушием русского барина, широким жестом протянув ключи от владивостокской квартиры.

— На, владей! Будут нужны бабки — устраивайся ко мне на работу. Еще и подъемные получишь.

Давно успев отвыкнуть от подобного бескорыстия, Виктор посчитал выходку Тютюнника обычным пижонством.

— На зоне подобного понта — выше крыши, — нехотя объяснил Серегину свою неприязнь к «мусорному королю» Новиков. — Чем человек пожиже, потщедушнее, тем больше пыли в глаза норовит пустить. Отсюда и пальцы веером: смотри, мол, расширяй кругозор. А стоит такое чмо к ногтю прижать, он сразу и сопли пускает…

— А почему «мусорный король»?

Серегин вылез из ванны и разгуливал по комнате, опоясанный полотенцем. От его мускулистого тела шли клубы пара.

— Тютюнник нашел в свое время золотую жилу и теперь близко никого к ней не подпускает, крутым фирмачом заделался. На первый взгляд дело пустяковое: из-за бугра поступает партия товара — ковровые покрытия там или резиновые перчатки. А вместо этого в контейнерах привозится мусор. Чтобы избавиться от него в той же Америке, платить приходится бешеные бабки. Обычно это какая-нибудь химия вроде пластмассы, которая будет гнить еще лет девятьсот. Можно, конечно, и радиоактивные отходы прибрать, но это и стоит дороже.

Колька, понаслышке знавший о подобного рода делах, одобрительно присвистнул:

— Смотри ты, из дерьма деньги кует! Башковитый, видать, мужик.

— Когда срок мотал, старался особенно не выделяться.

Это тебе не Димка!

Обернувшись к Святому, Виктор спросил:

— Небось до сих пор огрызаться не отучился?

Святой царапал подвернувшимся под руку карандашом дурашливые рожицы на краю газеты. Он сделал вид, будто не расслышал вопроса, полностью поглощенный своими мыслями.

Тогда у складов Рогожин не очень удивился появлению Новикова. Он и сам толком не понимал, почему. После неудачной попытки перехватить Виктора на выходе из зоны Святой часто вспоминал бывшего командира. Ему казалось, Новиков не сможет найти себя в новой России, сменившей за неполные две пятилетки не только несколько правительств, но и пару государственных строев: от «социализма с человеческим лицом» до «рыночного капитализма». По правде сказать. Святой и сам иногда чувствовал себя лишним, так до конца и не принявшим новые правила игры, царившие в стране. Однако Рогожину пришлось признать, что он ошибался.

Святой терпеливо ждал, пока Серегин отправится в Сучаны за оставшейся частью взрывчатки и они наконец смогут поговорить с Виктором. Не то чтобы Колька мешал разговору, но все-таки его присутствие удерживало обоих от дальнейших расспросов.

— И давно ты у нас на хвосте? — спросил Святой, когда они остались одни.

— Давай сразу объяснимся, — сухо, почти грубо оборвал его Виктор. Сегодняшняя встреча была абсолютно случайной. Я больше недели следил за складом. Все дело в том, что человек, засадивший меня за решетку, держал там в свое время разное барахло. Искать с ним встречи в городе не приходилось, так как мужик прикинулся трупом и лег на дно капитально. А вот забрать кое-что со склада он мог прислать своих людей. Для меня это была единственная возможность выйти на Банникова.

— Генерала Банникова? — Святой не скрывал своего удивления. — Генерал играет по-крупному и наверняка забыл о твоем существовании. Может, пора и тебе перестать о нем думать?! Посмотри вокруг. Мне иногда кажется, что, пока мы воевали, кто-то подменил нашу Родину, подсунув взамен никому не нужную рухлядь. Кому и за что ты собираешься мстить? Проворовавшемуся генералу или, может, себе за прошлую слабость и беспомощность перед ложью и предательством?

Лицо Новикова превратилось в гипсовый слепок. Виктор застыл, сидя в кресле напротив с видом человека, приговорившего себя к смертной казни. Он не спорил, не пытался возражать, а молча смотрел на Святого, и от этого взгляда тому становилось не по себе.

— Не замечал раньше, чтобы ты умел так красиво говорить!

Новиков закурил, стряхивая пепел на газету с рисунками Дмитрия.

— Только знаешь, сколько на зоне таких, «со смыслом», и каждый норовит залезть в душу?

— Оставь Банникова, Виктор! — Святой сделал последнюю попытку прорваться сквозь невидимую преграду, ставшую между ними. — Тебе сейчас нельзя мстить. Я знаю по себе: раз ступив на этот путь, с него не свернуть. Это только кажется, что, увидев смерть врага, ты найдешь облегчение.

Ложь, все ложь! Посмотри на меня. Моя жизнь превратилась в полет пули, пущенной наугад. Она проходит сквозь одного негодяя, второго, третьего и не остановится, пока не расплющится о бетонную стену. Но твоя война давно закончилась…

— Ты не сможешь меня переубедить! — В голосе Виктора послышалась горькая нота. — Я не могу, да и не хочу ничего менять. Слишком поздно!

— Генерал все равно не уйдет от причитающегося ему куска свинца! Зло часто остается безнаказанным, но только не в этот раз! — Святой говорил, а сам чувствовал прилив сил, внутреннюю убежденность в правоте своих слов. Не марай больше руки кровью. Этот груз не под силу унести простому человеку…

Внезапно все оборвалось. Виктор еще не успел ничего сказать, а Святой почувствовал, что проиграл.

— Не становись на моем пути, Рогожин! Банников мой, и я не намерен его ни с кем делить! Надеюсь, это ясно?

Новиков резко поднялся из-за стола.

— Можешь и дальше играть героя, пытаясь догнать этот винтокрылый кусок дерьма! Вдруг на том свете тебя и вправду запишут в святые, чем черт не шутит?! Но если попробуешь убрать генерала — пеняй на себя. Сдохнешь вместо него!

Он — мой!

Виктор изо всех сил ударил кулаком по столу.

— Откуда ты узнал про вертолет?

Святой безуспешно пытался погасить в душе накатившую обиду на друга, теперь уже, судя по всему, бывшего.

— Колька успел проболтаться. И про сухогруз, на котором Банников собирается дернуть в теплые страны, и про то, как вас подставили. Твой приятель не в меру болтлив для подобного рода дел.

«Не стоило Николаю рассказывать Новикову о наших намерениях и уж тем более о том, что Петр Михайлович Банников жив-здоров и скоро покинет родные края», — подумал Святой.

Виктор по-своему оценил молчание Рогожина.

— Не ругай его, — попросил он. — Парень уже второй раз здорово мне помог. Передай Кольке, что я у него в долгу. Ну, мне пора.

— Ты уходишь?

— Выходит, что так.

Друзья замолчали.

Они все еще были вместе после стольких лет разлуки, но каждый из них уже сделал свой выбор.

Сколько раз Новиков представлял себе эту встречу, а теперь он бежал, так и не сказав чего-то самого важного, что хранил долгие годы. Только несколько шагов отделяли Виктора от дверей, и все-таки он не смог заставить себя уйти, не пожав руку Святому.

— Прощай! — Холодные жесткие пальцы сжали протянутую ладонь Дмитрия. Жаль, что ты не успел встретить меня у зоны.

— Все еще впереди, командир, вот увидишь!

Святой грустно улыбнулся.

Уже на пороге Новиков обернулся.

— Да, кстати. В квартире оставайтесь сколько надо.

Я предупрежу хозяина.

Бросив на столик под зеркалом связку ключей, он вышел.

* * *

У рядов колючей проволоки Находкинского порта было сумрачно и тихо. Дальше начинались несколько метров «мертвой зоны», представлявшей собой сплошную яркую полосу света, за которой снова была спасительная темнота.

Справа виднелась вышка с охранником, слева поднималась кирпичная стена ангара высотой с пятиэтажный дом.

Святой первым начал подъем по почти отвесной стене.

Следом, кряхтя, карабкался Колька.

Им пришлось подниматься на самый верх. Где-то на уровне третьего этажа оказалось окно. Звон разбитого стекла прозвучал оглушительно громко.

Через мгновение он снова был на земле, но стоило ему сделать два-три шага, как нога за что-то зацепилась.

Хорошая реакция и армейская привычка всегда быть наготове сделали свое дело: Святой устоял там, где любой другой рухнул бы как подкошенный. Он протянул руку в темноту и тут же ее отдернул. Рядом с ним, уткнувшись мордой в край тюка, лежала собака. Кровь из перерезанного горла еще не успела засохнуть, и клочья шерсти торчали во все стороны. На ощупь пес был похож на вшитый в матрас кусок свинца.

Заметив собаку, Серегин поморщился:

— Кажется, здесь побывал твой приятель. Просто удивительно, как он всюду успевает.

— Это не он, — уверенно возразил Святой. — Новиков обошелся бы без крови.

Эти слова неожиданно разозлили Кольку.

— Не понимаю тебя, командир! Какой-то бывший зек…

Извини, бывший «афганец», держит нас за мальчишек. То, блин, сидит, душу изливает, прямо наизнанку ее выворачивает, а то вдруг бац — и нет его. Прямо человек-невидимка!

— Все сказал? — оборвал друга Святой и, не дождавшись ответа, сухо добавил:

— Не кипятись, Колька, и на Виктора не злись. Тебе его все равно не понять.

Он закрыл глаза, прислонился спиной к металлическому боксу и постарался расслабиться.

«В конце концов, — подумал Святой, — я ничем не отличаюсь от Новикова. Может, Голубев и был прав, когда ударился в религию, хотя, как пел Высоцкий: „В гости к богу не бывает опозданий“. Если бы Банников помнил об этом, он не стал бы так спешить оторвать кусок пожирнее от армейского пирога. Его подставили, и теперь жизнь Петра Михайловича стоит совсем ничего — всего-то несколько тысяч „зеленых“. Пустяк по сравнению со спокойной старостью среди антикварной рухляди».

— Впрочем, — прошептал Святой, — моя жизнь обойдется и того дешевле.

И тут же одернул себя. Не в его натуре было скулить. Еще в Афгане, а потом в Чечне Святой понял простую вещь: важно не сколько лет ты прожил, а как.

— Говорят, что люди, которые много думают о смерти, обычно долго живут… — обиженно пробурчал Серегин и вдруг замолчал.

Святой тоже услышал шаги. Внезапно в проходе появился человек. Незнакомец шел осторожно, всматриваясь в темноту.

«Это не охранник», — понял Дмитрий.

— Нехорошо мучить животных. Разве тебе мама об этом не говорила? — тихо сказал Святой, не выходя из тени.

Человек вздрогнул от неожиданности, но вместо того, чтобы броситься бежать, остановился.

— Что ты имеешь в виду? — спросил неизвестный.

— Он имел в виду мертвую собаку в ангаре недалеко отсюда, — добавил Колька, давая понять, что Святой здесь не один.

Наступила долгая пауза.

Незнакомец оказался высоким худым парнем лет двадцати пяти с длинными волосами и узким злым лицом, на котором самой запоминающейся деталью, безусловно, был нос, согнутый у основания буквой «Г».

— Я решил попутешествовать немного, а здесь подвернулась эта драная псина, — возбужденно заговорил он.

— Эй, убери пушку! — крикнул Серегин, заметив, как в руке непрошеного собеседника тускло блеснул металл, и решив, что это пистолет.

Удар в челюсть — и незнакомец рухнул на четвереньки.

Парень попробовал было подняться, но Колька вторым ударом уложил его плашмя.

Нагнувшись за оружием и мысленно прикидывая, как он сможет им воспользоваться, Серегин увидел, что парень сжимает всего-навсего длинный металлический фонарик китайского происхождения. Кольке стало неловко.

— Вставай! — сказал знаток рукопашного боя. Затем он помог незнакомцу подняться и аккуратно поставил его, прислонив к боксу. — Постарайся в следующий раз соображать быстрее.

Тот слабо кивнул.

— И отдай нож, — добавил Святой.

— Какой нож?

— Нож, которым ты прирезал пса.

— А, нож! — вспомнил парень и, боясь, как бы Серегин опять не перешел от слов к делу, полез за пазуху.

— Только помедленнее, — пригрозил беззлобно Колька.

Последнее предостережение было напрасным. Незнакомец явно не горел желанием вновь принять горизонтальное положение. Нож был в специальном чехле, удобно крепившемся к ноге. С задранной штаниной парень невольно заставил Святого улыбнуться, ибо в таком виде напоминал героя популярнейшего фильма, чьи брюки лишь наполовину превратились в элегантные шорты.

— Ты можешь идти? — спросил. Святой.

— Я не хотел ее убивать…

— Да забудь ты про эту собаку!

— Тогда за что вы меня?

— По привычке, — признался Серегин.

Это прозвучало просто, без тени иронии.

— Так вы не охранники? — все-таки решил уточнить парень и вдруг протянул руку:

— Меня зовут Шура.

— Дмитрий, — представился Святой. — А это — Николай. Считай, что мы тоже отправляемся путешествовать.

— Вот как! — Парень стал массировать пострадавший подбородок. — Куда, если не секрет?

Это не было секретом, и Святой признался, что не знает, отчего Шура удивился еще больше.

— Слушай, — начал Святой издалека, — ты, кажется, местный?

— Вроде того.

— Ив курсе, какие корабли сейчас в порту?

Любитель необычных прогулок похлопал себя по карманам, нашел сигареты, закурил.

— Похоже, — выдохнул Шура вместе с клубом дыма, — вы очень спешите и готовы рвануть куда подальше.

Друзья молчали.

— Вообще-то, — продолжал парень, — это не так просто, как кажется. Долго оставаться незамеченным на борту нельзя. Рано или поздно тебя найдут, и тогда наверняка ты еще раз задумаешься, правильно ли сделал, что не остался дома.

— А как же ты?

— Я другое дело. Обычно мне ничего не стоит найти общий язык с людьми. Но я знал двоих таких, которые не сумели понравиться команде. В психушке, где я работал санитаром, их называли юнга и капитан Флинт. У капитана был выколот правый глаз, а юнга все время пытался покончить с собой, так что мне пришлось раза два вытаскивать его из петли.

Шура улыбнулся, словно эти воспоминания были очень забавными.

— А ты не знаешь, в порту стоит сухогруз, идущий в Корею?

— Один мой знакомый из дока говорил, что «Сокол» идет в Пусан. Но какую из двух Корей ты имел в виду?

— Северную.

— Тогда это не «Сокол». Пусан — Южная Корея.

— И больше ничего нет?

— Спроси что-нибудь полегче.

— Послушай, — произнес Святой после паузы, — а этот твой «Сокол», он везет лес?

— Вроде, — не совсем уверенно произнес Шура.

— Имеет смысл попробовать. В конце концов, у нас нет другого выхода, заметил Святой, обращаясь к Серегину.

Колька сделал большие глаза.

— Понимаешь, — попытался объяснить ему Святой, — совсем неважно, чтобы корабль заходил в порт. Груз могут снять в нейтральных водах. Это даже удобней.

Шура подозрительно наблюдал за незнакомцами.

— А вы, часом, не того?.. — не выдержал он.

— Вскрытие покажет! — огрызнулся Серегин.

Парень облизнул губы, потом тряхнул головой.

— Ладно, ваше дело. Только я тоже на «Сокол» собрался.

Николай закурил вторую сигарету и от неожиданности закашлялся.

— А вот это ты зря!

— Я же сказал, — не унимался Шура, — обо мне беспокоиться не нужно. Я в полном порядке.

Святой укоризненно взглянул на собеседника. Почему-то многие люди, если с ними разговаривать по-хорошему, быстро теряют дистанцию и наглеют прямо на глазах.

— А ты, случаем, в Афгане не служил? — неожиданно спросил новый знакомый, обращаясь к Святому и демонстративно став к Кольке спиной.

Рогожин почувствовал, как все его тело напряглось.

— В моей жизни, малыш, вообще много интересного, такого, о чем не расскажешь, — как можно спокойнее ответил он.

— У нас в дурдоме был один.

— Ну? — процедил сквозь зубы Святой.

— Его в Афгане контузило. Вернулся, бизнес свой организовал. Все круто, но жена ему попалась еще та. И до свадьбы-то гуляла дай бог, а как вышла замуж, тут вообще понеслось. Он вначале по белью ее шарил, в сумочку заглядывал, улики искал, а потом вставил в телефон «жучок». Кто жене позвонит — он в туалет, а там микрофон спрятан, и записывает разговоры. В общем, поехала у мужика крыша.

Святой заставил взять себя в руки. Начинало светать.

Пора было идти. Он дал незаметный знак Серегину. Тот все понял и, обращаясь к Шуре, сказал:

— А фонарик ты подними. Еще пригодится.

Произведение китайских ремесленников по-прежнему лежало на земле.

— А чего вас на «Сокол» потянуло? — спросил парень и наклонился.

— Да взорвать мы его хотим к чертовой бабушке, — ответил Серегин и шарахнул Шуру по голове.

— Не огорчайся, — заметил Святой, аккуратно обходя Шуру. — Ты просто не представляешь, как тебе повезло!

* * *

Было прохладное утро. Такэо Кита сидел за столом напротив портрета императора Хирохито.

Яхту слегка покачивало, отчего казалось, будто император приплясывает словно на морозе. Большая голубая фарфоровая чашка с недопитым кофе прижимала край карты, — на которой аккуратной черной линией, упиравшейся одним концом в Хакодате, а другим застывшей на полпути к Восточно-Корейскому заливу, был отмечен путь яхты. По правде говоря, для определения координат существовал компьютер, но старик считал, что вполне может справиться с этим сам.

В свои восемьдесят два года Такэо Кита выглядел на пятьдесят. Под занавес долгой жизни он имел немного денег и много работы. Маленький, скорее жилистый, чем худой, с коротко стриженными прядями седых волос, Такэо уже больше часа возился с картой, время от времени делая глоток остывшего кофе.

Когда пять лет назад он купил яхту, родственники устроили большой переполох и ни за что не соглашались отпустить дедушку одного в море. Закончилось все тем, что Такэо Кита схватил фамильный меч и разогнал собственных доброжелателей ко всем чертям, после чего благополучно отчалил и успел пройти вдоль всего восточного побережья Японских островов, перезимовать в Новой Зеландии и два раза пересечь Тихий океан. Теперь его путь лежал в Пусан, один из южнокорейских портов, а оттуда — на Тайвань.

* * *

Когда-то, еще в детстве, у Такэо Кита была специальная тетрадь, в которой священник синтоистского храма бога Хатимана ставил печать с отметкой об отслуженной молитве.

Делал Такэо кое-какие записи и на фронте, но их приходилось прятать от начальства. Позже, оказавшись в советском плену в лагере под Сучанами, Кита пробовал вести дневник.

Его-то он и достал из верхнего ящика стола, сидя в каюте.

Рядом лежала рукопись, озаглавленная «Последний камикадзе, или История жизни Такэо Кита». Никто из родственников так и не догадался, отчего на самом деле старик решил на девятом десятке отправиться в плавание. Море помогало вспоминать, продлевало ему жизнь. Но вчера Такэо Кита закончил свою историю.

Он больше не искал себе оправданий. Да простит император эту его позднюю кончину! Такэо лег на кровать и закрыл глаза.

* * *

Петр Михайлович Банников казался весьма озабоченным. Все утро он провел в порту, внимательно следя за погрузкой. Она прошла без приключений, но стоило выйти из Находки, как случилось нечто непредвиденное.

— Кто этот парень? — тихо спросил отставной генерал капитана, когда они вышли из рубки.

— Ребята говорят — «заяц». Решил прокатиться в теплые страны.

— Он рассказал, как попал на сухогруз?

— Если хочешь, можешь сам спросить. Мои матросы как раз им и занимаются.

— Вряд ли в таком случае мы застанем его в живых, — невесело заметил Банников. — Из всей команды единственный приличный человек — это капитан.

— Но и ему, то есть мне, ты не доверяешь!

— Ты хочешь больших неприятностей с отделом внешней разведки? Помни: «Наши знания увеличивают нашу скорбь!»

— Да? Но неприятностей ведь все равно не избежать!

Банников усмехнулся:

— Когда у тебя будут большие деньги, у тебя останутся только маленькие проблемы…

При виде капитана матросы перестали кричать и расступились. Петр Михайлович лишний раз отметил про себя, что здесь нет ни одного нормального лица. Не нужно было быть хорошим физиономистом, чтобы распознать в стоящих на палубе самую гнусную банду отъявленных негодяев, которая когда-либо собиралась.

У решетки вентилятора лежал человек. Его голова была повернута набок, отчего Банников вначале решил, что у парня сломана шея. Но тут несчастный сделал попытку подняться. Из толпы взметнулось несколько ног. Раздались глухие удары.

— Хватит! — рявкнул капитан, и все тут же прекратилось. — Кто-нибудь знал, что он на «Соколе»?

Один из избивавших с выступавшей вперед узкой челюстью сказал:

— Нет. — И сделал шаг вперед.

«Дурачок, — подумал бывший генерал-майор о лежащем в крови парнишке. Выучили говорить правду на свою голову. И вот плоды».

— Что он еще сказал?

Матрос замялся:

— Мы мало-мало перестарались.

— Я же предупреждал!

— Такое дело… — продолжал красавчик. — Этот фраер базарил, будто на «Соколе» еще кто-то плывет.

— Кто? — насторожился Банников.

— Непонятно. То ли «афганцы», то ли «контуженые». Он и сам толком не знает, так как видел их всего раз в порту.

Мужики вроде бы собирались взорвать сухогруз.

Узкобородый ткнул носком бездыханное тело.

— Взорвать «Сокол»? — недоверчиво переспросил капитан.

Банников забеспокоился.

— Я знаю по крайней мере одного человека, который на это способен, сказал он вполголоса и, уже обращаясь к команде, громко произнес:

— Проверьте груз. Если увидите что-нибудь подозрительное, сообщите капитану.

— А что с этим?

— А что вы обычно делаете с мусором?

Больше вопросов не было.

— В чем дело? — набросился на Банникова капитан, когда они остались вдвоем.

— Ты же слышал.

— Я насчет этих «контуженых». Что тебе о них известно?

Банников только покачал головой:

— Я думал, он будет один, но, видимо, ошибся. Впрочем, — он взял капитана за ворот рубашки и слегка надавил на грудь, — ты можешь быть вполне спокоен. Кто они такие?

Так, пара козявок!

— Парень, который валялся у крана, говорил, что эти козявки собираются взорвать корабль!

— Скорее всего Рогожин попробует избавиться от груза.

— Кто этот Рогожин?

Петр Михайлович уже совершенно успокоился и теперь разглядывал свое лицо в зеркале, которое висело в каюте капитана.

— Забудь о нем! — отрезал бывший генерал.

— Если я правильно понял, ты предлагаешь мне забыть о человеке, который хочет отправить нас всех на дно?

— Именно.

— Гениально! У вас в ГРУ это, кажется, называлось — правильно оценить ситуацию?

Банникова перекосило.

— Я действительно ошибался. Ты такой же болван, как и твоя команда.

— Что ты сказал?! — угрожающе переспросил капитан. От ярости он покрылся красными пятнами.

Банников невозмутимо сел на край стола.

— Что должны сделать два человека, чтобы потопить такую кучу металлолома, как «Сокол»? В твоей голове осталось хоть немного здравого смысла или ты окончательно…

На какое-то время в каюте наступила тишина. Но когда капитан собирался согласиться с доводами Банникова, в дверь постучали.

— Входи! — прохрипел хозяин каюты.

На пороге показался все тот же узкорылый, но он выглядел не так решительно, как прежде. Матрос явно был чем-то напуган.

— Ну, в чем дело?

— Мы нашли что-то похожее на, мину.

— Где?

— В первом грузовом.

Банников встал.

— Сволочь! Ну ничего. Рогожин скоро убедится, что это была его последняя ошибка. Надеюсь, — Петр Михайлович пристально посмотрел на матроса, — вы не пытались разобраться с механизмом взрывателя?

Вместо ответа где-то на носу сухогруза раздался взрыв.

Узкобородый схватился двумя руками за косяк и ошалело озирался вокруг.

— Это и есть твои козявочки?! — иронично заметил капитан.

Он достал из ящика стола «Макаров», проверил, заряжено ли оружие, после чего сунул пистолет за пазуху и вышел.

За ним последовал Банников.

Дело начинало принимать нежелательный оборот.

Российская подводная лодка «Ушаков» класса «Эхо» поднялась на глубину перископной антенны для сеанса геосинхронной связи. Двигатель субмарины издавал едва различимый шум.

Плавание прошло без приключений. Даже желтуха у акустика на поверку оказалась пустяковым желудочным расстройством, чему судовой врач был несказанно рад.

— Не расстраивайся, — в шутку успокаивал его капитан. — Ничего, в следующий раз обязательно вырежешь аппендицит.

Врач только улыбался, в душе благодаря бога за такое снисхождение.

Капитан первого ранга Игорь Владимирович Гой понимал радость врача. Хорошо, когда все хорошо, и плохо, если наоборот.

«Ушаков» возвращался домой. Оставаться в этом районе было слишком рискованно. Китай в очередной раз выяснял отношения с Тайванем и исступленно бряцал оружием, почти как во времена председателя Мао.

А у американцев начинались ежегодные военные учения, которые они проводили совместно с Южной Кореей, а значит, очень скоро море вокруг будет просто нашпиговано подводными лодками Пхеньяна. Товарищ Ким Чен Ир, если хочет сохранить тепленькое местечко, доставшееся ему от отца, должен неусыпно следить за внешним врагом.

В советские времена «империя зла» могла себе позволить смотреть на подобного рода возню свысока. Теперь это называлось неблагоприятной стратегической ситуацией. А военное командование предпочитало ограничиваться наблюдением со спутника радарного слежения, отзывая корабли из опасного сектора. «Ушаков» был единственной российской подводной лодкой в этом районе Японского моря, и капитан Гой даже не догадывался, насколько серьезное испытание ждало его впереди.

* * *

Сделавшись с помощью Тютюнника матросом «Сокола», Новиков преспокойно перебрался на корабль. В назначенный час сухогруз вышел в море, и последние сомнения Виктора во всесилии «мусорного короля» окончательно развеялись.

На появление Новикова в команде особого внимания не обратили. Его зековский стаж был воспринят с должным уважением и к лишним вопросам не располагал. Кроме того, на «Соколе» оказалась еще парочка бывших зеков, пользовавшихся среди остальных матросов непререкаемым авторитетом. Последнее окончательно утвердило Виктора в том, что вся Россия давно превратилась в бескрайнюю зону, отчего на душе становилось особенно тошно.

О Святом Новиков старался не думать. Признать его правоту означало отказаться от собственного права на месть, от того, что помогало выжить все эти годы. Смерть Банникова должна была оправдать жизнь Виктора, смыть с нее горечь бессонных ночей и невысказанную тоску, засевшую занозой в груди. С генерала причитался долг за позор и унижения, за втоптанные в грязь мечты и клеймо лагерного «раба».

До сих пор Виктору казалось, что только месть избавит его от прошлого. Глядя на парящую над морем одинокую птицу, он в это больше не верил. Птица то взлетала высоко к небу, серпом крыльев рассекая воздух, то со стоном падала на хрустальный изгиб волны, то вдруг, словно очнувшись от страшного сна, снова решительно устремлялась ввысь.

«Так и я, — подумал Виктор. — Выбираю между жизнью и смертью и все никак не могу выбрать. Путаю самого себя, будто и впрямь верю, что в состоянии перековать судьбу заново. Только жизнь — не веревочка, того, что порвано, узлом не завяжешь!»

— Сначала вертолет, потом Банников! — Новиков вздохнул полной грудью, наконец ощутив себя по-настоящему свободным. — Вертолет — Банников… Только так, а иначе не имеет смысла.

Виктора больше не сковывало желание отомстить. Оно отступило, стало мелким и смешным.

«Жаль, что Святой с Колькой остались на берегу, — мелькнуло в голове у Новикова, будто он сам не сделал всего, чтобы именно так случилось. — Вместе разворотили бы это осиное гнездо в два счета».

Но стоило ему об этом подумать, как «Сокол» вздрогнул, словно поперхнувшись, выдавив из своих металлических внутренностей раскатистое эхо взрыва.

— Значит, все-таки вместе! — Новиков почувствовал себя застигнутым врасплох, не зная, что ему делать: то ли радоваться, то ли огорчаться.

В растерянности он попробовал найти взглядом птицу за кормой, но она исчезла. Виктор не успел заметить, растворилась она в облаках или все-таки сгинула в бездне…

* * *

Где-то в далекой Англии, перегревшись на солнышке, ежик загрыз до смерти курицу. Так по крайней мере написали в одной из бульварных газет.

В Москве наступил полдень. Город тоже изнывал от жары.

Илья Юрьевич Кушайло был уверен, что в Кремле перегрызть горло могли независимо от состояния атмосферного фронта. Здесь существовал свой фронт, невидимый, с давлением ртутного столба достаточным, чтобы расплющить любого. Но, кажется, и в Кремле понемногу начали терять хладнокровие.

— Президент захочет более подробной информации, — ледяным тоном произнес Чубин. На его лице читалось неприкрытое презрение.

Кушайло его собеседник не нравился. Еще много лет назад, столкнувшись с этим деревенского вида парнем, Илья Юрьевич решил для себя, что колхозничек-то себе на уме, а потому далеко пойдет. И генерал, а тогда еще майор КГБ оказался прав.

Чубин за короткое время сумел добиться власти, денег и почти всеобщей ненависти. Интересно, что его одинаково сильно презирали как пенсионеры-ветераны, обзывая вором и казнокрадом, так и молодежь, видевшая в нем обыкновенного жлоба.

Кушайло повернул голову назад. Кроме Чубина, в кабинете был еще третий, который нервной походкой прогуливался возле стола. Это был начальник ФСБ, крупный мужчина с маленькой овальной головой. Он напоминал Илье Юрьевичу тигра в клетке. В его хитрых глазках мелькали злые огоньки.

— У вас есть другие предположения? — спросил он и остановился напротив Кушайло, стараясь не смотреть в сторону Чубина.

Кроме принадлежности в прошлом к КГБ, у руководителя службы безопасности и у Кушайло общим было и то, что они одинаково много знали про темные дела этого «деревенского паренька». Каждый раз, встречаясь с Чубиным, Илья Юрьевич ловил себя на мысли: как было бы приятно демонстративно не подать руки этому сукину сыну! Но этим все заканчивалось. Генерал заискивающе улыбался, ощущая, как галстук петлей сдавливает ему шею.

«В конце концов, не я один», — успокаивал себя Илья Юрьевич в такие минуты.

А Чубин словно ничего не замечал и всегда принимал протянутую руку с широкой улыбкой.

— Я уже объяснял. — Кушайло отвечал с достоинством, голос не повышал, каждое слово выговаривал четко. — Американцы вели «Сокол» от самой Находки. Не в их интересах устраивать большой политический скандал, но Вашингтон однозначно настроен не допустить получения Северной Кореей секретного российского оружия.

— Секретного, — презрительно фыркнул Чубин. — С каких это пор американцы беспокоятся за наши государственные секреты?

«Какая же ты все-таки сволочь! — подумал Илья Юрьевич. — Именно такие, как ты, довели страну до того, что вчерашний враг, который по большому счету остается врагом и сегодня, спасает наши секреты. Пускай ради собственной выгоды, но зато готов на то, на что ты не решишься никогда!»

— Этот вопрос мы еще рассмотрим, — произнес руководитель ФСБ и нервно потер подбородок. — Вы, Илья Юрьевич, напрасно делаете упор на реакцию Соединенных Штатов. Мы не какая-нибудь банановая республика, чтобы выплясывать под их дудку. А что касается более подробной информации, Дмитрий Андреевич, то президенту будет предоставлена вся информация и все материалы с выводами, как нашими, так и Службы внешней разведки.

— Неужели вы признаетесь, — Чубин ухмыльнулся, — что отдали приказ потопить российский сухогруз, основываясь на сообщении какого-то полоумного, переданном без всякого прикрытия, открытым текстом?

— Шах — это псевдоним нашего агента! — сухо уточнил Кушайло. — Я уверен, что пойти на такие меры его вынудили исключительные обстоятельства. И потом, не забывайте, что он находится на «Соколе», а значит, вполне осознает, что сообщением обрекает себя на гибель.

— Поэтому я и говорю — полоумный. И еще этот американский ультиматум! Как вы объясните президенту тот факт, что американцы практически шантажировали нас, угрожая разбомбить сухогруз? Это же небывалый случай международного терроризма! — Дмитрий Андреевич вскочил и стукнул кулаком по столу. — Я не дам вам превратить Россию в Верхнюю Вольту!

На мгновение Илья Юрьевич растерялся. Ему и в голову не могло прийти, что разговор примет такой оборот.

— Не горячитесь, Дмитрий Андреевич, — сказал руководитель ФСБ и тут же поправил Чубина:

— Мы не дадим унижать Россию. А для этого нужно представить дело так, что уничтожение «Сокола» — результат конструктивной работы всех российских спецслужб с высшими органами власти.

При чем здесь американцы? Мы обнаружили груз и, не найдя другой возможности избежать его утечки, пошли на экстраординарные меры, а при этом пожертвовали жизнью лучших своих людей. Это надо особенно отметить. Ведь у любой истории есть не только начало, но и конец.

Чубин хотел что-то возразить, но промолчал. В последних словах слышалась почти неприкрытая угроза в его адрес. До сих пор комитетчики такого себе не позволяли, а значит, было над чем задуматься.

После того как совещание закончилось, Кушайло крепко пожал руку генералу ФСБ, не скрывая искренней радости.

— Вы довольны, Илья Юрьевич? — удивился тот. — Ведь своих же будем топить.

Капитан «Ушакова» смотрел, как офицер связи разбирается с одноразовым шифром. Рядом с капитаном стоял дежурный радист.

Гой сам спустился в радиорубку, когда минут тридцать назад было получено первое сообщение. Игорь Владимирович ждал подтверждения приказа.

— Ну? — нетерпеливо выдохнул он.

— Все то же.

Гой вспылил:

— Ты мне приказ сообщи! «То же» жене своей будешь говорить в постели.

Офицер протянул капитану текст приказа. Игорь Владимирович мгновенно пробежал его взглядом.

«Сглазили!» — мелькнуло в голове у Гоя.

Еще перед выходом в море Игорь Владимирович почуял неладное. Наверное, каждый хоть раз в жизни испытал что-нибудь подобное. Это своего рода внутренний прибор, барометр, работающий на прошлом опыте и интуиции. Вот почему Гой облегченно вздохнул, когда получил приказ возвращаться. И вдруг такое!

Нет, конечно, он ожидал худшего: аварии, столкновения, да хоть встречи с инопланетянами. В конце концов, подводная лодка — не прогулочный катер с дискотекой. Но отправить на дно свой же сухогруз?!

Он вернулся в центр управления огнем. «Ушаков» двигался на северо-запад со скоростью двадцать узлов.

— Товарищ капитан, — сказал по телефону мичман, — у меня есть контакт.

— Придется немного подождать. Держи объект по всем активным системам.

— Мы его быстро нагоняем. Сигнал устойчивый.

Акустик подтвердил, что вышли на «Сокол». Теперь нужно было подняться на поверхность, на глубину перископной антенны, и передать сообщение в Москву, чтобы оттуда подтвердили приказ.

Гой надеялся, что к этому времени цель не уйдет из сектора. До Северной Кореи оставалось всего ничего. Потопить «Сокол» в территориальных водах КНДР означало бы спровоцировать международный скандал.

Наконец Москва дала «добро». Игорь Владимирович выругался про себя. С этой минуты он превратился в винтик большого слаженного механизма.

* * *

Когда Новиков спустился в трюм, все было кончено.

Длинная тонкая нить проволоки, которую Колька приспособил под антенну, порванной струной повисла вдоль стены.

Одним своим концом она дотягивалась до края шлюза, вторым — перебитая чьим-то прицельным выстрелом, едва касалась дна. Рядом, широко раскинув руки, с лицом, обращенным вверх, лежал Серегин.

Смерть настигла его врасплох, словно сорвав последний осенний лист с дерева и бросив мертвого к ногам убийц.

Виктор насчитал на его куртке шесть рваных отверстий.

Он почти не знал этого парня. Их знакомство уложилось в две непродолжительные встречи. Чтобы назвать человека другом, двух часов явно недостаточно. Да и могли ли быть друзья у Новикова?

— Легко сдох, скотина! — пнул безжизненное тело носком ботинка матрос. — Прямо на лету. Ну ничего, зато второй жив. Пока!

Это зловещее «пока» заставило бывшего «афганца» вздрогнуть, будто кто-то неосторожно задел обнаженный нерв. Внутри Новикова сдетонировал заряд такой силы, что его хватило бы выжечь весь сухогруз дотла. Внезапная перемена в лице Виктора напугала матроса, наслышанного о зековском прошлом Новикова. Но он расценил это по-своему:

— Я вижу, ты тоже не прочь пострелять? Могу устроить.

Капитану нужны профессионалы вроде тебя.

Виктор молчал, завороженно глядя на рукоятку пистолета, выглядывающего из-за Колькиной куртки. В это мгновение брезент, закрывающий странную, похожую на гигантский зонт конструкцию, со зловещим шорохом пополз вниз, и из-под него во всей своей мрачной красе возник боевой вертолет.

Зрелище привлекло внимание собеседника Новикова.

Тот на секунду отвернулся, поглощенный внезапным превращением брезентового кокона в винтокрылое чудовище.

Этого было вполне достаточно, чтобы Виктор успел вытащить пистолет и спрятать у себя за поясом.

«Извини, Колька, — он мысленно попросил прощения у Серегина, — в который раз ты меня спасаешь. Ну да ладно, скоро сочтемся».

— Страшная зверюга! — Матрос восхищенно облизнул губы. — Что-что, а оружие мы пока делать не разучились. Ну так как? — снова обратился он к Новикову. — Смотри не прогадай. Дело-то стоящее.

Виктор поднялся. Затянув до половины «молнию» на куртке, он стал пристально рассматривать неожиданного доброжелателя. Навязчивое упорство, с которым тот предлагал свои услуги, выдавало шкурный интерес. От взгляда Новикова не ускользнула и татуировка на тыльной стороне ладони, служившая своего рода опознавательным знаком.

— Сидел? — коротко спросил Виктор.

От прежней самоуверенности матроса не осталось и следа.

— Вроде того, — промямлил он, по-совиному выпучив глаза. — Малолеткой загремел в колонию.

— Значит, ты в курсе, что делают на зоне с подсадными утками вроде тебя?

Не давая ему опомниться, Новиков вплотную прижал собеседника к стене локтем правой руки уперся ему в подбородок, а левой ухватился за ремень, так, чтобы он не мог пошевельнуться.

Снующие по трюму были настолько поглощены собственными делами, что не замечали происходящей в дальнем углу сцены. Кто-то успел оттащить в сторону брезент, еще несколько человек отволокли тело задушенного Святым головореза. Только мертвый Колька Серегин оставался сиротливо лежать рядом с лестницей, беспомощный что-либо изменить в своей судьбе.

Мысль о Кольке заставила Новикова сильнее надавить на кадык. Матрос захрипел, запрокинув голову набок и истошно колотя пятками по металлической обшивке трюма.

Виктор слегка ослабил хватку.

— Говори, кто послал тебя пудрить мне мозги?!

С трудом ворочая налившимся свинцовой тяжестью языком, матрос выложил все начистоту:

— Генерал, который плывет на «Соколе».

— Зачем я ему?

— Не знаю, — честно признался незадачливый подручный Банникова. Но, заметив, что Виктор собирается повторить процедуру заново, испуганно завопил:

— Клянусь, что не знаю! Не в курсе я, что он от тебя хочет! Сказал только: приведи знакомого Тютюнника, и все!

Услышав о «мусорном короле», Новиков насторожился:

— При чем здесь Тютюнник?

— Они с капитаном приятели. С чего бы ты так легко попал на корабль?

«Приплыли, — с неожиданным безразличием подумал Новиков. — Выходит, Банников с самого начала знал, что я на борту. Интересное получается кино!»

Он по-настоящему обрадовался взятому у Серегина пистолету. И все-таки Виктор не мог понять, почему Банников позволил ему свободно разгуливать по «Соколу» и только сейчас решил раскрыть карты. Одно с другим явно не вязалось, и, чтобы выяснить все до конца, следовало принять приглашение генерала.

Прежде чем отпустить трясущегося от страха матроса, бывший «афганец» спросил:

— Кстати, куда, ты сказал, отвели второго?

— Честно сказать, ему и досталось. Когда я уходил, мужик отрубился.

— Ты бил?

— Не-ет! Остальные били. Даже генерал, а я — нет.

— Что-то с трудом в это верится, — пробурчал Виктор и, покосившись через плечо на опустевший трюм, добавил:

— Пошли, что ли.

Не успел матрос сделать и нескольких шагов в сторону выхода, как упал словно подкошенный. Новиков бил наверняка, целясь в сонную артерию. Бездыханное тело он отволок за угол и оставил внутри металлического контейнера. Закрыв на крючок дверцу, Виктор извлек из-за пояса пистолет и проверил обойму.

— Для начала сойдет, — изрек он меланхолично и добавил:

— Кажется, пора. Не будем заставлять Петра Михайловича ждать.

* * *

Первым, что увидел Святой, когда пришел в себя, было расплывчатое светлое пятно. Оно начало пульсировать, задрожало и превратилось в улыбающегося Петра Михайловича Банникова.

— Ты никак собрался на тот свет, голубчик? — промолвил генерал и опустил собственный увесистый зад на стул.

О том, что генеральские погоны в свое время достались Банникову за усидчивость, не давал забыть разгулявшийся геморрой, который Петр Михайлович собирался подлечить под крылышком удочери в Англии. Помусолив губы в улыбке, генерал с непостижимой быстротой сбросил прежнюю маску, превратившись из добродушного старика в расчетливое, ненасытное чудовище, обделенное чувством любви и сострадания. Банников мог праздновать победу, но с его лица не сходил звериный оскал, выдающий высшую степень раздражения.

— Не скажу, что рад тебя видеть, — после некоторой паузы продолжил Петр Михайлович. — Скорее наоборот…

Я знал, что ты постараешься до меня добраться. Твой дружок Скуридин предупреждал меня, но я почему-то думал, больше того, просто был уверен, что такая мелкая вошь, как ты, не сможет мне ни в чем помешать. Оказывается, я ошибался…

Свет резал глаза. Святой близоруко щурился, пытаясь разглядеть своего врага. Незаметным движением он напряг связанные за спиной руки, чтобы проверить узлы на прочность. Должно быть, человек, который их вязал, отличался большим опытом в подобных делах. И все-таки надежда освободиться оставалась в виде отобранного у Шуры ножа.

Местные головорезы даже не потрудились как следует обыскать Святого. Шурино «перо» было приторочено к лодыжке под штаниной. Чтобы его достать, необходимо было оказаться на полу. И Петр Михайлович очень скоро предоставил ему такую возможность.

— Не обольщайся, — генерал нервно заерзал на стуле, — временное неудобство, которое ты мне причинил, вполне поправимо. Меньше чем через двадцать минут здесь будут северокорейские вертолеты. Ты уже, наверное, догадался, что «Черная акула» должна была покинуть «Сокол» своим ходом. На этот случай я прихватил с собой пилота — того самого идиота, которому ты сломал шею в трюме. Отсюда возникла проблема — кто поднимет вертолет?.. Но это, как я говорил, временные трудности. Однако тебе придется за них ответить. И не надейся умереть так же легко, как твой приятель…

С этими словами Банников вскочил и подбежал к Святому, ударом ноги выбил из-под него стул, после чего начал истерично пинать пленного.

Святой сжался, подтянув под себя колени, принимая побои. Из угла за ним молча наблюдал капитан. Когда его снова усадили, то в зажатой ладони он уже держал нож.

Святой вдруг вспомнил, как часом раньше они с Колей спустились в трюм. Там перед ними предстала серая масса брезентового кокона, угнетающая своей реальностью. Тогда Святому на мгновение показалось, что им не справиться с Банниковым. На что могли рассчитывать они с Серегиным?

В лучшем случае получить индульгенцию на прощение прошлых грехов, чтобы влачить жалкое существование в нищей стране…

И все-таки они сделали последнее усилие, заставили себя переступить через этот невидимый порог. Очень скоро генерала Банникова ждал неприятный сюрприз, куда больший, чем гибель пилота. Святой надеялся дотянуть до того мгновения, когда генерал лишится винтокрылой кредитной карточки, не дождавшись, чтобы «Черная акула» превратилась в шестизначный банковский счет. Они с Колькой успели засунуть в нее начинку, да и координаты сухогруза центру тоже теперь известны.

— А вот и он! — Дверь каюты раскрылась, и капитан «Сокола» шагнул навстречу появившемуся на пороге человеку. — Расслабься, Петр Михайлович, возможно, приятель моего друга сможет нам помочь?

— Хотелось бы верить, — без особого энтузиазма сказал генерал. От перевозбуждения у него прихватило сердце. Банников трясущимися руками вылавливал из тубы похожие на заячий помет таблетки нитроглицерина.

— Сможешь управлять вертолетом? — спросил он вошедшего.

— Да! — коротко ответил тот.

Услышав голос Новикова, Святой напрягся и полоснул лезвием ножа веревку. Новиков стоял посередине комнаты, казалось, не замечая Святого, сухо и четко отвечал на вопросы.

Проглотив порцию лекарства, Петр Михайлович заметно успокоился и снова превратился в отставного вояку.

Произошло то, что и предсказывал Святой: Банников не узнал Виктора. Интерес генерала к особе бывшего зека объяснялся острой необходимостью запустить вертолет. «Черную акулу» успели извлечь из чрева трюма, и она гордо возвышалась над палубой, распахнув хищные щупальца лопастей.

— Тютюнник говорил, что до тюрьмы ты воевал в Афгане. — Капитан протянул начатую пачку «Мальборо».

Виктор взял сигарету, но курить не стал.

— Узнаю лагерные привычки, — одобрительно хмыкнул капитан. — Только на воле одними заначками не проживешь… Сделаешь то, о чем просим, заработаешь хорошие деньги. С возвращением назад проблем не будет…

— Я согласен, — ответил Виктор.

— Тогда иди принимай машину!

— Не надо! — прохрипел из последних сил Святой. — Генерал, не делай этого. Я знаю, тебе плевать на честь мундира и всякое остальное. Но ведь есть что-то в этой жизни, что нельзя продать?!

— Нет! — усмехнулся Банников. — Все в жизни продается и покупается.

— А вот, кажется, и они! — заметил капитан, увидев несколько черных точек на горизонте, движущихся по направлению к «Соколу». — Давай, Новиков, полезай в кабину!

При этих словах Банников вздрогнул, словно порезавшись бритвой, но Виктор уже вышел в коридор.

— Как ты его назвал? — переспросил генерал.

— Новиков.

Капитан, не отрываясь, следил в бинокль за тремя корейскими «КА-25».

— Тоже наши вертолеты, правда, классом пониже…

На Петра Михайловича страшно было смотреть. Он вскочил, потом снова сел, опять вскочил. На его щеках высыпали багровые пятна, отчего лицо его стало похоже на стратегическую карту Генерального штаба.

— Останови его! — завопил бывший генерал. — Останови его, пока не поздно!

Святой не терял времени. Освободившись от веревок, он двинул Банникова в челюсть, отчего тот свалился вместе со стулом на пол.

— Черт! — только и успел крикнуть капитан сухогруза, обернувшись на шум.

Святой запустил в него стулом. Капитан на секунду замешкался и оступился.

Банников вскочил быстрее, чем предполагал Святой. Генерал бросился на Дмитрия молча, с перекошенным от ненависти ртом. У Святого был нож, но он не успел им воспользоваться.

Святой еще не пришел в себя от побоев. Обычно послушное тело налилось свинцовой тяжестью, стало чужим и неповоротливым.

Однако ответный удар получился что надо. Святой крепко схватил правую руку генерала и, не выпуская ее, провел короткий левый выпад в солнечное сплетение. Банников тут же обмяк, как воздушный шар, из которого выпустили воздух.

Сзади на Святого прыгнул капитан и стал душить. Дмитрий легко перебросил его через плечо. Тот вскрикнул и приземлился на четвереньки рядом с входной дверью. Банников завис в двух шагах от него, согнувшись пополам и глотая воздух широко открытым ртом.

Внезапно в дверях возник знакомый Святому по встрече возле радиорубки верзила в красной шапочке. Дмитрий нагнулся за ножом. Оружие несчастного Шуры пришлось очень кстати, потому что матрос держал в руках дробовик.

Нож попал прямо в горло. Шапочка слетела с головы матроса. Он издал короткий, похожий на жалобное блеяние звук. Кровь брызнула из перерезанной артерии, и верзила распластался у порога.

Святой поднял дробовик и направил на Банникова.

— Все еще считаешь, что я не смогу вам помешать? — спросил он.

— Меньше чем через полчаса здесь будут корейские сторожевики!

Генерал кивнул в сторону моря.

— Ты столько не проживешь, — заметил Святой.

— Брось ствол! — тихо сказал капитан. В руке у него был «Макаров».

Святой обернулся на голос и выстрелил. Капитана отбросило в противоположный угол. Он медленно оседал вниз по стене, оставляя за собой широкую кровавую полосу.

— Идем! — приказал Святой.

— Что ты собираешься делать? — поинтересовался генерал.

— Мы спустимся в радиорубку, и ты убедишь своих корейских друзей вернуться.

— И не подумаю.

Ствол дробовика уперся генералу в переносицу.

— Придется.

Вдруг из-за штурманской будки выскочил матрос, высоко над головой он держал пожарный топор. Святой нажал на курок. Раздался глухой хлопок, и лицо нападавшего превратилось в кровавое месиво.

— Вперед! — приказал бывший спецназовец. Оружие опять смотрело в сторону Банникова. Отставной генерал не шелохнулся.

— Я сказал: вперед! — повторил Святой.

— С какой стати?

— Я тебя все равно пристрелю. Так что выбирай, когда: раньше или позже.

— Стреляй! — согласился Банников. — Только, похоже, ничего у тебя не выйдет. Оружие ведь надо иногда перезаряжать.

В это мгновение ударила автоматная очередь. Долговязый матрос палил из «Калашникова».

— Убей его! — закричал Банников.

Отбросив в сторону ставший ненужным дробовик. Святой побежал. Пули вгрызались в палубу в нескольких сантиметрах от него, смертоносным шлейфом вычерчивая путь отступления. Он бежал, как спортсмен на стометровке, и судорожно искал взглядом спасительное укрытие.

— Размажь эту падлу! — визжал Банников, захлебываясь собственной слюной. — Убей его!

Вслед за первым матросом появился второй, теперь они соревновались в стрельбе по движущейся мишени.

Внезапно над палубой сухогруза пронеслась хищная тень.

Вертолет на мгновение завис над «Соколом» и вдруг, развернувшись, дал длинную очередь вдоль борта судна. Словно метелица закружились над палубой щепки и куски брезента от спасательных ботов. Но Новиков еще только пристреливался.

Страшная — с вытянутым свиным рылом и бородавкой локационной станции над кабиной — машина на самом деле оказалась ручной и послушной каждому движению пилота.

Виктор положил ее чуть влево.

— Сейчас, Святой, — шептали пересохшие от напряжения губы. — Потерпи, не гони меня.

Из пушечного контейнера на внешней подвеске в унисон рявкнули два ствола и вдруг затараторили без умолку, отбивая смертельную чечетку. Им вторили пушки с противоположного крыла.

Огненный шквал захлестнул судно, выворачивая наизнанку все, что попадалось ему на пути. Мелкокалиберные снаряды вырывали куски металла с непостижимой даже для видавшего виды Новикова легкостью. Словно выпущенный на свободу джинн, вертолет мстил за свое заточение. Винты лопастей с ревом рассекали воздух, очерчивая в небе нечто похожее на петлю удавки. Тридцатимиллиметровые пушки «2А-42» с боекомплектом почти в пятьсот бронебойных снарядов служили Виктору карающей дланью.

Медленно скользя над сухогрузом, он выжигал путь на палубе «Сокола», вплетая в бисер пушечных уколов надрывистый лай бортового пулемета. Всякий, на кого ложилась тяжелая свинцовая печать, валился замертво.

Святой успел заметить, как рухнула подсеченная под корень антенная мачта, похоронив под собой долговязого матроса. Следом полетели клочья кожухов вентиляторов.

— Остановись! — кричал Святой, тщетно пытаясь вернуть Новикова. — Там мина!

Мина должна была стать их с Колей прощальным сюрпризом для бывшего генерала. Отсюда и спокойствие, с которым Святой ждал своей участи в каюте у Банникова. «Черная акула» все равно не досталась бы генералу.

Но Виктора охватил азарт. Сладкое, ни с чем не сравнимое чувство мести на мгновение заглушило душевную боль.

Он и сам уже не знал, за кого мстил: за себя, за оставшегося лежать на дне трюма Серегина или, может быть, за тех парней, что погибли и кому еще суждено было погибнуть в бесконечных больших и малых войнах жестокосердной Родины.

Новиков до боли в пальцах нажимал на кнопку пуска, а видел перед собой багровые от заходящего солнца долины Афганистана и слышал затихающий рокот автоматной пальбы на неприступных перевалах.

— Еще чуть-чуть, Святой! — повторял он в исступлении — Чуть-чуть!

Языки пламени уже подступали к иссеченной пулеметными очередями капитанской рубке, когда из густой пелены дыма вынырнула фигура Банникова и метнулась по направлению к открытому люку.

«Черная акула», словно маятник, подвешенный на невидимой нити, тут же качнулась вправо, зловеще поводя пушечными стволами. В следующую секунду искореженная крышка люка слетела с петель. Генерал стал медленно пятиться, с ужасом выпучив глаза на надвигающуюся на него разъяренную машину. Новиков не спешил. Он хотел до конца насладиться выпавшим на его долю правом вершить последний суд.

— Приговариваю тебя к высшей мере! Приговор обжалованию не подлежит! проговорил Виктор, до упора выжимая кнопку пуска.

Отрывисто рявкнул пулемет. Генерал Банников вздрогнул, подпрыгнул, покрываясь багровыми оспинами, и, словно набитая опилками марионетка, рухнул в объятия пламени. Одежда на нем вспыхнула, надулась огненными пузырями, подхваченными воздушными вихрями от бешено вращающихся лопастей вертолета.

— Пронесло! — облегченно вздохнул Святой при виде застывшего в нескольких метрах над палубой вертолета. — Мина не сработала!

Но стоило ему это произнести, как «Черная акула» вспыхнула, превратилась в огненный шар и спустя мгновение погрузилась у борта сухогруза в море.

Пораженный Святой сделал несколько шагов к поручням, скользя взглядом по воде, и внезапно замер, глядя на приближающиеся к «Соколу» четыре белые полосы, рассекающие волны.

* * *

— Расстояние пять тысяч семьсот метров, — сообщил мичман.

Помощник капитана вычислял решение торпедной атаки.

— Приготовиться к огню! — отдал приказание капитан.

Четыре из шести торпедных футляров, находившихся на носу «Ушакова», были затоплены, а наружные торпедные люки открыты и готовы к бою.

— Проверить огневое решение, — скомандовал Гой.

— Решение подтверждено, товарищ капитан.

— Огонь!..

«Ушаков» задрожал всем корпусом. Четыре торпеды с небольшим интервалом пошли к цели.

* * *

Американский бомбардировщик «Би-1-би» вышел на цель в 7.15. Кроме полного запаса топлива, он нес четыре ракеты с обедненным ураном. Все остальные ракетные гнезда были заняты баками с горючим. В задачу бомбардировщика входило обнаружение российского сухогруза «Сокол», направляющегося в Пусан. Вторая часть задания была определена не столь четко.

Для слежения за судном вполне хватило бы сателлита радарного наблюдения, иначе говоря — спутника-шпиона.

В зависимости от обстановки бомбардировщик, оснащенный средствами электронного обслуживания, годился для радиолокационной охоты на субмарины, но не на сухогрузы!

Это было бы похоже на добывание золота из морской воды: теоретически осуществимо, но результаты не окупают вложенных средств. А значит, вполне возможно, ракеты на этот раз являлись не простым балластом.

Вел самолет капитан Джон Кеннинг, выходец из Техаса.

Он родился в том году, когда в столице его штата Далласе был убит президент Кеннеди.

Почти час на корабле не происходило ничего подозрительного, не считая того, что «Сокол», явно вопреки первоначальному курсу, взял большой крен на запад и быстро приближался к территориальным водам КНДР. А вскоре по-, явилась и парочка северокорейских «КА-25», направлявшихся к сухогрузу.

Последняя новость вызвала в центре переполох. Командование Тихоокеанским флотом вместе с разведывательным управлением Министерства обороны США в экстренном порядке связалось с представителем президента для подтверждения дальнейших действий. Все это время бомбардировщик, в прямом и в переносном смысле, оставался в подвешенном состоянии, кружа над сухогрузом словно стервятник.

Вдобавок ко всему откуда ни возьмись появилась русская подводная лодка.

— Какого черта! — выругался Кеннинг.

— Капитан, — раздался по интеркому голос офицера, отвечающего за электронное слежение цели, — ты что-нибудь понимаешь? Откуда здесь эта субмарина? Русские что, готовят вторжение в Северную Корею?

— Если бы это было так, мы бы узнали первыми из утренних газет. И вообще, Галахен, не задавай глупых вопросов.

Я сам до прошлого года думал, что Корея — это одна из китайских провинций…

— Ловкач-1, говорит Сентра-Омега. Передайте подробную информацию о подводной лодке, — прервали их из воздушного центра раннего предупреждения и контроля.

Джон Кеннинг назвал координаты субмарины и «Сокола», но не удержался, чтобы не откомментировать:

— Мы здесь посовещались и решили: не иначе как Москва объявила войну Пхеньяну! Правда, мой офицер пока не может объяснить, почему они выбрали именно эту груду металлолома в качестве своего флагманского корабля… Боже милосердный! — внезапно вскрикнул Кеннинг. — Да у них там еще и вертолет!

— Сентра-Омега, говорит Ловкач-1, - передавал техасец внезапно охрипшим голосом. — Русский вертолет атакует собственное судно. Кто-нибудь объяснит мне, что происходит?

Снова послышался голос по интеркому:

— Капитан, они что, топят собственный сухогруз?

Но тут вмешался центр:

— Ловкач-1, прекратить все переговоры. Повторяю: прекратить все переговоры Внизу прогремели взрывы один, второй…

— Слышите меня? Возвращайтесь. Прием окончен.

Джон Кеннинг, не отрываясь, следил за ядовито-черным облаком под крылом самолета Происходящее не укладывалось у летчика в голове. Но одно было очевидно: когда они вернутся на базу, им будет приказано все забыть.

«Нет проблем», — решил капитан бомбардировщика, глядя, как разворачиваются и спешат уйти корейские вертолеты.

— Галахен, пора домой! — с облегчением сказал он.

— Самое время, капитан.

* * *

Когда Святой вынырнул на поверхность, громада «Сокола» медленно удалялась. И все-таки он был еще слишком близко от корабля.

А потом вдруг все перемешалось. Взрыв. Несколько взрывов.

Сухогруз сразу сильно накренился. Корпус судна рвало на части. Святой почувствовал, как его начинает затягивать в пучину вместе с тонущим кораблем, и стал грести изо всех сил.

Море жадно набросилось на свою добычу.

Святой пытался бороться, но скорее по привычке, чем действительно на что-то надеясь.

* * *

— Передайте: приказ выполнен! — связался с радистом капитан «Ушакова». — Возвращаемся.

Игорь Владимирович вышел из центра ведения огня и направился к своей каюте. Интуиция ему подсказывала, что больше ничего не должно случиться.

* * *

В понедельник в газетах появилось сообщение о трагедии в Японском море.

При невыясненных обстоятельствах затонул российский сухогруз «Сокол». Никому из экипажа корабля спастись не удалось.

Такэо Кита передумал умирать. Он старался не встречаться взглядом с императором в рамке за стеклом, так как еще не решил, что сможет сказать в свое оправдание.

Человек, спасенный им накануне, зашевелился на кровати и открыл глаза.

Старик японец улыбнулся ему и вдруг отчетливо и громко сказал по-русски:

— Хоросе!

— Хорошо, — улыбнулся в ответ Святой.

Примечания

1

В то время — афганские правительственные войска.

2

Dura lex, sed lex (лат.) — закон суров, но это закон.

3

Пэрэдайз-Айленд (англ.) — Остров-рай. Расположен в бухте Нассау.

4

Манерка — плоская фляжка.

5

Поддельный паспорт.

6

Библия (блат.) — книга.

7

Лопатник (устар.) — портмоне.

8

Контора (жаргон.) — ФСБ.

Content

Зверев Сергей
Святой — Гарпун для акулы

ЧАСТЬ I ЖАР ПУСТЫНИ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

ЧАСТЬ II ПРАВО НА УБИЙСТВО

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Примечания