Федор Чешко

Тараканьи бега

«Иному слон не слон, а страшен таракан».

(Старинная пословица.)

Пролог

– …действительно выступали и выступаем против внесения упомянутой тематики в так называемый «черный перечень» ООР. Во-первых, уже действующий запрет на исследования в области киборгоники совершенно очевидно не дает ни малейшей лазейки сторонникам легализации…

Визион-демонстратор был древний, еще времен повальной гонки за «иллюзией реального присутствия». Венцом оной гонки, как известно, явился Пражский расстрел – у патрульного блюстителя не выдержали нервы, когда перед ним материализовался всему миру осточертелый идиот из рекламы энергочистки («Вы до сих пор стираете „Тайдом“?! Тогда мы идем к вам!»). Пальба навскидку ничуть, естественно, не повредила голографическому болвану; из подвернувшихся прохожих тоже никто особо не пострадал; на защиту нервного полицая горой поднялась общественность, вусмерть задранная назойливыми рекламмейкерами (дипломированные маркетологи почему-то всегда самыми последними замечают, что их усилия вместо интереса к рекламируемому прививают обывателям на оное стойкий рвотный рефлекс)… А вот мечта о реальности изображения скончалась быстрой, но весьма мучительной смертью.

Последние судороги агонизирующей этой мечты – хромированная оградка вокруг визион-пространства да несколько предупреждающих табличек – превращали изображение в полный балаган. Хотя по части балаганов, фарсов и прочего лицедейства изображаемые сами не поскупились бы кому угодно дать преизрядную фору. И даже не потому, что два пятиметровых (это в сидячем положении) обофраченных великана, непринужденно беседующих посреди площади (пускай даже и пешеходной), – еще то зрелище. «Уважаемый господин представитель» начал рассеянно обмахиваться каким-то пестрым буклетом; интервьюер торопливо приказал кому-то невидимому отрегулировать кондиционер: «Пусть наш гость хоть в студии отдохнет от накаленной атмосферы ООРовских слушаний»… А в доподлинном, здешнем «здесь» и без того немногочисленные отлетающие-провожающие-встречающие убрались под всевозможные крыши; зеркальные фасады административных и гостиничного корпусов утратили свою зеркальность, повытускнели; знобкий ветер мышиными стаями зашуршал в нестриженой газонной траве, взъерошил листву уводящей к терминалам аллеи… Небо плотно заросло густой мглистой плесенью – лишь вдалеке, где-то у самого горизонта, предненастную серость вдруг прокололи отвесные солнечные столбы: раскрылись окна для стратосферных лифтов. На подходе борт. Который там ближайший по расписанию? Канберрский? Черт, уже круговой, «Амурск-Амурск»… Ну вот, через максимум полчаса объявят регистрацию, а этого деятеля все нет… А следующего транзитника почти сутки ждать, а свои лайнеры из здешнего захолустья, естественно, не стартуют… И с чего это крутому родственничку взбрело назначить встречу в этакой-то дыре?!

Ожидающий успел уже вдоволь нанервничаться, набродиться по площади, наслушаться визионной ахинеи; потом замерзнуть, потом согреться, а потом снова замерзнуть – это когда нашел самое время окочуриться микрокондишн… Осталось только поднять воротник, по самые локти затолкать руки в карманы, и, уповая на хладостойкость молодого поднакачанного организма, продолжать нервничать, бродить, слушать, мерзнуть – в общем, ждать до победного.

Да, площадь была пешеходной. Поэтому он сразу понял, что к чему, когда на эту самую площадь, по-тигриному мурлыча двигателем, вперся черный с золотом лимузин. Припожаловал-таки этот… крестный дядя. Что ж, лучше поздно, чем слишком поздно.

Самоходная вилла подъехала, остановилась; из приоткрывшейся дверцы донеслось повелительное: «Садись!» и дождавшийся торопливо полез в натуральнокожаное лимузиновое нутро.

В нутре было тепло и очень приятно пахло. А еще в нутре был дядюшка – как всегда безукоризненно выбритый, безукоризненно причесанный и безукоризненно одетый. Не человек, а экспонат для палаты мер и весов: «эталон перспективного члена руководства преуспевающей фирмы». Пепельный блондин (экая, понимаешь, «белокурая бестия»!), волевые, жестковатые даже черты лица – вот только морщинки в углах серо-стальных глаз придают взгляду явственный оттенок доброжелательности… Что ж, обладатель всего этого не из главных боссов в своей конторе, но контора достаточно на виду и даже среднее звено менеджмента в ней – люди публичные. Вот и старается конторский департамент по связям с общественностью (точней – по замыливанию оной общественности мозгов). Слов нет, лицо сработано выдающимся мастером. Да разве только лицо! Машина – обрывистей некуда, и в такой машине сам за рулем. Целый букет находок: и тебе скромность, и непривычка перекладывать на кого-то ответственность, и стремление ни от кого не зависеть, и демократизм, и еще уйма черт-те каких положительностей прочитывается. Уж кто-кто, а племянник-то собственного дядю знает, как вывернутого, но и то подпал под виртуозно сконструированный шарм.

– А ты возмужал! – эталон среднего менеджера окинул племянника благосклонно-оценивающим взглядом. – Сколько бишь я тебя вживую-то не видал, молодой человек? Э-э-э… Два года, кажется?

– Три с лишним, – робко подсказал молодой человек.

Дядя задумчиво покивал:

– Ну да, точно: как раз два года. Ты тогда совсем еще сопляком был, а теперь… Наслышан о твоих головокружительных успехах, весьма наслышан!

– Да успехи-то не из тех, про какие бы стоило… – потупился было племянник, но влиятельный родственник решительно вскинул длань:

– Нет, хвастать не рекомендую! В твои годы следует быть скромным, трудолюбивым и постоянно неудовлетворенным собой! Понял?

Воспитуемый торопливо закивал, в ужасе ожидая монолога на тему: «Я в твои годы – и вот результат». Но, слава богу, чаша сия его миновала. «Крестный дядя» заметил, как племянник, осторожно поддернув обшлаг, косится на таймер. Заметил и расплылся в лучезарной улыбке:

– Не бойся, не опоздаешь. В крайнем случае, попрошу, чтоб твой рейс маленечко придержали.

Эта реплика, впрочем, оптимизмом своим племянника не заразила: тому как-то слабо верилось, будто бы даже у дядюшкиной фирмы может хватить мощи для «придержания» беспосадочного транзита.

А дядюшка жестом фокусника извлек откуда-то небольшой черный цилиндр и бросил его юному родственнику на колени. Правой рукой бросил, а левой сдвинул какой-то штифтик на приборной панели. В салоне набрал силу уверенный, с этакой барственною ленцой, голос: «…и в конце концов, не чересчур ли много внимания уделяют масс-медиа этой пока еще более чем гипотетической…»

– О чем это они? – рассеянно осведомился лимузиновладелец.

Племянник вопрос не расслышал, он заинтересованно рассматривал брошенное. Цилиндр (если можно так назвать штуку, в сечении имеющую эллипс) как две капли смахивал на обычную «семечницу» – он даже затворную кнопку имел на себе в соответствующем месте. А еще он имел на себе регистрационный индекс-код таможенного департамента Космофлота.

– Да, да, все формальности, естественно, выполнены; сопроводительная документация в порядке, – нетерпеливо выговорил лимузиновладелец, перебрасывая родственнику прозрачный футлярчик с одинокой эллипсетой внутри и с таким же кодом на крышке. – Ты что, воображал, будто я тебя заставлю бегать по портовым чинушам? Или что попрошу – хе-хе! – контрабанду какую-то протащить? Н-да… Так о чем они, а?

Племянник с трудом оторвался от созерцания полученных предметов и от разных непрошеных мыслишек (например, что про дядину респектабельную контору бродят слухи, на фоне коих контрабанда – младенческая невинная шалость). Потом он осознал, наконец, что эталон менеджера настроил внутрилимузиновый саунд на визион-программу и интересуется знать тему беседы голографических великанов-сидельцев.

– Это один из вице-директоров Промлиги, – начал было, наконец, отвечать племянник.

Начал, но не закончил.

Во-первых, до него дошло, что как раз личность говорящего дядюшку заинтересовать и не могла. Да, конечно, дядюшкина фирма – единственный монстр электронной (и не только электронной) промышленности, в Лигу не вошедший; да, конечно, оный независимый монстр прям-таки млеет от пресловутой своей независимости и беспардонно ее выпячивает при каждом удобном-неудобном случае… Но «не узнать» в лицо представителя Лиги при ООР – это бы уже слишкомвато.

Во-вторых, нужда в ответе отпала сама собой.

А в-третьих…

«Итак, самые… э-э-э… оптимистично или пессимистично – уж не знаю, как сказать правильнее – настроенные специалисты полагают, что до создания искусственного интеллекта человечество дорастет не ранее, чем лет через двести. Думаю, истерика вокруг этого дутого жупела затеяна теми, кто хочет отвлечь общественное внимание от по-настоящему страшной угрозы. Я подразумеваю вандальствующих анархистов и корыстных мошенников всех мастей, чьи преступные акции ставят на край, не побоюсь этого слова, гибели глобальную информационную сеть, а вместе с нею – нашу цивилизацию. Я имею в виду так называемых ха…»

Речь политико-промышленного воротилы оставалась гладкой; голос был по-прежнему благозвучен… Но вот лицо… Никакие достижения биокосметики не могли бы избавить его, лицо это, от резких морщин и старческой дряблости. Впрочем, третий по значимости столп Лиги наверняка не тяготился недостатками внешности, предпочитая обращать их в достоинства. Имидж мудрого аскетичного патриарха, почти библейского старца – вышеозначенные морщины плюс снежная голубоватая седина да глубокий взгляд из-под пергаментных полуопущенных век… Вот этот-то имидж теперь и пошел трещать по всем швам. Самоотрешенный лик мучительно коверкался, будто бы что-то норовило продрать его изнутри. Потом изображение замутилось, пошло рябью, а еще через миг благообразный деятель оборотился развалившимся в кресле облаченным во фрак пятиметровым клыкастым боровом. Нелепей всего было, что интервьюер продолжал с отлично вызубренным умным выражением лица задавать свои отлично вызубренные умные вопросы – хоть отвечали ему теперь хрюки да омерзительный злобный визг.

– Поистине, глобальная компьютеризация – и краеугольный камень нашей цивилизации, и ее же ахиллесова пята, – высокоштильно изрек эталон менеджера, созерцая визионные метаморфозы. Потом он обернулся к племяннику и вдруг заговорщически подмигнул:

– А может, с ведома самого же его и подстроено: больно уж к месту… Ну, ладно, – он посерьезнел. – Штука эта – не эллипсетница, просто монтировано в стандартном корпусе. Это из наших последних разработок, модифицирующий блок для ремонтных исполнительных механизмов. Вы, небось, уже проходили организацию контроля бортовых систем жизнеобеспечения? Ну, вот… С таким блоком возможности диагност-профилакторов типа FK или FKL возрастают до уровня моделей седьмого поколения. Это при на порядок низшей цене. Стоящая штука, правда? На станцию отправляем для испытаний. Всё сие – назначение, функциональные характеристики, производитель, конечно, план испытаний и санкция руководства Космофлота – все внесено в индекс-код. По прибытии вставишь в тестерный паз самого задрипанного из тамошних диагностеров. На том и все тебе хлопоты; даже фиксировать результаты не нужно: там встроенный протокол-автомат. А потом обратно мне привезешь. И учти: ты официально принят к нам на работу. Испытателем. Временно, конечно… ПОКА временно. А там поглядим, как справишься. Но в любом случае, по возвращении получишь ха-арошую пачку шуршалок. Тариф на работы «во вне», как ты должен бы знать, весьма неслаб. Ну, и премиальные будут – мы не шейлоки. Усвоил? Только вот еще… К Изверову сам с этим не лезь. Начальство его в курсе, естественно, а сам он… Понимаешь, очень он человек такой… нелегкий, в общем – ты еще со своей практикой от него настонешься. Так что побереги нервы и ему, и себе. Лады? Спросит – ответишь, конечно; врать я тебя не призываю… Сопроводиловку покажешь, там подпись его непосредственного… Но первым пред светлы очи не лезь. А то он еще, чего доброго, одеяло на себя перетянет – и все шуршалки в его карман ушуршат, хе-хе… Э, а чего ты вроде подкис-то, а?

– Вообще-то по существующим правилам без ведома ответственного за внеземной объект никакие… Тем более, на старт-финишере…

Племянник замялся, но дядюшка и без того не дал бы ему договорить. Доверительно понизив голос, влиятельный родственник заговорил убеждающе:

– Ты пойми, правила правилами, но у бизнеса свои законы. Мало разработать что-нибудь перспективное, нужно успеть снять максимум прибыли. Чем меньше вокруг идеи всякого шевеления, тем меньше вероятность, что конкуренты пронюхают и успеют перехватить. А этот герой-ветеран… Еще поднимет шум, независимой экспертизы потребует – докажите, дескать, что не может принести вред… Мы-то знаем, что ничего такого в принципе быть не может, но эти дряхлые ассы, у которых вместо извилин – уставные параграфы… И еще, – дядюшкин голос помягчел почти уже до интима. – Испытания по всей форме влетают в очень ощутимые деньги. Даже для нас ощутимые. А тут твоя практика подвернулась, возможность подсэкономить… Это и мне плюс, как организатору. Но и не только мне. Мама твоя давно намекает, нельзя ли тебя к нам. Но пока я напрямую никак не могу, скажут: «протекция, своего тянет»… А так у меня будет козырь: работал на нас, принес выгоду… Ну? Обеспечил секретность… Понял? А Изверову его начальство и без тебя уже, наверное, сообщило. Так что, лады? Вот и славно. Поехали, подвезу тебя к самому лифту, на старт-площадку.

– А регистрация? – заикнулся племянник, приходя в себя.

– Уже, – ответствовал «крестный дядя», протягивая родственнику развернутый ноут, целиком состоящий из четвертьформатного манускрипт-дисплея. – Прочитай-ка да оставь для порядка автограф. Знакомым (и уж тем более – родственникам) обязательно следует верить на слово… заручившись соответствующей распиской. Правильно говорю?

– Вы всегда и всё правильно говорите. Поэтому можно, я сперва прочитаю?

– Валяй, – великодушно разрешил «влиятельный и тэ дэ». – Я ж понимаю, наслушался, небось… э-э-э… всякого. Когда человек на виду, про него всегда болтают… э-э-э… всякое. Сам выйдешь на высоты – поймешь.

По авторскому замыслу при последних словах хоть какая-нибудь из внутренностей молодого человека обязана была сладостно екнуть. Но многообещающий намек пропал втуне: племянник его попросту не расслышал, он слишком увлекся рассматриванием ноута. Даже не рассматриванием, а…

– Что-то не так? – раздраженно осведомился дядя.

– Тут больше страницы, а я не знаю, как пролистать. Лепторов нет, а на саунде у вас, небось, голосовая распознавалка…

Менеджер-эталон пренебрежительно фыркнул. И сказал:

– Нету там никаких этих… распознавалок! Мне нечего скрывать – что бы там про меня ни болтали!

– Ага… Некст пейдж, экшн… Действительно, нету распознавалки. А по-русски он тоже брэйнит?

– Он, как ты изволил выразиться, «брейнит» команды на всех известных литературных языках. – Судя по исключительной предупредительности тона, дядино терпение на третьей космической неслось к финалу. – Еще что-нибудь интересует?

– Классное писало! – племянник вздохнул завистливо, после чего зачем-то подышал на правый свой большой палец, как-то уж чересчур старательно притиснул его к дисплею и не слишком разборчиво буркнул «экшн». Заметив, что влиятельный родственник отслеживает эти манипуляции полубрезгливо-полуподозрительно, молодой человек разъяснил:

– Пальцы замерзли. Курсанты-кураторы (ну, знаете, эти – из старшекурсников) нам с первого дня долбили… – Он вдруг загнусил, повысив голос и обильно сдобрив его этакими сержантскими взрявками: – Персонально для некоторых осуществляю специальный команд-ввод исключительно по-русски. Для долгосрочного исполнения… Этоллно, ноутируйте, смоллеры: последнее хлопство – всобачить изменение зазусманелым фингером ор стереть чо-ничо невошенным. Минитов через десять вааще олл перехренячится нафиг, энд ноуванная фром стандартных функциональных команд хрюк прохелпит: южуалная инсталяшка соушную дерьмоподтирку квиклово исполнять донт спроможная.

Дядя внимательно дослушал все до конца, а дослушав, сказал вдруг:

– Ну-ка, дай сюда!

Вкладывая ноут в требовательно растопыренную дядину пятерню, юный родственник позволил себе недоуменную гримасу, однако эталон менеджерства мимику сию проигнорировал. Он внимательно рассматривал изображение. Насмотревшись, перезагрузил «писало» и опять вызвал на дисплей то же. Отпечаток племянникова большого пальца дисциплинировано светился прозрачной краснотой поверх текста.

– Кажется, все правильно, – произнес, наконец, дядя вроде бы даже разочарованно. И, перехватив наивно-непонимающий взгляд молодого родственничка, разъяснил: – А то мало ли чему вас там учат в вашем училище. У вас ведь там народ попадается разный. Правильно говорю?

– Не знаю, – племянник скромно потупился. – Наверное. А если я теперь ваш этот… модифицирующий блок потеряю, стоимость из стипендии выплачивать, или как?

Образец менеджера скатал ноут в трубочку и небрежно воткнул в какую-то щель на приборной лимузинной панели. И только после этого улыбнулся (на редкость обаятельно – как всегда то есть):

– Стипендии не хватит – разве что ты лет десять собираешься в своей альма-матери мозоли насиживать. Читать нужно было внимательней, раз уж взялся! Ну, ладно, едем уже, а то действительно придется ради твоей персоны выводить лайнер на петлю ожидания.

1.

– Слушайте, студиозы, через полчаса мне потребуется минимум тридцать свободных гигов на F4. Так что будьте благолюбезны оперативненько къедренизировать все свои шедевры программирования.

Изверг обвёл притихших студиозов ледяным взглядом, однако вознегодовать (по крайней мере, вслух) никто не отважился – все дисциплинированно кушали вязкую мутнозелёную жижу под кодовым названием «первое номер семь». Только Леночка, придержав ложку у самого рта, осторожно спросила:

– А что значит «къедренизировать», Виктор Борисович?

Изверг ехидно вызмеил губы:

– Это значит стереть, – любезно пояснил он. – К едрёной фене. Кушайте, детка, кушайте.

Виктор Борисович Изверов глядел только на Леночку – с этакой нехорошей удавьей пристальностью. Тем не менее, никто из практикантов ни на миг не засомневался, что «кушайте, детка» адресовано отнюдь не ей. Кушать, а точнее – скушать и утереться предлагалось Виталию Белоножко, ответственному старосте тройки практикантов из космотранспортного училища (факультет бортового программирования, трёхгодичное обучение, первая курсовая практика).

Несколько мгновений Изверг тянул паузу, явно надеясь, что студиозы всё-таки проявят неповиновение или хоть нагрубят заслуженному ветерану космонавтики, то есть ему. Надежды канули втуне – практиканты сосредоточенно расправлялись с обедом.

Правда, Леночка явно хотела бы спросить ещё о чём-то (возможно, кто такая Едрёна Феня), но Чин-чин пресёк эту попытку в зародыше, наступив любознательной сокурснице на ногу. И правильно сделал. За Леночкой нужен был глаз да глаз. Кроме неотразимой мордашки родители-украинцы наградили её звучной фамилией Халэпа, и благодарное чадо стремилось оправдывать родительский дар на все сто. Единственно, что у Леночки получалось действительно хорошо, это влипать на ровном месте и втравливать в свои неприятности как можно больше народу.

Так и не дождавшись от практикантов чего-либо предосудительного, Изверг разочаровано буркнул: «Благодарю, сыт,» – и поднялся из-за стола.

Перед тем, как покинуть кают-компанию, убелённый экс-космоволк проворчал, обращаясь, главным образом, к псевдокожаной стенной обивке:

– Если через полчаса мне не расчистят рабочее поле, я сделаю это сам, – и так прихлопнул за собой люк, что отражения потолочных светильников в содержимом тарелок раздробила мелкая рябь.

– Чего он так на нас взъелся? – Леночка не то всхлипнула, не то отфыркнула от глаз свою умопомрачительным образом завитую чёлку. – Что мы ему такого?..

– Да ничего, – Чин-чин собрал со стола пустые тарелки и отправился к амбразуре кухонного синтезатора. – Ты, Ленок, поставь себя на его место. Под занавес такой биографии оказаться на блокшиве – чем-то вроде космического бакенщика… И то ведь, считай, из милости только держат, в память былых заслуг: при его годах да болячках простого бы смертного трёхдюймовым швом к Земле приварили.

– А что такое «блокшив»? – Леночкин нос зашевелился от любопытства.

– Корабль, который на девяносто процентов выработал полётный ресурс и используется в качестве орбитальной станции, – раздраженно пояснил отличник, староста и во всех отношениях положительный человек Белоножко. – Между прочим, это тебе положено знать.

Вообще-то Виталию следовало бы понимать, что корить Леночку незнанием азбучных истин – дело намертво безнадёжное: Леночка, похоже, считала, что при её внешности (а в добавок ещё и при папе-директоре училища) быть умной попросту глупо.

– Мало ли чего кому положено! – огромные карие глаза папенькиной дочки шарахнули по старосте дуплетом ледяного презрения. – Тебе, например, полагалось бы наладить отношения с Извер… – обладательница благозвучной фамилии воровато оглянулась на зарешеченное дупло микрофона внутренней связи и сбавила тон до шепота, – с Изверовым то есть. А ты только пыхтишь и терпишь. Тоже мне староста – матрац безответный!

– А что я могу?! Спорить – только хуже получится. Думаешь, он сам не знает, что в полчаса свернуть такую программу… – тут Виталий захлебнулся словами и едва не упал с табурета, поскольку Чин-чин, расставляя на столе заново наполненные тарелки, вдруг заскрипел совершенно Изверговским голосом:

– Нештатная ситуация не будет интересоваться, соответствует ли поставленная ею задача вашим возможностям. Космос противопоказан тем, кто не способен выполнить любое указание в любые сроки.

Леночка зааплодировала, Виталий приподнял кулак с оттопыренным большим пальцем. Чин-Чин важно раскланялся и примерился было сесть за стол, но, отчего-то передумав, торопливо направился к выходу.

– Ты куда? – удивлённо окликнул его Виталий.

– До термина ультиматума осталось двадцать минут, – Чин-чин уже взялся за ручку люка. – Пойду гляну, что можно успеть сделать с программой.

– Подожди, – уставленный в Чин-чинову спину изящный носик папиной Халэпы возбуждённо подрагивал. – Слушай, а что это у нас девчонки шушукались, вроде бы ты чуть ли не с пятнадцати лет угодил в список самых опасных кримэлементов Земли? И будто к нам в училище тебя то ли Интерпол упёк на исправление… то есть на это… перевоспитание… то ли ты сам решил отсидеться чуть ли не под чужой фамилией… Это правда?

Чин-чин не спеша обернулся и значительно, с расстановкой произнёс: «Ха-ха-ха». Затем он указал пальцем на стол, подмигнул Леночке и вышел.

Возмущение прекрасной Халэпы не знало границ.

– Ты понял, а? – кинулась она искать сочувствия у Белоножко. – Корчит из себя ну прям не знаю что! Прям тебе круче самых крутых яиц! Тьфу! Слушай, он хоть успеет, а?

– Успеет? Куда успеет? Ах, Чин с программой… Бог мой, да конечно же нет! – рассеянно промямлил Виталий, таращась на тот конец стола, за который раздумал усаживаться предмет обсуждения.

Леночка проследила за оцепенелым взглядом старосты и вдруг издала звук, который на чемпионате по визгу непременно бы побил рекорды пронзительности и продолжительности.

По обшарпанной столешнице неторопливо прогуливался огромный жирный таракан.

* * *

Коридор казался бесконечным. Уже невесть сколько времени эта тесная, плавно изгибающаяся труба стремительными толчками неслась навстречу и мимо, усыпляя однообразьем узора тёмной обивочной псевдокожи, завораживая монотонными всплесками плафонного света…

А где-то там, за украдливым коридорным выгибом, всё близилась, близилась покуда ещё невидимая цель этого тренированного бесшумного бега – массивная дверь с ало-пламенной надписью: «Главный энергоузел. Вход по спецпропускам с литерой Х».

Цель. Ворваться, перебить всё, что шевелится, найти и активировать систему самоуничтожения – и назад, пока таймер на пульте десантного катера не успел отсчитать контрольный срок возвращения. Всё как всегда. Зачем? Для чего всесильным боссам из Промышленной Лиги понадобилось превратить в белую вспышку аннигиляции именно вот эту дряхлую жестянку, безобидно накручивающую гелиоцентрические витки где-то между орбитой Плутона и основным руслом Стикса?

Зачем? Резидент класса «А» даже сам себе не задаёт подобных вопросов. Резидент получает приказы, выполняет их, а потом старается выжить.

Шагах в десяти, как раз посредине между двумя плафонами, где сумерки натужно балансировали на самой грани доподлинной темноты, стенная обивка вдруг вспучилась уродливым горбом, напряглась, треснула, обнажая бесформенную тусклую глыбу…

Робот-охранник! Дьявольщина, да сколько же их на этой якобы никчемной жестянке?!

Уже понимая, что не успеть, что заморочили, подловили-таки своего врага неведомые хозяева ржавой космической рухляди, Резидент вздёрнул кургузый стволик лучовки. Тренированный взгляд безошибочно нащупал единственное уязвимое место электронно-механического цербера – еле заметную впадину у основания фальш-головы… Нет, поздно!

Резидент еще успел заметить диафрагму, распахивающуюся на уродливом бронированном плече; успел разглядеть вспыхнувшую над ней злобную искру лазерного дальномера…

В следующий миг окружающее вымела из глаз ослепительная вспышка, а за ней пришла чернота.

Беспроглядная чернота с как бы налепленной на неё розовой надписью: «Error on drive A».

Студент Чинарёв, известный также как Чинарик или Чин-чин, стащил с лица эластичную вирт-маску и быстро огляделся, щурясь от показавшегося чересчур ярким света. Вокруг сверкала хромом и полированным пластиком рубка (единственный по-настоящему чистый отсек на блокшиве); совсем рядом корячился развесистым деревом каталогов монитор блокшивского чиф-компа, перед каковым компом Чинарёв, собственно, и изволил восседать в состоянии лёгкой пост-игровой прострации.

А сбоку, почти касаясь подлокотника пользовательского кресла, стоял отставной космоволк Виктор Борисович Изверг – с неприятной ухмылкой на бескровных губах и с пультиком дистанц-управления в руке.

Чинарёв пристроил маску возле комповского контактора и встал, пытаясь (кстати, не без успеха) изобразить на лице почтительное внимание.

– Н-н-да… – голос дряхлого космонавта прямо-таки сочился лицемерною скорбью (как, к примеру, гадючьи зубы – ядом). – Я, значит, на целый час сверх оговоренного срока отложил важнейшую работу, пошел господам студиозам навстречу… А господин студиоз, вместо спасения результатов двадцатидневной работы своей группы, развлекается недозволенными играми… То есть не играми даже, а… Нечего сказать, похвально!

Чинарёв ещё раз покосился на дистанционник, который волк Виктор Борисович держал на манер древнего дуэльного пистолета. Покосился и спросил:

– Вы просто отключили меня от Сети или…

– Не «или», а «и». Вашу остроумную программку для лазания по секретным учебным файлам Лиги я при отключении стёр. Прошу учесть на будущее: мне выше темечка хватает неприятностей, которые я нажил по СОБСТВЕННОЙ инициативе. Ну, а теперь… – Изверг сунул дистанционник в карман и нагнулся над стационарным контактором, – теперь, друг мой, проводим-ка в последний путь плоды напряженной работы всей вашей троицы…

Длинные, по-старчески узловатые пальцы исполнили на светящихся квадратиках сенсоров нечто вроде ирокезской пляски со скальпами. «Вы уверены, что хотите стереть информацию с сегмента F4?» – осведомился приятный бархатный голос, и Виктор Борисович елейно пропел в ответ:

– Уверен, ласточка ты моя электронная. Делай, как велено. И сыграй-ка нам что-нибудь подходящее к случаю. Скажем, реквием Моцарта… или нет – лучше Молчановский «Путь».

Тихонько пострекатывал, помаргивал индикаторами системный блок; на экране монитора билась в эпилептических корчах стремительно нарастающая цифирь – процентовка выполнения «операции къедренизации»; а компьютерный саунд изводился скрипичным нытьём да трагически надтреснутым басом:

И хоть путь наш усыпан цветами,

Настом втоптанной в грязь красоты

Мы идём не к заждавшейся славе,

А бредём вслед за гробом мечты.

Несколько мгновений Чин-чин, щурясь, рассматривал лицо экс-великого космонавта – набор костистых углов, стянутых в единое целое густой паутиной морщин.

– Виктор Борисович, – голос нахального студента был исполнен безмерным почтением, – если не секрет, у вас в роду садисты были?

– Отнюдь. Я первый.

– Ага, значит, всё-таки садизм… – задумчиво покивал Чинарёв. – А то я никак не мог увязать некоторые факты. Ради освобождения тридцати гигов человек стирает программу на F4, хотя на F1, F2 и F3 у него почти два терабайта девственной пустоты. Это не считая того, что как-то уж очень слабо мне верится, будто на этой галош… на этом блокшиве наличествует всего лишь один рабочий комп.

Изверов на секунду оторвал взгляд от цифровой агонии выпалываемой программы, скосил на Чин-чина стеклянно взблеснувший глаз:

– Непременной составляющей курсовой практики являются трудности, максимально приближенные к реальным условиям дальнего перелёта. Так как старт-финишер с данной точки зрения не просто тихий, а наитишайший из омутов, мне приходится искусственно имитировать в нём признаки жизнедеятельности чертей, – он лицемерно вздохнул. – Приходится мне, недостойному, в единственной своей особи воплощать всю подлость пространства, сопространства, бортового оборудования (знаете принцип – чем совершенней, тем сволочнее?) и всех ваших будущих уродов-соэкипажников. Кажется, покуда я неплохо справляюсь, а?

Чин-чин позволил себе улыбочку, отчасти напоминающую удавью доброжелательность собеседника:

– Вынужден огорчить. Все наши материалы скопированы на «семечки», так что похороны мечты покамест не состоятся.

Трагическое пение оборвалось на полуслове, бархатный баритон сообщил: «Сегмент F4 свободен». Изверов чиркнул по монитору рассеянным взглядом, затем присел на кресельный подлокотник и снизу вверх уставился в лицо тянущегося по стойке «смирно» практиканта.

– Блефуете, студиоз! – правда, особой уверенности в голосе Изверга не ощущалось. – Не могли вы… ни на эллипсеты не могли, ни как угодно иначе. В здешнем компе конструктивно не предусмотрена возможность подключения копировальных драйвов. А на модуле Интерсети такая мощная блокировка, что ни один…

Чин-чинова улыбка стала еще шире и неприятнее:

– Предположим, копидрайв у меня всегда при себе. Правда, маленько нестандартный – запросто подключается через Интерсетевой порт. А насчёт блокировок… Знаете, на то они и существуют, чтобы порядочным людям было что взламывать.

– Та-ак… Значит, чтобы порядочным людям… – Изверов чуть ли не по самые локти засунул руки в карманы своего тёмно-серого рабочего комбинезона и сделался уже просто до неприличия похож на удава. Тем более, что голос экс-прославленного космонавта превратился в сплошное присвистывающее шипенье:

– С-стало быть, чтобы порядочным… С-кажите, а как такая порядочнос-сть уживается с копирайтом? Вс-ся программная продукция, созданная по заданию консорциума Космотранс на оборудовании консорциума Космотранс являетс-ся ис-сключительной с-собственностью конс-сорбциума Космотранс-с-с. С-специальным пунктом оговорены курс-сантс-ские работы – на чисто теоретический случай, ес-сли ваша братия когда-нибудь с-сподобится состряпать что-либо с-стоящее. С точки зрения нас-стоящего постановления ос-существлённое вами копирование квалифицируетс-ся как бес-спардонное воровс-ство, караемое с-согласно с-с-статье…

– На лазер берёте, начальник! – Чинарёв сломал свою нарочито дисциплинированную стойку, заложив руки за голову и раздвинув ноги, как перед обыском. – Не на фрайера напали, неча мне липу приваривать! Блокшив – территория Космофлота; пока копия здесь, никакого воровства не было. И вообще, я имею право хранить молчание до прибытия моего адвоката!

Изверов вскочил так порывисто, что зарвавшийся студент невольно отпрянул.

– Шуточки шутишь? – в лице отставного космопроходца что-то неуловимо переменилось, и Чин-чину тут же перестало казаться, будто бы это так уж смешно – называть Изверова Извергом.

Несколько мгновений Виктор Борисович потратил на гневное раздувание ноздрей да игру желваками; затем, обмякнув, проворчал:

– Ладно, свободен.

Чинарёв щелкнул каблуками, лихо исполнил «налево кругом» и направился к выходу. Впрочем, не успел он сделать и пары шагов, как Изверов решил продолжить беседу:

– Кстати, откуда у вас кличка такая – Чин-чин? Странная какая-то кличка, право слово…

– А, это очень интересный вопрос, – охотно отозвался практикант, оборачиваясь. – Во-первых, «чин» то ли по-корейски, то ли по-лаосски значит «рыжий», а я, как можете видеть, на этом языке получаюсь не просто чин, а именно что чин-чин. Во-вторых, я очень люблю чинзано. Понимаете, этот божественный напиток просто невозможно пить под «ваше здоровье» или какое-нибудь там «прозит». Чинзано следует пить только под «чин-чин», иначе это будет уже не чинзано. Ну, а в-третьих, если вы обратили внимание, подобная кличка вполне может происходить от первого слога моей фами…

Не трудясь дотерпеть до конца этого пространного путешествия к истокам Чин-чиновой клички, Изверг задал новый вопрос:

– А к романсам Молчанова вы как относитесь? Я тут давеча специально вызвал на саунд «Путь» – как он вам?

– Романс хорош, только название подгуляло, – безмятежно ответствовал Чинарёв. – «Муть» было бы гораздо точнее.

Отставной герой космоса вновь присел на подлокотник и сунул руки в карманы. И сказал:

– Странно. Я полагал, что вам должно нравиться. Вообще, знаете, у вас с этим вундеркиндом Матвеем Молчановым очень много общего. Он, представьте, наряду с сочинительством одно время тоже увлекался программированием, шнырянием по Интерсети, лазанием в запретные файлы… К семнадцати годам Матюша уже считался весьма лихим хакером. И кличка у него была, вроде вашей, занятная: Чингизхан. Причём не просто так Чингизхан, а Гунн Вандалович.

– Очень интересно, – деревянно выговорил студент Чин-чин. – Я могу, наконец, идти?

Виктор Борисович высвободил руки и всплеснул ими:

– Ну вот, только разговорились, а вы уж идти… Нет, пока не можете. О чём я?.. А, так вот этот Молчанов, он же Чингизхан Гэ Вэ тоже когда-то вломился в файлы Промлиги. Только он не как вы, не игрушек ради. Он, в частности, предотвратил использование Лигой аннигиляционных боеголовок против горпигорских колонистов на Центавре-шесть. Очень остроумно предотвратил. Знаете, как?

– Объявляется нулевая готовность, а в центре управления все экраны вместо таблиц наведения на цель показывают порнографические комиксы, – студент Чинарёв подавил мечтательный вздох и торопливо разъяснил:

– Я читал об этом.

– Ах, читал? – понимающе закивал Изверг. – Газеты, небось, сводки новостей… А я вот имею доступ к более компетентным источникам. Работа у меня, знаете ли, однообразная, а с былых лет остались обширнейшие знакомства, и Сеть даёт неограниченные возможности для поддержания этих знакомств…

Так вот, продолжим.

Вскоре после своего подвига Чингизхан Молчанов совершил ещё один благородный поступок: согласился выступить свидетелем на процессе о нарушении Лигой межрасового запрета на использование сверхразрушительных вооружений. Правда, отдельные очернители полагают, будто двигали им только низменные мотивы. Якобы за срыв аннигиляционной атаки горпигорцы заплатили господину Молчанову сумасшедшие деньги; Интерполу он сдался, спасаясь от мести Лиги; свидетельствовать согласился, чтоб избежать суда за свои хакерские подвиги… Ну, да бог ему прокурор. Дело не в этом, – Изверов встал и принялся рассеянно бродить по рубке. – Дело в том, – продолжал он на ходу, – что Интерпол по программе защиты свидетелей пристроил Чингизхана Молчанова под вымышленной фамилией студентом в ваше училище. Правда, защита получилась с изъянчиками. Фамилию ему выбрали неудачную, созвучную с хакерской кличкой (не то Чинарик, не то Чинарский, не то еще как-то в этом же роде); информацию о нём от великого ума сообщили руководству училища, а теперь даже студенты начинают что-то подозревать… Наверное, все потому, что процесса ждали со дня на день, а он всё откладывается да откладывается…

Виктор Борисович замер посреди рубки и тяжело уставился на Чин-чина:

– Я вот к чему тешу вас этими басенками, друг-студиоз. Зарубите себе на носу следующие обстоятельства. Первое: на этот блокшив меня не упекли (когда следующий раз станете со своими коллегами перемывать мне кости, затыкайте интерком подушкой). Я сюда напросился сам – этот корабль слишком много значил для меня, когда ещё был кораблём. Второе: я очень не хочу, чтобы из-за глупости дуреющего от скуки хакера пострадали ваши ни в чём не повинные сокурсники…

– И некто Изверов, – хмуро вставил Чин-чин.

– Да, представьте, судьба некоего Изверова мне тоже не безразлична, – кивнул отставной космоволк. – Так вот: ещё одна хакерская выходка на моём корабле, и я доведу до сведения функционеров Промышленной Лиги (среди них у меня тоже есть добрые знакомые)… Ну, вы наверняка понимаете, что именно я доведу до их сведения. Причём без малейших угрызений совести – они и так вот-вот вычислят господина Молчанова-Чингизхана. Поняли меня?

– Понял, – практикант скрипнул зубами. – Только вот вам небольшая добавочная информация об этом пресловутом Молчанове. Говорят, он довольно легко поддаётся на уважительные уговоры, на душевные просьбы… А вот когда его хватают за горло, этот дурак обязательно старается сделать наоборот. Представляете? Даже в ущерб себе – наоборот. – Он шагнул было к выходу, но приостановился:

– И вообще, вы, чем драться с тенью, лучше бы тараканами занялись. По кают-компании так и шмыгают.

Изверов уже сидел перед компом.

– Нереально, – пробурчал он, тыкая пальцами в сенсоры контактора. – Хоть человечество и сумело достичь пределов галактики, но против тараканов наша мудрая наука и могучая техника покуда бессильны.

– И против хакеров тоже, – тихонько сказал Чин-чин, закрывая за собой люк.

2.

Слушанье оказалось закрытым.

Просторная коробка судебного зала (серые ноздреватые стены без единого проёма, без единой щелочки даже); кучка судейских – его честь, прокурор, адвокат, всякие другие (чёрт знает, как они называются и для чего они здесь нужны)…

С первого же взгляда – ещё до того, как могучая лапа великана-охранника отшвырнула его от стены – он понял, что дело швах.

Здесь все как нарочно подобрались один к одному: чёрные лоснящиеся верзилы. Как нарочно… Господи, да почему же «как»?! Всё явно уже решено; это не суд, а так, лицедейство. Досадная, ничего не решающая формальность.

А его честь уже тянется к колокольчику:

– Начинаем! Требую тишины! Слово предоставляется обвинению!

Вот так, сразу?! Эге, кажется здесь никакое не лицедейство. Кажется, здесь самый что ни на есть балаган.

Прокурор даже не дал себе труда встать:

– Я полагаю, ваша честь, что этот никчемный рыжий замухрышка виновен прежде всего в том, что являет собой мерзостный злобный шарж на облик подлинного венца творения, – выговаривая последние слова громилоподобный прокурор самодовольно огладил лапищей свою физиономию, цветом и блеском напоминающую парадный президентский мобиль. – Что же касается гнусности, приведшей его в этот зал, то даже высшая мера кажется мне чересчур мягким приговором! Я расцениваю его поведение как угрозу всему нашему образу жизни!

Проклятый расист! Небось, сделай то же самое кто-то из чёрных – только пожурили бы. А тут…

Надтреснутое дребезжание колокольчика.

– Достаточно! Слово предоставляется защите.

– Буду краток, – адвокат рассеянно теребит холёные усики. – Таких, как мой подзащитный, я бы шлёпал на месте без следствия и суда.

Его честь снова хватается за колокольчик:

– Напоминаю: ваша обязанность – защищать.

– Я и защищаю! – пылко отвествует адвокат. – Я защищаю вековечные устои всего нашего биологического ви…

– Достаточно! Слово предоставляется подсудимому!

Последнее слово? Зачем? Разве проймёшь этих черномазых уродов хоть какими словами?! Бесполезно… Или всё же попробовать? А, была – не была: вечная судьба утопающих – хвататься за волосину…

– Ваша честь, неужели же каждый не имеет права съесть свою крошку хлеба там, где ему заблагорассудится?! Неужели на этой помойке, которую мы все зовём родиной, нет места даже ничтожнейшим росткам свободы?!

Судья, похоже, пытается вытрясти из колокольчика язычок:

– Молчать! Слушание окончено! Вердикт – виновен! Подсудимый приговаривается к смертной казни через шлёпание! Приговор привести в исполнение незамедлительно!

Лапы охранников впиваются в спину, тащат в угол, к какой-то дыре… И вдруг – свет, ветер, гомон толпы… Толпы, в которой лоснящаяся чернота почти совсем задавила малочисленные тщедушные фигурки рыжих собратьев. Гомон, в котором слабые нотки протеста подмяты негодованьем: «Только подумайте! Все, значит, с честным риском для жизни покорно едят, где нашли, а эта рыжая мразь что? А эта рыжая мразь хвать – и под комод! Как какой-нибудь грязный муравей! Неслыханно! Куда катится цивилизация?!»

А впереди под скрип деревянных блоков да полиспастов медленно задирается кверху носок огромного дырявого башмака. И лапа охранника снова впивается в плечо, трясёт, дёргает, рвёт туда, на утоптанное лобное место, под вздёрнувшуюся подошву…

Дёргает…

Трясёт…

Чин-чин, наконец, распахнул глаза, и сразу выяснилось, что дёргает его за плечо никакой не чёрный гигант-таракан, а вовсе наоборот – среднерослый и бледный староста Белоножко.

А еще выяснилось, что он, Чин-чин (по-прежнему студент-практикант и отнюдь не прусак), одет в исключительно одни только трусы; что он валяется на койке в отведённой ему каюте, что таймер у изголовья показывает полвосьмого то ли утра, то ли чёрт знает чего, и что с невероятными сложностями протащенная сквозь все контрольно-досмотровые пропускники литровка семидесятиградусной «текила бланка» полупуста и имеет наглость предательски торчать на самом видном месте.

Чин-чин сел, спустив ноги на ворсистое покрытие пола. Потом растёр пальцами виски. Потом глянул в мокрое, белое лицо старосты и осведомился:

– А ты сколько выпил?

– Чего? – положительный человек Виталий Белоножко сперва опешил, а миг спустя, поняв, возмутился:

– Я даже на Земле пью только… это… Ну, иногда только. А уж тут… Ты вообще понимаешь, чем такие выходки могут?!. Пьянство при искусственной силе тяжести – это… это…

– Кончай зудеть! – дотянувшись до бутылки, Чинарёв вознамерился было хлебнуть из горлышка, но передумал и стал пристально вглядываться в бутылочное содержимое. – Ах, детки-детки, – горестно пробормотал он, – неужели мамочка не говорила вам, до чего доводит алкоголизм?

Виталий тоже вгляделся и едва не заплакал от омерзения: в бесцветной жидкости плавало несметное множество разнокалиберных тараканьих подростков.

– Вот видишь, – Чин-чин скорбно вздохнул, – не одни люди готовы жизнь прозакладывать за хороший глоток. Думаешь, отчего вляпались только маленькие? Потому, что взрослые умней? Так бы не как! Взрослые просто-напросто не пролезли: тут, наверно, водятся исключительно чёрные, а они слишком толстые для этого горлышка… Слушай, у тебя нет какой-нибудь палочки, а?

– Зачем тебе? – Белоножко говорил очень невнятно – его рот свела прочная гадливая судорога.

– Самый маленький ещё трепыхается. Надо спасти.

– Да выкинь ты эту мерзость! – Виталий из последних сил отворачивался от злополучной бутылки, которую Чинарёв упорно норовил сунуть ему под нос. – Нализался, как последний… Ты хоть что-нибудь способен соображать, или вообще?..

– Почему вообще? Я всё способен! Я, например, в момент сообразил, что Извер… ер-р… ой, господи, чуть всё вчерашнее обратно не вылезло… так вот: Из… ой, ну ты понял кто… у него в башке какой-то контактик расконтачился. Понимаешь, чёрт-те сколько времени один в этом гробу – тут бы кто хошь… Так что если он станет бормотать всякую мутоту – Лига там, хакеры, романсы всякие – не верь. И вообще не слушай. Чё, в самом деле, с психа возьмёшь!

– Поставь свою бутылку и слушай меня! Сейчас с Ленкой отец связывался по личному коду. Директор. Он её предупредил… Ну, конфиденциально, понимаешь? Короче, он узнал, что завтра или послезавтра к нам прилетает поверяющий из Космотранса. Так вот, Леночкин отец очень просил, чтоб мы не ударили лицом в грязь.

– Ну чё ты всё зудишь, и зудишь, и зудишь… – Чин-чин опустил в бутылочное горлышко длинную нитку, выдернутую из какой-то постельной принадлежности. – Просил – уважим, что за дела? Ну, маленький, смелее, хватайся… Не переживай, староста, не буду я поверяющего лицом в грязь… Вот так, маленький, лапками…

– Да ну тебя к дьяволу, пьяная свинья! – положительный человек Белоножко разозлился до полной утраты всей своей положительности. – Давай сюда программу, без тебя доделаю! Там и осталось-то… Я с тобой дольше канителюсь, чем там осталось!

Чинарёв вдруг разогнулся; лицо его вытянулось и закаменело.

– Знаешь… – он судорожно вздохнул, – знаешь, а ведь это мне только примерещилось. Не трепыхается он.

Виталий бесстрастно произнёс:

– Кажется, я начинаю понимать, как становятся убийцами.

Чин-чину захотелось оправдаться, объяснить, что юные тараканы упали в бутылку сами, по их собственной тараканьей воле, и, следовательно, убийства как такового не было. Да, захотелось было Чин-чину объяснить всё это, но тут же и перехотелось. Он вдруг подумал, будто Виталий мог иметь в виду не историю с тараканами, а нечто совсем другое. И ещё он подумал, что пора, наконец, трезветь.

– Контейнер с «семечками» на столе. Иди загружай, а я сейчас это… приведу себя в рабочее состояние и тоже в рубку… – Чинарёв с трудом поднялся на ноги и проковылял в душевую.

– Слушай, – Белоножко, покусывая губы, глядел ему вслед, – тебе Ленка нравится?

Смутная тень за полупрозрачной дверью на миг замерла; сквозь шум воды донеслось нечто невнятное.

– А ты ей, дурёхе, нравишься, – сказал Виталий, поворачиваясь к Чин-чинову столу. – Она после разговора с папенькой сперва не ко мне, а к тебе пошла. Минут пять проторчала в твоей каюте, а потом полчаса мне рассказывала, что мускулы у тебя, как у древнеегипетского Геракла, и что ты точняком кримэлемент, раз во сне ругаешься с какими-то судьями. А ещё она, прежде чем к тебе заходить, специально переоделась в тот спортивный костюмчик. Ну, в ТОТ костюмчик. Про который Изверг сказал, что голой приличнее.

Он бы, наверное, еще подразвил невеселую эту тему, не прерви его писк входного сигнала: кто-то весьма настырно домогался разрешения войти в Чинову каюту. Сдавленно ругнувшись (кого, мол, черти приволокли так некстати?!) Белоножко шагнул было к входному люку, но вспомнил про торчащую на самом виду бутылку, облился ледяным потом и кинулся запихивать улику в штатную каютную помесь стола с тумбочкой. А назойливый писк все не прекращался.

Сигнал заткнулся, лишь когда Виталий, утирая лицо и нервно оглядываясь, распахнул, наконец, люк. Снаружи никого не оказалось. То есть это положительный человек староста сперва было решил, будто в коридоре никого нет – решил потому, что рассчитывал обнаружить там человека. Промашку свою он осознал моментально (а равно осознал до конца и то, зачем сигнальные клавиши прилеплены к стенам не выше метра от полу).

– Докладывает исполнительный механизм-профилактор FK-11, номер по бортовому комплект-расписанию 325. Контрольный анализ среднесуточной атмосферной пробы для данного помещения показал отклонения от стандарта. Отклонения в пределах допустимой ошибки, – поспешил успокоить слушателя исполнительный электронный урод, но тут же и не замедлил смазать эффект: – Прошу разрешения на внеочередное тестирование систем жизнеобеспечения в целях выявления и устра…

Он так и ел Виталия всеми восемью фасетчатыми объективами своей вотч-системы, этот керамолитовый крабообразный монстрик; он алчно сучил манипуляторами – видать, горел нетерпением по самую корму врыться в контрольные узлы помянутых систем.

Виталий скрипнул зубами и рявкнул:

– Запрет операции! Пшел отсюда… то есть занять исходную позицию согласно этого… режима технологического ожидания. Экшн!

Механизм пискнул, мигнул зеленым индикатором и, даже не трудясь развернуться, шустро утопотал прочь.

Прикрывая люк, староста укоризненно сообщил двери душевой:

– Это, небось, диагностер текильные испарения унюхал. Ох, боюсь, икнется нам твоя пьянка. Думаешь, за анализами атмосферы только этот эфкашка следит? Вот как сунется Изверг в диагност-протокол…

– Не трусь, ничего не будет, – студент Чинарёв появился на пороге душевой одетым в аккуратный рабочий комбинезон и совершенно трезвым. – Не та концентрация испарений, чтоб поднялся настоящий алярм. А в крови до контрольного медосмотра все рассиропится. И хватит о грустном. Взял контейнер?

Вместо ответа Белоножко протянул ему полупрозрачный черный цилиндрик (это если можно назвать цилиндриком штуку, имеющую в сечении эллипс).

Чин-чин взял протянутое, буркнул «спасибо»… И опять спросил:

– Контейнер, говорю, взял?

Виталий жалостно сморщился:

– Совсем ты, Чин, мозги затекилил. Я тебе что дал?

Чинарёв озадаченно глянул на вещицу у себя в руке, на старосту, и опять на вещицу, и снова на старосту… И вдруг захохотал – самозабвенно, захлёбисто, с непристойными поросячьими провизгами. Хохоча, он открутил от загадочного предмета крышку и несколько раз пшикнул на Виталия чем-то вопиюще душистым.

– Ну ты отчекрыжил, ста-рос-та… – пропихалось, наконец, сквозь прочие издаваемые Чин-чином разнообразные звуки. – Ну у тя извилины ва-а-ще подвисли… Я давно оп… оп… ой, не могу!.. давно опасался, что твои вздохи по ЛенкУ добром не кончатся – и нате, приехали: Белоножко с ума сошел! Семечницу с одеколоном спутал! Надежда курса!! Ой, держите меня!!!

Виталий мучительно переживал случившееся.

– Нет, ну действительно же как специально одно под другое делали, – бормотал он, краснея и обескуражено скребя в затылке. – Ну ведь как две капли… Слушай, – тут Белоножко вдруг свершил невозможное: зарделся ещё сильнее, – а что, это сильно заметно? Ну, что вздыхаю… А?

Чин-чин с видимым трудом вернул себя в более-менее нормальное состояние.

– Ещё бы! Ты ей так хамишь на каждом шагу, что, по-моему, даже Изверг до всего допирает. Прими бесплатный совет: брось. Не по тебе девочка.

– Может, она по тебе? – голубые глаза положительного человека Виталия нехорошо потемнели, но Чин-чин этого не заметил: он, стоя на четвереньках, заталкивал злополучный распылитель куда-то под койку.

– Не совсем так, – глухо донеслось из подкоечных недр. – Это я не по ней.

Белоножко вернулся к столотумбочке и принялся бесцельно передвигать валяющуюся на ней мелкую всячину.

– Слушай, Чин, а откуда он у тебя? Ну, одеколон этот чёртов – откуда? Это ведь тоже нельзя… Контрольные системы теперь, наверное, совсем взбесятся!

– Наоборот, теперь-то они как раз и не взбесятся: он любую текилу перешибет. А «нельзя» – это про спиртсодержащие аэрозоли. А этот вроде специальный, такой можно… наверное. Все то можно, что нужно. Вот прикинь: если, к примеру, Ленок попытается меня изнасиловать (к чему дело упорно движется) – должен же я буду сдобрить свои древние грекоегипетские мускулы приятным ароматом!

Чинарёв полез, наконец, из-под кровати, и Виталий, поспешно сунув руки в карманы, качнулся прочь от стола.

– Ну, Белоножка-Белоручка, что ты там копаешься? Нашел, наконец, контейнер?

– Нет, – пожал плечами староста. – Здорово ты его спрятал…

– Какое спрятал?! Он же прямо посреди стола…

Они перерыли всю каюту, но контейнер с эллипсетами так и не пожелал отыскаться.

* * *

– Вы опоздали на семнадцать минут, – Изверг, морщась, отхлебывал из прозрачной чашки нечто кофеподобное. – При повторном опоздании не допущу к завтраку. В космосе малейшая безалаберность равнозначна самоубийству – если вы не способны постигнуть это мозгами, придётся апеллировать к вашим желудкам.

Правильный человек Виталий Белоножко покраснел, как блюдо первое номер два, и чуть ли не на цыпочках прокрался к своему месту. Чин-чин тоже уселся за стол и попробовал запустить ложку в содержимое тарелки. Содержимое оказало сопротивление. А ещё оно (содержимое) затряслось – вероятно, от натуги. Или от отвращения к себе самому.

– Завтрак номер пятнадцать, – вполголоса пояснила Леночка, дисциплинированно завершавшая утреннюю трапезу. – Желе квазифруктовое витаминное. Гадость.

Чинарёв скосился на доброхотную комментаторшу и едва не поперхнулся квазифруктовым фрагментом. Нет, вовсе не потому, что на Лене всё ещё был ТОТ костюмчик. Голову папиной Халэпы украшала цветастая косынка, под которой очертания головы казались очертаниями чего угодно, кроме именно головы. На темени косынку оттопыривало нечто вроде рогов, на лбу распирало подобье электромобильного бампера…

Перехватив Чинарёвский взгляд Леночка недоумённо приподняла пушистые бровки:

– Ты чего? Ну, завивку делаю… Папа же просил не ударить в грязь лицом – тебе разве Белоножко не говорил?..

Чин-чин хотел было сообщить, что каждый понимает это самое «в грязь и тэ дэ» соразмерно своему умственному развитию, но вовремя вспомнил, как он сам давеча истолковал директорскую просьбу. Вспомнил, и решил промолчать. А вот Изверг молчать не собирался.

– Насколько я знаю, подобные вещи делаются в пять минут какими-то там ультразвуковыми щипцами, – презрительно сказал космический волк. – Так что следующий раз, дабы не пугать экипаж, будьте любезны…

– Бывалый опытный человек, а простейших вещей не понимаете! – Леночкино возмущенье не имело границ. – Во-первых, чтоб вы знали, ультрика омертвляет корни, а во-вторых, щипцы – это для примитива, с ними ни рельефа, ни объёма настоящего. А я сейчас такую чёлку наверчиваю – закачаетесь!

– А я уже и так с самого утра качаюсь, – сообщил Изверов. – От первого же взгляда на вашу, с позволенья сказать, одежду. Могу только воображать, каково юношам терпеть этакую выставку, коль даже меня, старика, в жар кидает! Вы, деточка, наверняка удивитесь, но на свете есть такие понятия: скромность и стыд.

– Стыдно должно быть тому, у кого низменные инстинкты подавляют чувство прекрасного! – голос юной Халэпы был преисполнен ледяного величия.

– Кстати, о низменных инстинктах… – Чин-чин с усилием протолкнул в горло последний ошмёток витаминного желе, попытался запить его невыносимо приторным псевдокофием, скривился.

Ему вдруг показалось, будто он понял, отчего на космических объектах категорически запрещено спиртное: похмельный синдром плюс такая вот рационная квазипища равняется безвременная гибель во цвете лет…

Вслух он, конечно, этого не сказал. Вслух он повторил:

– Так вот, о низменном… Я очень ценю ваши, Виктор Борисович, старания приучить нас к трудностям, но, по-моему, вы начинаете переигрывать. Верните, пожалуйста, семечницу.

Седые брови Изверга медленно поползли вверх:

– Что-о-о?!

– У меня со стола пропал контейнер с эллипсетами, – Чин-чин был сама любезность. – Повторяю, я очень ценю вашу науку, но если завтра нам будет нечего предъявить поверяющему, она пропадёт втуне: нас просто вышвырнут из училища.

– Что касается лично вас, оно бы и прекрасно, – процедил космический волк так злобно, что Леночка испуганно ойкнула. Белоножко, кажется, тоже.

– Ну, допустим, вы спасаете ваш возлюбленный космос от гнусного Чингизхана. А причём они? – Чин-чин мотнул подбородком на своих согруппников.

Изверов не спеша отодвинул от себя пустую тарелку и полупустую чашку.

– Ты, кажется, обвиняешь меня в краже, поганый шелудивый щенок? Уж тебе ли не знать, что кое-кого я мог бы вышвырнуть из космоса, не подвергая… – он поперхнулся недоговоренным и умолк, сверля Чин-чина бешеным взглядом.

Чинарёв побагровел и сорвался на крик:

– Да что вы за чушь вколотили себе в голову?! Воображаете, кому-то бы действительно хватило ума подобрать конспиранту фамилию, созвучную с его криминальной кличкой?! Думаете, в Интерполе одни кретины?! (Выражение Извергова лица ясней ясного показало, что именно так он и думает). Большое дело – залез в файлы Лиги! Да на программ-факультете каждый второй развлекается хакерством! Что ж теперь…

– Не поздновато ли ты спохватился оправдываться? – пролязгал ветеран космофлота.

– Позднова-а-ато! – передразнил его студент, напрочь утративший представление о субординации. – Каждому программисту лестно, если его принимают за самого Молчанова-Чингизхана!

Изверов отчётливо скрипнул зубами и неправдоподобно вкрадчиво произнёс:

– Всё, лопнуло моё терпенье. Ну-ка, щеночек, вон отсюда! Проваливай!

Несколько мгновений они с Чин-чином безотрывно таращились друг другу в глаза. Белоножко приподнялся, готовясь не то что-то сказать, не то броситься между ними; Леночка в ужасе следила, как под заношенным комбинезоном дряхлого космонавта вспухает рельефное плетение мышц, абсолютно не вписывающихся в её Леночкино представление о дряхлости…

Наконец Чинарёв не выдержал. Он с грохотом вылез из-за стола и как-то неестественно, по-журавлиному зашагал к выходу.

– Хорошо же, – шипел он на ходу, – хорошо, хорошо… запомнится тебе эта практика, ветерррран! Век не забудешь! Уж я расстараюсь, уж я тебе такого понапущу!..

Когда по закоулкам кают-кампании догуляло гремучее эхо, рождённое аннигиляционным грохотом захлопнувшегося люка, Изверов неожиданно добродушно сказал:

– Скверно, студиозы. Чем бы это ни было – месть за холодность или борьба за девушку – это, простите, в любом случае подлость. Вы-то прекрасно понимаете: дочке директора училища как-нибудь минётся, лидеру курса – тоже… А вот человека с репутацией вашего Чи-на-рё-ва всенепременно назначат крайним за срыв практики. И вышвырнут… Подло, подло задумано! – Он встал и ласково улыбнулся. – Чтоб через полчаса программа нашлась. Где хотите и как хотите.

Леночка и Виталий перевели одинаково растерянные взгляды с его удаляющейся спины друг на друга и одновременно прошептали:

– Так это ты?..

* * *

Дряхлому блокшивскому чиф-компу приходилось туго. Дерево каталогов коверкалось и трещало, как берёза под ураганом; бархатный саунд изрядно подрастерял свою бархотность и жалобно лопотал нечто, главным образом состоящее из «не представляется возможным» да «анэвэйлэбл оперэйшн»… Чин-чин злобно избивал сенсоры, вопил в контакт-микрофон мольбы пополам с нецензурщиной; Чин-чин взмок, и комп, казалось, тоже, но проку от всего этого выходило не больше, чем от всеобщей борьбы за мир в галактике.

Не было бы всё так беспросветно, имей возможности злосчастного компьютера хоть чуть-чуть меньше ограничений.

Вот ведь сундук всё-таки…

Старая (это чтоб не сказать «древняя») добрая базовая комбинация – монитор, системный блок, органолептический контактор… Три кита, на коих покоится миропорядок. Как освящено веками. Как прилично. Как завещал великий Билли. Нет бога, кроме Билла, а «Макрохард груп» пророк его…

А ведь могли, могли бы габаритные размеры вот такого чиф-компа измеряться в ангстремах; и любую наисложнейшую операцию мог бы этот самый чиф выполнять в миллиарды раз быстрее… Мог бы, не будь на свете монстра по имени Макрохард. Господи, и как же только деятели этой суперфирмы не изгалялись ради сохранения за ней статуса безусловного лидера в комп– и околокомп-делах! Скупали да гноили патенты; любой ценой впихивали конкурирующие направления в чёрный запретный список, возглавляемый клонированием человека, психотропией да киборгоникой… Изворачивались, выворачивались, на ушах стояли (то на собственных, то на чужих) – и таки добились своего. Нет, даже им не удалось пообрубать все неподконтрольные ветви комп-эволюции, но удалось им эти самые ветви превратить в чахлые полусухие веточки. Да и главную-то ветвь, которую глобальным стволом назначили – и ей то и дело учиняют косметические обрезания. «Определяющий потребитель – Космофлот. В экстремальных ситуациях чем проще, тем надёжней. Надёжней иметь не один сверхкомп, а много взаимно дублирующих недосверхкомпиков. Стал-быть, всё во имя определяющего потребителя и ему же на благо. А также – даёшь всеобщую универсализацию и глобальную стопроцентную совместимость! Посему: быстродействие не более чем… объём памяти не более чем… принцип кодировки и хранения информации – от сих до сих (шаг влево, шаг вправо – огонь на поражение)»…

А поскольку все сии «неболеечемы», старательно всобаченные в бездну ООРовских законов, инструкций да регламентов, нами освоены, запатентованы и насижены – вот вам, господа конкуренты, стыдный отросток поперёк хари! Жрали, жрём и будем жрать из этого корыта исключительно только мы! Ясно?!

Это же просто из головы выдумано, что на прогресс, дескать, узду не накинешь. Это просто для красоты сказано, что, мол, рукописи не горят. Горят как миленькие. Даже если писаны не руками, и не на пэйпарлоне, а на оптико-магнитных носителях с гарантийным сроком хранения информации 1010 лет…

…Ощутив потным затылком колебание воздуха, учинённое открываемым люком, Чин-чин свирепо завопил прямо в микрофон: «По распорядку у меня ещё три часа комп-времени!», одуревший комп не менее злобно прорявкал «Нераспознанная команда! Отказ!», и Белоножко шарахнулся было из рубки, но тут же додумался сказать: «Это я».

– А-а… – из Чинарёва словно бы воздух выпустили. – А я думал, опять этот хакероборец прётся…

Комп снова полез давать оценку услышанной информации, но Чин, яростно сплюнув, вырубил саунд-контакт.

Виталий облокотился о подголовник пользовательского кресла и некоторое время молча сопел в Чинарёвскую макушку. Потом спросил:

– Ты что, пытаешься её «воскресителем» вытащить?

– Чем только ни пытаюсь… – буркнул Чин, утирая физиономию рукавом.

– Ну?

– Орбиту гну! Этот старый хрыч специально поназаписывал поверх стёртого всякую галиматью. Хрен теперь там что-нибудь восстановишь!

Белоножко немного помялся, затем предложил обреченно:

– Давай, может, я?..

Чинарев только фыркнул вместо ответа.

– Ты не очень-то, – староста обиженно шмыгнул носом. – В этой, между прочим, программе моего труда не меньше, чем твоего…

– Не труда, а убитого времени, – раздраженно поправил Чин-чин, стремительно наяривая на контакторе. – За компом ты вправду отпыхтел как бы не дольше моего. А результату с того?

Виталий опять шмыгнул носом, но от дискуссии предпочел воздержаться.

Несколько мгновений утонуло в тягостной молчанке – только длинные сквозняки волнами плескались по рубке от коровьих вздохов старосты Белоножко. Наконец положительный человек и надежда курса сказал:

– Я семечницу не брал. Честно.

Чин-чин мучительно вывернул голову и снизу вверх уставился на него:

– А чего ты решил, будто я решил, будто это ты? И, кстати, что это у тебя с рожей?

На Виталиевой щеке растопырилось багровое пятно сложной конфигурации.

– Это Ленка, – снова вздохнул обладатель пятна. – Это я её попросил отдать программу.

– А чего ты решил, будто это она?

Виталий объяснил почему. Чин-чин немедленно взъерепенился:

– Ну вот, теперь этот старый гад… – он обернулся к интеркомовскому микрофону и повторил раздельней и громче: – Старый гад, понятно?! Вот теперь он начнёт уськать нас друг на друга, а вы и рады стараться… Хоть бы подумал, ты, псих: даже захоти она сдемократить эллипсеты, так это ж ещё надо знать, как они выглядят!

– Ну, по-моему ты уж совсем её за не знаю кого держишь, – обиделся положительный человек. – Не может же она до сих пор…

– Может, может! Эта секс-аннигиляция кроме своих причёсок ничего не… О, легка на помине!

– А я тебе, Чин, кофе принесла, – вполголоса сообщила секс-аннигиляция, входя и воровато оглядываясь. – А то ты свой утренний не допил, а в нём умереть сколько полезного для мозгов.

Чинарёв изобразил на лице благодарность и принялся устраивать огромную дымящуюся чашку на подлокотнике. Тем временем Леночка удостоверилась, что Изверова в рубке нет, и осмелела:

– Так вот это и есть здешний комп? – презрительно осведомилась она, вперив надменный взор куда-то между монитором и дисплеем внутреннего контроля.

Чин-чин фыркнул: «Что я говорил?!» и неприлично заржал. Виталий поскрёб затылок. Леночка окатила обоих ледяной волной из пары своих карих бездонных омутов и заявила с достоинством:

– Просто я не знала, что они до сих пор бывают такие большие. Все, которые я видела, были маленькими. И зелёными. А этот серый.

Чинарёв на её заявление отреагировал странновато. Он вдруг изогнулся невероятнейшим образом, без малого просунув голову меж Халэпочкиных колен, и застыл, пристально глядя вверх.

Виталий подумал, что несчастный студент спятил, или поражен внезапным параличом, или то и другое разом.

Леночка проявила больше догадливости. Поскольку юбки на ней не было, а наличиствующее одеянье мимолётному взгляду вполне могло показаться тоненьким слоем краски, то единственным, подо что мог пытаться заглянуть обладатель древнегрекоегипетских мускулов – это косынка. Сообразив всё вышеизложенное в течении микросекунды, Леночка мило зарделась и произнесла:

– Ну потерпи, ещё не готово. Вечером всё увидишь.

– Ленок, ты способна на подвиг? – Чин-чин не изменил позы, и голос его пресекался от напряжения.

Леночка зарделась ещё милее:

– Смотря ради кого… то есть чего.

– Ради меня! Ты могла бы ради меня пожертвовать самым святым?

– Прыткий какой! – пролепетала Леночка в крайнем смущении. – Вот так тебе сразу возьми и жертвуй… Приличные люди сначала знакомятся с родителями, ухаживают… Объясняются… Ну… Ну, хорошо. Только не здесь же и не при нём, – она коротко глянула на обездвиженного Виталия, который вполне бы сгодился для надгробного памятника Заветной Мечте.

– Именно здесь и при нём, – нежно произнёс Чин-чин, распрямляясь, и вдруг гаркнул так, что даже Белоножко вмиг утратил незыблемую монументальность: – Снимай платочек, горе моё!!!

Единственно, чему папа-директор сподобился выучить своё достойное чадо, так это беспрекословно повиноваться руководящему рявку. Пальцы Леночки моментально вздёрнулись к косыночному узлу.

А рявкнувший снова заговорил нормальным человеческим голосом:

– Детка-лапочка, ты хоть соображаешь, на что навертела свою драгоценную чёлку?

До юной Халэпы начало доходить.

– Я думала, это тоже одеколон, – бормотала она, разматывая волосы. – Думала, зачем тебе два? И запах такой приятный у тебя в каюте стоял – думала, от него…

– Это не одеколон пах, – мрачно прокомментировал Белоножко. – Это текила воняла.

– Сам ты!.. – окрысилась Леночка. – А потом так здорово придумалось с чёлк… чёл… ой!

То ли она запуталась в волосах ногтями (каждый из которых, кстати сказать, являл шедевр живописи и длинною был без малого в дюйм), то ли ещё что, но только временно исполнявший обязанности бигуди эллипсет-контейнер выскользнул из девичьих рук и упал. Прямёхонько в чашку.

– Молодец, – Чин-чин отёр с лица брызги и осторожно запустил пальцы в приторную горячую жижу под названием эрзац-кофе. – Одно слово – Халэпа.

Леночка обиженно шмыгнула носом, но промолчала.

Некоторое время все наблюдали, как по бокам контейнера оползают и срываются на пол густые, исходящие паром потёки.

– Может, ещё заработает? – нервно облизнулся Виталий. – Всё-таки плазменная гравировка, термостойкость, защита… А механизм приёма-подачи промоем… Может, ещё ничего, а?

– Против нашего Ленка никакая гравировка не устоит, – вздохнул Чин-чин. – В общем, так: если ты (это Леночке) не хочешь ударить перед поверяющим чем-нибудь в грязь и подвести папу, и если ты (это старосте) не хочешь отвечать за срыв практики, то чтоб мне через полчаса семечница была чиста и работоспособна. Поняли?

– Поняли, – папенькина дочка осторожно, двумя пальчиками взяла контейнер и снова шмыгнула носом. – Лично я всё поняла. Всё-всё. Пошли, Виталенька, – тут она как-то очень сложно улыбнулась (половина её лица, обращённая к старосте, улыбнулась обещающе, а другая, повёрнутая к Чинарёву – мстительно), – пойдём, Виталь, мне как раз хотелось пообщаться с тобой… как это… тет-на-тет.

Выходя из рубки она зыркнула через плечо, желая насладиться выражением Чин-чиновой физиономии, но насладиться не удалось: студент Чинарёв беззвучно и самозабвенно ржал.

3.

Повезло всем. Даже хромой Недобиток спасся: он кинулся наутёк прямо под ноги Гиганту, и тот его не заметил. А вот Рысак… Наверное, рано или поздно это должно было случиться. Рысак слишком бравировал своею знаменитою прытью, слишком уверовал в свою безнаказанность. Ему уже казалось мало просто спастись, он каждый раз норовил поглумиться над неповоротливостью Гигантов, над их тупостью… Вот и доглумился, паркет ему ворсом…

Осторожно приподняв край конфетной обёртки, Ногочёт следил, как Гигант нагибается, рассматривает чёрное тело, скорчившееся у самых его Гигантских ступней жалко и трогательно, как зарубленная топором старушка… Потом страшилище выпрямилось и обвело коридор пристальным взглядом отвратительных мокрых глаз. Ногочёт снова поторопился уронить себе на голову яркий красивый целлофан, занавешиваясь им от этой жуткой ищущей пристальности. «Только бы не заметил! Темнота-укрывательница, Теснота-защитница, смилуйтесь! Только бы не заметил!»

Да нет, на Укрывательницу с Защитницей надеяться не следовало бы: какие уж Темнота-Теснота могут быть под невесомым полупрозрачным обрывком среди огромного коридора! А всё-таки, корчась под никчемным, но душистым и очень красивым укрытием (хорошо укрытие – усы аж до половины торчат!), Ногочёт вдруг услыхал тяжкий грохот Гигантовых шагов. Стихающий грохот. Удаляющийся. Ф-фу… Красота спасла таракана. Значит, и мир она тоже наверняка спасёт.

Он опять выглянул – как раз вовремя, чтоб заметить Хлеболюбку. Та выползла из-под плинтуса, замерла на миг, настороженно озираясь, а потом отправилась к бездвижному Рысаку.

– Куда?! – рявкнул Ногочёт. – Назад, инсектецид тебя побери! Уползать надо! И поскорее!

Хлеболюбка растерянно прижалась к полу:

– Как уходить? А он? Нельзя же его вот так бросить!

– Можно! – Ногочёт выскочил из-под своего укрытия и побежал к ней. – Конечно, Рысака жаль, но себя ещё жальче. Поняла?

Хлеболюбка всхлипнула, безотрывно глядя на мёртвого:

– Сколько добра пропадает!

– Лучше жить голодными, чем сытыми сдохнуть! – дёрнул её за левую заднюю Ногочёт. – Бежим, покуда не поздно! Во, слышишь?!

Откуда-то из-за коридорного поворота катилось громыхающими басами тягучее эхо:

– …немедленную санобработку, а то скоро по ногам шнырять станут! И уборщиков всех перепрограммировать или вообще новых купить. Грязь развели… Фантики, объедки, плевки на полу… М-м-мер-р-рзос-с-сть!!!

– Да что вы, господин директор, стоит ли так волноваться? Из-за какого-то одного…

– Одного? Знаете, как говорят: видишь одного, значит, их сотня…

…Чин-чин громко, с прискуливаньем, зевнул.

Хвалённый программ-пакет с претенциозным названием «Достоевский» оказался таким же барахлом, как и все прежние программы-литераторы, сколько их ни рождалось на свет от самого дня сотворения мира всеблагим господом Биллом Гейтсом.

Вот уже полчаса Чинарёв убивал время, меняя вводные параметры, но стряпня лже-Достоевского от раза к разу делалась только хуже.

Вот уже полтора столетия человечеству обещают, будто компы не сегодня-завтра научатся создавать шедевры искусства по заказу да в считанные секунды, но…

Но.

Всё-таки дохлое это дело – поверять гармонию алгеброй. Даже сам Достоевский и даже владеючи алгоритмированием ни за что не смог бы состряпать программу, каковая писала бы «точно как он». Потому что даже сам Достоевский наверняка не знал, каким образом ему удается писать «как Достоевский». А господа… э-э-э… (Чин-чин вызвал на экран копирайты пакета) господа Янкель, Дюнкель и Мацюлин К. Дж. почему-то вообразили, что знают. Давленый таракан «как зарубленная топором старушка» – обхохочешься!

Ни одна программа не умнее своего программиста – вот откуда произрастает позорная немочь таких попыток. Наверное, разработчику следующего «Достоевского» нужно родиться одновременно и гениальным литератором, и гениальным искусствоведом, и гениальным программистом, и чёрт его знает кем ещё, но чтобы тоже всенепременнейше гениальным. Вот только – увы! – гениальные программисты встречаются отнюдь не чаще, нежели гениальные литераторы, а о гениальных искусствоведах Чин-чину вообще как-то не приходилось слыхать…

…Чинарёв опять вошел в установки «Достоевского» и начал было менять вводную «таракан Рысак» на «смотритель блокшива Изверов В.Б.», но довести это занятие до конца не успел.

Входной люк распахнулся так резко, будто бы снаружи, из коридора, его пнули ногой. Победоносно размахивая «семечницей» в рубку ворвалась Леночка.

С первого взгляда Чин-чин, конечно, не сумел распознать, изменилось ли состояние злополучного эллипсет-контейнера. Но вот что сама Халэпа претерпела изрядные внешние изменения – это прямо-таки вонзалось в глаза. Цветастенький платочек с её головы исчез, и наверченный на упомянутой голове парикмахерский шедевр оказался открытым для всеобщего обозрения (посмотреть очень даже было на что, однако вряд ли хоть какой-раскакой литературный гений смог бы описать увиденное словами). А ещё Леночка успела заменить спортивный костюмчик на домашний халат. И вот тут-то именно с первого же взгляда Чинарёв понял, отчего Изверг считал ТОТ костюм верхом непристойности: он – Изверг – просто ещё не видал ЭТОГО халатика.

Вслед за Леной в рубку протиснулся староста Виталий Белоножко. Он именно протиснулся (бочком, очень неловко), хотя люк был распахнут настежь. Положительный человек был до того красен, что испятнавшие его лицо многочисленные оттиски губной помады почти не угадывались на общем фоне. Вероятно, они не угадывались бы совсем, ежели бы Виталий не столь отчаяно пытался вытереть их обоими рукавами.

Поведение старосты неопровержимо свидетельствовало, что Леночка обслюнявила его очень по-подлому: без объявления войны и перед самым входом в рубку – именно чтоб не успел обтереться и выглядел как можно предосудительнее. Юная Халэпа изо всех сил пыталась растолкать дрыхнущую мёртвым сном Чин-чинову ревность, но даже всех девичьих силёнок на этакое дело оказалось мало. Единственно, к чему объект Лениных ухищрений проявил заметный интерес, так это к состоянию контейнера.

– Мы отмыли его кипятком и почти час держали в кухонной сушилке, – досадливо ответила папенькина дочка на немой вопрос обернувшегося к ней Чинарёва. – А потом я дула в него своим феном. На максимуме.

– Утюгом не гладила? – хмуро спросил Чин-чин.

– Нет, – захлопала глазищами Леночка. – А надо было?

Фыркнув, Чинарёв выволок откуда-то из-под кресла серый карбопластовый сундучок, поставил его напротив одного из комповских дистанц-портов и буркнул в контактный микрофон:

– Выйди из Интерсети, подключи сетевой модем к копировщику через порт номер… э-э-э… – Чин выдернул из Леночкиной руки многострадальное вместилище эллипсет, вложил его в услужливо приоткрывшийся, брызнувший индикаторным многоцветием сундучок и, кривясь, потряс растопыренной пятернёй: – Вымыла, называется… нет, придурок ты электронный, это я не тебе. На чём я?.. А, через порт «один». Всё, экшн.

Экшн, однако, не состоялся.

– Не могу выйти из Интерсети, – сообщил комп. – Идёт приём сообщения. Ждите.

– Долго ждать-то? А ну, давай приём на экран.

– Отказ, – кокетливо проворковал электронный баритон. – Конфиденциальная информация. Введите пароль.

– Тьху, будь ты трижды неладен! Кому хоть адресовано?

– Отказ. Введите пароль.

Чин-чин озадаченно изломил брови:

– Что ещё за шпионские страсти? А ну-ка…

Происходящее становилось чересчур интересным, чтобы просто дождаться освобождения сетевой линии и заняться своим делом. Своим-то делом заняться никогда не поздно, а вот сунуть нос в чьё-то чужое можно и опоздать.

Чин-чиновы пальцы заметались по сенсорам контактора.

Несколько секунд Белоножко и Леночка недоумённо следили за этим метанием; потом староста отважился на вопрос:

– А что ты, собственно?..

– Если этот конспиратор уже хоть раз получал такие сообщения, то пароль я из суб-памяти с кишками выну.

– Да разве такое возможно? – Виталий озабочено нахмурился.

– Задачка для дефективных детишек, – фыркнул Чин, не переставая трудиться. – Особенно, если конспиратор – хлоп развесистый; а я имею веские основания полагать, что он именно развесистый хлоп! – последние слова Чинарёв почти выкрикнул в направлении интеркома внутренней связи, явно надеясь, что конспиратор (он же Изверов Вэ Бэ) услышит сию малолестную характеристику.

Комп вдруг часто-часто заморгал рубиновым треугольничком экшн-сигнала и сообщил:

– Приём завершен. Доступно отключение от сети.

– Не-е-етушки, – ласково пропел Чин, избивая сенсоры, – теперь ты от меня так легко не отвертишься… Теперь-то уж я…

Подавившись недоговоренным, он изумлённо вытаращился на экран комповского монитора – там вдруг принялись суетливо выстраиваться столбики нелепых насекомоподобных значков-растопырок.

– Вот это и есть искомое сообщение? – Белоножко преисполнился таким сарказмом, что даже позабыл обтирать с физиономии губную помаду.

Не отводя глаз от испятнавшей экран белиберды, Чинарёв кивнул, пробормотал бессмысленно:

«Стиснув зубы, вздыхая о сём да о том,

Он проник в свои кудри пытливым перстом

И сурово взял к ногтю искомое

Надоедливое насекомое…»

– Ой, мальчики, а ведь действительно совсем как букашки! – Навалясь на спинку операторского кресла, Леночка протянула к экрану изящнокогтистый «пытливый перст»: – вот паучок, и вот паучок… а вот тараканчик…

Согнутый её напором в три погибели Чин задушено прохрипел:

– Детка-лапочка, слезь с меня! Ты мне своими грудями все уши поободрала!

– «ВСЕ уши!» – презрительно передразнила Халэпа, отодвигаясь, – «Грудями!» Говорить научись, ты… не-до-тро-га… (последнее словцо в милых девичьих устах прозвучало, как омерзительнейшая матерщина).

Положительный человек Белоножко вздохнул и тоже отошел в сторонку. Можно было бы и так сказать, что он потихоньку, стараясь не привлекать к себе вниманье сокурсников, убрался в дальний уголок рубки – вполне можно было бы так сказать, имейся в блокшивской рубке хоть один угол.

Старосте, надежде курса и прочая было весьма хреново. Судя по бледности физиономии, испарине и кусанию губ, надежду курса терзала непереносимая зависть. Уж он, Виталий-то Белоножко, случись ему угодить хоть затылком, а хоть и чем угодно иным в жаркие тиски Леночкиного бюста… Уж он бы тогда не то что язвить – дышать заопасался. Даже если бы эти две литые упругости впрямь ободрали ему уши… или что угодно ещё… Но о подобном Виталию оставалось только мечтать. Единственно, что давеча соблаговолило выпасть на долю горемычного старосты, так это мимолётное, отнюдь не ласковое прикосновенье оказавшейся поразительно твёрдой и хлёсткой Леночкиной ладошки. Ну, и ещё пятна помады на щеках – лиловые, светящиеся… Точь-в-точь лишаи, которые через два-три часа после концентрированных нейтринных ударов обычно проступают на трупах… И запах помады… Редкостный аромат байсанских флайфлауэров может вызывать утончённо-возвышенные ассоциации не у всех даже тех немногих, кто знает, что в захолустной дыре под названьем Байсан по сию пору никак не могут довымереть заповедные твари, смахивающие на помесь фиалки с тараканом.

Виталий облизнул затёрпшие губы. Откашлялся. Сказал:

– Это просто какой-то сбой передачи. Так бывает. Всё-таки космос же! Разные излучения, помехи. Это же только поговорка такая: вакуум, мол, пустота. А на самом деле… – Наверное, он и сам почувствовал, до чего не к месту приходится говоримое. Почувствовал и умолк.

А мигом позже решила заговорить Халэпа Леночка.

– Это не сбой, – сказала она, опять (правда, на сей раз издали) вытягивая палец по направлению к монитору. – Это эти… иерогольф… иероглифы, вот. Ими когда-то вместо букв писали всякие китайцы. Сверху вниз.

Папенькина дочка поглядела сперва на Чинарёва, затем на старосту и победно ухмыльнулась:

– Ну, что смотрите? Думали, я совсем беспросветная?

Обе повёрнутые к ней головы одновременно и одинаково кивнули. Потом Чин-чин вдруг выбрался из кресла, подошел к интеркому, достал из кармана запасливо приготовленный рулончик медицинского пластыря и аккуратно залепил акустический и видео датчики внутренней связи. Полюбовавшись делом рук своих, он вернулся к компьютеру, придвинул к себе контакт-микрофон:

– Создай на эф-четыре файл «Букашки-таракашки» и перекачай туда принятую информацию. Из оперативной памяти, суб-памяти и из сетевого регистра всё, касающееся последнего приёма, стереть. Экшн!

Комп деловито запульсировал индикаторами.

– Зачем ты?.. – Виталий нервно оглянулся на обеспомощневший интерком. – Зачем тебе лезть в Изверовские дела?

– Да так, – Чин-чин мило улыбнулся, – с детства люблю всякие головоломки. Надеюсь, ты не осуждаешь моё поведение?

По лицу старосты было видно, что он, староста, очень даже осуждает это самое поведение и очень-очень хочет его (поведение) пресечь, но…

Но.

Слишком уж дружелюбно, прямо-таки нежно улыбался развалившийся в операторском кресле обладатель Геракловской мускулатуры. Улыбался и говорил:

– Есть такая детская подначка, которую даже ясельные сосунки постыдились бы назвать шифрованием: набираешь текст вручную, скажем, на англосе, в режиме, скажем, древнекитайского шрифта. Понимаешь? Тычешь пальцем в латинские буквы, а на экране – давленые букашки.

Виталий приоткрыл было рот, но Чин пренебрежительно отмахнулся:

– Ну да, да! Нужно установить первоначальный язык сообщения и фонт подменного алфавита. Ограниченный набор вариантов. Дело маненечко усложняется, ежели «шифровальщик» пользовался каким-нибудь доисторическим редактором из самых первых – ну, у которых даже собственные разные версии друг дружку не понимали. Но всё равно, при сносном компе (хоть бы и вроде вот этого), тебе, Белоноженька, прочесть такое – минут пять работы, а мне – с десяток милисекунд. А теперь смотри: Изверг подозревает меня в суперхакерстве и назойливо грозит смешать с отходами жизнедеятельности организма – раз. Два: полагая, что на его компе хозяйничает сам Чингизхан, означенный Изверг не предупреждает адресантов о необходимости заменить шифр, которым может пользоваться только идиот, полчаса назад впервые в жизни увидавший компьютер. И ещё этот самый Изверг пользуется примитивными парольками, каковые способны только привлечь внимание любознательного человека. Господи, он даже не потрудился запаролить на отпечаток… О, кстати!

Чинарёв прижал большой палец к оконцу контакторного сканер-датчика и рявкнул:

– Файл «Букашки-таракашки» на дактилопароль! Экшн, да побыстрее!

– Слушай, – подала голос Леночка, – а, может, это всё просто не имеет к тебе отношения? Мало ли что шифры-пароли… У тебя прямо какая-то мания… этого… величества. Тяжелая форма всегалактического центропупизма.

Чин покладисто кивнул:

– Возможно. Но если всё-таки это про меня, то логика вырисовывается страшненькая. Нехрен изощряться, всё едино ничегошеньки он не успеет – вот какая вырисовывается логика. Понимаешь, Ленок, я, конечно, замашки Лиги только понаслышке знаю, но наслышка мне эта очень не нравится.

– Погоди, – положительный человек Белоножко нахмурил своё высокое чело, – но если ты не Молчанов – ну, не Чингизхан этот – так чего тебе опасаться?

– А как ты думаешь, что лучше: уделитить лишнего лже-Чингизхана или не уделитить доподлинного? Космофлот у нас, слава Богу, кадрами укомплектован; на каждую штатную должность по четыре человека в очередь; так что студентом больше, студентом меньше… Ну да ладненько, – он трескуче прихлопнул ладонями по кресельным подлокотникам, – вернемся к нашим баллонам. Комп, слухай мою команду! Создай на эф-четыре вёрк-поле «Практика» и всё с эллипсет – туда! Вы-па-а-ал-нять! То есть экшн, плиз. А ты, белоноженька-белорученька, будь другом, отдери с интеркома постороннюю гадость. И кто только её туда налепил, у кого только совести хватило на такой вандализм?..

Белоножко заторопился исполнять распоряжение.

Комп – тоже. Копировщик начал было отчибучивать некую замысловатую цветомузыкальную пьеску, но вдруг тоненько проверещал и вырубился. Электронный баритон злорадно сообщил: «Эррор он драйв „А“.» Потом, чуть размыслив, снизошел вдаться в объяснения: «Считывание невозможно. В контейнере неформатированая эллипсета».

Неимоверным образом вывернув голову, Чинарёв зыркнул на Леночку:

– Вот тебе, лапуля, твои дырявые ручки, вот тебе твоё мытьё и вот тебе фен с кухонной сушилкой. – Он снова развернулся к компу, буркнул: – Формат в порядке. Возможна грязь… то бишь посторонние наслоения. Учесть. Скорректировать и повторить предыдущую операцию. Экшн.

Новая цветомузыкальная судорога, новый «эррор он драйв».

Чин расслабленно обмяк, заложил ногу за ногу.

– Финал, голуби, – сказал он в пространство. – Хана. Готовьтесь к вылету из училища. К моему вылету. Вам-то обоим это всё, поди, не страшней, чем амёбе кариес…

– Пусть учтёт возможное изменение формы носителя.

Это подала голос папенькина дочка Халэпа. Чин с Виталием воззрились на неё, как на диво морское, но Леночка, хоть и закраснелась в предельном смущении, упрямо гнула своё:

– Я сама читала! Вода, а потом – температура… Эллипсета могла покоробиться. А в стандартном обеспечении есть подпрограммы, которые могут это… вводить поправку на это… на деформацию. Я же вправду читала – Пёрл Бриллиант так добыла компромат на Блэка Монстера в «Смерть под диваном»!

Чин-чин махнул рукой и отвернулся, проворчав нечто, подозрительно смахивающее на «дура безмозглая».

Тем временем Белоножко жалостно – так с инвалидами разговаривают – объяснял папенькиной дочке:

– …действительно есть, но такие программы могут учитывать только незначительные, микронные изменения формы носителя и конфигурации записи. А уж если эллипсета покоробилась…

– Возможности любой программы можно форсировать – если, конечно, вместо капустного качана иметь на плечах голову! – перебила не на шутку распалившаяся Халэпа.

Она хотела сказать что-то ещё (наверное, дополнить и расширить тезис про капустный качан), но не успела. То ли на очередной её полувыкрик, то ли на Чинарёвское бормотанье комп откликнулся радостным «нераспознанная команда», и Чин так яростно рявкнул: «Заткнись!!!», что Лена испуганно зажала губы ладошками. (Кстати, комповский саунд-контакт мгновенно отключился: хоть и с запозданием, система начинала адаптироваться к нестандартным командам нового пользователя).

Леночкин испуг прошел на удивление быстро. Наверное, ощущенье, что вот чуть ли не первый раз в жизни повезло допереть до чего-то дельного, а все по привычке отмахиваются да злятся, способно было бы взбесить и кого-нибудь поуравновешеннее избалованной дочки высокопоставленного родителя.

Так ли, иначе, а только юная Халэпа снова вдруг перегнулась через спинку кресла, выдавливая Чинарёва куда-то под системный блок, и стремительно протарахтела блескучими своими ногтищами по контакторным сенсорам. Так стремительно, что когда опомнившийся Чин распрямился мощным рывком и отшвырнул самовольничающую девицу к противоположной стене, комп уже принялся как-то реагировать на полученную команду.

– Что ты натвори… – возмущённый вопль старосты Белоножко так и пресёкся на полуслове.

Копидрайв застрекотал этаким весёлым сверчком; на экране вспыхнула и закувыркалась в стремительном росте цифирная процентовка выполнения операции…

– Пошла запись… – растерянно промямлил Чин-чин.

Леночка-Халэпочка казалась растерянной не меньше (если не больше).

– Я нечаянно… – промямлила она, глядя на монитор.

– Не сомневаюсь, – Чинарёв тоже глядел на монитор.

Цифровые корчи уже завершились и теперь на экране мелко помаргивало огромное «100%», а ниже – пара строчек дикой мешанины из англоса, кирилицы и кодовых значков мэшинлэнгва.

Витаталий принялся вполголоса воспитывать Леночку на предмет «вот что бывает, когда из русифицированной оболочки запускают иноязычную, толком не инсталированную и плохо совместимую программу – пойди теперь прочитай, что там намалёвано».

– Там намалёвано, что чиф-комп блокшива семь-семнадцать полностью откопировал информацию со всех содержащихся в контейнере расходных носителей, – проговорил Чин странным голосом, – со всех девяти штук.

Положительный человек староста непонимающе вздёрнул брови:

– Как это с девяти? Программа же на восьми поместилась…

– Вот именно, – сказал Чинарёв.

Он вынул из копировщика «семечницу», перевернул её затвором книзу, сдвинул штифт управления на «out», подставил ладонь…

Затвор эллипсет-контейнера раздвигался долго, с надсадным жалобным скрипом. Этот процесс не дошел ещё и до середины, когда из щели меж приоткрытыми карбопластовыми челюстишками вдруг высунулась пара чёрных подрагивающих не то проволочек, не то волосков…

Чин-чин уронил «семечницу» на пол и захохотал. Виталий с Леночкой молча и озадаченно таращились на него, а он корчился в кресле, из последних сил продавливая членораздельные слова сквозь мешанину ржания и непристойных поросячьих взвизгов:

– Н-неф-ф-ф… я подохну сейчас – нефор… неформатированая эллипсета! Ой, не могу – неформа… матир… ой, не могу я!

А неформатированая эллипсета потихоньку выбиралась наружу. Когда вслед за волосками-проволочками показалось то, к чему их приторочила мать-природа, Лена издала такой великолепный визг и так потешно ушмыгнула за Виталиеву спину, что начавший было успокаиваться Чинарёв прямо-таки взвыл от восторга.

– За-а-атвор, – стонал он, икая и утирая глаза. – Затвор «семечницы» стоял на «into», поняли? Этот насекомый кретин влез на затвор, и его втянуло… Сидел себе, дурачок, в сушилке, грелся, а тут суют приманку, недомытую от сладкого… Ой, не могу!!!

Тем временем семечница выплюнула, наконец, причину его веселья – та ляпнулась на спину и вяло задрыгала всеми своими шестью лапами, норовя перевернуться, как надлежит. Лена опять взвизгнула, а Виталий мрачно сказал:

– Единственное во всём этом приятное, так это что ему о-о-очень паршиво!

Он примолк на миг, и вдруг хлопнул себя по лбу:

– Так это как же получается?! Получается, комп списал какую-то информацию с таракана?!

– Невероятно, но факт. – Всё еще истерично похрюкивая, Чин вдел пальцы в манипуляторные колечки и погнал сквозь крону дерева каталогов мартышку-курсор. – И тот факт, что упомянутое списывание произошло по инициативе нашей Халэпочки, наводит меня на мысль: списанное нужно немедленно уничтожить… от греха, стал-быть, подальше… О, вот он! Ну ни себе хрена, какой длинный…

Курсорная мартышка выискала на поле «Практика» единственный файл без названия и, широко распахнув невероятно озубастившуюся пасть, с аппетитом вгрызлась в находку.

* * *

Как тропический ливень на хрупкий атолл

Рухнул свет на неприбранный с вечера стол,

И средь крошек застыл угодивший впросак

Перепуганный до смерти тощий прусак.

Он пролитой мадеры отведать хотел,

Но прилип, окосел и удрать не успел,

И теперь цепенеет в тоске да хмелю…

Не робей, дурачок: я своих не давлю.

Не сучи же усами, не бойся меня.

Мы с тобой, шестилапый, родная родня.

Я и сам не пойму, хоть почти что не пьян,

Кто из нас с тобой хакер, а кто – таракан.

Я, как ты, подбираю объедки и хлам,

Проползая сквозь щёлки охранных программ;

Я, кормясь, как и ты без зазренья возьмусь

Перегадить всё то, до чего доберусь.

Не одно ли – впотьмах под обивкой ползти,

Или шастать задворками Интерсети?

И судьба нам обоим готовит одно…

Дуст, каблук, Интерпол… да не всё ли равно?!

Не трясись, нам с тобой вряд ли жизнь дорога.

Да и что это – жизнь? Тараканьи бега:

Справа жжет, слева шпарит, внизу горячо…

Бег по краю кастрюли с кипящим харчо.

Так давай, брат, мадеры на стол подплеснём,

Шевелюрой тряхнём и хитином блеснём,

А потом уползём перемучивать хмель:

Я – под плинтус, а ты – в виртуальную щель.

– Те-е-екс…

От раздавшегося над самым ухом нарочито-стариковского дребезжания студент Чинарёв подпрыгнул чуть ли не на полметра и с отчётливым ляпом приземлился обратно в кресло.

Да чёрт же тебя, хрыча старого, побери с твоей проклятой манерой подкрадываться, как на охоте… Или правильнее было бы сказать то же самое без «как»?

Чин вдруг осознал, что всё, уместившееся между «чёрт» (включительно) и «или» (исключительно) он, Чин, именно сказал. Вслух. Явив тем самым непростительное для практиканта нарушение субординации и, в общем-то, самое обычное человеческое хамство.

Впрочем, Изверг почему-то не спешил реагировать на возмутительное практикантское поведение. Изверг стоял над душой, довольно спокойно сопел – и всё. Странно…

Чин-чин осторожно повернул голову, потом развернулся к экс-космоволку всем телом, а потом совсем выдавился из кресла и отступил на пару шагов от комп-подставки.

Изверов не отреагировал.

Изверов читал.

Выглядел он непривычно, страшновато даже – будто экспонат, смывшийся из музея пластеариновых фигур. Был на нём какой-то невообразимый махровый халат относительно серого цвета, каковое одеяние сверху открывало нескромным взорам умопомрачительно-волосатую тощую грудь, а снизу – не менее волосатые и тощие ноги в бесформенных меховых тапочках. Но халат с тапочками – то бы ещё полбеды. Главная достопримечательность, прочно оседлавшая переносицу Изверга, вызвала у студента паническую судорогу невнятных подозрений насчёт кибероидов, садомазохистов и последователей жутких религиозных сект.

Лишь через миг-другой, вспомнив кой-какие допотопные фильмы, Чин сообразил: очки. Кажется, именно так полагалось называть уродливую восьмёркообразную оправу, затянутую переливчатым мерцаньем концентрированного биополя. И шептал Изверов, конечно же, не молитвы некому кошмарному технотеистическому демиургу – просто штуковина, поди, черт-те сколько лет не знала ремонта, разболталась вконец, и старику приходилось то и дело подавать команды на коррекцию оптических параметров.

Тем временем космический волк окончил царапать носом экран (дочитал, стало быть), снял и тщательно упрятал в карман своё оптико-силовое допотопье, а затем присел на кресельный подлокотник и упёр близоруко сощуренный взор в переминающегося с ноги на ногу практиканта. Немая сцена всё тянулась, тянулась, тянулась без малейшего намёка даже хоть на теоретическую возможность завершения – точь-в-точь, как Горпигорский супермакроглист из… ну, неважно откуда.

Наконец, Чин-чин не вытерпел и спросил осторожно:

– Что-нибудь не так?

– Всё, – мрачно вздохнул Изверг, не переставая терзать Чиново лицо совершенно наждачным прищуром. – Решительно всё стало не так. Решительно… А скажите-ка, – вдруг вздёрнул он прямо-таки отполированный подбородок, – вы там в училище называетесь студентами?

– Т-так точно, – оторопело выдавил Чин. – Как же нам ещё называться?

– Вы больше похожи на курсантов, чем на студентов. Кстати, мы-то в своё время назывались именно курсантами, даже форму носили (красивую, с целой пропастью галунов да шевронов – не то что теперешние мышиные комбинезонишки)… А только не было в нас ни на микрограмм этого вашего… такточнизма всякого, буханья во-фрунт… – Изверговы губы вызмеились в гадливой гримасе. – Помнится, однажды караван-командор Зукер… ну, если знаете, тот самый, что основал первую базу на Глории – он нам бесприборную навигацию читал… Так вот, господин Зукер однажды попробовал ввести на своих занятиях перекличку на флотский манер: со вставаньем по стойке «смирно» и ответствованием «я!» А мы ему, представьте, обструкцию. И бойкот лекций. И депутацию к директору училища – с жалобой, стало быть. А директор… Вот досада, запамятовал я фамилию; одно помню, поговорка была у него: меня, мол, тошнит только от жирных немытых баб, от пива с керосином (ежели, значит, в смеси) и от слова «пацифизм»… Так вот-с, на поговорку ту не смотря, не глядя на вселенский авторитет пятикратного кавалера Звезды Первопроходцев, почётного гражданина Земли его рыцарственности караван-командора Отто Зукера, господин директор моментально вышиб означенного рыцарственного командора. Коленом, так сказать, под седалище.

Экс-космоволк поднялся, сунул руки в карманы чудовищного своего одеяния и принялся бродить туда-сюда – ссутулясь, жалко и трогательно шаркая тапочками по ворсистому эрзац-ковру.

Согласно условно-ночному времени бортовых суток в рубке горела лишь парочка притемнённых настенников; их красноватые блики то более ли менее сносно высвечивали вроде бы как-то усохшую Извергову фигуру, то превращали её в мутный горбатенький силуэт…

Каждый раз, когда Изверов в своих шатаниях приближался к входному люку, Чин аж подскуливал тихонечко от надежды, что старик в конце концов устал философствовать и собрался баиньки. Надежды регулярно оказывались бесплодными. Наконец, ветеран космофлота с казалось бы совершенно уже однозначной решимостью направился к выходу, но, вместо чтоб выйти, опёрся о люк спиной и вопросил, вновь оцарапав лицо практиканта жестким взглядом из-под приопущенных век:

– У вас, небось, перед всеми занятиями переклички?

Чинарёв раздраженно кивнул.

– Со вставаньем во-фрунт и ответствованием «Я!»?

Чинарёв еще раз кивнул.

– Я так и думал, – Изверг возобновил брожение по рубке. – Анекдот, ей-ей анекдот… Чем больше галдежа про борьбу за мир, тем больше… я бы даже сказал, тем бесстыднее… – старческое бормотанье постепенно утрачивало остатки разборчивости. – Даже не только в странах; даже в Организации Объединённых Рас – департамент обороны; в Лиге – директорат обороны… А уж министерств обороны очуметь можно сколько… Все, вишь, только обороняются. Новославия в целях обороны аннексирует Темучин; Конфедерация Истинных Демократий в целях обороны же норовит данную планету реаннексировать; ООР в целях борьбы за мир пытается вышибить с Темучина и тех, и других… Целая свора оборонщиков и ни одного агрессора! Анекдот!

– Чего это вас, как Льва Толстого, потянуло на войну и мир? Больше, что ли, совсем делать нечего? – резковато осведомился Чин, с нетерпеньем косясь на исчёрканный строками монитор.

Опять пропустив мимо ушей дерзость студенческого вопроса (вместе с самим вопросом), Изверов продолжал бормотать:

– А Лига, защищаясь от хакеров, ликвидирует перифирийный блокшив. Вместе со всеми, на нём пребывающими. По сравнению с Темучинским кризисом, конечно, сущая безделка. Подумаешь, четыре человека! Ерунда ерундовая, право слово…

Чинарёв перестал смотреть на экран и уставился на Изверга: казавшееся пустопорожним брюзжание ветерана прорезалось смыслом – неожиданным и весьма неприятным. Но именно теперь-то помянутый ветеран и решил замолчать. А чуть позже, когда утративший терпенье студент раскрыл было рот для вопроса, оный ветеран затеял прикидываться дурачком.

– Да знаю я, знаю всё, что ты можешь сказать! – раздраженно рявкнул он, не дав Чину произнести ни единого мало-мальски членораздельного звука. – Хочешь мира – готовься к войне; лучший способ обороны – нападение; ради большого нужно жертвовать малым… Ещё, чего доброго, вспомнишь, что цель чего-то там оправдывает… А вот ничего она не оправдывает! Ничегошеньки! Когда самую пресветлую цель трогают грязными лапами, она начинает смердеть! И даже не в этом дело. Враньё – вот что всего мерзостней! Зачем? Ведь все понимают всё; и все понимают, что все понимают всё; и тем не менее опять-таки все же продолжают кривляться, как в дрянном балагане… – Метания Изверга по тесноватой рубочной конуре сделались почти до непристойности исступлёнными, как вдруг на очередном вираже экс-великий космонавт прямо с ходу влепил себя в пользовательское кресло и развалился там, задрав ногу за ногу. – Даже хакеры… Можно подумать, если бы Лига заплатила хоть на долю процента больше, чем горпигорцы, то ты… верней, Чингизхан… то есть ещё точнее – Молчанов…

– Да я не… – дёрнулся было Чин-чин, но Изверг оборвал его возмущенное вяканье небрежно-раздраженным мановением длани:

– А мне чхать с длиннейшего апоастра, кто ты там есть поправде! Меня сейчас не правда достаёт, а брехня! Всегалактического, вселенского масштаба брехня! Которая везде и во всех! – экс-космоволк с такой злобой пристукнул кулаками по собственному колену, будто бы именно его считал главным вместилищем помянутой вселенской брехни. – Вот, небось, в древности в нашем с тобой праотечестве министерство обороны именовалось попросту: военным. Предки наши были не менее беспринципны, чем мы, но более честны; они точно так же сграбастывали целые страны единственно ради собственной выгоды, но чаще нас называли вещи правильными именами…

Примолкнув на миг, Изверов с силой растёр веки дрожащими пальцами и вдруг спросил совершенно нормальным своим, привычным, чуть насмешливым голосом, в котором ни малейшего следа не осталось от давешней взвинченной истеричности:

– Кстати, друг-студиоз, а что вы здесь делаете в третьем-то часу ночи? Порядочным деткам давным-давно полагается быть в постельках…

Другу-студиозу хотелось бы побеседовать на совершенно иную тему, но, чуть размыслив, он решил пока на Изверга не давить (дави – не дави, а чёртов ветеран всё едино ни хрена не расскажет, пока не захочет сам). Так что друг-студиоз вздохнул украдкой и принялся неохотно объяснять:

– Проблемы с программой. Один из файлов почему-то оказался пустышкой – ну, только название и ничего кроме. Вот, восстанавливаю.

– Что-то серьёзное? – Изверов равнодушно зевнул.

– Не-а, – Чин огляделся, выискивая, куда бы присесть, и, не найдя ничего более ли менее подходящего, уселся на случившийся рядом затянутый прозрачной шторкой сенсорный пульт. – Ничего особенного: база данных с очень примитивным алгоритмом составления.

– Угу… Кстати, учти, что ты опёрся дюзой о панель катапульты жилого модуля, – Изверг снова зевнул. – Значит, чиф-комп покамест комплектует твою базу, а ты тем временем решил с его же помощью предаться стихосложению? Похвально… А откуда же взялась пустышка? Сбой копирования? Деточка Лена всерьёз-таки попортила ваши «семечки»?

– Откуда вы?..

– От верблюда, – мило ухмыльнулся экс-космоволк. – Глупый ты, мальчик. Прежде, чем заклеивать следящие датчики, вспомнил бы, что на корабле такого класса все системы многократно дублированы. Все. В том числе и интерком. И вот этот компьютер, конечно же, здесь не единственный. И даже не самый мощный, хоть и называется «чиф». В бортовой локальной сети восемнадцать операционных единиц – от сервис-процессоров до глобфункционального супербрэйна. Так-то вот.

– Выходит, и здесь тараканий принцип главенствует – видишь одного, значит, их десять… – скривил губы в хмурой усмешке Чин-чин.

– Кстати, о тараканах… – Изверов замялся, примолк, словно бы в размышлении.

Со своего импровизированного насеста Чин мог видеть только отражение Извергова лица в слепом экране внутреннего контроля. Да и то, в общем-то, не отражение было, а так – полублик в полумраке. Скорее всего, мимолётная издевательская гримаса на этом самом отражении Чину попросту примерещилась. Или вообразилась.

– Да-с, о тараканах, – повторил, наконец, Изверг, с поистине изверговским удовольствием косясь на безмолвного практиканта, – Зря вы поспешили делитить то, что комп скопировал со злосчастного насекомого. Как-никак открытие, причём из неслабых. Только вдумайтесь: информа…

– Вдумываться – дело яйцеголовых, – раздраженно перебил Чинарёв.

Изверов неуклюже зашаркал ногами по псевдоковру, разворачивая кресло. Тонущая в недрах пользовательского сиденья дряхлая фигура вновь открылась Чинарёвскому взору, и ничего в ней, в фигуре этой, вроде бы не изменилось (разве только взгляд опять понаждачнел), но Чин мгновенно ощутил стремительно нарастающий дискомфорт. Такой дискомфорт и так стремительно нарастающий, что покаянное «простите» вымямлилось как-то вдруг и само собой.

Изверг легонько поёрзывал, покачивал кресло (вправо – влево, вправо – влево); шарнирная опора вторила этому ёрзанью монотонным, едва различимым скрипом – казалось, что это скрипят колышащиеся на лице старого космоволка красные отсветы стенных плафонов.

– Был у меня один знакомый такой, – тихо, но очень внушительно проговорил отставной космонавт под акомпанимент надоедливого неумолчного скрипа. – Тоже всё нарывался, нарывался…

Секунду-другую Чин ждал продолжения. Не дождавшись, спросил заинтересованно:

– И что?

– И нарвался. – Неуловимо резким рывком Изверг вернул кресло в прежнее положение.

Пара-тройка минут промаялась в каменной тишине. Потом Виктор Борисыч изрёк, обращаясь, вероятно, к компьютеру:

– Беспросветнейшая из комбинаций: хамство плюс леность ума. На шнырянье по чужим программам, небось, достаёт и изворотливости, и находчивости, и те де. А когда подворачивается что-то действительно интересное… – экс-космоволк издал некое малоэстетичное междометие, донельзя переполненное сарказмом. Комп, покинутый в режиме «секретарь», заспешил было дополнять стихотворение Чинарёва Изверговскими афоризмами, но на этом последнем звуке споткнулся и жалобно заныл: «Нечленораздельная информация, повторить! Нечленораздельная…»

Чин машинально пробормотал:

«Количество ошибок при записи информации

Может быть снижено посредством кастрации:

Чёткой диктовки условием непременным

Является произношение раздельно с чле…»

Продекламирован сей шедевр был, казалось бы, тишайшего тише, но Изверов всё равно расслышал. Расслышал и ухмыльнулся:

– Это вам в училище такое преподают? А впрочем, исключительно своевременное высказывание. Ты, малыш, сам не понимаешь, до чего оно своевременное.

– А у вас, оказывается, прям-таки кошачий слух, – хмуро выцедил Чин.

– Угу. И на зрение я тоже не жалуюсь.

Студент Чинарёв позволил себе саркастическое «гм». Экс-космоволк непонимающе зыркнул через плечо (ты, мол, чего это?), но тут же расплылся в самодовольной ухмылке:

– Ах, ты об этом… – он выхватил из кармана очки так, как некоторые интерполовцы выхватывают свои интерполовские жетоны, а некоторые – свои интерполовские стрелялки. – Да, признаться, в этаком, с позволенья сказать, свете я вижу теперь не ахти… Но сия штукенция мне понадобилась не единственно ради прямого своего назначения.

Изверг что-то сделал с очками, и на их оправе вспыхнула рубиновая точка дистанционного подключения. В тот же миг опустел и померк компьютерный монитор.

– Нет, малыш, это не поломка. – Виктор Борисович Изверов напялил на переносицу ожившее оптико-силовое устройство, велел компу отключить саунд-контакт и принялся набирать что-то на контакторе, ловко прикрывая это самое «что-то» плечом и локтем от по-жирафьему тянущего шею Чина. – Нет-с, отнюдь не поломка. Конечно, вирт-маски во многом удобнее, но не могу же я нарушать имидж этакого осколка былинной героики! Дряхлый капитан на покое – это обязательно архаичная речь, музейная одежда, антикварная техника… Крайне желательны ещё деревянная нога и попугай, вопящий что-нибудь в роде… Э-э-э… Как там во времена флибустьеров назывались платёжные средства – баксы? Или пилястры? Не знаешь… Ладно, плевать: попугая всё равно нет.

Между прочим, воспользуйся Изверг вместо своих очков обычной вирт-маской, всю эту пустопорожнюю болтовню пришлось бы слушать исключительно самому же болтуну: обеспечивая абсолютный сенсорный контакт с компьютером, маска напрочь изолирует пользователя от окружающей реальности. Наверное, именно потому, а вовсе не из-за сохранения дурацкого имиджа экс-космоволк прибег к столь экзотическому устройству. «Именно потому» – это то есть чтобы иметь возможность оную окружающую реальность контролировать. А вот привыкший идти в ногу с прогрессом Чин всех возможностей допотопной техники учесть не мог.

Решив, что Виктор Борисыч полностью увлечен секретным своим занятием, студент попробовал было привстать и подглядеть хоть некоторые из сенсоров, тревожимых не по-старчески шустрыми пальцами отставного космического аса. И надо ж случиться такому совпадению, чтоб именно в тот самый миг Изверг решил сказать:

– Слушай, любезный друг, а не присесть ли тебе на что-нибудь более подходящее в конце-то концов?

Под акомпанимент этих слов Извергова рука метнулась от комповского контактора к пульту системы внутреннего контроля, и тут же что-то с изрядною силой двинуло приподнявшегося Чина точнёхонько под коленки, потом – по спине и локтям… Мгновением позже практикант осознал себя сидящим в креслице, выдвинутом из-под чёртовой панели чёртовой катапульты. Причём слово «сидеть» к Чинарёвской позе можно было применить лишь на том сомнительном основании, что ни в одном мыслимом языке нет более подходящего термина. Не выдумано ещё точного названья для положения, когда ноги перекинуты через кресельную спинку, а поясница и локти опёрты о то, чему полагалось бы исполнять обязанности рабочего стола.

Нужно ли говорить, что студенту Чинарёву мгновенно сделалось не до подглядывания?

С минуту означенный студент растранжирил на приведение своей позы и слова «сидеть» в относительное взаимное соответствие. Со второй или даже третьей попытки ему таки удалось более-менее надёжно примоститься на подлокотнике. Для сидения по-нормальному кресло не годилось, ибо ему (не креслу, а студенту) очень уж хотелось иметь перед глазами и собеседника, и чиф-комповский дисплей.

Тем временем Изверг успел завершить возню с компьютером.

Отшатнувшись от контактора, престарелый корифей космонавтики снял очки и принялся по-детски тереть глаза кулаком. Монитор оставался беспросветно чёрным, но Чин не сомневался, что картина вот-вот начнёт проясняться – и не только на мониторе, а вообще. Так и вышло.

Изверг вдруг отнял руку от глаз, да так поспешно, будто бы уколол свой хрящеватый кулак о свой же хищно заиглившийся взгляд. Сперва кулак уколол, а мигом позже – сведенное напряженным ожиданьем Чиново лицо. Уколол и сказал:

– Ты, как я понимаю, покуда еще не пробовал копаться в сообщении, присланном по Сети? Во всяком случае твои сверхсекретные «букашки-таракашки» по сию пору не тронуты… мнэ-э-э… тобой.

– Как вы?.. – студент Чинарёв и сам, безо всякой там посторонней помощи захлебнулся бы недоговоренным – даже не оборви его мощный выброс едкого Изверговского сарказма:

– Вконец ты, малыш, обалдел! Что – как?! Тебе не понятно, что капитан обязан контролировать поведение своего экипажа?! Все экстраординарные поступки людей на борту и все необычные операции компонентов бортовой локальной сети фиксируются супербрэйном, классифицируются и регулярно докладываются капитану! Или тебе не понятно, как я взломал твой дактилопароль?

– Да чего уж тут, – хмуро выцедил Чин, – уж при такой-то глобальной слежке… Поди, не успел я приложить палец к сканеру, как ваш супер тут же идентифицировал и запомнил мой отпечаток…

– Во-во, кое-что ты уже соображаешь. Теперь ещё сообрази: помнишь, ты ехидничал, что сообщение запаролено уж очень по-детски, без дактики? Теперь понимаешь, почему?..

– Да, почтенный господин экзаменатор. Понимаю. Они… Хрен их знает, кто они такие, но… В общем, они соображают, что такой пароль в себе же несёт информацию об идентификационных особенностях отпечатка пальца получателя. До каковой информации квалифицированный хакер рано или поздно доберётся и этого самого получателя с её помощью вычислит.

– Так-то, ты, х-х-хакер, – Изверов переключился с ехидства на наставительность. – Запомни: спесь порождает недооценку противника, а в конечном итоге сам же спесивец оказывается в беспросветнейших дураках. Это я о тебе, – на всякий случай разъяснил он свою мысль поточнее. – Не знай я, кто ты есть, принял бы за… как это у вас про таких говорят – чайник?

– Это бабушка вашего дедушки так говорила, – мрачно сдерзил Чин-чин. – Теперь говорят «хлоп». В смысле – ушами.

Экс-космоволк приглашение в лингвистические дебри проигнорировал.

– Нуте-с, вернёмся к главной теме, – предложил он. – Что же следует из наших с тобою открытий?

Секунду подумав, Чин-чин сказал без особой уверенности:

– Поскольку вы тут единственный, кто имеет право получать конфиденциальные сообщения, вам нет нужды… В общем, похоже, что адресат не вы.

– Наконец-то! – фыркнул Изверов.

Он вдруг заметил, что всё ещё тискает в кулаке свою музейную оптику и принялся заталкивать её в карман. А Чинарёв мгновенно ввинтился в наступившую паузу:

– А что вы такое сказали про «не знай я, кто ты есть»… Что вы можете знать?! Подозрения какие-то…

– Это, друг сту-ди-оз, не подозрения, – бывший столп практической космонавтики управился с очками и вновь сосредоточил внимание на собеседнике. – Это самая разнаиправдивейшая правда. Я ведь не напрасно так обрадовался твоим стишатам. Те, что на мониторе, плюс давешний шедевр про кастрацию, плюс ещё один шедевр – помнишь? – дневной, про пытливый перст и насекомое… Итого получается сколько?

– Три, – скрипнул зубами Чин, поёрзывая на подлокотнике в тщетных попытках усесться как можно менее болезненно.

– Именно три! – радостно подтвердил Изверов. – Необходимый минимум для программы-идентификатора. Я вот минут этак с пяток назад закинул всё это в супербрэйн и вежливенько попросил его установить авторство. Он и установил. У него ведь, у супера-то, мозги немеряные и чёрт-те чего в них только не понапихано! Например, аналитический каталог на полтора миллиона авторов…

Игривым щелчком по контактору Виктор Борисыч активировал монитор и заинтересованный друг-студиоз получил, наконец, возможность ознакомиться с лаконичной информацией: «3)Ёжеф Крашенинников – коэффициент достоверности 0,47; 2)Игорь Кажан – коэффициент достоверности 0,61; 1)Матвей Молчанов – коэффициент достоверности 0,9999999…»

– Таким вот образом, господин Эм Молчанов, – сообщил Изверг, откровенно любуясь произведенным впечатлением. – Особенности стиля и всё такое. Просто, как маринованный томатоид.

Студент Чинарёв на сие сообщение ответил не сразу. Сперва он кратко, но энергично помянул про себя собственные недавние издевательства над авторами окололитературных программ (оказывается, среди оных авторов попадаются индивиды гораздо более дельные, чем пачкуны Янкель-Дюнкель-Мацюлины). Потом он чуть менее кратко но гораздо энергичнее помянул опять же таки собственное верхоглядство: прохлопать факт существования программы-распознавателя литературного авторства – это простительно далеко не для каждого. И лишь после всех перечисленных поминаний студент, значащийся под фамилией Чинарёв в доброй дюжине официальных документов, мило улыбнулся Извергу:

– ЗдОрово. Только я ведь, кажется, не давал подписки цитировать и набирать на компах исключительно СВОИ стихи. А Молчанов, обратите внимание, поэт небезызвестный, модноватый даже.

Самодовольное выражение медленно поползло прочь с Извергова лица.

– Уел, – с сожалением констатировал экс-космоволк. – Склизкий ты, студиоз. Как флерианская кишечная нематода. Или еще даже склизче.

Он подумал немного, вздохнул:

– И всё-таки я убеждён, что ты – Молчанов. Доказать не могу, но убеждён на сто пятьдесят процентов.

Чин пожал плечами с равнодушием, очень похожим на настоящее:

– Иметь убеждения – ваше суверенное право. Можно… можно я, наконец, займусь программой?

– Покамест ещё нельзя, – вяло ответил Изверг.

Он снова принялся нащёлкивать на контакторе. Экран монитора стремительно пророс ветвистой чащей каталогов, курсорная мартышка шустро ломанулась куда-то в самую дебрь…

А Изверов говорил, говорил всё с той же медлительной вялостью:

– Знаешь, дружок, при всех твоих хакерских талантах ты на этом компьютере вряд ли бы сумел раскодировать «букашек-таракашек». Адресанты использовали действительно оч-ч-чень уж экзотический фонт-кодировщик. Азия именно потому в своё время и отказалась от иероглифов, что компьютеризация такой письменности создавала бездну проблем. Да-с… И подбором такое тоже не расшифровать: эти насекомые значки, к сожалению, не буквы, а слоги и слова… Но мы с супером раскинули мозгами да и придумали вот что: сообщение ведь адресовалось сюда, на блокшив – значит, где-то на блокшиве должен иметься фонт-дешифратор. Причём вряд ли адресат хранит его на расходном носителе: лишний раз подключать копидрайв – лишний раз привлекать внимание, – престарелый космический ас коротко зыркнул на Чинарёва и опять отвернулся к дисплею. – Так вот… Поскольку я точно знаю, что этот самый адресат не я, значит, он кто-то из вас. А на месте любого из вас самым небросающимся в глаза было бы перекачать дешифратор из Сети на вот этот чиф-комп, отданный вам под практикантскую работу. Перекачать, значит, его между информацией, нужной для вашей программы, и где-нибудь среди неё же и спрятать. Логично?

– Более чем, – промямлил заинтригованный Чин.

Изверг кивнул:

– Именно «более чем». Потому что искомый фонт нашелся довольно быстро. Он был разбит на четыре части и запрятан в совершенно безобидные базы данных. Очень ловко запрятан, но только запрятыватели перехитрили сами себя: иероглифические значки не похожи ни на что другое, а потому супербрэйн в пару десятков минут намыл их мне, как из песка золотинки. А дальше было и того проще. Вот, изволь-ка полюбопытствовать…

Экран запестрел строчками на глобаллингве:

«Пинчер – Милашке. Дополнительная информация от нового источника в Интерполе. Чингизхан и Матвей Молчанов на самом деле разные люди. Находятся в очень близких, приятельских отношениях. Оба – хакеры высочайшего класса. Как правило работают вместе, но акцию против нашего центра управления супероружием Чингизхан осуществил самостоятельно. Именно Чингизхан, а не Молчанов, дал согласие свидетельствовать против Промышленной Лиги на процессе об инциденте в системе „Центавр-6“. Новому информатору достоверно известно, что знаменитое почти наркотическое пристрастие к чинзано – особенность именно Чингизхана, а не Молчанова. Не исключено, что в критической ситуации Молчанов попытается прикрыть Чингизхана, выдавая себя за него. В просьбе об очередном переносе начала процесса нам отказано. Всемерно ускорьте установление личности. Конец сообщения.»

Уже дочитав, студент Чинарёв вдруг обнаружил, что стоит рядом с пользовательским креслом, чуть ли не уткнувшись носом в дисплей – совсем как давеча Изверг. А ещё вдруг обнаружилось, что сам Изверг в пользовательском сиденьи отсутствует.

Изверг присутствовал возле входного люка – стоял, опершись о него в такой позе, будто бы готовился пресечь чью-то попытку выломиться из рубки на волю. «Чью-то» – забавное выражение… Не менее забавное, чем «на волю»…

– Вот теперь можешь заниматься своей программой, – сказал Виктор Борисович и неприятно ухмыльнулся (одним ртом, безо всякого участия глаз).

Намертво прикипев взглядом к облитому сумеречной краснотой звероватому оскалу, Чин-чин осторожно и очень неудобно присел. И спросил:

– Чего вам от меня надо в конце-то концов?

– Не многого, – тон Изверга очень подходил к его прозванию и к его ухмылке. – Видишь ли, я всё-таки уверен, что ты – Молчанов. Хакер. Преступник. И функционеры Лиги правы: ты действительно прикрываешь своего приятеля Чингизхана. Понимаешь, что Лига пойдёт на всё, чтоб заткнуть рот единственному свидетелю, и отвлекаешь огонь на себя.

– Да с чего вы?..

– А вот с того! – в Изверовском голосе прорезался звонкий железный лязг. – Ты сам себя выдал, дурачок! Не нужно было врать про чинзано. Сначала паял мне байки, как его любишь – мол, даже кличка твоя происходит именно от этой великой любви, а потом оказалось, что сюда, на борт, рискуя своим студенческим и всяким другим будущим ты проволок отнюдь не беззаветно любимое пойло. Текилу ты сюда проволок. Так-то!

– Просто текила крепче! – Всё-таки трудно это – говорить и одновременно скрипеть зубами. – Больше бутылки хрен бы удалось пронести, а по крепости бутылка «бланки» равна пяти литрам чинз…

– Да? – гадкая Извергова ухмылка совершила невозможное: сделалась ещё шире и гаже. – А как же быть с «почти наркотическим» пристрастием? Ведь не к алкоголю вообще – к одному конкретному напитку!

Виктор Борисович примолк, дожидаясь каких-либо возражений, но Чинарёв угрюмо молчал.

– Народ безмолвствует, – победительно констатировал экс-великий космонавт. – А что ж ты не спросишь, как я узнал про текилу?

Студент досадливо дёрнул плечом, вымямлил мрачно:

– Чего уж тут спрашивать… Небось, подглядываете по каютам…

– По каютам, к сожалению, только подслушиваем, – сокрушенно вздохнул Изверов. – Скрытое визуальнное наблюдение в местах индивидуального пользования считается недопустимым. Тайна личной жизни, соблюдение строгой конфиденциальности восседания на унитазе и всё такое. Но твой староста сказал, что ты мозги «затекилил». А получив такую подсказку, не составило труда разобраться с причиной нестандартности очередного анализа атмосферы… Кстати, о текиле. – Престарелый герой космоса вдруг посерьёзнел. – Случай, конечно, совершенно из ряда вон, но я тебя даже наказывать не хочу. Ты сам себя накажешь, если не угомонишься. Сейчас тебе просто повезло: ты был в хорошей форме, перед выпивкой плотно поужинал, пил неспеша, а затем сразу лёг спать, причем гипнопассиватор хоть и работал, но в штатном режиме. Но вот когда тебе повезёт меньше, ощущения подействуют лучше любой моей выволочки. С этим все так – пока сами не почувствуют…

Он помолчал с минуту, затем сказал по-новому, а верней – в прежнем своём иронично-холодном тоне:

– Ладно, как ты выражаешься, вернёмся к нашим баллонам. Я тут, видишь ли, навёл кой-какие справки и выяснил: незадолго до твоего поступления в училище там объявился новый лаборант. Некто Дик Крэнг. И ведомо про оного лаборанта, что он твой давнишний закадычный друг и что в программировании он рубит не слабее штатных училищных софтеров. Небось, Крэнг и есть подлинный Чингизхан? Да? А кто из твоих сопрактикантов фискалит на Лигу?

Студент Чин-чин злобно фыркнул:

– Кто, кто… Не Ленок же!

– Вот как? Значит, это мальчик Ве Белоножко? Вообще-то «Милашка» – отнюдь не мальчиковая кличка, – с сомнением протянул Изверов.

– Мало ли – кличка! Просто вы нихрена не прощёлкиваете в психологии сетевиков. Виртуальный имидж имеет такое же отношение к настоящести, как простота к простатиту. Например, популярнейшая вирт-путана по кличке Голубая Роза на деле оказалась жирным плешивым муд… этим… мужиком. Единственно, что в его кличке соответствовало правде-матке, так это цвет.

– Н-нда? – хмыкнул Изверг с прежним сомнением. – Между прочим, днём, когда из-за таракана у вас незаладилась перезапись, именно деточка Лена принудила копидрайв заработать.

Чин раздраженно хлопнул себя по колену:

– Ой, вот только не надо! Из того, что тупая пигалица впервые в жизни удачно ткнула в нужный сенсор, вовсе не…

– Значит, в гениальных актрис ты не веришь, – экс-пионер космоса будто подрядился как можно чаще перебивать собеседника. – Ладно. Допустим. Но вообще, по свободе как-нибудь, припомни всю ту сцену… А лучше – пересмотри запись (она здесь, на чифе; путь поиска В2/внутренний контроль… ладно, сам найдёшь). Запись получилась очень уж интересная: презабавнейшие догадочки навевает…

Студент-практикант Чинарёв неторопливо отвалился от подлокотника, выпрямился, глубоко засунул руки в карманы – так глубоко, что сверхпрочный комбинезонный тканепласт по-барабанному растянулся и жалобно захрустел.

– Слушайте, Виктор Борисыч, ну почему вы с таким неперешибаемым упорством не суёте даже, а прям-таки заталкиваете нос в чужие дела? – спросил студент-практикант Чинарёв.

И снова (в который уже раз!) космический волк пропустил мимо ушей дерзость наглого пащенка.

– На то имеются две причины, – ответил он, как ни в чём не бывало. – Первая – главная, вторая – основная. Главная заключается в том, что двое хакеров затеяли использовать мой корабль для каких-то игр с Лигой именно в то время, когда у меня не должно быть даже намёка на непорядок (почему – это не твоё собачье). И если ты мне подложишь свинью… Нет, я не стану выдавать тебя Лиге. Я просто раздавлю тебя. Физически. Как таракана. Веришь?

Чин смерил оценивающим взглядом замытую полусумраком нескладную худосочную фигуру в идиотском одеянии. И сказал:

– Верю.

Он действительно верил в то, что, дойди до драки, некоему студиозу не помогут ни молодость, ни даже его геракловская мускулатура.

– Это была главная причина, – говорил тем временем тщательно подбирая слова Вэ Бэ Изверов по кличке Изверг. – А основная… Я имею возможность… более того – я по долгу службы обязан контролировать передвижение средств сообщения в близлежащем пространстве. Вас известили, что завтра-послезавтра… то есть уже сегодня-завтра на блокшив прибудет поверяющий Космотранса. Так вот, в настоящий момент ни один корабль, находящийся (а тем более – не находящийся) в полёте не способен добраться до нас за такой срок, – экс-космопроходец выдержал акцентированную паузу, повторил: – Ни один. За единственным исключением. Утром с базы «Кэй» в главном потоке Стикса исчез «Вервольф-307». Я сказал «исчез» а не «стартовал», поскольку в данном случае это синонимы. «Вервольф-307» – новейший разведывательно-диверсионный фрегат Лиги; в полёте он совершенно не доступен ни одному из современных средств обнаружения. Понял, кто и какого шлёт к нам поверяющего?

Чин явно не понял и Виктор Борисыч обворожительно улыбнулся:

– Вполне вероятно, что Лига собралась решить проблему идентификации Чингизхана со свойственным ей размахом: попросту грохнуть мой блокшив (без малейших угрызений так называемой совести высморкавшись на факт пребывания здесь непричастных лиц и собственного агента), а параллельно грохнуть и твоего Крэнга… а, возможно, и ещё пол-училища перебить – для верности.

Он примолк на миг, а потом вдруг добавил:

– Кстати, еще… Незадолго до меня кто-то еще жаждал добраться до содержимого твоих «букашек-таракашек». ВРОДЕ КАК жаждал. Сперва залез из бортовой сети в память чиф-компа и пытался скачать нахрапом, потом зашел через головной глобфункциональник и таки просклизнул сквозь защиту (есть там специальная взлом-программа – случаи-то разные, бывает, случаются). Взломать взломал, скачал даже, но прочел врядли: к фонту-дешифратору этот кто-то не прикасался. Вот я и гадаю: может, неведомый любопытный субъект попытку свою только обозначивал? А то странноватая, понимаешь, история. То ли он, этот кто-то, простоты проще, то ли уж ну до того он хитер…

4.

Огненная спираль Галактики вдруг, без предупреждения и ни с того, ни с сего закрутилась-свилась в тугой, истошно звенящий от собственной монолитности ком и всей невообразимой тяжестью миллиардов биллионов спрессованных солнечных эквивалентов звезданулась о мятую заспанную рожу студента Чинарёва.

Через какую-нибудь там стотысячную долю мгновения помянутый студент обнаружил себя валяющимся на полу собственной каюты – в нелепейшей позе и в одних трусах. Это, стало быть, не Галактика его по роже хряснула, а сам он хряснулся рожей об пол. Спросонок рванулся с койки, запутался ногами в простыне и хряснулся. Крепко. Со всего маху. До звёздной россыпи перед глазами и до отчаянного звона в ушах.

Чин протёр кулаками глаза, основательно встряхнул головой. Звёзды стереть удалось, а вот звон заартачился.

Звон. Отвратительный, скрежещущий – будто бы циркулярная пила раз за разом пробует на зуб стальной тонкостенный бак.

Как бишь это называется? Зуммер громк… А, во: колокола громкого боя. Г-господи, какому же… кому только дерябнуло в голову назвать подобную хрень колоколами? Колокола – это совершенно иное. Это литавровая надменность Домского собора, льдистые перезвоны над замершим в предрождественском ожиданьи Кремлём… да хоть бы и простуженное бряканье Спаса-на-Кутейке, казавшееся когда-то самым ненавистным звуком на свете (в Сумеречных Кварталах церковный колокол по совместительству был ещё и школьным звонком).

Сумеречные Кварталы… Тяжкое, по-всегдашнему серое небо, подпёртое тоскливой одинаковостью вечно грязных и вечно сырых фасадов… Безустальный ветер завивает на перекрёстках пыльные смерчики… Сквозь трещины заплёванных тротуаров обильно топорщится блеклый нахальный спорыш… И Старый Комбинат – лабиринты обветшалых стен, бесформенные кляксы черноты вместо когдатошних окон, джунглеподобная полынь на грудах древнего хлама, идентифицировать который не возьмётся ни один археолог… И жестяное дребезжание сонного колокола заставляет навьючивать ранец и плестись в пахнущие сортиром угодья раздражительных и раздражающих учителей – вместо того, чтоб в стайке малолетней шпаны прокрадываться среди развалин (которые на сей раз оборотились, скажем, Темучинским джанглом, кишащим диверсионными отрядами подлых конфедератов); или где-нибудь на задворках резаться в чок-чок – по крупному, по полмонетки за микс; или просто забраться напару с дружком Дикки Крэнгом куда-нибудь в укромное местечко и, покуривая, болтать о том-сём: о ночной стрельбе на углу Второй и Семнадцатой, о девчонках, о Гераське Хрящатом, герое, который ночами гоняет по Магистрали на моноцикле с запрещенным бензиновым движком…

Болтать о чём угодно.

Можно даже и так сказать: обо всём. Обо всём-всём-всём… конечно же, не нарочно, а всего-навсего по чистой случайности забывая хоть словечком помянуть бесконечный мир, определяемый уравнением «остальная вселенная минус Сумеречные Кварталы».

Тот самый мир, который вспучивает загоризонтье подоблачными вершинами сверкающих небоскрёбов, рушится с небес иерехонским рёвом набирающих высоту стратолайнеров, мытарит душу издевательски-несбыточными визионными сказками…

Мир, отделённый от Сумеречных Кварталов только узенькой лентишкой под названьем Кутейка – густой мешаниной ряски, кувшиночных листьев и всяческой водолюбивой живности.

Мир, про который ты едва ли не с самых пелёнок привык слыхать: тебя там не ждут.

Здесь у тебя хоть крыша над головой (какая-никакая, а собственная), и работа найдётся – тоже, конечно, никакая-такая, но верная; а там… Да не ковыряй ты в носу-то! И физию свою замурзанную не вороти! Ты слушай, слушай, дурашка, покудова есть кого. Тут всё твоё, и сам ты свой тут, а там… Тебя там не ждут. Там хватает своего… гхм… этого.

А в школе учителя долдонят в единый голос: учись, учись лучше, учись всему, чему только можно выучиться – вот единственный способ пербраться через Горбатый мост, туда, за блок-пропускник, охраняемый грозным святым Петром в чине сержанта муниципальной милиции. Долдонят бесцветным стремительным говорком, явно боясь дать возможность слушающим втиснуться с вопросом: а сами-то? Вы же вроде как выучились, а, господа наставники? Почему же вы еще не ушагали по дороге желтого кирпича куда-нибудь в Бразилио, Москву, Сидней или любой другой из несметных изумрудных городов сказочной Волшебной Страны?

А герои вроде Хрящатого цедят, как сплёвывают, глядя поверх сопливых носов и лучащихся восхищением глаз: чушь. Хоть до ста лет намозоливай ягодицы перед дисплеем учебника – всё равно так и сдохнешь в этом заповеднике для неудачников. Главное – случай. Только его не ждать нужно, его нужно ловить. А лучше – делать самому. Из дерьма. Из вакуума. Из ничего.

Хрящатый…

Рейнджерские ботинки с шипами, комбинезон из доподлинной «мокрой кожи», шлем в виде черепа горпигорского гребнезуба… Фасонистый зеркальный щиток в пол-лица… Серый рот с недовыплюнутым чинариком на презрительно оттопыренной губе…

– Слышьте, вы, смоллеры, у меня проблэмз: мне пропуск в Город абортнули. М-муниципалы, мазал их мазер… Главное, ведь ни за тэйл собачий! Ну, страйкнул по хрякалу одному тут… ур-р-р-роду… Разок всего, легонечко, а они… Слышьте, вас же там, на вашей фабрике дебилов, тичают лазить по Сети… Вот если бы кто сумел подшнырнуть в базу данных пропускника… Ну, самсинг уделитить, самсинг нового втайпать – чтоб меня, как раньше – в любой тайм отсюда туда и наконтрэри… Я бы такому ин моумент отшуршал пятёрку десяток. Вбрэйнились?

Ещё б тут не вбрэйниться! Пять раз по десять – это будет целый полтинник. Неслыханное богатство для двух десятилетних «смоллеров». Это вам не рухлядь всякую с балконов таскать, не у пьяных карманы дырявые выворачивать! Это – случай. Тот самый, который нужно ловить. Вон дружок Дикки от избытка чувств аж завсхрюкивал, да противно так… будто пила по сталь… А-а, чёрт всё раздери!!!

На сей раз Галактика решила обойтись без мордобоя – исключительно только потому, что дальше пола оказалось некуда падать. Правда, Чин и без галактической помощи умудрился скребануть рожей по псевдоворсу (так, самую чуть, никакого сравнения с предыдущим разом), а потом, пытаясь натянуть на ноги штанины комбинезона и одновременно с этим выскочить в коридор, малость промахнулся мимо входного люка.

Вообще-то всё было понятно и, наверное, правильно. Человек ночь напролёт возился с компьютером, беседовал с Извергом (причём исключительно только на радостные темы вроде «Вервольфа») – чем угодно занимался, кроме сна. До койки упомянутый человек добрался только под утро и ещё с полчаса ёрзал по простыне, обсусоливая полученную информацию в ожидании, когда же, наконец, скажется действие пассиватора. Но работающий в рутинном ночном режиме каютный гипно дисциплинированно навевал лишь легкую сонливость (без героических усилий преодолимую в случае экстренной необходимости, а также, как выяснялось, и без подобного случая). Обсусоливание тоже не приносило пользы: из лезущей в голову всячины единственно внятен был соблазнительный образ верньера ручного управления пассиватором. В принципе действитнельно ничто не мешало повысить интенсивность гипноза, но ручное управление проклятой машинкой было ИСКЛЮЧИТЕЛЬНО ручным, даже без минимума автоматики (вероятно, именно чтобы не вводить в соблазн). Так что усилить-то легко, а как потом выключить?

Наконец, совсем озверев от желания спать и совершеннейшей своей неспособности заснуть по-нормальному, человек решительно объявил себе, что тараканы – всего-навсего невинные и непорочные дети природы-матушки. Засим пресловутый человек встал, выволок из укромного уголка бутылку с мешаниной текилы и юных шестиногих утопленников (благо, так до сих пор и не поднялась рука выплеснуть её в унитаз)… Нет, врождённое чувство брезгливости ему вовсе не изменило: целых пять минут он посвятил тщательному процеживанию содержимого бутылки через носовой платок. Нацедился почти полный стакан. Зажмурившись до хруста под веками, человек залпом хватил нацеженное и еле успел добраться до койки.

Нужно ли удивляться, что будучи сброшен на пол сигналом боевой тревоги, этот многократно помянутый человек тут же попытался «заснуть обратно», и даже успел вновь пережить в обморокоподобном сне гаденький серый денёк, когда он, человек, сделал первый серьёзный шаг по оказавшейся такой кривой и такой скользкой дороге желтого кирпича…

* * *

В рубку он примчался последним. Перепуганная (глазищи в пол-лица) Леночка, одетая на удивленье обильно и скромно, была уже здесь; и Виталий был здесь – встрёпанный, обалделый… хрен его знает, от чего больше обалделый – от колоколов громкого боя, слышанных до сих пор только в видеотриллерах, или от того, что полуобморочная Халэпочка в поисках поддержки физической и моральной изо всех силёнок плющила о Виталиеву спину свой в буквальном смысле выдающийся бюст. И Виталий то норовил погладить вногтившиеся в его плечи тонкие пальцы, то, спохватившись, растопыривался, выпячивал грудь, заслоняя девушку от надвигающейся жути…

Жуть надвигалась с экрана. С распахнутого по-невиданному – на всю рубочную стену – сканерного экрана над главным пультом. С огромного чёрного овала, изъеденного радужными язвами звёзд. Хищная тень надвигалась оттуда, из аспидной стеклистой глыби. Крылатая, клювастая, поджарая, тень эта неотвратимо крупнела, плотнела, всё отчётливей проступая разноцветными сетками сканерной рельефографии.

– «Вервольф», мать его переэтак…

Только теперь Чин заметил Изверга. Верней, не самого Изверга, а Изверговскую пегую макушку, слегка выпирающую из-за подголовья кресла главного оператора.

– Выходит на дистанцию залповой атаки, – вновь подал голос Изверов. – Минут через пятнадцать, глядишь, и выйдет… Вот ведь с-сука… Не торопится… Знает, подонок, что у меня свободного ходу на полтора манёвришки… – Кресло скрипнуло, макушка скрылась из виду, а на экране прорисовалась линейка визуального дальномера. – Вот и давит на психику – чтоб я задёргался, спалил ресурс и вообще обездвижел…

Чин-чин вякнул тихонечко:

– А мы сами его ничем не можем?

– Мы! – злобно передразнил экс-великий космонавт. – Вы-то, господин Молчанов, уже смогли – смогли его накликать сюда на нашу погибель. Кстати, и на собственную вашу тоже (единственное, что меня радует в нынешней ситуации). – Речь скрытого огромной кресельной спинкой Изверга была прерывиста и невнятна – он работал на пульте. – Мы его, а? Увы! Нечем-с! Разве что кильватерной струёй на форсаже, так пока я буду задницу разворачивать… Даже связаться ни с кем нельзя – этот гад забивает все мыслимые диапазоны.

– А метеоритная защита? – опять вякнул Чин.

– Против его деструкторов это харкнуть и растереть! – выговорил Изверов чуть ли не с удовольствием. – Что, хакер, намочил брючки? Помирать-то, оказывается, неприятно! Так ты-то хоть за дело, а мы, прочие, ради какого такого хрена?..

Между тем на экране вокруг изрядно подросших абрисов «Вервольфа» вычертился яркий красный овал. Потом откуда-то сбоку выплыл второй овал, помотался туда-сюда по изображению и совместился с первым. Бравый компьютерный голос протараторил какую-то цифирную скороговорку, малость размыслил и доложил о пятиминутной готовности (без пояснения к чему именно).

И тут вдруг студент Чинарёв поймал себя на ощущении какой-то неправильности – трудноуловимой, но настырной и раздражающей. Он вознамерился было обернуться к Леночке и Виталию, спросить, чувствуют ли они то же самое, и если да, то отчего бы могло почувствоваться такое…

Вознамерился, но не успел.

Истошно взвизгнуло кресло – это ветеран космофлота решил покинуть амортизирующие объятья операторского рабочего места и встать у пульта, как надлежит старому космическому волку: гордо, во весь рост.

Открывшееся зрелище впечатляло. На Изверове обнаружился полный парадный мундир армад-командора с умопомрачительным количеством звёзд и орденских планок. Выбритый до зеркального блеска подбородок зашевелился, играя отсветами золотого шитья; кованой медью залязгал суровый командорский голос:

– Ну-ка, вы, все! У вас пять минут, чтобы добраться до спасательной капсулы. Бего-о-ом… арррш!

– А вы? – испугано пискнула Леночка.

– А я – на таран! Как жил, так и умру – по-мужски! И ты… – Изверг снизошел удостоить студента Чинарёва персональным брезгливым взглядом, – и ты тоже – в капсулу. Живи дальше своей тараканьей жизнью, это лучшее для тебя наказание.

Наверное, господин армад-командор сказал бы ещё что-нибудь героическое; возможно, он отдал бы честь или запел какой-нибудь гимн… Но злокознённый студент Чинарёв безвозвратно испаскудил патетику судьбоносной минуты, ткнув пальцем в экран и вопросив идиотским голосом:

– А почему же его фиксируют сканеры? Ну, «Вервольфа» – вы ж говорили, что он невидимый?

– Пшел вон! – ответил господин армад-командор.

– Вон, так вон… – хмуро промямлил Чин.

А Виталий уже распахивал люк и выволакивал в него полуобморочную Халэпу.

Они бежали, как сумасшедшие.

Тесная, плавноизгибающаяся труба коридора стремительными толчками неслась навстречу и мимо, отмеряя драгоценные секунды монотонными всплесками плафонного света; а густовато – чуть ли не через каждые пять метров – натыканные динамики внутренней связи громыхали-лязгали Изверовским голосом:

– Кстати, господин Молчанов! Не угодно ли выслушать одно из ваших гениальных сочинений, изумительно к нынешней ситуации подходящее? Вот, извольте: о ком бы это?

В кабаке, что шириной

с Землю-грешницу,

Во хмелю храпел герой

на столешнице.

Подхватился, глянул вдруг

заморочено:

Это кем же здесь вокруг

наворочано?!

Это кто ж стряхнул с души

плесень-крошево?!

Поздновато палаши

в ножны вброшены,

Много лишнего в труху

нашинковано,

На мильярд за чепуху

нашиковано.

Память крепко подразмыли

мёд с бражкою:

Брезжит только, что кутили

ватажкою,

Подбоченясь, как князья,

выли песенки…

Где ж вы сгинули, друзья —

сотрапезники?!

Сколько ж мы сгубили душ,

расходившися?!

Да врагов – то б ладно уж!

Так, случившихся…

Лучше б нам сивухи злой

и не пробовать!

Но хлебали-то гурьбой.

А расхлёбывать?

Ведь воронам да волкам

с нашей милости

Так гуляется, как нам

и не снилося…

А судьба-то – половой

в грязном фартухе –

Уж маячит над душой,

смачно харкает;

Швырь на руку рушничок,

как портяночку:

«Всё. Плати-ка, мужичок.

Не за пьяночку,

Не за скотства – милуй, Бог! –

свиноватые,

А за то, что не убёг

с виноватыми».

Увы, студент Чинарёв, которого Изверов упорно именовал Молчановым, так и не успел ответить, к кому же подходит прорявканная через множество громкоговорителей стихотворная речовка.

Не успел, потому что маячившие впереди, в округлой рамке коридорной трубы, спины Виталия и полувисящей на нём Леночки вдруг брызнули злобным ослепительным фейерверком.

Чину еще успелось подуматься, что это либо состоялся уже геройский таран, либо у капитана «Вервольфа» всё-таки хватило ума не дожидаться апогея Изверовского героизма.

Милисекундой позже Чинарёв осознал, что почему-то ещё живёхонек, что вокруг не лопаются бронированные переборки, не уносится с радостным улюлюканьем-свистом в ничто вырвавшийся из корабельного заточения воздух, зато возобновили свой муторный зудёж так называемые колокола громкого боя.

Самым неприятным из открытий оказалась звонкая долбящая боль – словно бы этакое огромное торопливое долото норовило скоренько отколоть от студента Чинарёва левую треть головы и левое же плечо… или как будто студент Чинарёв с разбегу грянулся обо что-то высокое, угловатое, жесткое, да так и застыл, влипнув в негаданную преграду.

По некотором размышлении вторая идея показалась ему перспективнее. Вот только оценить как следует её правдоподобие не удавалось: зрение было законопачено непрошибаемой темнотой. А дедуктивный метод давал сбой за сбоем. Во что можно было врезаться в пустом коридорном тоннеле? Разве лишь Виталий вконец изнемог под Леночкиной тяжестью и решил приостановиться да поудобней закинуть за спину свою фигуристую длинноногую кладь? Пожалуй, это единственное объясненье… Как бы только проверить? Ах, ч-чёрт!!!

Он вдруг вспомнил, что наделён осязанием. Правда, руки вздумали было артачиться и словно бы закоченели, но… Несмотря на показное пренебрежение юной Халэпой, Чин-чин отлично знал, какова Леночка на ощупь во всех её мыслимых и немыслимых местах. И теперь он сразу понял: то, обо что его, студента-пратиканта Чинарёва, грохнуло – это не Лена. Это больше всего походило на… на… а-а-ах, будь ты всё трижды по трижды проклято!!!

По глазам резануло дёргающееся окровавленное лезвие – всего-то навсего приоткрылись, наконец, веки и в зрачки ворвалась мерная пульсация багрового алярм-индикатора на входном люке блокшивской рубки.

Так-то, ты, практикант! Вот поэтому всевозможнейшие инструкции, уставы, законы и прочие постановления в один голос орут благим матом о разнаикатегоричнейшей недопустимости употребления спиртных напитков в условиях искусственной гравитации. Они, уставы-постановления, как ни странно, не всегда и не все пишутся дураками. Гораздо чаще они пишутся ДЛЯ дураков. Для самоуверенных невежественных дураков. Таких, как ты.

Полный стакан текилы. Залпом. С устатку. С бессонницы. Наволновавшись. В условиях искусственной гравитации, да еще и в зоне действия гипнопассиватора (тот, конечно, работал всего лишь на штатном минимуме, но в плюсах с остальным и минимум не подарок). Вот и будьте благолюбезны получить результат: «утрата самоконтроля, поведение, сходное с сомнамбулизмом и лунатизмом, активное галюцинирование, сновидения наяву…» Вот тебе напророченные Извергом ощущения, которые хуже любой выволочки. Вот тебе твои снообразные вспоминаньица о Сумеречных Кварталах, и героическое самозаклание армад-командора, и прочее, что ты успел нагалюцинировать, сомнамбулируя по сигналу тревоги в рубку управления. Козёл…

* * *

В рубке оказалось спокойно и тихо – это было единственное место, где не измывались над человеческим слухом скрежещущие «колокола».

А ещё в рубке оказалось пусто. Единственным живым существом здесь был Изверг, колдующий возле пульта. Нет, отнюдь не возле главного пульта, бывшего ходового, который, небось, ни разу не оживал с тех пор, как этот корабль переоснастили под блокшив. Изверг деловито колдовал над мерцающим многоцветьем сенсоров чиф-комповского контактора. Физиономия экс-космоволка малость смахивала на невзбитую подушку; траченые залысинами и сединою волосы свалялись в этакий лихо заломленный потёртый берет, но вообще Вэ Бэ Изверов вполне соответствовал имиджу героического аса при исполнении. Даже комбинезон был на нём надет не рабочий, а форменный, со знаками различия – правда, не армад-командора, а всего лишь линкор-капитана, но изрядному количеству прославленных асов и такое «всего лишь» видалось только в сладостных снах.

Когда Чин ввалился в рубку (именно ввалился, зацепившись обо что-то ногой и едва не брякнувшись на четвереньки), Изверг сперва прирявкнул: «Тихо, ты!», а уж потом зыркнул через плечо, да так и застыл с нелепо вывернутой шеей и бровями, вздёрнувшимися чуть ли не к самой макушке.

Обозлённый на собственную дурацкую оплошку с текилой (а, следовательно, и на весь прочий мир) Чин хотел было поинтересоваться, не ожидал ли Виктор Борисыч вместо практиканта узреть Горпигорскую королеву-девственницу, или, скажем, Горпигорского же супермакроглиста. Хотел, но так и проглотил невыговоренную дерзость, поскольку вовремя додумался до причины Изверовского ошеломления. Сперва мордой об пол (это когда с койки), затем мимо проёма об стену и чуть позже – с разбегу об закрытый люк. Ну и видик, небось, у этой многострадальной морды…

Судорожно облизав губы (верхняя была раза в два толще нижней и изрядно болела), Чин-чин принялся мямлить что-то вроде «студент-практикант имярек по сигналу боевой тревоги прибыл…»

– Хреново вас учат в вашем училище, – пробурчал господин линкор-капитан, вновь отворачиваясь к дисплею. – Ты не член экипажа. По алярм-распорядку место всех нечленов экипажа – в спасательной капсуле.

– А Лена с Виталием? Они в этой… в капсуле? – ценой немалых усилий Чин всё-таки сумел заставить свой расквашенный рот издавать почти вполне членораздельные звуки.

– Они в своих кроватках, – нарочито неспешно ответствовал Изверов. – Спят. Пассиватор в каждой каюте – удобнейшая затея, доложу я тебе.

Пару секунд Чинарёв переваривал услышанное. Потом попытался спросить:

– А почему я не?.. То есть почему?..

– По качану, – экс-космоволк упрямо цеплялся за свой архаичный имидж. – Да, половина из них – сверчок Лиги, а вторая половина может быть вообще… ладно, это не главное. Главное вот: несмотря на вышеизложенное, мне их жалко. Капсула-то – одно название, что спасательная. Как-то мне слабо верится, что ЭТИ (кивок на дисплей) дадут спасалке уйти. Клали они на Харьковскую конвенцию, они по-любому будут кончать всех. Для гарантии. Да и свидетели им нужны, как роботу биде. Так что пускай себе ребята спят и не ведают.

Изверов замолк, резко шатнулся к дисплею. Чин только теперь удосужился осознать, что пользовательское кресло трансформировано в некое подобие полуложа. Сидеть в таком было не шибко удобно, зато при малейшем толчке пользователь помимо желания (а при необходимости и вопреки оному) откинулся бы в надёжный амортизатор, не мешающий контролировать изображение и поддерживать с компом саунд-контакт.

Тем временем Изверг, почти воткнувшись носом в монитор, продолжал свою проповедь:

– А вот ты… Ты вроде как спасаешь человека, предотвратившего колоссальную гнусность на Центавре-6; помогаешь интерполовской программе защиты свидетелей… по сути ты помогаешь правосудию… Только всё это… «Чеканным шагом к светлой цели он шагал – во благо тех, кого дорОгой затоптал» – это ведь тоже из Молчановских сочинений? Вот и хлебай до конца то, что сам же заваривал. Понял? Хлебай! До конца!! Пока ложка о донце не заскребёт!!!

Выискав в своих недоизбавившихся от дурмана мозгах единственный способ сбить накатывающее на господина линкор-капитана бешенство, Чин выпрямился, припечатал руки по швам и рявкнул оловянным голосом: «Слушаюсь!»

Линкор-капитан мгновенно обмяк; его яростное рычанье выдохлось в негромкий полустон-полувсхлип:

– Именно теперь! Господи, это ж только подумать: именно теперь!

Чинарёв не больно-то вслушивался. Пользуясь тем, что Изверг вроде как перестал обращать на него внимание, студент Чин подкрался поближе и попробовал разобраться в изображении на дисплее.

На дисплее было много звёзд, много черноты, а ещё – небольшой ярко-рубиновый эллипс, украшенный колонкой чисел. Числа смахивали на дистанцию и гелиоцентрические координаты, а эллипс – на целеуказатель. Но почему…

– Я же тебе уже объяснял: по качану, – (Проклятая текила! Чин и не заметил, что ляпнул своё «почему» вслух), – Вас вообще хоть чему-нибудь учат, студиоз?

– Учат… Конкретно нас – бортпрограммированию… Ну и вообще всякому… – промямлил студент Чинарёв.

Экс-космоволк одарил его коротким саркастическим взглядом, вздохнул:

– Ладно. Почему бы, в самом деле, не потратить немного свободного времени на поучительную лекцию? – вёл себя Изверг так, будто бы в окрестном пространстве не присутствовало ничего опасней и ближе тараканов в кухонном блоке. – Да будет тебе известно, сту-ди-оз, что маскировочные поля «Вервольфа» как бы обтекаются всеми видами излучений. Не отражают, не рассеивают, а… Ладно, понял – хорошо, а не понял, так и чёрт с тобой. В общем, при этом «обтекании» часть лучей всё-таки отклоняется. Ничтожная часть, но… А-а-а, дьявол тебя… Одним словом, фиксируя изменения комплексного оптико-гравитационного спектра видимых светил, можно сяк-так выявить перекрываемые «Вервольфом». В том, естественно, случае, ежели заранее получены основания для опаски и ежели производить подобную фиксацию имеется чем. Даже у горпигорцев и флериан это самое «чем» заимеется, вероятней всего, не скоро. И у многих человеческих миров – тоже.

Мониторный экран вдруг ослеп, превратился в белое матовое бельмо. Пол дёрнулся, будто бы хотел выскользнуть из под ног, но в последний миг передумал. Чин непроизвольно вскрикнул и, раскорячившись, вцепился руками в оголовье ложеподобного кресла.

– Сопространственная торпеда, – с неприятным сухим смешком прокоментировал Изверг. – Не трясись, хакер! Это уже третья.

Блаженно покряхтывая, ветеран космофлота привольно разлёгся в своём амортизаторе – для полноты картины нехватало только ноги на контактор задрать.

– Знаешь, студиоз, что самое главное для капитана, ведущего бой в открытом космосе? Молчишь… Так вот: самое главное – не заснуть. Это только в триллерах дух захватывает. Трах-бах-бах, лихие виражи-миражи, тараны-бараны… Семь кораблей и три планеты вдребезги, а недоукокошившие друг друга отважные асы верхом на обломке бом-брам-стеньги термоядерного реактора виртуозно машутся абордажными тесаками – мечта! «Созвездие Мрака» не смотрел, конечно… Смотрел?! Его что, до сих пор?.. Н-да…

– Слушайте, вы! – Чин сжал кулаки. До дрожи. До белизны. До злой ломоты в костяшках. И… и в самый последний миг, уже качнувшись к господину линкор-капитану, всё-таки смог овладеть собой. Правда, на голосе Чиновом факт овладения собой абсолютно не отразился:

– Слушайте, вы! Чем пороть всю эту бредовень, может объясните наконец, что нахрен здесь происходит?!

Вообще-то Изверг не шелохнулся. То же внимательное созерцанье экрана (опять начавшего что-то изображать); та же полулежачая поза… Вот только расслабленность её, позы-то Изверговской, мгновенно подменилась напряженной окостенелостью, и Чинарёву ещё раз выпало полюбоваться однажды уже виданным зрелищем: как под комбинезоном линкор-капитана вдруг прорисовывается немыслимо рельефное плетение мышц.

Зрелище это производило впечатленье не меньшее, чем спокойная, вроде бы даже ласковая Изверговская речь:

– Ты, наверное, удивишься, но я только однажды слышал, чтобы младший по званию позволил себе обратиться к капитану вот в этаком же истеричном тоне. Правда, то было не в бою, но тоже в ситуации чрезвычайно критической. И знаешь ли, что случилось? Этому истерику предоставили великолепную возможность остыть и стравить давление. За бортом. Без скафандра. Кстати, ты не хочешь… э-э-э… не хочешь присесть?

Короткая – в три слова – команда компьютеру, и из-под консоли аварийной катапульты выдвинулось знакомое Чинарёву сиденьице.

– Прошу! – Изверов изобразил жест радушного хлебосола, приглашающего к праздничному столу.

И Чин (даром что лишь миг назад примеривался заехать линкор-капитану в ухо) безмолвно подчинился, присел. Да как! Неловко, бочком… Чтоб, значит, не отворачиваться от собеседника. Чтоб (упаси, Господи!) не выказать непочтительность. Вот же стыдоба… Впрочем, сидеть (даже боком на плюгавеньком подлокотнике) оказалось гораздо удобнее, чем стоять на трясущихся полуватных ногах.

А господин линкор-капитан тем временем говорил с ленцой да позёвываньем:

– Значит, хочется тебе знать, что происходит? Да то, чего и следовало ожидать. Когда кораблём наперебой с человеком лезет управлять самоуверенный электронный тупица… Человек, видишь ли, загодя вводит супербрэйну необходимые инструкции; благодаря этому супер вовремя засекает приближение опасности, поднимает тревогу и дисциплинированно ждёт приказа, продолжая отслеживать траекторию приближающегося корабля… И в ту самую секунду, когда человек… Ну, то есть я… То есть, когда я приступаю к вводу новой команды – шарахнуть по «Вервольфу» электро-магнитным импульсом и спокойненько вызывать разных там официальных персон, чтоб разобрались с этой парализованной каракатицей… Именно, заметь, в ту же секунду супер выдаёт «error» на всех каналах контакта с пользователем. На всех. И на сенсорном, и на звуковом, и даже на вирт-конекторе. Разом. Приметь: четвертью часа раньше это глобфункциональное супердерьмо докладывало стопроцентную исправность всех своих супердерьмовых блоков. И вот, извольте откушать…

– Так нужно было сразу перейти на контакт с любого из остальных серверов локальной сети, – встрял Чин в Изверовский монолог. – Хоть бы вот с этого… – он осёкся, поняв, наконец, почему Изверг сидит в рубке перед чиф-компом, а не в своей каюте перед супером.

– Твоя сообразительность может сравниться только с твоей же несравненной наблюдательностью, – хихикнул экс-космоволк. – Представь себе, именно так я и поступил. Только вот беда: покуда я осуществлял этот, как ты изящно выразился, переход, чёртов супербрэйн вообразил, что имеет право действовать по своему усмотрению… верней, по усмотрению того кретина, который разрабатывал его алярм-программу. Видите ли, в угрожающей ситуации целых тридцать секунд не поступало руководящих указаний… В общем, этот электронный суперублюдок успел запросить «Вервольф», кто он такой и какого дьявола ему здесь…

Сызнова дёрнулся пол; снова облизнула мониторный экран бельмастая белизна – облизнула и сгинула, уступив место многозвёздью, рамке целеуказателя и шустрой бегущей строке компьютерного рапорта (время, дата, отражена торпедная атака и т. п.). Кстати, на сей раз изображение востановилось гораздо быстрее: система постепенно адаптировалась к экстремальным условиям. А вот торпеда нынешняя причинила внутренности блокшива куда больше вреда, чем прежние: исполняющий обязанности насеста подлокотник весьма ощутимо наподдал Чину по заду. Обладатель зада в полголоса помянул торпеды, «Вервольф», Лигу, кого-то ещё (Бог знает, кого именно – гневный монолог именно в этом месте почему-то вдруг сделался совершенно невнятен). Засим студент Чинарёв вознамерился было сменить посадочную площадку. Ведь до черта же в рубке гораздо более удобных мест! Взять хотя бы огромное лежбище перед отключённым ходовым пультом… И вообще, сколько можно плясать под джойстик этого музейного капитанишки?!

Чин решительно поднялся на ноги, но возлежащий в своём амортизаторе Изверг хлестнул его коротким «сидеть!», и практикант, опять неразборчиво помянув Бог знает кого, опустился обратно.

– Прости, дружок, – проворковал Изверов, – но гораздо больше твоих удобств меня заботит не упускать тебя из поля зрения. Ни на секунду, понял? И, кстати…

Что там такое показалось кстати отставному герою-космопроходцу, студент Чинарёв слушать не стал.

Потому что в рубке погас свет.

То есть темно-то не сделалось – через какую-то сотую или тысячную долю мгновенья на системном блоке чиф-компа и над панелью катапульты жилого модуля зажглись притемнённые дымчатые плафоны.

И всё.

Рубочный отсек, и при полном-то свете отнюдь не казавшийся уютным, сразу будто бы прохватило затхлыми сквозняками. Псевдоворс пола оборотился блеклой гробничной плесенью; в бесчисленных мёртвых дисплеях забрезжили тусклые отсветы – точь-в-точь лампадные блики в задёрнутых чёрной кисеёй зеркалах; и сами плафоны, казалось, из последних сил продавливали чахлый свет сквозь пыльную паутину, лицемерно прикинувшуюся дымчатым оргхрусталём. Недоставало лишь полупрозрачной фигуры в саване, и Чин, мгновенно взмокнув, подумал, что этак можно впрямь дождаться чего-нибудь недостающего…

А экс-космоволк как ни в чём ни бывало разглагольствовал на исключительно уместные темы – о том, что главный (он же ходовой, он же «человеческий») пульт существует только на случай выхода из строя центральных электронно-логических устройств и на этом корабле задействовался лишь пару раз во время учений, а на кораблях последних модификаций такие пульты вообще отсутствуют – и очень зря; что космическое судостроение всегда было самой консервативной областью техники, и правильно, ибо любые «навороты» типа голографических дисплеев и растворяющихся дверей являются лишними источниками аварийной опасности…

Чёрт его знает, кому Изверов всё это рассказывал: слушатель ему, похоже, не требовался, а сам он наверняка и без рассказов знал всё рассказываемое. «Издевается, сволочь!», – злобно подумал Чинарёв. Текила всё ещё давала себя знать, и он, очевидно, вслух тоже ляпнул нечто подобное – правда, без «сволочь», поскольку Изверг отреагировал довольно мягко.

– Ну ты и трясёшься – того и гляди, блокшив с орбиты съедет! – сказал Изверг и с наслажденьем заржал.

Наржавшись, доблестный ветеран сообщил:

– Не дрожи. Свет – это просто наши электронные мозги наконец удосужились перевести все системы на энергоэкономящий режим.

Чин с трудом проперхался сквозь застрявший в горле вязкий комок, попросил чуть ли не жалобно:

– Да объясните же, что тут в конце концов тво…

– Ах да, прости. – Надо же, господин линкор-капитан снизошел до извинений (небось, расслышанная в Чиновом тоне просительность смягчила вымороженное космическими ветрами сердце первопроходца). – Наш супербезмозглый брэйн слишком рано крикнул «стукАли-пАли»… Или как там бишь кричат детишки, когда «застукивают» в прятках? В общем, «Вервольф», не будь дурак, успел отскочить на безопасное расстояние, а теперь глушит наши передачи и заставляет постоянно держать на максимуме защитные поля. Вот и всё.

– А дальше что? – заинтересованно спросил Чинарёв.

Изверг громко и со вкусом зевнул.

– А ничего, для нас особо хорошего. Всю эту пиротехнику с торпедами наверняка уже засёк добрый десяток всяческих баз, но… Это только плохие мальчики могут себе позволить шалости с сопространством в пределах Солнечной системы. Послушные мальчики себе такого позволить не смогут, а потому на помощь к нам в ближайшие три часа никто не придёт.

Чин подумал с минуту, затем поинтересовался:

– Почему именно в три часа?

– Потому, до-ро-гу-ша, – от Изверовской удавьей ласковости у «дорогуши» опять взмокла спина, – потому, что через три часа наш энергоресурс подисчерпается настолько, что напряженность защитных полей пойдёт на спад. По экспоненте, если тебя интересует чисто научная сторона вопроса.

Из всех возможных сторон обсуждаемого вопроса Чинарёва интересовала только чисто практическая, но объяснять это Извергу он не стал.

Минуту-другую в рубке было тихо. Так тихо, будто бы она – рубка – и впрямь превратилась в склеп. Наконец Чин спросил (просто потому, что очень уж невмоготу сделалась замешанная на мёртвом сумраке мёртвая тишина):

– Так значит что – всё? Конец?

– Страшно, а? – экс-космоволк отнюдь не счёл нужным как-нибудь маскировать своё просто-таки непристойное злорадство. – А я-то думал, все хакеры – крутые ребята… Н-да… Ладно, не дрожи. Вообще-то один выход у нас имеется.

Чин припомнил свой давешний бред про таран и хмыкнул:

– Один выход – умереть по-мужски…

Приподнявшись на своём ложе Изверов упёр в собеседника заинтересованный взгляд:

– По-мужски – это как? Это, что ли, от сифилиса? Нет, не получится: даже если деточка Лена может снабдить нас необходимым, всё равно за три часа умереть никак не успеем. – Он вновь откинулся на амортизирующее подголовье и произнёс равнодушно:

– Вообще-то у меня есть более реальное предложение. Собственно, ради него ты мне тут и понадобился.

Ну конечно, Изверг не был бы Извергом, если бы после этакой реплики не заткнулся… или, напустив на себя сосредоточенный вид, не занялся бы чем-нибудь вроде как посторонним… или не заговорил бы о чём-нибудь вроде как постороннем…

Изверг заткнулся. Вид он, правда, напустил на себя не сосредоточенный, а суперсосредоточенный: спрятал пол-лица под своими невообразимыми очками, подключил их к компу и принялся наяривать на контакторе, да так шустро, что шныряющие по сенсорам пальцы слились в сплошную суставчато-волосатую рябь. Дисплей, естественно, продолжал показывать звёздное небо, и Чинарёв, как ни тянул шею, только и сумел разобрать, что господин линкор-капитан набирает какой-то текст.

А «Верврльф» продолжал изгаляться над неподвижным противником. Блокшив ещё раз тряхнуло – по-новому, гораздо злее, чем прежде (Чину даже примерещился тягучий жалобный полускрип-полустон где-то в отдалённых блокшивских недрах). Звёздную ночь на дисплее рванула мимолётная судорога. Изверов вскрикнул – не испуганно, а скорей изумлённо. А мигом позже он вдруг замахал ладонями, будто бы отгоняя какую-то мелькающую перед глазами пакость, и гаркнул:

– Не мешай работать! Отменить сообщение!

Чин распахнул было рот для возмущенного протеста – у него, де, и в мыслях не было чему-нибудь там мешать! – но не успел издать ни единого звука. Верней даже так сказать: не успел вконец опозориться.

– Впредь все сообщения – в саунд-режиме! – Изверов уже опять терзал сенсоры. – Последний рапорт тоже повторить в саунде! Экшн!

И чиф-комп (конечно же Изверовские реплики адресовались именно ему) тут же дисциплинированно приступил к устному докладу:

– Ноль три ноль восемь десять сто два деструкторная атака со стороны цели номер один «Вервольф». На отражение атаки израсходовано восемнадцать процентов наличного энергоресурса. Целью номер один «Вервольф» применена модификация деструктора, сведения о которой в доступных банках памяти не содержатся. Дальность действия и энергетическая мощность превышшсссззззз…

Великолепный компьютерный баритон внезапно сорвало скрежещущим мерзким взвизгом. Экс-космоволк отозвался на этот срыв (именно на срыв, а не на содержание рапорта) столь длинно и столь нецензурно, что… что… В общем, хоть Чину частенько уже приходилось бывать свидетелем и злости Изверговой, и даже ярости, но таких каскадов-пируэтов ветеран практической космонавтики себе ещё ни разу не позволял.

Подытожив высокохудожественную матерщину чем-то вроде шипенья бешеного удава, Виктор Борисович поистине героическим усилием вновь напялил на себя видимость обычного своего показного хладнокровия.

И с прежней скоростью затарабанил по сенсорам.

И почти спокойно сказал:

– Комп ни с того, ни с сего увеличил скорость звуковой передачи. Раз в надцать.

Чинарёв смолчал – он ждал продолжения. И дождался.

– Что-то у меня компьютеры взялись миражить напропалую, – уже вроде бы совершенно спокойно заговорил Изверг, работая. – Сперва накрылся контакт супера с пользователем; пятком минут позже этот вот чиф учинил крик о самовольном – без моей, то есть, санкции – проникновении в спаскапсулу… Даже если он не гальюнил и ходячий утиль фи-кэй счел момент подходящим для текущей профилактики капсульного жизнеобеспечения – все равно, знаешь… Чтоб исполнительный сервер не ввел поправку на алярм-режим… О ТАКИХ системных сбоях мне и слыхивать не случалось! Теперь вот проблемы со скоростью передач… А?

Уловив вопросительный оттенок последнего «а», Чин отважился предположить:

– Может, это «Вервольф» как-то?..

Но Изверг, вновь раздражаясь, перебил:

– Сумей «Вервольф» повлиять на наши исполнительно-логические системы, мы бы с тобой этого попросту не заметили… не успели бы заметить. Нарушить работу, к примеру, генератора защитного поля, небось, не сложней, чем ускорить темп звукопередачи.

Чинарёв счёл уместным напомнить:

– И ещё в нашей дипломной программе пустой файл затесался…

Изверов прекратил набор (закончил, что ли?), снял очки и принялся разминать пальцы, как клавишник после сольного концерта.

– Пустой файл… – проворчал он с какою-то странной интонацией. – Тот-то случай объяснить просто: дефект эллипсеты, ошибка копирования… Но я помню его, случай тот. А ещё… – он медленно повернул голову и царапнул Чиново лицо оценивающим прищуром, – а ещё я помню, как один мой знакомый хакер грозил, будто мне ваша практика по гроб жизни запомнится. И ещё: умысливая кому-нибудь пакостить, я бы тоже озаботился возможностью причислить себя к пострадавшим. У меня, мол, у самого пустышка затёсывалась… и всё такое-распрочее… А?

Студент Чинарёв раздраженно передёрул плечами. Засим он сполз с подлокотника, уселся по-человечески и, опёршись локтями о прозрачную крышку катапультной консоли, принялся внимательно разглыдывать чистую глухую стену перед собой. Всем своим видом студент Чинарёв показывал, до каких чертячьих чёртиков ему уже надоело спорить на эту тему.

Изверг тем более не собирался на эту самую тему спорить.

Изверг сказал чуть ли даже не миролюбиво:

– Ладно, хакер, не дуйся. Лучше слушай…

Ветеран практической космонавтики запнулся на миг, опять раскинулся в амортизаторном лежбище и вдруг сменил миролюбивость на бравое железное лязганье:

– Слушай приказ. Первое: диспозиция. «Вервольф» глушит нашу связь…

И тут Чина будто кто-то за язык дёрнул:

– «Нашу»… Эк вас демократизмом-то обуяло! А при благополучных делах, небось бы сказали: «мою»!

– Любой капитан при любых делах скажет «мы» о себе и своём корабле, – спокойно пояснил Изверов. – И не смей больше перебивать. Так вот: «Вервольф» глушит нашу связь четырьмя беспилотными зондами. Пожалуй, единственная ошибка противника – зонды подведены слишком близко к границе нашего…

– Ежели бы вы всемилостиво дозволили мне приоткрыть рот, я бы дерзнул заметить: единственная ошибка противника в том, что он с нами по сию пору чикается, – сообщил Чинарёв, обращаясь исключительно к катапультной консоли. – Чего он нас боится? Чем таким-этаким наша пивная банка может быть опасна боевому фрегату?

– Пивная банка, говоришь?

Изверг почему-то отнюдь не озверел, услыхав столь нелестный отзыв о своём разлюбезном блокшиве. Мало того, экс-космопроходец вроде бы даже обрадовался:

– Значит, пивная банка? Ну-ка, студиоз, учиним внеплановый зачёт по истории Космотранса. Тебе о чём-нибудь говорит название «Мотра»?

Студиоз вознамерился было завопить, что в нынешней ситуации предаваться историческим экскурсам могут лишь вконец выжившие из ума старые… Нет, не завопил студиоз; он лишь по-ужиному извернулся в своём креслице и молчком вытаращился на господина линкор-капитана. Потому, что сообразил, о чём именно говорит упомянутое название.

LB-77 «Мотра». Линкор одиночного рейдирования. Максимум вооружения, минимум экипажа. Первое упоминание в справочном каталоге – Санский Конфуз. Это именно LB-77 оказался тогда единственным по-настоящему боевым кораблём Земли в эпицентре событий. Это именно он, «Мотра», обеспечил благополучную эвакуацию с Сана земной миссии, в одиночку сдерживая атаки всей флерианской эскадры. Капитан из-за нелепой ошибки погиб в самом начале, первый помощник растерялся, и командование взял на себя какой-то мичман, навигатор что ли… И звали его… Господи, да его же звали Вэ Бэ Изверов! Н-да-с, как говорит этот самый Изверов Вэ Бэ, извольте откушать… А после Конфуза ещё чего только не было! Даже попытка внегалактического броска – правда, неудачная, но во всяких справочниках-учебниках неизменно упоминаемая как Попытка. С заглавной литеры. Беспрецедентная, выдающаяся, героическая и золотом вписавшая. Вписавшая – это, стал-быть, в анналы. Имена участников. В том числе – имя всё того же Изверова Вэ Бэ. Вот почему Изверг как-то обмолвился, что с этим блокшивом для него связано очень и очень многое…

– Так-то, сынок, – Изверг откровенно любовался выражением Чинарёвского лица. – Ну-с, а теперь малость дополним общедоступную информацию. Слыхал про межрасовую конвенцию о восьмидесятипроцентной демилитаризации навигационных станций? Вот в соответствии с этой дебильщиной после превращения LB 77 в старт-финиш-диспетчерскую были демонтированы все основные боевые средства. Остались генераторы защитных полей, деструкторы ближнего боя, система ЭМИ осталась… Объяснять, что такое ЭМИ, или тебя учили?

Чин-чин издал некий маловразумительный звук (вероятно, долженствующий означать, что про электро-магнитный импульс ему, Чину, объяснять ничего не нужно).

А Изверг всё поддавал, поддавал в голос яду и желчи:

– И вот теперь даже этот поганый «Вервольф», который на деле-то вовсе и не боевой корабль, а так только – тяпнуть иcподтишка, и драла… Даже он превосходит нас дальностью и мощью огня. И энергоресурсом превосходит – хотя бы уже потому, что не имеет необходимости тратиться на защиту (отпрыгнул себе подальше, и привет: он нас, чем хочет, а мы его – дулю)… И бесконечно превосходит нас запасом свободного хода, потому как у нас этого самого ходу напрочь…

Опять мучительно передёрнулся, всхлипнул утробно бывший линкор одиночного рейдирования; опять комповский доклад захлебнулся визгом недодавленой крысы…

– Матью матери матерей матерями мать, – прочувствовано сказал Изверов и примолк. А потом спросил:

– Ты можешь быстренько состряпать какую-нибудь штуку вроде вируса или червя, чтоб заблокировала его управляющую электронику?

Текила ещё не вполне отпустила Чинову сообразительность. Изрядное время студент тужился уразуметь, какая может быть управляющая электроника у червя и за каким хреном нужно её блокировать. Озарение снизошло лишь через пару минут, тягучих и липких, как десерт номер шесть.

– Состряпать-то не проблема, – медленно выговорил Чинарёв. – Проблема, как доставить стряпню на «Вервольф».

Линкор-капитан Изверг нетерпеливо прихлопнул ладонями по подлокотникам:

– Об «доставить» речь впереди. Ты понял, что от тебя требуется? Учти, там всё дублировано-передублировано.

– А и наплевать. Есть штучки, способные в два счета загадить не только брэйны, но и исполнительные процессоры. А пока там сообразят, что происходит, дублёр-системы начнут автоматески подключаться к сети и тоже загадятся. Только червь не поможет – тут нужен лонгольер или… В общем, не бойтесь. – Чин хотел сказать: «Не бойтесь, всё отработано», – но вовремя прикусил язык. Впрочем, вовремя ли?

– Та-ак, – господин линкор-капитан сплёл пальцы в нечто трудновообразимое и смачно хрустнул костяшками, – а теперь об «доставить». Как я уже говорил, противник подвёл глушилки слишком близко к границе нашего заградполя. Может, это ошибка, а скорей, провокация: уж больно велик соблазн дёрнуть полем и размозжить их… и потерять на это дело две трети энергии. Так вот: мы с тобой подготовим SOS-сообщение, зараженное, как ты выразился, штучкой.

– Обычное сообщение заразить невозможн… – дёрнулся было Чинарёв, но господин линкор-капитан грозно прирявкнул:

– Молчать! Слушать меня! Наносим ЭМИ-удар по глушилкам. Получаем от трёх до пяти секунд чистого эфира – потом зонды врубят аварийный резерв, а энергии на второй удар у нас не хватит. За это время посылаем на «Вервольф» до предела сжатый по частоте SOS. Понял?

«Сжатый по частоте – значит, на приёме пройдёт через компьютерную дешифровку. Тут-то нашей штучке и разгуляться…» – думал Чин, мысленно потирая руки. Вслух, однако, он особого энтузиазма не проявил:

– А если «Вер» заблокирует приём?

– На стандартном оборудовании заблокировать приём SOS невозможно.

– А если у них нестандартное? – упрямый студиоз гнул своё. – Деструкторы вон какие-то хитровывихнутые, так, может, и…

– Может, – охотно согласился Изверг. – Только это – наш единственный шанс. И учти, что трёх часов на рассусоливание у нас уже нет. Даже часа нет. Нейтрализация этих проклятых деструкторных ударов жрёт энергию, как… Ещё слава Богу, что их разрядники перенакачиваются раза, кажется, в полтора дольше обычных…

Продолжая бормотать что-то про интервалы между разрядами, напряженность заградительного поля и энергоресурс, Виктор Борисович Изверов выкарабкался из своего полуложа, приглашающе мотнул подбородком: «Валяй, студиоз, приступай».

И студиоз послушно занял место перед чиф-компом. И приступил. Он только еще один вопрос задал напоследок:

– А зачем SOS нужно делать узконаправленным?

– Чтоб твоя вирусная стряпня не досталась кому попало, – любезно разъяснил экс-космоволк. – В русле Стикса полно выводящих маяков – нехватало ещё перегадить какому-нибудь транс-лайнеру выход из сопространства. Может, твоя совесть и выдержит пару сотен безвинных покойников, а моя – вряд ли.

«Господи, ну самое время теперь заботиться обо всех безвинных, сколько их там ни есть в родимой Галактике! И-ис-сусик от Космотранса… Чистоплюй хренов… Сам же говорит, что шанс последний. А если на „Вервольфе“ распознают направленность сообщения? Вопль о помощи, адресованный исключительно нападающему – тут и потомственный дебил вбрэйнится, что к чему…»

И на вот этом-то из Чиновой головы единым духом вымелось всё, не имеющее прямого отношения к стремительному пощёлкиванию контакторных сенсоров и к выстраивающимся на экране шпалерам значков мэшинлэнгва.

Кажется, дважды или трижды дёргался блокшив (плевать; изображение уже совсем перестало коверкаться под это дёрганье, а на остальное нам опереться хоботом); кажется, трижды или четырежды подкрадывался, засматривал через плечо Изверов (тоже плевать: всё едино ни шиша не поймёт, а если и поймёт, то хрена с два упомнит)…

Наконец дело было сделано. Ну, почти: оставалось ещё дождаться, пока чиф-комп домучает свою часть работы и слепит оба куска в один шедевр передовой хакерской мысли. Минута-другая, не больше – на дисплее судороги процентовки выполнения операции стремительно близились к сотне. И Чинова способность воспринимать окружающее восстановилась в полном объёме.

Обнаружилось, например, что в рубке горит свет. Настоящий. Тёплый и яркий. До того тёплый и яркий, что в Чиновой голове даже трепыхнулось оптимистичное подозреньице: уж не было ли всё предыдущее гаденькой заморочкой под названием «учебная тревога»?! Окрылённый студент обернулся, вознамерившись было требовать объяснений у господина линкор-капитана, да так и замер с вывернутой шеей и приоткрытым ртом.

Господин линкор-капитан изволил стоять в расслабленно-небрежной позе, привалясь к стене и устремив пооловянневший взгляд на нечто, взгляду простого смертного не доступное. А ещё господин линкор-капитан, оказывается, вполголоса напевал. То есть Чин, конечно, пение услыхал не вдруг; Чин, конечно, слышал близкое пение и до того, как вздумал нашаривать взглядом аса практической космонавтики. Но ему (Чину) даже в голову не пришло заинтересоваться, откуда оно доносится. Мало, что ли, в рубке динамиков… И точно так же еще мгновенье назад в Чинову голову не могло бы вкрасться, будто ас, ветеран, линкор-капитан, голодный удав и прочее, объединённое собирательным названьем «Изверов», может обладать вполне профессионально поставленным голосом.

Прощая нам безумственные шалости

Жизнь нас не отпускает до сих пор,

Хотя частенько от беззубой старости

Нам ворожила залпами вупор.

И мы всё бесшабашней нарываемся,

Но поддавки со смертью нам не в честь:

Мы, жить привыкнув, крепко сомневаемся,

Что можем нашей жизни надоесть.

Перехватив взгляд Чинарёва, Изверг, похоже, смутился. Смущение по-Изверговски вылилось в совершенно волчий оскал и задиристый вопрос:

– Чего таращишься? Думаешь, исключительно только хакерам дозволяется иметь… как это… разносторонние увлечения?

Чин смолчал, лишь произвёл бровями некое движенье, трудно переложимое на слова.

– Ты, кстати, удосужился заметить, что у нас опять горит свет? – Изверов продолжал камуфлировать замешательство, и поэтому голос его был наредкость злобен и неприятен. – Знаешь, что это значит?

Чин отвернулся (шея затекла до ломящей боли, а охоты играть в стоика отчего-то не было никакой). Экс-космоволк воспринял его поступок по-своему:

– Не знаешь… Так вот: экономящий режим кончился. Начался аварийный. По мнению автора алярм-программы спасаться удобней при качественном освещении. И подыхать – тоже. А экономить всё равно уже почти нечего.

Снова тряхнуло; снова в попытке что-то там доложить панически взвизгнул комп.

Изверг не без труда подавил зевок и сообщил:

– Следующего удара мы с тобой уже не заметим. Понял? Тогда изволь-ка поторопиться.

И тут же, словно бы дождавшись заветного руководящего слова, дисплей победоносно всысветил огромное «100%».

– Is done. Ваш выход, учитель!

Чин хотел сказать это браво и одновременно насмешливо, как полагается говорить видавшему любые виды тёртому мужику в минуты – эка невидаль! – смертельной опасности.

Хотел, но не смог.

Потому что именно теперь вдруг разом, с головой ухнул в тёмный, душный, отвратительный страх. Потому что именно теперь с непрошибаемой ясностью осознал: последняя надежда, последний выдуманный Извергом шанс расчитан на то, что милостивица-судьба послала им в противники идиотов. А судьба не бывает щедра на милости, как не бывает и придурков на службе Лиги – это-то Чин в свои двадцать с коротким хвостиком лет знал крепче, чем дважды два.

А ещё он вдруг понял, почему старый мудрый Изверг с самого начала всего этого сумасшествия ведёт себя ТАК (ну, будто бы действительно теперь самое главное – не заснуть). Нет, ас космонавтики вряд ли жалел неопытного сопляка. Просто неопытный сопляк был нужен ему работоспособным, а не… а не таким, как сейчас.

Увы, Виктор Борисыч, подиссякло эффективностью ваше лекарство. И тут же, почуяв слабину, лавиной обрушилось на дуреющего студента почти физическое ощущенье чёрной вымороженной пустоты там, за обшивкой полусписанного в утиль экс-геройского корабля – вселенски самоуверенной и вселенски же беспощадной пустоты, выжидающей лишь какой-нибудь ерундовины, предлога, повода какого-нибудь, чтоб единым духом сглотнуть затхлый тараканий мирок блокшива семь-семнадцать. С натужным стенаньем поддадутся, вспучатся переборки, суетливым гадючьём ринутся по ним извивистые трещины, мелькнёт в разломах бахрома оборванных проводов, шлангов, бездонная мешанина ледяных звёздных игл и ледяного мрака – мелькнёт всё это и сгинет в круговерти грязно-белых пушистых хлопьев, которыми обернётся воющий от ужаса, удирающий воздух… И весь этот стон-вой-треск до почти полной неслышимости забьёт мокрые отвратительные хлопки…

…Вводная лекция по дисциплине с зуболомным названием «Теория и практика обеспечения жизнедеятельности экипажей космических аппаратов». Лектор – сухощавый, похожий на дон-Кихота фрегат-капитан Буш с копьеподобной указкой в руках. Демонстрационный стенд: маленький стеклянный сосуд, в нём белая мышь, микрофон, что-то ещё; рядом – гигантский керамопластовый бак, к которому мышиное обиталище подсоединено трубкой с отсечным клапаном. Лекторский голос – бесстрастный, скучающий: «Этот примитивный опыт поможет вам раз и навсегда уяснить подлинное отношение космоса к любому живому организму. Здесь (коротко подстриженные ногти торкаются в стекло) нормальное атмосферное давление. Здесь (указка звучно щёлкает по керамопласту) вакуум. Прошу наблюдать…» Лекторская рука неторопливо тянется к клапану…

Студент Чинарёв сидел в первом ряду. Он хорошо видел всё – до того самого мига, когда под резкое «чмок!» стекло сделалось равномерно красным и непрозрачным.

И теперь практикант Чинарёв последние недопарализованные отблески умения мыслить тратил на отчаянное самоутешенье: деструкторный удар по беззащитному кораблю – это ерунда, это нестрашно. Это – сразу на атомы… на электроны… вдрызг… безо всяких там…

Чин даже позабыл освободить Изверову место перед контактором. Впрочем, хоть бы и не забыл – всё равно не успел бы. Бравый экс-космоволк в два шага оказался рядом и… Это уже мгновением позже студиоз сообразил, что Изверг прямо сходу плюхнулся задом на правый подлокотник и опёрся рукой на левый. А сразу Чин понял только одно: он (Чин то есть) почему-то вдруг оказался у Виктор Борисыча под мышкой. Скрюченным оказался, вдавленным в кряхтящие от натуги амортизаторы и напрочь обездвиженным – разве только моргать ещё более-менее удавалось. Ну, и дышать. Слегка.

– Тэк-с. Как говорится, с Богом!

Пальцы правой Изверговой руки деловито заметались по сенсорам.

Дисплейная картинка звёздного неба вдруг словно бы сорвалась с экрана и метнулась Чину в лицо – тот дёрнулся, но отшатнуться не получилось (строго говоря, не получилось даже толком дёрнуться).

Ничто, конечно же, ниоткуда не срывалось – просто комп наращивал разрешающую способность следящих сканеров. Малоприметное пятнышко в центре изображения выпучилось за пределы рамки целесопровождения, растопырилось почти что на весь экран…

Нет, не был он похож на клювастого летуна, этот хищный стервятничек Лиги. Зализанные сегменты корпуса, решетчатые лепестки сопространственных парусов, два фасетчатых округлых бугра на лобовом обтекателе (генераторы защитного поля?) и торчащие над ними длинные гибкие антенны… Сложенные под брюхом рычаги мощных швартовочных захватов… Таракан. Гигантский таракан, ощеренный жвалами деструкторных батарей. На них что-то посверкивало, на жвалах этих, поблескивало жидко и страшно, как подтёки ядовитой слюны…

– Блеск видишь? – рассеянно бормотал Изверов. – Перенакачка, вторичные разряды. Единственное, что мы можем засечь. Остальное комп дорисовывает сообразно данным из банка памяти.

С мимолётным изумленьем Чин вдруг осознал, что бесцветная скороговорка линкор-капитана исподволь возвращает ему, Чину, способность думать не только о том, успевает ли человек что-либо почувствовать в эпицентре деструкторного разряда. Что ж, спасибочки, Виктор Борисыч; будьте любезны, не затыкайтесь, пожалуйста…

Нет, Виктор Борисыч затыкаться не собирался:

– …скудноваты, надо сказать, данные-то. Фрегат земной, наш, человеческий, а о флерианских «монстрах» да «пожирателях» мы куда больше зна… Так, где тут твоё творчество? – Поверх тараканьих абрисов «Вервольфа» проросло блеклое дерево каталогов; курсорная мартышка вопросительно застыла на разлапистой ветке. – Это? Ничерта себе! А попроще было нельзя? Ладно, всё едино уже поздно передел… ч-чёрт… Ладно. Следи: вдруг да ошибусь в чём-нибудь. Значит, ЭМИ-удар по сенсорной (для верности) команде, скажем, «F»; передача файла… как ты его – «ТАРАК»? Премиленькое название… Значит, по той же команде с задержкой… Двадцати милисекунд, наверное, хватит… Теперь наводка…

Путаница компьюторных каталогов сгинула; овал целеуказателя метнулся по насекомой образине «Вервольфа», замер на одной из антенн, полыхнул слепящим багрянцем…

А Изверов бубнил озабоченно:

– Нет, знаешь, давай-ка для страховки врежем сразу по обеим. А то кто его знает – может, комп неточно домысливает…

Под новую сверчковую трель сенсоров командная строка в нижней части экрана пошла споро набавляться в длину. И тут Чинарёв, пытавшийся дисциплинированно исполнять указание про «следи, вдруг ошибусь», опять попробовал дёрнуться. Ему показалось, будто линкор-капитан Виктор Борисович делает не то, о чём говорит. Верней, НЕ ТОЛЬКО то.

Ни голос, ни поведение Изверга, сосредоточенно вводящего последние коррективы в команд-программу, почти что не изменились. Единственно только левая пятерня экс-космоволка отпихнулась от подлокотника и намертво прилипла к Чинарёвской физиономии.

Вот теперь-то студиоз утратил возможность и дышать, и моргать, и видеть. Причём даже для обладателя древнегрекоегипетской мускулатуры шансы вырваться из этой мёртвой хватки равнялись нулю – оставалось лишь верить, что Изверов не вздумал на последних минутах жизни попробовать себя в роли садиста-душителя.

Пощёлкивание сенсоров ещё некоторое время продолжалось в прежнем неслабом темпе. Затем вдруг настало мгновение тишины; затем послышалось Извергово: «Ч-чёрт, а ведь это действительно ого-го… Но всё равно – выводы с экрана убрать, доложить через саунд. Экшн!» И тут же – знакомо деруший по слуху взвизг компьютера и новое «Ч-чёрт!» экс-космоволка. Не требовалось обладать талантами Шерлока Холмса для понимания: комп докопался до чего-то важного, а Изверг забыл, что комповский саунд миражит на недоступной восприятию частоте.

Потом Изверов сказал с какой-то глуповатой торжественностью: «Н-ну, всё. Пришло время команды „F“.»

Одиноко, но чётко, с оттяжечкой «кликнул» сенсор, стрекотнул и заткнулся системный блок, и тут же, в ответ на это «кликанье» и на этот стрёкот где-то в самом нутре бывшего LB-77 что-то простонало, но не как раньше, не жалобно, а победно, весело, злорадно даже; потом ещё раз коротко стрекотнула системка, и Изверг чуть слышно выдохнул: «Порядок. Что могли мы сделали.»

Пальцы левой линкор-капитанской руки немного раздвинулись, освободив Чиновы нос и глаза. Студент-практикант, фигурирующий в официальных документах под фамилией Чинарёв, получил возможность дышать.

А ещё он получил возможность видеть дисплей.

Там, на стеклистом четырёхугольнике не оказалось ни диверсионно-разведывательного таракана, ни звёзд, ни целеуказателя, ни командной строки… Там оказались только чернота и нестерпимо горящая в этой черноте крупная надпись: «Цыц!!!».

Пятерня экс-космоволка как-то незаметно убралась, совсем отпустила. Чин невольно вдохнул – глубоко, шумно – и тут же указательный линкор-капитанский перст предупреждающе ткнулся в монитор. Чинарёв истово закивал: дескать, не тупица, понял я, понял, молчу.

– Что могли, мы сделали, – повторил Изверг. – Теперь будем ждать результатов.

Он соскочил с подлокотника, принялся бродить по рубке – руки в карманах чуть ли не по самые локти, голова на каждом шагу мотается, словно бы жесткий мундирный воротничок не жилистую шею скрывает, а чахленькую пружинку…

Чинарёв устроился поудобнее и стал ждать. Пан или пропал, грудь в крестах или голова в кустах… Что там ещё напридумывала для такого случая посконная народная мудрость? И что всё-таки успевает почувствовать человек, превращаясь в стайку резвящихся электронов? Э, неча головенку сушить – похоже, про «что чувствует» мы скоро дознаемся.

– Кстати… – вдруг забормотал линкор-капитан, бродя. – Или, может, не очень кстати… Или очень некстати… Я понял-таки, кто тыкался в твоих «таракашек-букашек». Точней сказать бы, не «кто», а «что». Впрочем, твоей вины тут процентов на девяносто: плохо знаешь стандартное бортовое обеспечение (про-грам-мист!) и привил здешним самообучающимся счетно-логическим умникам условный рефлекс реагировать на жаргон. В чиф-процессор, ведающий профилактикой жизнеобеспечения, зашито периодически отлавливать по всей борт-сети, накапливать и систематизировать информацию, касающуюся его профиля. Сан-состояние среды нашего с тобой обитания к оному профилю относится однозначно. Вот он, процессор, очевидно шарил, шарил, да и наткнулся (думать надо, как файлы называешь). Вот… Программа-поисковик расквасила нос об твой паролишко и, наверное, автоматом отаппелировала к центральному брейну – как к самому умному из всех досягаемых дураков. А он, дурак-то, и рад стараться… Вот оттого, небось, все так по-идиотски и выглядит, – заключил Изверг, после чего сделал наиподлейшую из возможных подлостей: заткнулся.

Бог весть, сколько времени длилась похоронная молчанка. Наверное, не очень долго, потому что Чин всё-таки не успел сызнова довести себя до отвратного потливо-трясучего страха. То есть он непременно успел бы, не вздумайся вдруг Изверову тихонько спросить:

– Почему ты не сопротивлялся?

Студент Чинарёв приподнял голову:

– А?

– Почему ты не сопротивлялся, когда я зажал тебе рот?

– Я понял, что вы что-то затеяли и боитесь, как бы я сдуру не помешал, – ответил Чин, внимательно разглядывая свои колени.

Впрочем, он тут же оторвался от созерцания застиранного тканепласта и резко обернулся, едва не выпав из кресла. Но нет, это вовсе не дробь просыпалась на тонкую стальную катанку там, позади. Это рассмеялся Изверов.

– А из тебя может выйти прок, студиоз, – сказал линкор-капитан, трудно переводя дыхание. – Ладно…

Он ещё раз прошелся взад-вперёд, махнул рукой:

– Ладно, уже, наверное, можно… Так вот, во-первых: наш ЭМИ ни на милисекунду не вывел из строя вервольфовские помехообразователи. Ты был совершенно прав: раз деструкторы неизвестной системы, вполне могло и прочее оборудование оказаться… Вот оно и оказалось.

Изверг глянул в пополотневшее Чиново лицо – и вновь сыпанула на тонкую сталь полная пригоршня мелкой трескучей дроби. Ну и смех же, однако…

– Погоди до смерти помирать, – господин линкор-капитан самодовольно оскалился. – Слушай дальше. Капитан «Вервольфа» действительно ошибся, подведя свои зонды так близко. Он меня насторожил, понимаешь? Я сразу задумался: а зачем? И ещё он не допёр, что нарушать конвенции да пользоваться всякими там техническими новинками умеет не только Лига. Старт-финиш-диспетчерские – слишком серьёзные объекты, чтобы… Ладно. В общем, у нас нашлось чем засечь его хитренькую подслушку и хватило мозгов не подать виду, что мы её засекли. Так-то.

– Засечь что? – ошарашенно промямлил практикант Чинарёв.

Изверг опять рассмеялся – на сей раз почти что по-человечески:

– Есть такая суперчувствительная лазерная штука, способная на расстоянии улавливать акустические колебания внутри корпуса чужого корабля. Это у них она есть. А у нас есть не менее чувствительная штука, способная обнаруживать действие ихней штуки. Это раз. А вот и два: контакт с супербрэйном у меня по-правде замиражил, и сбой-вторжение в спасательную капсулу имело место, но возросшая частота саунд-сообщений чиф-компа – это не мираж. Это я сам. Нарочно. Понял, зачем?

До Чина медленно доходило.

Получается, что? Получается, Изверг спровоцировал вервольфовцев задействовать частотную дешифровку перехватываемой ими звуковой информации. КОМПЬЮТЕРНУЮ частотную дешифровку. Получается, перед командой «F» Изверг вовсе не позабыл, что саунд-контакт ненормален. И получается, что перед этой самой командой никакого важного компьютерного сообщения не было. Зато был истошный компьютерный взвизг… А сама команда «F» была просто-напросто отвлекающим манёвром. Экс-космоволк Вэ Бэ Изверов перевёл зараженную вирусом информацию в саунд-вариант и всобачил её вервольфовцам через их же собственную подслушивающую аппаратуру – вот что получается!!!

Студент-практикант Чинарёв хмыкнул. Потом ещё раз хмыкнул. А потом медленно вытянул по направлению к Извергу кулак с до отказа оттопыренным большим пальцем.

– Да ладно тебе! – Изверг был явно польщён. – Ещё не известно, сработало ли… Очередной (а по совместительству и последний) деструкторный удар должен был бы иметь место три минуты назад. Должен был иметь, но не поимел… только это пока ничего не значит.

Экс-космоволк подошел к всё ещё занятому Чином креслу и опёрся локтями на амортизирующее подголовье. Некоторое время руководитель практики и практикант молча созерцали вновь прорисовавшийся на экране тараканообразный корабль. Тот был неподвижен (даже текучие отблески больше не играли на жвалах деструкторов), но это действительно пока ничего не значило.

– Торпедой его пощупать, что ли? – вздохнул Изверг.

Чинарёв заломил бровь:

– Откуда торпеда? Вы ж говорили, что все наступательные системы…

– Ну, говорил. Но их было так много… И закоулков тут всяких до чертяческой бабушки… Было бы странно, если бы при демонтаже не затерялась пара каких-нибудь штук, правда?

Чин вознамерился изречь колкость на тему законопослушности, но пока он тужился выдумать что-либо по-настоящему остроумное, в разговор без спросу встрял комп.

На сей раз компьютер визжал как бы не ещё омерзительнее, чем раньше. В ответ ас-космопроходец высказал несколько оригинальных соображений о том, кто, в каком состоянии и какой частью тела делал проклятого электронного идиота; затем с неменьшим чувством помянул выжившего из остатков ума старикашку, который сперва сам же сбивает несчастное электронное устройство с распереэтакого электронного толку, а потом опять-таки сам же разевает свою поганую пасть на несчастную машину – такую дисциплинированную, такую исполнительную и такую долбанную в дьявола-искусителя душу мать. Затем он вздохнул и произнёс горестно:

– Вот, студиоз, каковым образом имеет обыкновение проявляться мужичья истерика. Старею, однако… – он снова вздохнул (как-то совершенно уж по-коровьи) и произнёс устало:

– Саунд в нормальный темп-режим… э-э-э… экшн. И повторить последнее сообщение.

Щёлкнуть каблуками да вытянуть руки по швам чиф-компу помешало единственно только полное и безнадёжное отсутствие перечисленного. Зато уж тон компьютерного голоса, вновь сделавшегося доступным слуху, послужил бы великолепным акомпаниментом к стойке «во-фрунт»:

– Повтор доклада ноль четыре ноль ноль десять сто два. Ноль три пятьдесят восемь десять сто два принято сообщение нижеследующего содержания: «SF-664 Вервольф-307. В ходе внеплановых учений не поддающаяся классификации паразит-программа заблокировала работу всех бортовых счётно-логических устройств. Ходовые системы, системы безопасности и жизнеобеспечения неуправляемы. Нуждаемся в экстренной помощи.» Параметры гелиоцентрической орбиты передающего…

– Если у них действительно всё блокировано да выведено, чем же они передают? – Скорее всего Чин адресовал свой вопрос не компу, а Изверову, но ответил ему именно комп.

– Передача ведётся по двоичной кодовой системе Морзе примитивным радиопередатчиком искрового типа, – перебив сам себя отчеканил электронный голос.

Изверг со злорадным удавьим шипением втянул воздух сквозь накрепко сжатые зубы и процедил – сквозь зубы же, будто бы челюсти его мёртвой судорогой свело:

– Пе-ре-дат-чик… Удыбали какой-то генератор, наваяли на клеммы по проводку и кончиками один об другой ляп да ляп, ляп да ляп – вот те искровой, м-мать… Как мы в семьдесят восьмом, на «Глории». Только мы-то… – он судорожно перевёл дыхание и вдруг заговорил нормальным человеческим голосом: – Впрочем, нет. Мы тогда именно как эти сейчас. Не по указке Лиги, конечно, а во исполнение директивы Организации Объединенных Рас – всей разницы… Вервольфовцы там сейчас, небось, порнокомиксами любуются на всех мониторах?

Чин не сразу сообразил, что это, последнее, было именно спрошено, и что спрошено это было именно у него, и о чём это было спрошено, о каких-таких комиксах… А когда сообразил, то не стал белениться, доказывать: я же, мол, никакой не Чингизхан, и про комиксы те я ни сном и ни духом… Он, когда сообразил, ответил по-просту и по-деловому:

– Я тут у вас давеча программу-писателя находил, якобы под Достоевского. Время тогда было (как раз длительная операция шла), я и задал ей кой-чего. Про тараканов. Вот, теперь пригодилось. Так что они там сейчас на «Вервольфе» имеют удовольствие читать роман в сто двадцать печатных листов. «Наступление и уползание».

А Изверг не слушал, будто не сам же спросил. Изверг оттолкнулся от кресла и вновь принялся бродить по рубке.

– Вот летаем мы по всей галактике, – сообщил он вдруг ни с того, ни с сего, – и всё-то у нас передовое-наворочаное: субмолекулярный синтез, сопространство, гравигенераторы… А всякий раз, как звезданёт в темечко жареный петушок, приходится вспоминать древности. Морзе ещё что; мне случалось и огонь трением добывать…

Он помолчал немного, потом сказал:

– Ну-с, ладушки. Гарантии, что наша хитрая затея выгорела, покуда нет – может, «Вервольф» с нами в притворяшки играет… А только при любом раскладе пора гасить защитное поле: ещё маленько, и энергоресурс мы уже не восста…

Что-то произошло. Чинарёву показалось вдруг, словно бы он, студент-практикант Чинарёв, на самом деле не студент, и не практикант, а таракан; и блокшив, который вокруг, никакой не блокшив, а контрабас, и по контрабасу этому снаружи пнули рейнджерским тяжеленным ботинком. В следующий миг неведомая могучая сила вышвырнула студента-таракана из кресла, и он забарахтался на упругом псевдоковре, сам толком не понимая, хочет ли ввинтиться в неподдатливую упругость, оттолкнуться ли от неё, вскочить…

Наверное, он всё-таки пытался вскочить – потому что именно это и сделал в конце концов.

Блокшив колыхался, как лодка на мелких суетливых волнах; стоять на дёргающемся полу было трудно, и Чин, прежде чем попытаться сообразить, что к чему или хоть испугаться толком, шатнулся обратно к креслу и опёрся о спинку.

Тут же выяснилось, что силой, выбросившей студента из ложеподобного амортизатора, был Изверов. Теперь линкор-капитан восседал на освободившемся месте и руки его шныряли по контактору, как перепуганные пауки.

– Это уже не торпеда, – бормотал Изверг. – Это корабль, и неслабый. И со стороны родимой колыбели Человечества. Если тем парализованным сволочам прислали подмогу, мы покойники…

«Вервольф» на дисплее опять стал бесформенным пятнышком в рамке целеуказателя, а левее и выше этой рамки объявилось нечто каплеподобное, растущее, близящееся…

А потом…

Без малейшего перехода картинка на мониторе сменилась какой-то плешивой щекастой личностью в мундире караван-командора.

– Правительственный спэйсрейдер «RB-08» вызывает блокшив номер семь-семнадцать, – сказала личность на глобаллингве официальным голосом и тут же резко переменила тон: – Виктор, слышишь меня?

– Слышу и вижу, – медленно, едва ли не по слогам выговорил Изверг тоже на глобале. – Здравия желаю, господин, если не ошибаюсь, всё ещё ответственный уполномоченный… Знаешь, Гарви, я тут на своей дальней переферии, кажется, малость подвыпал из курса дел. Представь, я упустил сообщение о снятии запрета на сопространственное шныряние по Системе.

Щекастый караван-командор Гарви заметно смутился:

– Запрет не снят. Верней, снят, но только для… В общем, ввиду особых обстоятельств…

– Ах, особых? Ладно, об этом потом, – Изверов дёрнул рукой, словно бы муху от лица отогнал. – Тут рядом болтается в коме посудина Лиги, так на неё нужно срочно отправить спасателей. И арестную группу тоже: за нападение на старт-финиш-диспетчерскую и… гхм… применение сопространственных средств в пределах… гхм… если это ещё считается преступлением.

Командор смущался всё заметнее.

– Конечно, считается, – бормотал он, – но это был экстренный случай. Манёвры. Точнее, проверка. Лига очень любезно предложила нам свой корабль-диверсант для проверки защищённости станций… Точнее, одной станции… В общем, судя по их состоянию, ты блестяще выдержал… то есть справился… В общем, готовь шлюз для швартовки, я всё объясню на борту.

– Слушаюсь, господин караван-командор! – сказал Изверов, и на экран вернулось звёздное небо.

Несколько мгновений экс-космоволк молча грыз ногти. Потом заговорил, не оборачиваясь к Чинарёву, но обращаясь явно к нему:

– Вот это, очевидно, и есть поверяющий Космотранса, о котором предупреждал папаша девочки Лены. Только проверять он будет не вас… Получается, я здорово миражнулся со своим выводом о единственном корабле, который может успеть… Но кто ж мог предвидеть, что господин упал-намоченный рванёт через сопространство?! Н-да… А с другой стороны, когда бы не этот миражный вывод, мне бы не пришло в голову отслеживать приближение «Вервольфа». Мы бы его прохлопали, и… Лига любезно предложила – ха! Лига предусмотрительно перестраховалась. Не окажись мы такими орлами, списали бы нас всех на несчастный случай при ответственных манёврах. А несчастный случай списали бы на полную некомпетентность старого козла Изверова. Чёрт тебя дери, хакер, во что ты меня втравил?!

5.

Караван-командор Гарвей Трумэн Клоздгейт почти уже шесть лет (то бишь как никто долго) ухитрялся балансировать на скользковатом посту ответственного уполномоченного то ли ООР при Космотрансе, то ли Космотранса при ООР; чиновную работу всегда любил больше лётной, но командорство выслужил честно, не по кабинетам; в давнюю свою курсантскую бытность носил почетную кличку «Клозет» и несмотря на вышеизложенное регулярно оказывался неплохим парнем.

Всё это Изверов успел довести до студенческого ведома, пока шлюпка ответственного визитёра омерзительно скребла по обшивке швартовочными захватами и совмещала свой переходной шлюз с блокшивским.

Виталий и Леночка-Халэпочка гляделись более-менее свежими, кое-как выспавшимися и громко стучали зубами.

Всего десяток минут назад команда, введенная через всё тот же чиф-комп, моментально превратила гипнопассиваторы студенческих кают в активаторы; вышвырнутым из объятий Морфея практикантам было велено облачиться в форменные комбинезоны и прибыть к шлюзу два дробь два римское для встречи грозного поверяющего. Студиозы прибыли с незначительным опозданием. Виталий почему-то счёл совершенно необходимым заглянуть в каюту к Чинарёву – как-то не подумав, что если Чин-чин у себя, то его уже обо всём уведомили общим порядком, а если не у себя, то и заглядывать к нему незачем. Ну, а Леночка… Приказание облачиться в комбинезон она исполнила, однако ради торжественности момента успела в рекордный срок перемакияжить свою очаровательную мордочку в нечто столь экстравагантное, что Изверг, увидев, застонал громко и безысходно.

Изверг тоже стучал зубами. По крайней мере, так показалось Чин-чину, который после всего произошедшего имел основание считать себя крупным изверговедом. Во всяком случае, изо всех присутствующих именно у господина линкор-капитана имелись наивесомейшие основания для зубовного стука.

Экс-Клозет был слишком крупной фигурой и для проверки уровня училищных практикантов, и для обделывания каких-либо секретных околохакерских делишек – хоть по линии Интерпола, хоть по линии Интерлиги. Единственно, что казалось достойным внимания ООРовского уполномоченного на данной старт-финиш-диспетчерской – это собственно старт-финиш-диспетчерская и заправляющая ею живая легенда Космотранса.

Легенда.

Живая, но по космическим меркам дряхлая.

И визит столь высокого начальства вполне мог означать обставленный с должным почётом пинок под зад. На заслуженный отдых. В лоно благодарного человечества, мечтающего воздать герою за его героические заслуги. Воздать санаторной скукой; приставаньями скаутов, падких на мемуарную жвачку; унылой каруселью речей, фуршетов и разрезаемых ленточек на торжественных сдачах в эксплуатацию чего попало (инвентарная опись: стол президиума – один, трибуна – одна, герой космоса парадно-декоративный – один). А в перспективе (весьма, кстати, недалёкой в обоих смыслах) – апогей признательности сограждан и Родины: роскошное надгробие да пара-другая идиотски самодовольных бюстов в каких-нибудь залах славы, пантеонах и прочих кунст-камерах.

Пинок.

Окончательный и бесповоротный.

Несмотря даже на блестяще выдержанное испытание «Вервольфом», криминальная подоплёка которого господину уполномоченному наверняка и в похмельных снах не видалась.

«Последний штрих, достойный итог выдающегося послужного списка…»

Подобно правде. Вполне и даже более чем.

То есть настолько правдоподобно всё это выглядело, что Чин, разжалобившись, решил как-нибудь приободрить Изверга, поднять его Изверговский дух. Например, рассказать якобы к случаю, что в училищном студенческом взводе их после всяких отчислений да переводов осталось семеро, и ответственный воспитатель на построениях всегда ставит Леночку в середину – чтоб, значит, с любого фланга взводной шеренги было хорошо видно грудь четвёртого человека.

Изверг дослушал, улыбнулся вяло и коротко, а потом проворчал безо всякой там командной бравости: «К почётной встрече в одну шеренгу…»

– А почему не в две? – осведомился расшалившийся Чинарёв (помимо другого-прочего он воображал, что ночные события дают ему право на некоторые вольности). – Трёх студентов лучше бы стро…

– Разговорчики… – по-прежнему бесцветно сказал Виктор Борисыч.

Он отступил к противоположной стене, опёрся спиной о люк швартовочного коридора и критически осмотрел студиозов:

– Ты… – это адресовалось Халэпе, скромно устроившейся на левом фланге, – ты действительно стань-ка посередине. Так…

Чин-чин продолжал резвиться:

– Господин линкор-капитан, а у студентки Халэпы не по уставу воротничок расстёгнут – до самого пояса. Прикажите ей застегнуться, а то Белоножко не сможет есть глазами начальство. Или окосеет.

По ту сторону задраенного люка вдруг чмокнуло тягуче и страстно – как если бы блокшив взасос поцеловался с чем-то, способным пробудить чувства отставного линкора. Изверг, сгинув от люка, в мгновение ока материализовался на предписанном по уставу месте. Мимоходом он скользнул ничего не выражающим взглядом по лицу Чинарёва – именно всего лишь скользнул, и взгляд действительно совсем-совсем ничего не выражал… вроде бы… но Чин моментально понял: насчёт права на вольности – это было ошибкой.

Под Изверовское «Няйсь! Ирррррна!» из распахнувшегося люка выдавились два мослатых долболома в форме ВКС ООР со знаками различия мелкой макрели, а за этими штатными полухолуями-полуохранниками вплыло слитное праздничное сверканье пуговиц, галунов, обильных наград и зубных протезов, увенчанное розовым глянцем умытой лысины (похоже, в чиновную имидж-моду снова входили плешивость, золотозубость и прочая архаика).

Смахивающий на рождественскую ёлку караван-командор величественным мановеньем пухлой ладони прервал начатый было Изверовым официальный доклад, звучно произнёс на глобале: «Ну, здравствуй, дружище!» и распахнул объятья. Долболомы и студиозы получили возможность наблюдать, как уполномоченный и живая легенда сдержанно похлопывают друг друга по лопаткам.

– А это, значит, и есть наша грядущая смена? – осведомился Клоздгейт, отстраняясь от Изверга и оборачиваясь к трёхкомпонентной шеренге. – Здравствуйте, господа практиканты!

Господа практиканты лихо рявкнули уставное приветствие. ООРовский уполномоченный шагнул ближе. Конечно же чисто случайно остановился он именно перед Леночкой, а не перед кем-нибудь из парней. Под изучающим взглядом высокого (это, впрочем, только по должности) визитёра юная Халэпа вытянулась ещё бравее. При этом «незастёгнутый воротничок» разъехался чуть ли не впрямь до самого пояса, демонстрируя полное отсутствие чего бы то ни было между кобинезонным тканепластом и гладкой упругой кожей.

– Что ж, господа, по крайней мере выправкой вашей можно залюбоваться, – сказал Клоздгейт, благосклонно созерцая полувырвавшийся на волю роскошный Леночкин бюст.

– Так ты прибыл сюда любоваться… э-э-э… выправкой? – негромко спросил Изверов.

Ответственный уполномоченный сразу утратил интерес к шеренге вообще и к Леночке в частности.

– Наряду с остальным меня просили составить мнение об обеспечении прохождения практики, – сказал он, полуобернувшись к Извергу.

Тот хмыкнул:

– А ещё о чём тебя просили?

– Больше ни о чём, – караван-командор почему-то вдруг решил перейти на англос. – Остальное мне ПОРУЧЕНО. Думаю, ты понимаешь кем.

Лицо Виктора Борисовича на мгновение заострилось, да так, будто один профиль от него остался.

Клоздгейт, похоже, сумел это заметить.

– Сейчас, кажется… – Уполномоченный аккуратно поддёрнул левый манжет, но так и не успел взглянуть на таймер: один из полухолуёв немедленно заторопился подсказывать, сколько сейчас по общебортовому времени и сколько по этому самому времени осталось до общебортовой побудки.

Поблагодарив подсказчика рассеянным небрежным кивком, караван-командор продолжил:

– Так может быть, господа студенты отправятся в свои каюты досматривать сны, а мы с тобой… Как это говорят руские – ухватим быка за бока?

– «Бока»… Версия, не лишенная оригинальности… – пробормотал Изверг. У него был вид больного, в мучительном сомнении изводящегося над огромным стаканом витаминизированного тонилакса: пить ли эту гадость прямо теперь и как положено (мелкими глотками в течении пяти минут), хватить ли залпом, или вообще отставить пока – может, хворь как-нибудь сама собой перемучится?

– Если вы, господин ответственный уполномоченный, не возражаете, пускай уж сперва наши будущие борт-программисты похвастаются своими успехами, – предложил, наконец, линкор-капитан. – Всё едино им сейчас даже гипно вряд ли поможет уснуть… А уж после мы с вами займёмся главным.

Так, больной принял решение: хватить залпом, но не теперь. Оказывается, геройский Изверг умеет трусить не хуже любого нормального человека…

…Лихо прошагать в рубку строем студентам не удалось. Во-первых, новоприбывшие долболомы начали выписывать вокруг юной Халэпы замысловатые петли-кренделя и мигом превратили колонну из трёх человек в толпу из пяти. А во-вторых, подпакостил Чин. Верней даже не сам он, а его запоздалая (вот уж чушь, что лучше поздно, чем никогда!) реакция на ночные события.

Чаще всего именно так это и бывает. Вдруг. Когда уже вроде как всё давно позади. Казалось бы, только что втихомолку и чуть ли не свысока сочувствовал Изверовской оробелости, а мигом позже сам… нет, не понял – понимал-то он это и раньше – а именно осознал, что вот если бы только самую чуть лишнюю они с Виктором Борисычем проканителились, или если бы «Вервольф» малость пораньше начал изгаляться с деструкторами, или если бы случилось еще хоть одно какое-нибудь из доброго полдесятка прочих возможных «если»… то…

Это было противно. И стыдно. Дрянной ознобливый пот по всему телу, колени словно бы обезкостели – пришлось цепляться за стену, пережидать миг-другой, а потом догонять остальных, едва ли не руками переставляя дрожащие ноги…

К счастью, на него не обращали внимания. Стеснённые нешаблонностью своих отношений Изверг и уполномоченный караван-командор сосредоточенно шарахались от уставного официоза к совершенно партикулярной фамильярности и обратно, долболомы были всецело поглощены Леночкой, Леночка – нежданным обилием ухажеров, а Виталий – ревностью и страхом перед высочайшей инспекцией.

* * *

В рубке оказалось празднично.

Мягкая желтизна беззаботного летнего предвечерья лилась из полускрытых обивкой стенных плафонов; аметистовыми, изумрудными, аквамариновыми огоньками мерцала-переливалась иллюминация мнемосхем на проснувшемся Главном Пульте; и Главный Экран тоже проснулся, сгинул, подменил себя чёрной бархатной пропастью, росным несметьем звёзд, и там, в этой пропасти, среди чистого этого несметья горел сотканный из радужной паутины рельефографа стремительный абрис полуптицы-полустрелы – дрейфующего спейсрейдера…

Практиканты, едва войдя, так и позастывали, таращась на всё это великолепие. Ответственный уполномоченный тоже явно опешил. Даже уполномоченские громилы отвлеклись от Лениного воротничка – кажется, оба служивых долболома, как и студенты, впервые видели активированный «человеческий» пульт.

– «Мотра» прощается со мной, Гарви, – тихонько сказал Изверов. – Какое бы решение ты ни привёз, нам с линкором пора прощаться.

Караван-командор Клоздгейт промямлил нечто малоразборчивое и старательно закашлялся. Затем достал платок и тщательно промокнул губы. А затем повернулся к практикантам:

– Ну, кто же будет демонстрировать вашу работу? Наверное, вы? – доброжелательный взгляд высокого гостя упёрся в Виталия. – Господин Белоножко, если не ошибаюсь? Староста и лучший студент?

– Лучший только на курсе, с вашего позволения, – уточнил объективный Виталий, щелкая каблуками.

– Именно это я и подразумевал, – слегка приподнял бровь Клоздгейт. – Ну, прошу за компьютер.

Виталий Белоножко опять щёлкнул каблуками, сделал лихое «кру-гом» (настолько лихое, что едва не потерял равновесие)…

– Учитесь, студиозы! – подал вдруг голос Изверг. – Господин караван-командор с предельной ответственностью подходит ко всему, даже к мелкому попутному поручению. Обратите внимание: я вот грешным делом позабыл вас ему представить, а господин караван-командор знает всех в лицо, знает, кто староста, кто лучший на курсе… Ответственность, обстоятельность, предусмотрительность… отсутствие небрежения мелочами – вот что привело господина Клоздгейта к командорским шевронам. Пример, подражанья достойный.

Чин-чин мельком взглянул на экс-Клозета. Тот пребывал в изрядном смущении – только что пол не ковырял носком полированного своего ботинка. Наверное, господину уполномоченному тоже показалось, что Изверговскому восхищению не достает какой-то малости. Ничтожной маленькой малости, без которой восхищение именно восхищением-то и не кажется.

Между тем Виталий угнездился перед чиф-компом. Дисплейный экран порос дебрями каталогов; курсор, для разнообразия прикинувшийся бабочкой, грациозно перепорхнул с ветки на ветку, и взорам зрителей предстала заставка студенческой курсовой. Ох, как она была хороша, эта заставка! На осенне-золотом фоне надпись, словно бы изваянная из гранита, сообщала на англосе, что программа-де разработана студентами имярек ради таких-то и таких-то целей да надобностей; а секунд через надцать золото с плавной неуловимостью преобразовывалось в бересту, гранит – в кружево, англос – в русский; и всё это под органный гул, наяривающий то «Зэ глори оф спэйс», то оранжированную под Баха калинку-малинку…

– ЗдОрово, – вякнул кто-то из Клоздгэйтовских громил, подобострастно косясь на Леночку.

Время шло. Орган наяривал. Надпись с размеренностью маятника качалась между двумя языками. Уши Виталия неотвратимо наливались багрянцем.

– Полагаю, на этом возможности вашей программы не исчерпываются? – осторожно спросил караван-командор.

Чинарёв закусил губу. Виктор Борисович издал чуть слышное, однако же смертельно ядовитое «гм». Даже на личике юной Халэпы начало проступать сомнение: а не происходит ли с программой чего-нибудь такого… этого… которое не того?

Лучший студент курса староста Белоножко затравленно оглянулся, и Чин понял, что спасать ситуацию придётся самому. Если, конечно, упомянутую ситуацию еще можно спасти.

– Господин караван-командор, разрешите обратиться! – Чинарёв еще ни малейшего представления не имел, какие-такие важные сведения будет докладывать в случае получения испрошенного разрешения. Впрочем, надрываться лихорадочными выдумками ему не пришлось. Караван-командор тоже не успел ни слова вымолвить – всех опередил Виктор Борисович.

– Одной из целей практики является приобретение студентами навыков работы в экстремальных условиях. Вот я и создаю эти самые экстремальные условия… по мере своих чахлых способностей.

Ответственный уполномоченный скользнул насмешливым взглядом по полыхающим ушам старосты практикантов, всем телом развернулся к живой легенде:

– А ты не меняешься, Виктор… Помнится, в старые времена подчиненные из твоих соотечественников втихомолку звали тебя… Как? Тираном?

– Извергом! – рявкнул Чин, вытягиваясь во-фрунт. – С позволения господина караван-командора, между собой мы зовем господина линкор-капитана Извергом.

Командорская усмешливость сгинула мигом и без следа; объёмистые губы уполномоченного сплющились этакими бутербродными колбасками:

– Милый юноша, кажется вас никто ни о чём не спрашивал, – совершенно по-Изверговски (по-удавьи то есть) процедил этот казавшийся прежде таким добродушным толстячок. – Но раз уж вы… в общем, извольте-ка заняться поиском и устранением дефекта, который господин линкор-капитан для вашей же пользы внёс в программу. А заодно поразмыслите на тему «бестактность по отношению к старшим по званию». И учтите: если в течение часа вы не доложите мне о полной работособности программы, я всерьёз задумаюсь, нужен ли Космотрансу такой программист, как вы.

У Чина хватило ума заслушать эту пространную обстоятельную выволочку, имея на лице выражение «естьтакточнобудетисполнено!»

– Приступайте, – буркнул Клоздгейт, и Белоножко торопливо освободил пользовательское кресло.

А Изверг пролязгал сквозь стиснутые зубы:

– Студенты Белоножко и Халэпа! Займитесь завтраком. На семь персон через полтора часа. Марш!

Перечисленные студенты спешно направились к выходу. Причём Виталия доставшийся Чину выговор привёл в замешательство, приближающееся к помешательству; слава Богу, хоть у Леночки хватило ума предварительно обратиться к караван-командору с уставным «Разрешите идти?» (что, естественно, было тут же благосклонно разрешено).

Бравые Клоздгейтовы спутники поглядели студентам вслед и вопросительно уставились на караван-командора. Тот снисходительно махнул дланью, и громилы, откозыряв, смылись – явно навязываться в помощники Леночке.

И тогда Изверг негромко сказал:

– А мы с вами, господин ответуполномоченный, может, уединимся в моей каюте да побеседуем? По душам. А?

Ответуполномоченный, мгновенно посерьёзнев, кивнул. Виктор Борисыч предупредительно распахнул перед ним люк, затем пробормотал: «Прошу простить» и вернулся к устраивающемуся за компьютером Чину.

– Это я первый и последний раз вас покрываю, понял?! – прошипела живая легенда, воровато озираясь на скрывающуюся в коридоре Клоздгейтскую спину. – Понятья не имею, что с вашей программой, но если ты за час её не отладишь… – Изверг скорчил жуткую гримасу и зашагал прочь.

– Вот же послал Бог, – шипел он на ходу. – Лучший на курсе мямля, секс-дива, модноватый поэт, суперхакер… шпион Лиги… Не многовато ли для трёх практикантов?!

* * *

В родном языке Елены Халэпы имеется могучее и ёмкое словцо «хЫба», трудно переводимое на прочие языки вследствие широты диапазона значений. Так вот, причиной позорного сбоя студенческой программы оказалась именно хыба – примитивная и безобразная.

На её поиски Чин потратил не многим более минуты. Естественно, первым делом он проверил пусковой файл и обнаружил, что от файла как такового уцелела приблизительно треть. Остальное файл-пространство заполняли стройные ряды вопросительных знаков. Смысла оная вопросня конечно же не имела ни малейшего, однако с точностью до байта симулировала нормальный объём пусковика. Больше всего это походило на чью-то намеренную (хоть и совершенно дилетантскую) шкоду.

Чью-то…

Чью?

Благородно объявивший себя мелким пакостником Изверов похоже тут ни при чём. Междустуденческое сведение счётов? Тот же Изверов как-то заметил (кстати, заметил совершенно справедливо), что провал практики чреват настоящими неприятностями только для некоего студента Чинарёва. Так, может… Нет, чушь. Ну, допустим, есть у Белоножко мотив – ревность – но Белоножко был совершенно неподдельно ошарашен программным сбоем. Да и решись Виталий пакостить, была бы его пакость гораздо круче: программист он не хлоповый.

Кто остаётся? Леночка?

Нет, эту кандидатуру в диверсанты Чин отмёл ещё безоговорочнее.

А тогда кто? Прусак в манто? Нелегально скрывающийся в недрах списаного линкора член тайного общества «Союз практикантоненавистников и компьютерных неумёх»? Н-да…

Предаваясь подобным размышлениям, Чин-Чин восстановил первозданный вид пускового файла и на всякий случай погнал программу через комплект-ревизор: хыбы имеют обыкновение охотиться стаями.

Системный блок безумолчно стрекотал, подслеповато помаргивал индикаторами; ревизор скрупулёзно чихвостил файл за файлом на предмет работоспособности, соответствия функциональному назначению, наличия некорректных символов и прочих аномалий… Въедливый он, ревизор-то, обстоятельный да придирчивый, и программа ему в работу досталась не из коротких… Чин прикинул, сколько времени в среднем съедает проработка одного файла да сколько файлов ещё ждёт своей очереди – результат сулил чуть ли не целых двадцать минут бездельного ожидания. Ох-хо-хо… Вот что бывает, когда на чужой машине запускают сервисеры, не дав себе труда заглянуть в исходные установки. Изверг почему-то настроил ревизор (наверное, и не только его) на совершенно зверский режим контроля – с тройной перестраховкой, «маниакальщиной» и прочими прибамбасами. Похоже, Виктор Борисыч преизрядно опасался за своё программное обеспечение. Кстати, не из-за давешних ли угроз предполагаемого Молчанова, великого хакера, возникла эта опаска?

Конечно, можно было бы ускорить ревизию, приостановив её и смягчив установочные параметры, но Чин рассудил по-иному. Пускай себе ревизия тянется, как тянулась. Спешить покамест некуда, а использовать легальное пребывание за компьютером можно и должно с пользой не только для однокашников, но и лично для себя любимого. Например, не грех бы разобраться в управлении блокшивскими подслушивающими устройствами, о которых как-то обмолвился Изверг – не ровён час, пригодится.

Предоставив комплект-ревизору делать дело, Чин перебрался в одно из параллельных операционных полей и занялся делишками. Программ-пакет, отвечающий за внутреннее обеспечение вообще, отыскался лёгкого легче; столь же просто нашлись диспетчер подслушек, банк подслушанной информации, ещё кое-что интересное… Единственное осложнение – пришлось взламывать пароль, рассчитанный исключительно на честных идиотов (между прочим, выражение «честный идиот» Чинарёв считал тавтологией из разряда «масляное масло»).

Соблазн отключить подслушки в своей каюте и ещё кое-где самовольничающий студент поборол: заопасался, что диспетчер-программа сочтёт такую команду аномальной и наябедничает в главную управляющую систему. А вот подслушать беседу господ караван-командора и линкор-капитана – это да… Тэ-экс, где тут у нас каюта Изверга?

Первым, что услышал не в меру любознательный практикант, было громкое надрывное дыхание. Настолько громкое и надрывное, что Чин с перепугу чуть не кинулся в Изверовскую обитель. Лишь уже привскочив с кресла, он сообразил, что комповская акустика транслирует отнюдь не отзвуки приступа астмы или сердечного припадка: просто кто-то дышал чуть ли не прямо в микрофон. Кстати, параллельно с этим до Чина дошло, что ему придётся стереть кусок записи прослушивания рубки – дабы не оставлять свидетельство засовывания своего носа (точнее, уха) в конфиденциальные дела Изверга и Клоздгейта.

Между тем сквозь транслируемые компом размеренные вдохи-выдохи просочилась полузаглушенная ими речь:

– …с твоим назначением можно считать почти решенным. Чёрт тебя побери, Виктор, вопрос можно было бы считать окончательно и бесповоротно решенным, если бы ты сам себе не нагадил в последний момент. Я был уже на борту рейдера, когда мне сообщили о твоей выходке и о том, что официальное решение снова отложено.

Поскольку говорил явно Клоздгейт, казалось вполне допустимым предположить, что громоподобное дыхание принадлежало Извергу. Именно принадлежало – в прошедшем, стало быть, времени. То ли экс-космоволк покинул околомикрофонное пространство, то ли у него от услышанного «в зобу дыханье спёрло» на манер Крыловской кукушки. Зато речь уполномоченного караван-командора сделалась гораздо явственнее:

– Виктор, я очень надеюсь, что не найду на станции никаких неблагополучий. Иначе, боюсь, даже флериане тебе не помогут. Между прочим, они еще дважды обращались в ООР с настоятельной просьбой, чтобы экспедицию возглавил именно ты. А мы с Джеком и Фредди постачивали себе языками все зубы, расписывая в разных инстанциях твой уникальный опыт, которого не перевесить ни годам, ни болезням. И вот когда приказ уже в директории «для подписи» ты… ты… Святые небеса, ты когда-нибудь переборешь эту свою идиотскую любовь к эпатажным выбрыкам?! Вздорный престарелый младенец!

Так, околомикрофонную территорию Изверг не покидал. Потому что от его растерянного вопроса (на деле скорее всего очень негромкого) у отшатнувшегося Чина зазвенело в ушах:

– Гарви, можно мне наконец узнать, какая именно из моих выходок так тебя огорчает?

– Перестань кривляться! – а вот Клоздгейт наверняка перешел на малопристойный ор: его даже стало почти совсем отчётливо слышно. – Тоже мне, наивный невинный агнец! Не понимаешь, какая выходка?! А слово «чинзано» ты понимаешь?! Три литровых бутыли колекционного чёрного «Чини-чин» сорокалетней выдержки! Сюда, на твою посудину, на твоё имя, чтоб его обладателю гореть в аду! Заказ по бесконтактной синтез-сети! Сегодня… то есть уже вчера вечером – перед самым моим вылетом к тебе, дураку. Срочный заказ по секретной линии снабжения высшего руководства Космотранса! Да твои бутыли ещё только начали материализоваться в приём-синтезаторе, мой рейдер ещё в сопространство войти не успел, как заместитель главного интенданта и ещё кое-кто помельче слетели с кресел! Спиртное на старт-финиш-диспетчерской – шутки?! А ты мне теперь смеешь дурацкие вопросики задавать! Клоун!

На миг в каюте линкор-капитана сделалось по-мёртвому тихо. Как ни странно, за этот короткий миг Клоздгейт сумел взять себя в руки – когда уполномоченный заговорил вновь, голос его был спокоен, деловит и опять еле слышен:

– Ничто пока не потеряно. Я уже снёсся с Фредди, договорился представить всё это, как внеплановую проверку работы связистов и интендантства. Но учти: если моя инспекция тут у тебя выявит какой-нибудь непорядок… что-нибудь хоть на вот столько серьёзнее миража в студенческой программе…

Чину не больно-то хотелось слушать караван-командорские наставления. А если бы и хотелось, всё равно бы не удалось – отдалённые бормотания Клоздгейта почти напрочь забивал громоподобный Изверговский шепоток, без сомнения предназначенный одному Извергу, только Извергу и никому, кроме Изверга:

– Чинзано… Щеночек, значит, пыжится доказать, что Чингизхан – это всё-таки он… Ну всё, щеночек… Всё…

– Что ты там лепечешь?! – снова раздражаясь, осведомился уполномоченный ООР.

– Так, ерунду, – бесстрастно ответил Виктор Борисович. – Просто я… э-э-э… просто молюсь.

И подслушивающий студент, обмирая, подумал, что Изверг действительно вполне может теперь молиться. Например, за упокой души наглого щенка по фамилии Чинарёв, у которого появился шанс в ближайшее время погибнуть – безвременно и насильственно.

После «молюсь» из капитанской каюты довольно долго не транслировалось ничего путного. Чин-чин уже совсем было вознамерился прекращать своё шпионское занятие, как вдруг Гарвей Клоздгейт заговорил вновь – очень по-деловому и гораздо явственнее, чем прежде:

– Давай я подарю тебе еще день. Тем более, что мне действительно есть чем заняться помимо твоих проблем. – Крепнущий командорский голос уже чуть ли не подминал угрюмое сопение Изверга (небось, уполномоченный подошел вплотную к собеседнику, а заодно и к микрофону). – У нас серьёзная проблема с «Вервольфом». Там действительно заблокированы все системы управления и контроля. Мой бортинженер считает, что переналадка займёт минимум сорок часов и что экипаж необходимо временно эвакуировать на рейдер… Кстати, нужно будет составить подробнейший отчёт о том, как был доведен до подобного состояния корабль противника… гм… условного.

Ну конечно, славный парень Гарви может быть и Клозет, но отнюдь не дурак, а потому ни малейших иллюзий по поводу Лиги не питает.

Тем временем не питающий иллюзий славный парень Клозет продолжал:

– Дело даже не в том, что это будет огромный плюс в твою пользу. Понимаешь, Лига с такой готовностью… Дьявол, да они буквально навязали нам «Вервольф»! А я… Как там говорил этот… ну, тот, древний… «Бойтесь нанайцев, дары приносящих». Вот мы и боимся. Эта «любезность» без сомнения имела шкурную цель, о которой мы можем только гадать. Правда, наша «доверчивость» тоже не без двойного донышка… Мы рассчитывали опробовать на подарочке Лиги новые средства обнаружения – прости, дружище, но о кое-каком оснащении твоего блокшива не осведомлён даже ты. Не исключено, что Лига… – голос караван-командора опять стал затухать, и Чин, вслушиваясь, подался ближе к динамику. – Возможно, они хотели прощупать оборону одной из новейших старт-финиш-диспетчерских. А вышло слегка наоборот, хе-хе… Последнее достижение космической диверсионной техники нокаутировано, наши спецы получили возможность как следует порыться в его потрохах… Надеюсь, Лига теперь надолго подожмёт хвост, но свои выводы она тоже сделает, будь уверен!

«Да уж, выводы – это Лига теперь пренепременнейше… – горестно думал Чин. – Только отнюдь не те, которыми озабочиваются важные господа в Космотрансе. И ещё это трижды проклятое чинзано… трижды… три бутылки… Ой, как же всё хреново раскладывается! Единственная отрада – упомянутый Клоздгейтом отчёт о повержении злокозненного „Вервольфа“. Глядишь, и выгадается кой-кому лишняя пара часиков жизни: должен же Изверг понимать, что без некоего Чинарёва ему, Извергу, такой отчёт не осилить!»

А Клоздгейтова речь окончательно вернулась в свою прежнюю тихую да невнятную ипостась:

– Хорошо, достаточно с нас откровений на общие темы. Кстати, позаботься как можно скорее уничтожить все следы нашего разговора… Итак, будь добр до завтра привести всё у себя в идеальный порядок. Слышишь?! В идеальнейший!

Извергово дыханье стало вовсе уж похоже на взрыки гризли-астматика (тяжких, ох тяжких усилий стоило живой легенде сносить менторский тон, какие бы там знаки различия не красовались у ментора на шевронах). И там, среди этих взрыков еле слышно барахтались поучения неплохого парня Гарви Клозета:

– Старайся не привлечь внимание практикантов. Девица – дочь довольно высокопоставленного чиновника. Ещё сболтнёт… Зачем нам лишняя проблема? Удобней бы усыпить их до завтра, но внережимная активация пассиваторов тоже нежелательная аномалия… В общем, делай что хочешь, но чтобы мне…

Дальше Чину удавалось разбирать (и то с немалым трудом) лишь отрывки: «…бога не воображай, будто всё это – ради одного… если бы я искренне не считал тебя самой подходящей… никогда… только ради благополучного исхода важнейшей…» Можно было смело прозакладывать что угодно: господин караван-командор изволили страховаться на случай, если запись конфиденциальной беседы почему-либо уцелеет.

Но студента Чинарёва ухищрения предусмотрительного Клозета не интересовали. Пора было сворачиваться с подслушиванием и оперативненько заметать следы: беседа господ начальников явно шла к завершению.

Вот именно с заметанием-то и возникли досадные трудности. Как и следовало ожидать, потайные жучки-сверчки (пёс знает, сколько их было понатыкано в рубке) скрупулёзно запротоколировали всё, оттранслированное динамиком компа. Чинарёв без труда нашел нужный участок записи, стёр голоса капитана да командора и переписал на их место равный отрывок бессодержательных рабочих шумов (точнее, рабочей тишины). Всё прошло без сучка-задоринки, но в последний момент Чин заметил, что растреклятая ябеда под названием «диспетчер-программа» втихаря состряпала отдельный фискальный файлик: дата, время, некорректное обращение с хранимой информацией. Плюс подробная справка как о самом обращении, так и о его некорректности. Практикант Чинарёв со злобным удовольствием вымарал обнаруженное. В следующий миг Чинарёвское удовольствие улетучилось, а злобность распухла до вселенских масштабов, потому что файл-донос шустренько восстановился, да ещё и с дополнением, повествующим о коварном покушении на его (файла) драгоценную жизнь.

Возиться по-умному с этой внезапной проблемой не хотелось, да и времени на особую возню, наверное, уже не было. Поэтому Чин-чин решил разобраться с программным стукачом по-дурацки: влез в файл через текстовый редактор и заменил все буквы на вопросительные знаки.

Сработало.

Правда, после самого последнего «?» файл всё-таки приписал новую кляузу о «некорректной переконвертации значущих информационных символов» – ну и мать его раздолбать. Формулировка удачная получилась, расплывчатая; блокшивское программное обеспечение последнее время очень кстати взялось миражить… В общем, как это бишь сказано у древнего поэта Некрасова: «Софт знай себе глючит, а я ни при чём»? Именно то, что надо – с поправкой на архаику терминологии.

Размышляя так, Чинарёв на всякий случай заглянул в текущий протокол – а ну как вредный диспетчер и туда настучал? Но нет, в протокольном файле значились лишь события хоть и неординарные, но к некорректным (то бишь криминальным) не относящиеся. Например, что за последние дни чиф-процессор систем жизнеобеспечения аж трижды обращался в информ-подбанк акустического и видео наблюдения за рубкой. Небось, установочные настройки оного чифа тоже не без маниакальщины. Мерещилось нечто, способное нанести ущерб драгоценным жизням драгоценного экипажа, вот и лез проверять… Только чего ж так часто? И вообще… Три даже не подтвердившиеся подозрения за такой срок – это чепе, чиф обязан был учинить алярм… Или он учинял? Или опять миражи какие-то? Ладно, это пускай Изверга волнует.

А комплект-ревизор свой долгий труд уже завершил. Как Чин и ожидал, выискалось ещё несколько хыб: в паре текстовиков часть информации тоже подменили собой шеренги знаков препинания, и два-три мелких сервисных файла оказались пустыми (одно название, и ни байта содержимого).

Вся эта обнаружившаяся шелуха в общем-то не должна была особо влиять на общую работоспособность программы, и Чинарёв решил не теряя времени докладывать господам начальникам об успешном окончании реставрационных работ. Правда, где-то по самому подзаборью его сознания этаким шустрым тараканчиком шмыгнула какая-то мысль, связанная с пустыми файлами и с причиною их образования, но…

Но.

Отмахнулся Чинарёв от неё, от мыслишки этой.

Мысли приходят, уходят и чаще всего приходят опять, а вот упущенное время возвратить не удавалось ещё, кажется, никому.

Чин-чин не без основания полагал, что чем досрочнее он щёлкнет каблуками перед караван-командором, тем небрежнее этот самый караван-командор станет его проверять.

Так и вышло.

Выслушав доклад проштрафившегося практиканта, рубочный интерком раздраженно прорявкал голосом Клоздгейта:

– Что, так быстро? Очень подозрительная прыть! Сейчас приду, проверю – и упаси вас Господь!..

Господь упас.

Собственно, ответственный уполномоченный всего-то и дал себе труда убедиться, что после заставки на мониторе вырисовывается нечто дальнейшее. Засим караван-командор Клоздгейт снизошли трепануть студента Чинарёва по плечу, сообщив, что «вот такие бортпрограммисты нам и нужны», после чего развернулись к монитору спиной и думать забыли обо всех программах да программистах, сколько их ни есть в исследованной части галактики.

Высокий гость изволил ужасно спешить. Он вызвал по интеркому кухонный блок и приказал своим громилам через десять секунд быть возле швартовочного шлюза; потом сообщил Извергу (тот как вошел, так и привалился к стенке близ люка), что неотложные дела лишают его, Клоздгейта, «удовольствия присутствовать на завтраке», но он тем не менее надеется завтра «в полной мере восполнить»…

Фразочка получалась не из коротких, и уполномоченный решил договорить её в коридоре. Выходя вслед за ним, Изверов удостоил, наконец, взглядом всё ещё тянущегося по стойке смирно Чин-чина. Взгляд был краток, однако же сумел вместить многое. Жаль только, что среди этого многого студент Чинарёв так и не выискал для себя ничего хорошего.

6.

Завтрак проходил в тесном кругу и гробовом молчании. Практиканты сосредоточенно занимались содержимым тарелок, лишь изредка покалывая украдливыми короткими взглядами друг друга и Изверга.

Изверг был хмур, еду в себя заталкивал с мучительным отвращением, временами даже постанывать принимался… Впрочем, стоны эти и сведённые омерзением губы вряд ли являлись следствием вкусовых ощущений. Прославленный ветеран изводился переживаниями. Всяческими и разнообразными. И то, что он не считал нужным скрывать свои переживания от посторонних глаз, нравилось Чину меньше всего.

Особой приязни Чин к Изверову конечно же не питал (и неособой, кстати, тоже), но видеть его таким… Ну, отчитал тебя друг-начальник, который по сравнению с тобой – тьху, дерьмецо плюгавое, и сам, кстати, это превосходнейше об себе понимает… Ну, подложило тебе свинью с проклятым чинзано какое-то там ничтожество (правда, «ничтожество» – это смотря с чьей точки зрения)… Ну и хрен с ними со всеми! Ведь всё ещё исправимо; а когда всё исправится, ты им должки с процентами отстегнёшь, ежели не побрезгуешь. Сам так называемый студент Чинарёв, доведись ему быть теперь на Изверовском месте, рассуждал бы именно вышеизложенным образом. А этот железный герой космоса, когда-то сумевший натворить такого дребезгу из боевой эскадры флериан, что эти клювастые головорезы по сию пору чуть ли не молятся на него…

Дьявольщина, ну надо же как распустил сопельки! Слюнтяй!

Чин-чин вдруг призадумался: а кому же именно адесовал он эти мысленные восклицанья? Извергу или самому себе? Из перечисленных кандидатур более предпочтительной казалась вторая, та самая, которая своё и без того паскудное настроение вконец допаскуживает бессмысленными переживаниями за какого-то там Изверга.

От внезапного осознания собственного жалкого слюнтяйства так называемый Чинарёв совсем озверел. И тут Леночка сдуру напросилась поработать громоотводом. Стряхивая с ложки на Чинову тарелку порцию второй компоненты завтрака, прелестная Халэпочка едва слышно спросила:

– А чё это Изверг такой… суицидальный?

– Ещё вот именно ты будешь с вопросиками!.. – злобно прошипел Чин.

Пушистые соболиные бровки, испоганить которые не удалось даже новейшим достижениям косметики, изумлённо вздёрнулись.

– Ещё вот именно ты будешь мне бровями играть! – бешено сипел Чинарёв, прикрываясь ладонями. – Погоди, я тебе наедине такие игры устрою – по гроб жизни икаться будет!

– Псих, – громко и внятно произнесла Леночка бесстрастным тоном электронного диагноста.

На лице гадливо жующего Изверга прорисовался лёгкий интерес к окружающему.

Столь же бесстрастно и внятно папина Халэпа разъяснила:

– Студенту Чинарёву, видите ли, не нравится десерт номер тридцать три дробь ка. Говорит: «До сих пор вместо еды давали лекарства для внутреннего употребления, а сегодня – наружное».

Господин линкор-капитан с видимым услием проглотил последнюю дозу канареечно-желтого снадобья (которое действительно так и просилось наружу), утёрся салфеткой и промолвил раздумчиво:

– Что ж, гопода, раз вам не нравится десерт…

– Никак нет, нравится! – подал было голос Виталий. – Очень нрав…

Увы, не удалось старосте завершить своё объяснение в любви десертному рациону. Изверг крепко растёр глаза пальцами и вдруг упёр в лучшего на курсе студента такой мутный и такой неподъёмный взгляд, что Виталий мгновенно онемел. А экс-космоволк медленно перевёл взглядоподобное чёрт-те что на Леночку (девица ойкнула и выронила «раздаточную» ложку), потом на Чин-чина (тому сразу очень захотелось пропасть – куда угодно, лишь бы как можно дальше)…

– Расходитесь по каютам, – сказал Виктор Борисович неожиданно мирно.

– А убрать? – подхватилась Халэпочка, – Я счас, мигом я…

Но Изверг легонько прихлопнул ладонями о столешницу, повысил голос:

– Немедленно. По каютам. Каждый в свою. И до завтрашнего утра не высовыватья.

Пожалуй, ещё ни одно приказание не выполнялось практикантами с таким истовым рвением.

* * *

Путь от столовой к спальному блоку (сиречь к коридорному аппендиксу, в который выходят двери всех блокшивских спальных кают) занимает от силы минут пять очень неспешного ходу. За эти пять минут сокурсники успели трижды пристать к Чину с расспрсами (сперва Белоножко пристал, затем Леночка, затем, по выражению той же Леночки, «обое»). Господа студенты очень интересовались дознаться, что нынче такое происходит – с Извергом и вообще.

Чин от приставаний отбивался. Он думал. Ему тоже очень хотелось понять, что происходит. Не с Извергом (это-то нашпионившему практиканту было в главных чертах понятно) а вот именно вообще. Например, снова шмыганула по подсознанию совершенно идиотская, а потому очень правде подобная догадочка о причинах появления в чиф-компвской памяти пустых файлов и файлов, изгаженных знаками препинания. Шмыганула было она, догадочка-то, да тут же и ушмыгнула нафиг, спугнутая вздорными приставаниями Леночки и Виталия. Знать они, видите ли, хотят, эти «обое». Ничего, как захотелось, так и перехочется, мать ихнюю…

Все это студент Чинарев, будучи уже на пороге своей каюты, весьма экспансивно произнес вслух (увы, мать и прочее, с нею связанное, он тоже озвучил), после чего изо всех сил захлопнул каютный люк перед трясущимися от любознательности носами своих однокашников.

Уединившись в комфортабельной звукоизолированной берлоге, Чин некоторое время метался по ней, как… как… как тигр. (Ай-ай, господин поэт! Берлога – это медведь, а не тигр! Где же знаменитое Молчановское умение выстраивать целостный образ, гори он вонючим пламенем?!)

Четыре шага от люка к дверце душевой кабинки, поворот (бедром об угол стола – чирк!), четыре шага от дверцы к люку, поворот (плечом о кожух озонатора – больно, м-мать!)… И снова раз-два-три-четыре – чирк! раз-два-три-четыре – мать! Чирк – мать, чирк – мать…

Чинзано.

Три бутылки коллекционного «Чини-чин».

Изверг полагает, будто щенок Молчанов таким образом тщился доказать, что он по-правде никакой не Молчанов, а Чингизхан. Тот самый. Гунн Вандалович. Законспирированный Интерполом шип в заднице грозной могучей Лиги.

Увы, господин линкор-капитан, ваше предположение не соответствует. Представьте себе, студент Чинарёв, равно как и хакер-поэт Молчанов, отнюдь не является идиотом. Означенный студент, равно как и упомянутый хакер-поэт, превосходнейше понимает: выходкой с чинзано он бы только окончательно укрепил вас в уверенности, что он НЕ Чингизхан. Впрочем, эта ваша уверенность ни в каких добавочных укреплениях и не нуждается.

Итак, студент-хакер-поэт Чинарев (во девичестве Молчанов) к чинзано отношения не имеет.

Вот к Интерполу – грешен! – имеет… Верней, это Интерпол имеет обоих – и отношение, и самого хакер-поэта. И даже вульгарное изнасилование этому самому Интерполу за оное имение не пришьешь, потому как всё – по обоюдному согласию. Операция прикрытия особоценного свидетеля, в коей операции г-н Молчанов (т. е., пардон, Чинарёв) согласился на почетную роль отвлекающей мишени. Согласился, стал-быть. За наисоблазнительнейшие посулы. И из соображений возвышенно-благородно-романтических (вот об этих последних кто узнает, тот не поверит, а кто поверит, тот оборжется).

Раз-два-три-четыре – чирк!

Раз-два-три-четыре – мать!

Да уж, операция прикрытия… Чушь собачья. Не сработала она, операция-то.

Даже вон Изверг то ли догадался уже, ху есть кто и кто есть ху, то ли почти догадался… Не даром ведь чёртов старикан так ехидно советовал просмотреть запись событий, сопутствовавших компьютерному считыванию информации с таракана! Рубка-то ведь не жилая каюта, где надлежит блюсти тайну интимной жизни. В рубке сексом заниматься воспрещено, и на сан-тех-деструктор в ней не усядешься ввиду стопроцентного отсутствия такового… В общем, смотри – не хочу. А ежели смотреть, не строя наименее противоречивые модельки мотивации поступков, а отследить только одни именно поступки… даже такое: когда у кого дыхание пресеклось, кто на кого когда разозлился, кто когда побледнел-покраснел… Н-да.

Люк – дверца – поворот – чирк!

Дверца – люк – поворот… Ого! Здо-о-ровый синячище будет…

Три бутылки чинзано.

Не две, не четыре, не семь с осьмушкой, а именно три.

На каждого практиканта по штуке. Что из этого факта следует?

А следует из этого факта, что угнездившийся на блокшиве сверчок с позывными «Милашка» по-правде вовсе и не Милашка, а распоследняя сука. Въедливая дошлая сука – вот что следует из трех бутылок. Ведь не было у Лиги времени внедрять нормальную агентуру, наверняка вербанули в сверчки первое мало-мальски годным показавшееся дерьмо из студентов. И вот – не промахнулись. Лига вообще редко промахивается.

Интересно, сучье дерьмо Милашка и само знало, что Молчанов и Чингизхан – не одно и то же; что «почти наркотическая» тяга к чинзано – это именно Чингизхан?.. Ой, вряд ли! Просто оно преспокойненько прочитало шифровочку, прикочевавшую от этого их лиговского Пинчера, или как его там… Мало, что ли, возможностей шнырять по здешней локальной сети, не задействуя напрямую ни один из блокшивских серверов?! Вон под койкой в вещмешке одна такая возможность припрятана – почему бы у суки Милашки не иметься второй? А маразм с любопытным мыслительным узлом контроля жизнеобеспечения – просто маскировка какая-то…

Прах побери, вымарать нужно было эту поганую шифровку сразу же по приёме. Как только понял, что это именно шифровка. От греха. Без оглядки на собственное любопытство и на всякие там «а вдруг». Эх, что уж теперь, после драки-то…

Ладно, это всё неглавное.

Главное то, что интерполовская программа защиты свидетеля оказалась туфтой. Господи, да куда этим интерполовцам тягаться с Лигой, если они даже из собственного нутра не способны повытравить сверчков?! К-козлы…

Ах, как было задумано! Прикидывание Чингизханом лучше всего получится у приятеля и равного по классу хакера, каковые обе ипостаси очень удачно слиты в едином Молчановском лице. А если противник всё-таки распознает в Чинарёве Молчанова, он (противник) начнет искать Чингиза среди Молчановских друзей – искать вблизи, но не рядом. На сей случай в училище внедрён лаборант-программистом давний доподлинный Молчановский кореш – Дикки Крэнг. Грубо внедрён, с шумом, чтоб привлекал побольше внимания. И главное: настоящую мишень никто никогда не прячет вплотную к отвлекающей (это с точки зрения интерполовских стратегов от психологии); следовательно, самое безопасное место для настоящего Чингизхана – в одном взводе и даже в одной тройке практикантов с Чингизханом-лже.

А сучье дерьмо Милашка клюнуть на Дикки Крэнга то ли не додумалось, то ли поленилось. И насчёт того, где никогда не прячут настоящую мишень, оно тоже оказалось без понятия. Зато оно непосредственно поучаствовало в той самой сцене, которая, кажется, натолкнула Изверга на очень опасные подозрения. Вот такие же подозрения, по всему видать, забрезжили и у Милашки. И теперь Милашка эти подозрения проверяет. Экспериментально, стал-быть. Окончательно. Однозначно.

Чин вдруг замер посреди каюты, тупо уставившись в никуда и не менее тупо приоткрыв рот. Он вдруг понял, что именно заставило его метаться от «чирк» до «мать» и обратно, зарабатывая синяки и развлекаясь никому уже в общем-то не нужной дедукцией.

Страх.

Дикая боязнь того, что уже давно оформившаяся догадка окажется правильной. Что вот сейчас он, Чин, сунется в какое-нибудь место из тех, в какие прежде всего суётся вернувшийся домой человек, и обнаружит одну из трех бутылок чинзано. И придется ему кончать с дедукцией и начинать…

От мысли, что же такое потребуется тогда начинать, у лжестудента псевдо-Чинарёва подкосились колени.

Действительному члену почетной десятки самых опасных кримэлементов человечества еще ни разу не приходилось никого убивать. То есть не приходилось так, как вполне вероятно придется теперь – впрямую. Не компьютерными изощрениями, а собственными руками.

Всё неизведанное – страшно. Знающие люди (из тех, кому уже приходилось) любят порассказать всякие ужасы. Кошмарные сны, в которых обожает являться убитый; какие-то угрызения какой-то совести… Господи, а ну как хоть что-то из этих россказней окажется правдой?!

Псевдо-Чин бессильно плюхнулся на койку и вдруг с воплем перекатился набок, зашарил под простынёй мгновенно взмокшими пятернями.

Так и есть.

Бутылка.

Огромная, сувенирная, литровая. Ребристая и угластая.

«Чини-чин».

Значит, всё додумано правильно.

Каждому по бутылке. Себе – тоже. (Господин линкор-капитан, смотрите, какую мне кто-то гадость подсунул!» – своего рода алиби).

Если такую бутылку найдет у себя на койке настоящий подлинный Чингизхан, у которого «почти наркотическое пристрастие» – выхлебает в момент до самого дна, ни на миг не задумываясь о последствиях. А при искусственной гравитации эти самые последствия таковы, что хрена с два скроешь.

Правда, лже-Чингизхан (Чинарёв-Молчанов) тоже выхлебает – доказывя, стал-быть, что он не лже.

Дальнейшая арифметика проста. Напился один Чинарёв – хватай его, Гунна Вандаловича. Оба подопытных напились? Что ж, имеем два уравнения с двумя неизвестными. По одному уравнению выражаем икс через игрек (например, через стихоплетство или показушную чингизханистость), полученное подставляем в уравнение номер два, вычитаем… задачка для подготовительного класса.

Чин сел поудобнее, поставил бутылку перед собою на пол и закляк в тоскливом недоумении, словно русалка перед трусами.

Господи, ну как же всё умудрилось сложиться аж настолько хреново?!

А ведь ни малейшими бы проблемами и не запахло, успей догадливый студент Чинарев вовремя предупредить о своих догадках подлинного Чингизхана. Но теперь наверняка уже поздно: при виде бутылки человек с почти наркотическим пристрастием мешкает не пить, а думать.

Последняя хлипенькая надежда осталась: вдруг Милашке еще не успелось выяснить результаты своего долбаного эксперимента? Дай-то Бог. Иначе бедненькому Извергу действительно не останется ничего, кроме суицида: даже если неопытный дилетант псевдо-Чинарев сумеет замести следы и выставить дело несчастным случаем, господину линкор-капитану никакая экспедиция уже не посветит.

Ладно, нужно торопиться. Это при любом раскладе – хоть так, хоть иначе. А то Милашка действительно успеет не только дознаться о результате, но и довести его до ведома своих поганцев-хозяев.

Отшвырнув бутылку раздраженным пинком (та звонко цокнулась о ножку стола, и, естественно, не разбилась), Чин полез под койку к своему вещмешку.

Искомое, как на грех, зацепилось за что-то и довольно долго отказывалось вылазить на свет. Но человек, как известно, способен превозмочь всё – в том числе и вздорную строптивость маленькой деревянной коробочки, хоть та и стоит преизряднейших денег (это даже без учета неслабой цены содержимого).

Коробочка.

Бесценного Новоэдемского златокедра и тамошней же не менее бесценной ручной работы.

В подобном хранят всякую дребедень непристойно богатые дамочки; так что дьявол знает, какой блажи ради вздумалось владельцам Спэйсмайнз Юнайтед прятать в этакую оболочку свой подарок одному крутому хакеру, превосходно выполнившему деликатный заказ.

Правда, у златокедра есть целая куча поистине волшебных умений. Например, он УМЕЕТ (именно это слово здесь единственно употребимо) отличать хозяина от кого угодно еще. Как? А черт его… Но вот в руке псевдо-Чинарева дареная и в свое время лишь пару дней потратившая на привыкание к новому владельцу коробочка раскрылась мгновенно и легче лёгкого. Случайный же человек без специального прибора даже не уяснил бы, что в руках у него именно коробочка, а не цельный брусок. Причем такая «одушевленность» живет лишь в златокедровых вещах, сделанных вручную от начала до конца. Вещь, изготовленная даже самыми примитивными автоматами, рождается мертвой. Сказка – это быль, на объясненье которой у яйцеголовой ученой братии просто нехватает мозгов. Покамест нехватает. Ещё.

Коробочка прятала в себе микросупербрэйн из самых последних, заметно уступающий блокшивскому «Циклопу» разве что только совокупным объёмом памятей. Зато микросупер был оснащен мощным универсальным дистанционником, способным подключаться к любой сети – хоть локальной, хоть глобальной, хоть какой.

«Не смущайтесь, Матвей э-э-э… Матвей. Это сверх гонорара, но отнюдь не бескорыстно. Мы же сами заинтересованы, чтоб вы имели возможность выполнить любой наш заказ!»

Да нет, «Матвей э-э-э… Матвей» и не думал смущаться – ни тогда, принимая драгоценную шкатулочку, ни месяцем позже, когда использовал её для кражи у Спейсмайнз кой-каких конфиденциальных сведений (та кража обошлась дарителям раз в сто дороже их якобы корыстного суперподарка).

По причине ничтожных размеров разработчики снабдили микросупер только акустическим контактором. Ну и хрен с ним – всё равно потом придется вычищать из информационного банка блокшивских подслушек бездну бездонную всяческой разной всячины.

Ладно, с Богом (как говорят черти, гоня к котлам свеженькую партию грешников).

Полная активация всех систем, экшн. Так, с добрым утром, господин супермикро! Теперь – вход в локальную сеть, автопоиск трижды долбаной диспетчер-программы четырежды драных подслушек… ага, «done». Что нас интересует? Нас интересует текущий контроль информации из каюты номер… Хрен, какой номер у каюты Милашки? Через одну дверь… здесь шесть, значит там… В сторону рубки номера растут или уменьшаются?! Чтоб их всех… Ага, кажется восемь. Точно, восемь. Да экшн же, мать твою!

Пара секунд – и выполнено. Как раз вовремя, чтоб успеть расслышать стихающий шум воды в душевой. Затем из крохотного динамика микробрэйна отчётливо донеслось шлепанье босых ног, гуденье сушилки, что-то невнятное, смахивающее на пение с кляпом во рту…

Милашка на самом деле в каюте, или это запись-обманка? Выясним. Ин ван моумэнт.

Команда: автопоиск диспетчер-программы систем жизнеобеспечения. Так. Активировать гипно в каюте номер восемь. На полную мощность. Экшн. Да, подтверждаю, на полную; экшн, плиз, твою мать. (Уж простите, господин линкор-капитан, но внережимное включение пассиватора для вас всё-таки лучше, чем безвременная кончина одного из вверенных практикантов).

Пение усохло в невнятное приборматывание, потом пресеклось тягучим сладострастным зевком и вообще стихло. Босые ноги шлепнули раз-другой; взвизгнул от неожиданного удара коечный амортизатор… Мерные звуки, котороые динамик принялся транслировать мгновенье спустя, показались Чину гораздо более мелодичными, чем давешнее пенье. А сушилка так и осталась включенной. Мощная, однако, штучка гипнопассиватор. И действительно полезная.

В принципе, всё услышанное могло быть и подделкой. Звуковой симуляцией – гибкой, оперативно реагирующей на внешние воздействия. Даже в затёртом двадцатом веке такое бы никого не удивило, а уж в эпоху глобального господства счетнологических управляющих систем…

Но псевдо-Чинарёву казалось, что всё было по-правде. Вряд ли бы Милашке вздумалось обременяться столь изощренными хитростями. Ну, а если нет…

Что ж, тогда одной Милашкой вскорости станет меньше.

Чин хотел было заставить микробрэйн подключиться к подслушкам каюты подлинного Чингизхана. А вдруг, дескать, там ещё всё хорошо, по-трезвому то есть, и не поздно ещё предупре…

Увы.

Первый же, мягко говоря, звук, раздавшийся из динамика, однозначно засвидетельствовал: «почти наркотическое пристрастие» успело взять своё. На всю катушку успело.

Первый звук по совместительству оказался и последним.

Микробрэйн вдруг принялся самовольничать: прервал трансляцию и активировал дисплей-голограф, услужливо вихляя демонстрационным пространством в унисон с бегающим взглядом хозяина.

Демонстрационное пространство демонстрировало надпись красивым прописным шрифтом: «В оперативной памяти обнаружена неклассифицируемая самозапустившаяся паразит-программа. Проникновение из бортовой локальной сети.» Но не успел Чин толком вчитаться, как перед «обнаружена» втиснулось «и в суб-памяти».

Чинарёв-Молчанов остолбенел. В голове у него всплеснулась какая-то позорно бестолковая мешанина из «Не рой другому яму», судорожных догадок, мог ли «Вервольф» действительно отплатить своему недавнему обидчику такой же обидной монетой («нет, бредовень бредовая, куда им… но как похоже-то!») и «Да что же это Изверг за погань миражливую распустил у себя в сети?!»

А микросупер продолжал разводить калиграфию: «Системы „Эскулап“, „Киллер“ и „Дихлофос“ на паразит-программу воздействия не оказали. Приступаю к блокировке и переформатированию зараженных сегментов суб-памяти… выполнено. Перегрррр…»

Всё. Бобик сдох. Дисплей исчез, индикаторы погасли… То, что должно было бы показаться милисекундным обмороком, превратилось в клиническую смерть. Нет, ничего ЭТАКОГО не случилось. Паразит, небось, мелькнул вблизи системных аксессуаров, микробрэйн для верности переформатировал всё вокруг, затем решил перегрузиться (ради очистки совести и оперативной памяти) и… И всё. С вымаранным системным сегментом разгрузиться легко, а вот загрузиться опять – хрена. Человек бы это предусмотрел, а комок металлоорганики с гордым названием «супермозг» всегда в решающие минуты оказывается кретином. Потому что мозг – не «супер», а настоящий – это отнюдь не только память и быстродействие. Это что-то гораздо большее, чем даже самая гигантская память и самое сумасшедшее быстродействие. Это как в шахматах: комп может хранить в памяти несоизмеримо больше комбинаций, чем человек, и комп может моментально просчитать, сравнить, выудить из огромного вороха комбинаций оптимальную… Но придуманы они, комбинации-то, отнюдь не компами.

Вообще-то возвратить микросупера к жизни не составило бы никакой сложности. Копидрайв у Чина имелся, загрузочная эллипсета – тоже… Но возня со всем этим требовала хоть ничтожного, но всё-таки времени. Лишнего. А вот именно лишнего времени у Чина не имелось ни капли.

Пробормотав невнятную матерщину, псевдо-Чинарёв швырнул своё портативное счётно-логическое достояние обратно в вещмешок и отправился с визитом к подлинному Чингизхану.

Распахнув люк, отделяющий от коридора убежище пресловутого Гунна Вандаловича, так называемый студент Чинарёв на миг остолбенел. Вообще-то он уже не раз видал начинзаненного вдрызг Чингизхана, но чтоб такое… Да, страшная это штука – искусственная гравитация. Особенно, если при ней, родимой, литровую бутыль досуха минут за пять-десять…

Спохватившись, Чин-чин нырнул в каюту и торопливо прихлопнул за собой люк.

Начинзаненное тело валялось на полу в позе тронутого разложением трупа, подавая, однако, весьма громкие признаки жизни: боцманским прокуренным басом ревело песенку, которую постыдились бы петь в приличном борделе. Увидав Чина, оно – тело – забарахталось, попыталось приветственно махнуть рукой (едва не расквасив себе нос этим незадавшимся взмахом) и обрадованно возопило дискантом:

– Матвеюшка пришел!

– Заткнись, – свирепо рявкнул Матвеюшка, и тело обиженно повалилось туда, откуда только что норовило подняться.

– Надо же было успеть так насосаться! – Чин, он же М.Молчанов шагнул к вознамерившейся снова запеть легенде хакерства. – Ты когда-нибудь выучишься держать себя в руках?!

Тело оборвало вокальные упражнения и принялось истово, с отчётливым стуком колотиться затылком об пол (закивало то есть):

– Научусь! Тля курва сукой буду!

– Не будешь, ты уже… ч-чёрт… – Матвей споткнулся о бесцельно елозящие по псевдоковру ноги и упал.

Где-то под его животом квакнуло, потом прохрипело натужно:

– Вс… встань с меня. А то в-вой-ой! – дут и заподозрят нас. В любви. Однополой. – Хрипение сменилось всхлипами: – Однополая… На одном полу, без простыни даже… Кошмар. Встань.

Чин-Молчанов действительно поторопился вскочить: звуки, которыми вдруг перебился монолог под его животом, ярко напомнили то, что обычно предшествует возвращению вспять содержимого переполненного желудка. Но нет, это оказалось всего-навсего идиотским хихиканьем – пьяная легендарная личность продолжала развивать случайно подвернувшуюся благодатную тему:

– Однополая… гадость… как эта стерва Катарина из шестого вз… ох… взвода… «Лена, я ну прям без ума от твоего тела, давай вдвоём в душ сходим, чтоб только ты бы да я бы…» Не, ты знал? Не-е-е, ты не знал, а то б ты за этой лез… лезб… не ухлёстывал. А Лена ей: мне, мол, с тобой так же противно, как с этим глибзд… не, с гли-стю-ком, с Белоножко. Это Лена нарочно про глистюка, Лена, небось, знала, что он… что Белоножко всё время под… подслуши… гы-гы…

– Что это ты о себе в третьем лице? – рассеянно осведомился Матвей, норовя ухватить разговорчивое пьяное тело под мышки и взвалить оное на койку.

– А шо, вышел закон, шо нельзя? Я, может, мечтаю… Только я не в третьем, я в среднем хочу. Вон эти… Как их, тля… Не, тля зелёная, а они трах… крах… красненькие там, чёрные… Во, м-му-урр! – равьи. Так они почти каждый – оно. И никаких проблем. А у меня, думаешь, нет проблем? Да у меня кроме проблем ничего… Ай! Пусти, дурак, больно!

Наконец Матвею удалось-таки водрузить брыкающееся тело на постель и даже воспрепятствовать попытке немедленно свалиться обратно. Тело заёрзало щекой по подушке, зевнуло, блаженно смежило набряклые веки, почмокало дремотно и сладко… И вдруг затянуло на мотив «Гэлэкси хайвэйз» – во всю глотку, с трагическим слёзным надрывом:

Опостылело, хоть плачь, красть, юлить, лавировать…

Вот бы заново всю жизнь перепрограммировать,

Драйвер счастья подгрузить, интерфейс везения…

Жаль, доступен винт судьбы лишь в режиме чтения.

Чин торопливо нашарил под коечным изголовьем кожух гипнопассиватора, а на кожухе – верньер ручной активации (просто счастье, что железный параграф какого-нибудь устава не лишил рядовых членов экипажа права на хоть частичную свободу воли в вопросах сна). Резкий поворот рифлёного барабанчика до отказа на «maximum» почти мгновенно перехлестнул пьяные рулады умиротворённым сопением.

Снотворному прибору полагалось работать главным образом со штатным содержимым каюты, не шибко отвлекаясь на случайных гостей. И тем не менее, мгновенно кинувшийся наутёк Чин в коридор вылетел совершенно уже очумелым. А вылетев, едва тут же и не полетел (на пол) через подвернувшийся под ноги членистоногий исп-механизм. Тот шарахнулся, выпучил фасетчатые бельма вотч-сканеров и затеял было доклад про «контрольный анализ атмосферной пробы для данного помещения показал отклоне…» Конечно же Чиново озверелое «пшел на хрен, дебил!!!» ни интенсивностью, ни содержанием в штатный набор команд не вписалось, однако электронно-механический приставала моментально заткнулся и так брызнул прочь – аж крабьи лапки его слились в какую-то мутную рябь.

Ну вот, на чинзановые пары даже контроль-система уже отреагировала… Совсем паскудно…

Чин еще с минуту постоял около захлопнутого люка, пальцами обдирая сонную муть с посвинцовевших век и размышляя, не вернуться ли, не поубавить ли усыпителю мощности. Впрочем, если не надолго, гипно-передозировка вряд ли сулит что либо уж очень страшное. Просто к прочему негативу (которого уже и без того будет валом) приплюсуется ещё и… Нет, пожалуй не «приплюсуется к», а «умножится на».

Ну и пусть.

Глупость нужно наказывать.

А уродства нужно лечить.

Кажется, какие-то древние фашисты – не то германские, не то ещё римские, аж при Цезаре – лечили заикание электрошоком. Так и надо уродам. Или пусть делаются нормальными, или пускай сдыхают… Или пусть хоть помучатся так, как приходится мучиться из-за их уродства нормальным… Правда, тут не всё просто. Тут есть два досадных нюанса. Во-первых, к сожалению, отличить нормального от урода не всегда бывает легко. А во-вторых, КТО станет главным по отличению уродов от неуродов? Ну, как в такие отличальщики выбьется именно что урод? В роде хоть того следователя из полиции Интерсети, который совершенно искренне звал уродом некого хакера Матвея Молчанова. И ведь не просто уродом звал, а па-та-ло-ги-чес-ким.

Ладно, всё это лирика. А на неё у нас с вами, господин поэт, нынче как-то не выдалось ни времени, ни особенной тяги.

Чин-Чинарёв-Молчанов энергично вытряхнул из головы дарённое чужим пассиватором сонливое невнятье, отвалился от люка и зашагал по коридору, приборматывая громко и зло:

– Но вот глупость… За глупость нужно платить. Всегда нужно, всем…

– Правильно, – вдруг сказали у него за спиной. А потом ещё добавили негромко, но убедительно:

– Стоять. Руки на голову, лицом к стене.

Вот это сулило Матвею совершенно новые, неиспытанные ощущения. Всяко бывало раньше. Офицеры разнообразных полиций, в самых неожиданных местах вдруг материализуясь локоток к локотку, ненавязчиво (и, кстати, не всегда безуспешно) принимались вербовать в штатные осведомители; его вызывали повестками, запугивали, шантажировали; в него даже стреляли – к счастью, стрелявшие всегда оказывались редкостными мазилами… до сих пор. Но быть арестованным, или как это – схваченным? Нет, такого одному из опаснейших хакеров покуда не выпадало. Ну, может, давно, в детстве ещё… Так тогдашние дела разве в счёт?

Скорей не из испуга, а из какого-то нездорового лихорадочного интереса Молчанов-Чинарёв исполнил приказание мгновенно и беспрекословно. Быстрые и весьма, похоже, опытные в таких делах пальцы шустро ощупали многочисленные карманы Чинарёвского комбинезона. Только после этого Матвей счёл возможным осторожненько оглянуться.

Конечно же, это был Изверг, причём Изверг, начинающий расставаться со своим архаичным имиджем. Во всяком случае, в руке у него был не какой-нибудь там кремнёвый арбалет времён капитана Флинта, а портативный деструктор какого-то Молчанову незнакомого, но явно новейшего образца.

– Можешь опустить руки, – сказал Изверг тем же спокойным голосом. – И пошел в рубку.

Матвей опустил и пошел. Шагов за спиной он не слышал, но был уверен, что Изверов со своей стрелялкой буквально наступает ему на пятки. А уж блик лазерного прицела хакер-поэт ощущал так же безошибочно, как если бы по его хакерскому затылку шнырял таракан. Ощущение было настолько отчётливым, что Молчанов невольно потянулся отряхивать шею, и тут же услыхал позади безмятежное: «Не рекомендую».

– Честное слово, я не припрятал за шиворотом торпедомёт, – Матвей постарался, чтобы это заявление прозвучало как можно искреннее.

Изверг промолчал.

– Может, не стоит вести меня в рубку? – ехидно осведомился псевдо-Чинарёв пять-шесть шагов спустя. – вдрызгнули бы уж прямо здесь…

Опять гробовое молчание за спиной.

– А вам вообще кого-нибудь убивать приходилось? – не унимался хакер-поэт. – Не в бою, а вот так, лично, чтобы глаза в глаза… ну, или в затылок…

На сей раз космоволк решил отозваться:

– Случалось. Девятнадцать раз.

– А угрызения совести не досаждают? – спросил Матвей с неподдельной заинтересованностью.

– Досаждают. Мучают даже. Надо было укнокать и двадцатого, а я упустил время.

Дознаваться, кто конкретно имеет честь быть этим самым двадцатым, Молчанову отчего-то не захотелось. Лишь ещё шагов через десять он осторожно напомнил:

– Господин караван-командор приказал, чтоб на блокшиве всё было без сучка-задоринки. Если вы меня грохнете, не видать вам этой вашей экспеди…

– Мне её и так уже не видать, – оборвал его конвоир-любитель. – Между прочим, по твоей вине.

Во вроде бы по-прежнему безмятежном голосе Изверга обозначилось сдержанное подрагивание, и Матвей решил заткнуться. Как-то неудобно раздражать человека, который держит твой затылок на прицеле, а свой палец – на спуске. Тем более, что вон уже и рубочный люк впереди показался. Сейчас всё разъяснится без всяких лишних вопросов.

* * *

В рубке и следа уже не было от давешней праздничности. Пыльноватый эрзац-дневной свет, мёртвый «человеческий» пульт, заставочная дребедень на экране чиф-компа…

– Садись!

Молчанов непонимающе оглянулся на Изверга. Тот мотнул подбородком в направлении пользовательского кресла. Матвей пожал плечами и умостился перед чиф-комповским монитором – умостился неловко, бочком, норовя краем глаза присматривать за тупым рыльцем деструкторного разрядника (словно бы чёрт знает как важно было успеть в случае чего заметить злую вспышку, после которой замечать уже ничего и никогда не придётся).

А Изверг сказал:

– Даю тебе пол-часа. Приступай.

Псевдо-Чинарёв похлопал веками, потом судорожно сглотнул и вымямлил:

– К чему приступать-то?

– Давай-ка обойдёмся без спектаклей, – устало попросил Виктор Борисыч. – Я хочу, чтобы ты вымарал паразитов, которых напустил в нашу локальную сеть, и восстановил все её рабочие функции. Валяй.

Последнее слово было подкреплено исключительно выразительным движением разрядника, однако Молчанов валять не заторопился. Он только ещё неудобней вывернулся в кресле и уставился на Изверова. Тот стремительно накалялся, как допотопная обогревательная спираль:

– Послушай, щенок! Мне представился невероятный случай вернуться в настоящее дело, возглавить настоящее дело, чёрт меня побери, и, может статься, предотвратить грандиознейшую кровавую заваруху. И если ты мне всё это сорвёшь…

Матвей снова сглотнул и очень раздельно выговорил:

– Господин линкор-капитан, можете верить, можете не верить, но никаких паразитов я в вашу сеть не запускал.

– Да? – Изверг вдруг сделался невыносимо ласков. – Может, ты и не угрожал мне чем-нибудь подобным? Может, ты вовсе не хакер, и фамилия твоя действительно Чинарёв? Но понимаешь, дру-жо-чек, в сущности я ведь совершенно не интересуюсь знать, ты ли это сделал. Я знаю только, что у нас в сети завелась какая-то нечисть, которая жрёт и гадит напропалую. Я знаю, что практически каждый сервер миражит – чем дальше, тем чаще. А нужно мне, чтобы всё как можно скорее заработало штатно, и чтоб ни одна высокопосаженная задница не смогла заподозрить, что сеть сбоила. Иначе мне сделается невыносимо досадно и потребуется на ком-нибудь досаду сорвать. Догадываешься, кто самая подходящая кандидатура?!

Во время этого монолога, так и сочащегося омерзительной смесью желчи и едкой притворной сладости, Молчанов, нахмурясь, сосредоточенно грыз ногти. Казалось, он совершенно не слушает Изверга. Но стоило лишь тому примолкнуть на миг, поперхнувшись торопливым вдохом, как Матвей тут же воткнулся с вопросом:

– Что вы подразумевали под «жрёт и гадит»?

Вопрос этот был задан очень по-деловому, чуть ли даже не властно, и линкор-капитан слегка опешил.

– Что подразумеваю? – он вздёрнул брови. – Да именно то, что сказал! Некоторые файлы съедены начисто, одно название осталось; некоторые надгрызены и загажены – преимущественно точками, но встречаются и более сложные знаки препинания… Гадить там же, где жрёшь – типично хакерская манера!

– «Я, кормясь, как и ты без зазренья возьмусь перегадить всё то, до чего доберусь», – медленно продекламировал Молчанов. – Что вы пробовали?

– В смысле борьбы? – деструктор в Изверговой руке чуть-чуть опустился. – Да я перепробовал все дезинфекц-программы, которые здесь есть (а есть их здесь очень немало). И всё без толку. Ещё я пробовал по-просту выявлять и стирать файлы, самопроизвольно меняющие объём. Ещё пробовал переформатировать загаженные сегменты. И никакой пользы, кроме существенного вреда.

– Никакой пользы… – Молчанов поёрзал в кресле, пытаясь сесть с максимальным удобством, но так, чтоб не видеть компа. – Виктор Борисович, я, конечно, может и хакер, но я всегда говорил: глобальная компьютеризация – это уютная такая комфортабельная могила нашей цивилизации (уж извините поэту невольную рифмочку). Ещё странно, что этого не случилось раньше…

– Ты, кажется, решил позаговаривать мне зубы?! – Сползший было куда-то вниз рубиновый блик прицела взмыл к Матвеевой переносице.

– Простите, увлёкся… то есть отвлёкся. Каюсь. Не надо меня убивать, я обязательно попробую исправиться. А вы… Вы прикиньте общую нынешнюю картину-картиночку! К примеру, доктора Тромпса называют ведущим хирургом планеты – за что? За то, что он изобрёл Панацею-700 и лучше всех умеет с ней обращаться? Выгоните его нахрен из-за контактора, дайте ему плазмоскальпель – то-то классный получится ужастик про Джима-Свежевателя! Доверьте диспетчеру САМОМУ составлять расписание стратополётов, заставьте полицейского САМОГО включать и выключать квантофоры… Помните «Кошмар столетия» – ну, когда Ласкер запустил в Интерсеть первого самоактивирующегося лонгольера? – Матвей было замолчал, но вдруг спохватился, хмыкнул пренебрежительно: – Только, ради Бога, не вообразите, что я это в таком мрачном свете просто как хакер – ну, из страха смысл жизни потерять. Лично я без компов обошелся бы преспокойненько. У меня ведь по большому-то счёту не к хакерству талант, у меня талант дела прокручивать. Выгодные. И смысл жизни у меня один: жизнь. В крайнем случае, проживу хоть на стихоплётские гонорары… Лишь бы вообще была такая возможность – прожить.

Если бы у петухов наличествовали лица, то у персонажа басни, выискавшего жемчужное зерно в куче навоза, на лице проступило бы выражение вроде того, которое изображалось на лице линкор-капитана В.Б.Изверова во время Молчановской речи. С той лишь разницей, что от упомянутого Изверова жемчужина явно ускользала. Так явно и так нахально она ускользала, что Изверг, наконец, утратил всякую надежду её выискать. И сказал:

– Сынок, от твоей болтовни у меня оскомина. Да специфическая такая: сводит не скулы, а палец. Как на грех, именно тот, что сейчас на спусковой клавише.

– Так помассируйте его, – осклабился Матвей. – Только осторожно: вряд ли руководство серьёзной экспедицией доверят человеку, у которого вся рубка забрызгана мозгами какого-то хакера.

Изверов тоже осклабился:

– Никакого «забрызгана». Это тебе не аннигиляционная лучёвка, это гравиразрядник. Зона поражения на миг делается в тыщу раз тяжелее, только-то и всего. Инфаркт или инсульт – смотря куда навести. – На последних словах Изверговский оскал напрочь утратил и без того чахлое улыбкоподобие.

– Вы лучше убрали бы эту свою гравиштуку, – серьёзно сказал Матвей. – А если впрямь радеете о всеобщем благе больше, чем о собственном (каких только психических отклонений не бывает на свете!), вам бы самое время забыть об экспедиции и взорвать вашу посу… пардон, Мотру к дьяволовой бабушке.

– Что за вздор ты несёшь?! – Изверг посерел от бешенства, и тем не менее деструктор он опустил.

Молчанов грустно покивал:

– Вздор, вы правы. Так делу не помочь. Если это случилось здесь и теперь, наверняка случится и где-нибудь ещё.

– Да что «это»?! – Изверов отшвырнул стрелялку и сжал кулаки. – Ты можешь изъясняться по-нормальному, ты, клоун?!

– Помните вы говорили, что чёрт-те сколько времени пытались вывести с вашей Мотры тараканов, да так руки и опустили? – очень спокойно и дружелюбно спросил Матвей.

– Ну, говорил! Ну?!

– Так вот, тараканы забрались в вашу локальную сеть. Пока ещё только в неё. Именно «пока» и именно «ещё».

Нет, это не было каким-то там озарением: догадка о причинах странного миражения блокшивских компов уже давно вызрела в Молчановском подсознании. Просто до сих пор этой догадке никак не удавалось вылезти на свет: занятый более важными мыслями и делами Матвей не замечал её. Ну, или почти не замечал.

А вот на Изверова это подействовало, как… как… ну вот как если бы древним жниварским орудием да по репродуктивным органам. С размаху и вдруг.

– Ты же тогда вроде сразу стёр… – только и сумел выдавить герой космоса, нервно елозя рукавом по лбу, залоснившемуся от обильной испарины.

– Стёр, – согласился Молчанов. – Только что я стёр? Я стёр единственный файл без названия. А вскоре после этого первый раз обнаружился файл-пустышка: одно название без ничего. Понимаете? Он сходу кинулся прятаться, он присвоил себе первое попавшееся название – одной из наших баз данных. Вот её-то я и вымарал. А он отсиделся, как… – Матвею вдруг вспомнилось «Наступление и уползание», – как под конфетной бумажкой. Отсиделся и свалил дальше.

– Знаешь, что самое бредовое во всём этом бреде? – трудно, задушено как-то просипел Изверг.

– То, что вы в него сразу поверили, – Матвей задумался на какой-то миг и добавил: – И что я сам верю.

Пару-тройку секунд он исподлобья глядел в рвущиеся из орбит Изверговы глаза, затем уселся в кресле по-нормальному и уставился на монитор. Монитор был главным образом слеп. Только по самому обрезу экрана гонялись друг за другом разноцветные альбийские напугайчики: комп деликатно напоминал, что он активирован и покуда ещё сяк-так работоспособен.

– Это ж подумать только! – выговорил, наконец, Молчанов, рассеянно наблюдая, как зелёное исчадие карликовых джунглей Альбы настигает желтого собрата и сходу вгрызается ему в хвост. – Подумать только, какой удар по самолюбию человечества! До чего же роскошные варианты гибели нашей цивилизации выдумывали предки, а? Ядерные, термоядерные и анигилляционные катастрофы, армады извращённо злобных пришельцев, глобальные эпидемии, мутации, излучения… астероидная опасность… Возвышенно! Поэтично! Гордо! Правда, всё это мы перепробовали, перевидали в натуре и всему этому оказались не по когтям. И что в итоге-то? Великая цивилизация хомов сапиенсов повергнута в прах тараканами. Тьху!

– Как-то чрезмерновато ты, хакер, драматизируешь ситуацию! – судя по голосу, к Извергу возвратилась обычная его Изверговская невозмутимость. Почти возвратилась почти что невозмутимость.

Матвей дёрнул плечами, вздохнул:

– Я же только что имел честь вам докладывать… В одночасье обрушится всё: банки информации, связь, управляющие системы и тэ дэ. Или «и прэ, и дрэ», как выражается наш Ленок. А времени учиться работать самостоятельно, не паразитируя на компах – хрен целых и столько же десятых… И, кстати, кто и как станет учиться, ежели вся наша система преподавания висит на компьютерах, как пиявка на бычачьем заду?! Да ещё добавьте к общей картине горпигорцев и флериан, которые вряд ли сумеют доморгаться до сути происходящего, но превосходнейше сумеют оным происходящим попользоваться… Э, да не мне бы объяснять, не вам бы спрашивать!

Зелёный напугайчик догрыз желтого, пожелтел сам и припустил наутёк от невесть откуда взявшегося зелёного.

– Н-ну, так что… – Изверг подобрал с пола деструктор, затолкал его в карман и присел на подлокотник, предварительно столкнув оттуда Молчановскую руку. – Взрывать блокшив, конечно, глупость… Но… Подожди! Есть же всякие там фильтры, всякая защита… «read only»…

– В здешнем программном обеспечении всё это есть? – спросил Молчанов, устало обмахиваясь ладонью.

– Конечно.

– И как, сильно помогает?

Изверг промолчал.

– То-то, – хмыкнул Матвей. – У меня тоже всё есть… – Виктор Борисыч немедленно осведомился: «Где это у тебя?», но псевдо-Чинарёв, проигнорировав, гнул своё: – У меня такого поназагружено, что вам и во сне не приснится. А толку? Не успел подсоединиться к вашей сети – и привет. Тараканы миллионы лет учились пролезать и уц… уцелево… у-це-ле-вать, вот. Динозавры вымерли, мы вымрем, а они – хрена.

С минуту Изверов думал. Затем начал заново с того места, на котором сам себя перебил:

– Взрывать блокшив, конечно, глупость. Так что? Законсервировать всё, как есть, и убедить Клоздгейта вызвать сюда учёных, экспертов… Кого ещё?

Молчанов следил за напугайчиками. Напугайчики сосредоточенно жрали друг друга на бегу. Или бежали, жря. Вот так же и Изверг со своим чувством долга. Изверг – желтый, долг – зелёный. И эта парочка цветами не поменяется, нет. Господин линкор-капитан Вэ Бэ Изверов уже думать забыл про свою драгоценную экспедицию. Господин линкор-капитан думать забыл о себе, он озабочен знать, как бы ему спасти человечество. О боже, неисповедимы пути мысли психа! Или всё же не психа?

– Я не знаю, как полагается спасать цивилизации, Виктор Борисович, – жалостно сказал псевдо-студент псевдо-Чинарёв. – Я знаю только то, что даже самые сверхсекретнейшие сведения рано или поздно просачиваются в публичный сортир. Рано или поздно обязательно выищется какой-нибудь подонок, религиозный маньяк, псих или просто любознательный дурачок, который запустит в Интерсеть компьютерную матрицу с таракана… или с чего похуже. Это ведь нам с вами сейчас только кажется, что хуже некуда. И никакие дезифекторы тут не помогут, потому что… Вы вообще-то как думаете, кто получает прибыли (да какие!) от каждого нового программ-паразита? Компании, специализирующиеся на дезинфекторах! Знаете, как это делается? А вот: чинные респектабельные люди втихаря выдумывают дрянь, которую ни одна существующая программа не только вымарать – даже обнаружить не умеет. Выдумку прячут в сейф, и те же люди принимаются за разработку дезинфектора – специально под новое изобретение. Дезинфектор подготавливают к масштабному производству (тоже, ес-сно, втихую), а где-то недель за пару до того, как компания готова выплеснуть своё новое лекарство на рынок, из потаённой клетки выпускают Зверя. Дальше понятно? Макросы, например… ну, «Макрохард»… На одной только последней «Гэлэкси Экспокомп» они за свои дезинфекторы отхватили восемь бриллиантовых эллипсет и специальный диплом «Часовому Интерсети»… Так вот: пожиратель, цунами, грызло, шестьсот шестьдесят шесть – это именно их шедевры. Но когда в Сеть врывается что-то настоящее, к чему хваленый Макрос и прочие заранее не готовы, они все позорно садятся в лужу… неважно, чего. А ведь такого настоящего, как это, теперешнее, в Сеть еще не врывалось… – Молчанов повернул голову и снизу вверх заглянул в лицо Изверову: – Так что не нужно спрашивать у меня совета. Это вы – герой. А я хакер. Я знаю только то, что знаю. По-моему, единственный способ хоть как-то выправить захреновенившуюся хреновину – выловить тараканов из вашей сети. Но это невозмож…

Он вдруг осёкся.

Невозможно. А невозможно ли?

Вот так дела затеваются… Таракан против таракана, таракан против хакера, хакер против таракана – один ведь чёрт, хоть как не зови… Крен креном выправляют… Текила с утопившимися тараканятами… Вываливающаяся из контейнера «неформатированная эллипсета» – жирная, чёрная, глянцевитая… рудименты крылышек, мерзко встопорщенные на уровне самых передних лап… какие-то короткие шипы на чёрной вдавленной заднице…

Матвей опять глянул снизу вверх в хмурое, красное, влажное Извергово лицо и вдруг спросил обмирающим голосом:

– Господин линкор-капитан, вы случайно не знаете, как выглядит беременная тараканиха?

– Как выглядит что? – медленно, чуть ли не по слогам переспросил космческий экс-ас, совершенно противоестественно выламывая брови и округляя глаза.

Молчанов хотел было повторить вопрос, но не успел. Потому что Изверг вдруг мелко задёргался, затрясся, крючась на своём подлокотнике и изо всех сил прижимая руки ко рту.

– Б-б-бе… беремен… – невнятно выдавилось из-под Изверговых ладоней, – т-тар… таракан… них… ха-ха-ха!!!

Нет, господин линкор-капитан не смеялся. Он ржал. Взвизгивая, всхрапывая, захлёбываясь. По его щекам текла мешанина пота и слёз; пятерни, отклеившись, наконец, от лица, словно бы пытались то ли ловить, то ли загонять обратно в раззявленный рот рвущиеся из него недостойные звуки…

Мгновенье-другое Матвей, до предела возможности отстранясь, в брезгливом удивлении пялился на истеричные корчи отставного космофлотского героя. Потом он сам неуверенно хихикнул. А ещё через мгновенье-другое юный хакер и престарелый линкор-капитан совершенно одинаково подвывали и хрюкали от восторга, тыча друг в друга трясущимися указующими перстами.

В конце концов они начали по-тихоньку успокаиваться. Но тут комп, давненько уже забывший гонять по экранной рамке изображения собратоедящих тварей, промямлил: «Фиксируемые акустическими датчиками звуки несовместимы с нормальным уровнем психического здоровья. Предлагаю срочно пройти комплексное обследование центральной и вегетативной нервных систем.» И всё началось снова.

Молчанов опомнился первым. Опомнился, кое-как отдышался и дёрнул Изверова за рукав:

– Вы однажды рассказывали, какова бывает мужичья истерика…

Героическим усилием воли Изверг вернул себя в состояние, более ли менее совместимое с нормальным уровнем психического здоровья.

– Слушай, хакер… – Изверовский голос был сипл и пресекался на каждом слоге, – ну сознайся, что ты запустил-таки в сеть какого-нибудь там иллюзора вашего или лонгольера. А про тараканов всё выдумал. Ей-Богу, ничего тебе не будет, только сознайся!

Он глянул Молчанову в глаза, обреченно вздохнул и принялся утирать подбородок, переносицу, щёки невесть откуда взявшимся клетчатым гигантским платком. Матвей за неимением платка утёрся рукавом, потом ещё раз утёрся рукавом и сказал:

– Жарковато здесь, а?

– Заметил, наконец, – проворчал линкор-капитан, успевший уже напрочь избавиться от последних остатков весёлости. – Да, жарковато. А часа через два начнёт ощущаться нехватка кислорода. У нас разлаживается управление системами жизнеобеспечения – чего ж, думаешь, я кидался на тебя с деструктором?

Некоторое время оба потели и утирались молча, изредка взглядывая друг на друга и тут же пряча глаза. Изверг, похоже, всё ещё цеплялся за мучительно агонизирующую надежду, что коварный хакер чего-то такого нашкодил сам, а про тараканов с концом света брешет из самосохранительных побуждений. А коварному хакеру очень хотелось повторить давешний свой вопрос, но и боязно было: ну как с линкор-капитаном приключается истерика от каждого упоминания тараканихи на сносях?

– У них сзади такой… как его… футляр, что ли, – сказал вдруг Изверов. – Глянцевитый такой футляр вырастает. С личинками, или что у них там… – линкор-капитана мучительно передёрнулро.

Матвей, впрочем, будто и не заметил ни дёргания этого, ни гадливой гримассы на линкор-капитанском лице. Матвей деловито сказал:

– Ага. Это совпадает и с моими наблюдениями. Я ведь тоже не чужд практической тараканологии, у нас дома эти твари табунами… Ну, когда я ещё маленьким был. Только у нас водились другие – мельче и рыжие. Прусаки.

– Слушай, ты, – раздраженно-просительно выговорил Изверов, – может, лучше побеседуем о морских свинках?

– А у вас и морские свинки в сети завелись? – осведомился Молчанов, начиная процедуру вылезания из кресла. Непростая сама по себе, процедура эта осложнялась ещё и фактом наличия на подлокотнике Изверга: тот мало что не желал посторониться, так ещё и свёл на нет успехи привставшего уже было Матвея, вернув его в исходное состояние мощным толчком в плечо.

– Ну-ка, колись! – рявкнул проницательный линкор-капитан. – Быстро мне!

Нет, член первой десятки самых опасных криминальных элементов колоться не стал. Вместо этого он совершил практически невозможное: разом вывернулся и из хватких Изверговых пальцев, и из крайне неудобного для вставания кресла-амортизатора.

– Я вернусь, – успокоительно пробормотал он, торопливо направляясь к выходу. – Я мигом.

Он действительно вернулся, и действительно, что называется, мигом. Изверов за время его отсутствия, кажется, только то и успел, что встать, вытащить из кармана стрелялку и с сомнением уставиться на неё. Когда запыхавшийся хакер перескочил через комингс рубки (выбегая, он забыл прихлопнуть за собой люк, и теперь, вернувшись, повторил ту же непростительную оплошность) линкор-капитан демонстративно перевёл хмурый раздумчивый взгляд с деструктора на вошедшего и обратно:

– Как-то многовато у меня в последнее время проблем. Вот я и размышляю: не избавиться ли хоть от одной? А там, глядишь, остальные сами собой решатся…

– Не решатся.

Из раскрывшейся охапки Матвея на пол посыпались инструменты, больше напоминающие палаческий арсенал (термокусачки и плазменный микрорезак в этом наборе казались самыми безопасными предметами). А ещё из упомянутой охапки выпал на упругий псевдоворс тёмный цилиндрообразный предмет. Эллипсет-контейнер, он же семечница.

– Не решатся они сами собой, проблемы ваши, – Молчанов плюхнулся на колени посреди россыпи своего барахла. – Наоборот. Если хотите убедиться, что слухи о конце света сильно преувеличены, и если хотите ещё малость пошататься по космосу, то лучше спрячьте свою мортиру.

Изверг криво усмехнулся, но «мортиру» спрятал. Тем временем Матвей схватил резачок, задал параметратору лезвия минимальную длину, зато максимум по напряженности, и полоснул ослепительным пятимиллиметровым жалом по шов-скрепам семечницы.

– Я могу по крайней мере узнать, что происходит? – поинтересовался господин линкор-капитан.

– Так точно, – ответствовал хакер Матвей Молчанов, увлечённо потроша вместилище эллипсет. – Значит, – он отложил резак и подхватил с псевдоковра какую-то загогулину неопределённой формы и назначения, – значит, во-первых… Я очень хорошо успел рассмотреть скопированного таракана. Ни футляров, ни другого какого-нибудь багажа при нём не имелось. И был сей таракан один. И визуально он был один, и комп сообщил о копировании только одного лишнего файла. Одного-одинёшенького. Андэстэнднули?

– Впредь изволь при разговоре со мной не употреблять жаргонных словечек, – брюзгливо сказал Изверов, снова присаживаясь на подлокотник. – А что до футляра, он мог отвалиться в… – тут космический волк замолчал и уставился на стремительно обнажающиеся внутренности эллипсет-контейнера.

– Мог и отвалиться, – кивнул Молчанов, трудясь. – Это мы сейчас выясним. Но если он не отвалился, значит, его не было. Теперь, стал-быть, после во-первых настаёт во-вторых. Сколько, по-вашему, нужно тараканов, чтоб смастерить ещё хоть одного таракана? – Он мельком приподнял взгляд от потрошимого, ухмыльнулся. – Правильно: как минимум два.

Матвей запнулся. В памяти его на сей раз не шустрым таракнчиком, а этакой извивистой многоножкой шевельнулось полузабытое… да нет же, какое там «полу» – вовсе почти забытое учёное хитровывихнутое словцо. Настолько хитровывихнутое и настолько учёное, что хакер-поет досадливо отмахнулся от этого шевеления. Некогда. Не до умствований. Потом как-нибудь.

Тем временем линкор-капитан критически осмысливал полученную информацию:

– То есть ты хочешь сказать, будто весь этот кавардак у нас в сети учинил один единственный таракашка? Ой, вряд ли… Скорей уж он размножился как-нибудь… э-э… по-компьютерному…

– Мы откопировали реального таракана, – терпеливо сказал Матвей. – Понимаете? От-ко-пи-ро-ва-ли. То есть, конечно, не мы – комп. Я понимаю, что ситуация крайне фантастична, однако же давайте всё-таки оставаться в рамочках. Обычные тараканы, сколько мне известно, не обладают способностью к самоматрицированию с помощью подручных средств.

– Может, им просто средства не попадали под руку… то есть под лапу… а может, и попадали: по-моему, эти твари частенько объявляются из ничего… – мрачно усмехнулся Изверов.

Молчанов тоже усмехнулся. Затем он отшвырнул изувеченные останки контейнера, встал и вытер ладони о штаны:

– Всё. В смысле, ничего – кроме эллипсет. А что касается, чего мог, а чего не мог один-единственный… Сравните по быстродействию таракана, так сказать, во плоти и самый низкоразрядный из ваших серверов. И, кстати, не забывайте, что комповские миражи – это не сам таракан, а следствия его гадских проделок.

Он исполнил чёткое «налево кру-гом» и отправился к выходу.

– Стоять! – невозмутимо произнёс Изверг.

Хакер так и замер на полушаге – ему снова почудилось, будто по затылку скользнуло что-то щекотное, тёплое… Но, конечно же, это только почудилось. Блик лазерного дальномера не осязаем, даже если он есть.

Изверов и не думал хвататься за оружие; он по-прежнему сидел на подлокотнике и рассеянно-небрежно болтал ногой. Обнаружив это, Матвей хотел было сказать дерзость насчёт «для вас же стараются, а от вас вместо помощи – один только деструктив… то есть деструктор», но господин линкор-капитан предостерегающе поднял палец и спросил, настороженно раздувая ноздри:

– Ты ничего не чувствуешь?

Хакер-поэт тоже принюхался и почти сразу почувствовал едкий запах горелой химии. Здорово. Теперь, кажется, ещё и пожар. Пожар в бардаке во время наводнения.

Тем временем вздетый к потолку Извергов палец описал дугу в сто-сто двадцать угловых градусов и снова замер. Молчанов не без интереса отследил направление, на которое перенацелился начальственный указующий перст, и тихонечко застонал. Вокруг валяющегося на ковре резака псевдоворс деловито превращался в гадкие чадящие струпья.

– Есть такой древний смешной обычай: не бросать работающие плазмотроны куда попало, – наставительно сказал линкор-капитан. – Будь любезен, выключи, наконец, свою кромсалку. Спасибо. Теперь можешь идти, куда шел. А, кстати, куда ты шел?

– За копидрайвом, – уныло сказал Матвей. Уже возле люка он приостановился и, обернувшись, разъяснил:

– Раз он один, то и выловим мы его тоже на раз. Сейчас я спишу на эллипсетку пре-е-евосходнейшую приманку, переведу её (эллипсетку то-есть) в режим «into only», что означает «только в», подключу к любому из ваших компов – и куда этот членистоногий ублюдок денется?!

– Что за приманка такая? – заинтересованно осведомился линкор-капитан.

– Спиртное. Тараканы обожают топиться в спиртном. А на компьютерного таракана, думаю, должен подействовать компьютерный синтез-код чего-нибудь спиртного.

– Ах, синтез-код спиртного? – губы Изверга вызмеила неприятная кривая ухмылка. – Где ты его возьмёшь на старт-финиш-диспетчерской? Запросишь по Сети? Даже если удастся сделать запрос (при наших-то миражах!) на здешний мэйл кукиш передадут вместо алкогольного кода. Особенно после чепэ с чинзано (может, ты и не подслушивал, но что в курсе – не сомневаюсь).

Матвей нетерпеливо пристукнул кулаком по стене:

– Именно после чепэ. Процессор вашего синтезатора запоминает пять последних кодов.

– Это точно. Запоминает. Только из его памяти чёрта с два что-нибудь вытащишь, – хмыкнул Изверов.

– Обижаете, господин линкор-капитан! Было б только что и откуда, а уж вытащить – это без проблем!

– Люк задрай! – рявкнул Изверг вслед вышагивающему из рубки Молчанову.

* * *

– Ну, вроде готово…

Матвей аккуратно пристроил возле чиф-компа поднос, на котором имели место серый кубик блока-копировщика и два высоких, соблазнительно запотелых бокала. В бокалах была газировка, в копировщике – эллипсета с синтез-кодом коллекционного «Чини-чин».

Газировка пришлась очень кстати – рубка словно бы решила переквалифицироваться в сауну. Выразив благодарность рассеянным кивком, Изверг взял один из бокалов и принялся бродить от стены к стене, время от времени прихлёбывая и морщась то ли от удовольствия, то ли от ледяной ломоты в зубах.

Молчанов плюхнулся в кресло, немножко последил за взаимопожиранием напугайчиков и вдруг рявкнул страшным голосом (экс-космоволк чуть бокал не выронил от неожиданности):

– Ну, ты, полудохлый! Слушай мою команду!

Напугайчики порскнули, как флерианские «монстры» от выходящего из сопространства земного линкора. По экрану метнулась цветовая судорога, мучительно вылепившаяся в слово «ready». Общаться в саунд-режиме траченный тараканом компьютер был уже неспособен, но акустическую команду воспринял. И то ладно…

– Перевести сетевой модем в режим «только передача». Приём заблокировать. Экшн.

Системный блок стрекотнул, на дисплее высветилось багрянцем «выполнено». Так, с лингвистикой у нас тоже проблемы – то на англосе рапортуем, то на русском… Не дай Бог, следующий рапорт отбреем по-китайски…

Придвинув копировщик ближе к дистанц-портам чиф-компа, Матвей глубоко вздохнул, поборол желание зажмуриться и медленно раздельно скомандовал:

– Соединить сетевой модем с копировщиком через порт номер один.

Едва он успел выговорить сакраментальное «экшн», как серый паралелепипед копировщика, пискнув, моргнул изумрудным огоньком, а на дисплее из новой судороги разноцветных полос проросло: «Warning! Error оn drive „A“! Самопроизвольное перемещение безымянного файла из рабочей памяти супербрэйна (узловая единица бортовой локальной сети) через мою оперативную память, сетевой модем, порт №1, копидрайв на эллипсету. Для выполнения обратного перемещения прошу отменить запрет на приём информации с сетевого модема и ограничение „only into“ на блоке-копировщике».

– Шиш я тебе отменю! – радостно завопил хакер-поэт, от греха разворачивая копировщик тыльной стенкой к дистанц-портам. – Ишь, раскатал губищи! Хрена тебе! Господин линкор-капитан, дело в скафандре… то бишь таракан в кармане!

Линкор-капитан Изверг испуганно притронулся к нагрудному карману, и Матвей весьма непочтительно хихикнул. Впрочем, он тут же постарался сообщить лицу приличное выражение (это, конечно, с поправкой на хакерское представление о смысле слова «приличие»).

– Виктор Борисович, не извольте бесп… Господи, вы меня совсем уже заразили своим архаичным стилем! Вобщем, всё. Он кэтчнулся. Вот вам, кстати, насчёт одного-единственного и быстродействия… На момент подключения копира наш таракаша обретался в памяти супербрэйна. И всё равно за пару секунд унюхал чинзуху и кроссанул сквозь чиф-комп на семечко…

– «Чинзуха, кроссанул»… А ну-ка, переходи на нормальный язык, хакер! – голос Изверова вроде как набрался льда из бокала.

– Виноват, господин линкор-капитан! – у псевдо-Чинарёва мгновенно пропала охота резвиться – по крайней мере он всем своим видом изобразил мгновенное и полное пропадание этой самой охоты. Убедительно изобразил. Даже как бы не чересчур убедительно.

Изверов продолжил своё прервавшееся было фланирование по рубке.

– Ну, так что ты хотел объяснить? – спросил он как ни в чём ни бывало.

– Да я, вобщем, уже почти всё… – Матвей попытался следить за мотаниями прославленного аса, в два счёта до боли натрудил шею и предпочёл встать. – Таракан сейчас на эллипсете, жрё… то есть это… кушает синтез-код Чинзано. Поскольку копировщик имеет честь быть настроенным на режим «только запись», самостоятельно выбраться таракан оттуда не сможет. Когда он… э-э-э… накушается, он…

Под мелодичную трель по крышке копировщика метнулась световая радужная полоска.

– Ага, вот он и уже, – сообщил хакер-поэт вновь приостановившемуся Изверову. – Насекомое доело всё, что ему нравилось, заметалось в поисках выхода, и нашло-таки единственную лазейку, которую я со-бла-го-во-лил ему подарить. Пустой файл. Файл-капкан, тоже доступный только для «внутрь» и защищённый от любой разновидности «из».

Некоторое время линкор-капитан молчал. Щурился, вытягивал губы трубочкой и молчал. Вероятно, думал. Наконец он спросил равнодушно, вроде как между делом:

– А для чего нужна эта дополнительная ловушка? Для перестраховки?

– Так точно, однако не только. С помощью этой ловушки мы, как говорится, отделили варенье от мух… точнее, мух от варенья. Теперь мы имеем компьютерного таракана в чистом виде, свободного от объедков синтезкода.

– И зачем же нам чистый компьютерный таракан? – всё так же «междуделово» поинтересовался линкор-капитан.

Матвей, успевший уже привыкнуть к заполонившей рубку жаре, заново осознал себя мокрым от пота – с ног до головы и насквозь. А ещё он очень захотел откусить себе язык. Только не сейчас откусить, а минуту назад.

Он сболтнул лишнее. И, судя по короткому взгляду, которым царапнул его якобы рассеянный Изверг, он (Изверг) понял, что он (Молчанов) считает, будто сболтнул лишнее. Ч-чёрт…

А Изверг неспешно довысосал из бокала растаявший лёд, подошел к чиф-компу, рассеянно поставил вычурную оргхрустальную посудину на монитор…

И с той же рассеянностью принялся осматривать блочек-копировщик.

– Занятная штука, – сказал, наконец, линкор-капитан с этакой равнодушной ленцою. – Оригинальная разработка, да? Небось, твоя?

– Так точно! – Матвей протянулся к своей оригинальной разработке, но его пальцы на полдороге ткнулись в совершенно каменный Изверовский локоть (смешно: ещё только миг назад на этой самой полдороге вроде бы не наблюдалось никаких локтей).

– Хм, где же здесь?.. – бормотал Изверов, чуть ли не обнюхивая Молчановскую разработку, – Ага, вот!

Он ткнул пальцем в один из светящихся квадратиков на торце копировщика, и тот, стрекотнув, выплюнул на подставленную линкор-капитанскую ладонь чёрную глянцевитую эллипсету.

Крепко сжав добычу в кулаке Изверг обернулся к Молчанову:

– Логичней всего было бы её просто-напросто переформатировать, но кто тебя знает, каких ты мог туда нагрузить защитных шедевров… Лучше я спущу её в утилизатор. Двух тысяч градусов даже натуральный таракан не выдержит. А уж компьютерный…

Псевдо-Чин старательно изобразил полное равнодушие. И предложил:

– Давайте я вам по-быстрому восстановлю программное обеспечение. В полном объёме – ни один Клозет не подкопается… Если, конечно, таракаша – единственная причина миражей… – при последних этих словах линкор-капитанские брови стремительно изломились, и Молчанов отчаянно заотмахивался: – Нет-нет, я ни при чем! Просто мало ли что еще…

– Ладно, верю. Но восстановлю я лучше уж сам. – Изверов уронил эллипсету в нагрудный карман и тщательно срастил карманную застёжку. – Всё нужное хранится в аварийном банке пямяти; если сеть действительно обеспаразичена, аварийный резерв можно смело к ней подключать… Если, конечно, сеть действительно обеспарази… да сказал же: верю! Тебе – верю, а кроме тебя шкодить, пожалуй, никто не заинтересован… Так что я и сам смогу, чтоб ни один Клозет не… А ты забирай свой, как ты выразился, копир и отправляйся к себе в каюту. Отдохни – на тебе вон лица нет никакого.

Изверг мило улыбнулся и вдруг рявкнул фанфарным голосом:

– Студент Чинарёв!

– Я! – Молчанов вытянулся и щёлкнул каблуками.

– Студент Чинарёв, выношу вам устную благодарность за находчивость и умелые действия в аварийной ситуации!

– Служу Человечеству!

– А вот врать некрасиво, – укоризненно сказал Изверг.

* * *

Матвей действительно до последнего края устал за чёрт-те сколько времени практически непрерывного стояния на ушах; теснота блокшивской каюты вдруг показалась ему не раздражающей, а уютной, какой-то очень домашней; из-под сбившегося коечного покрывала этаким эротическим труднопереносимым соблазном выглядывала белоснежная простыня… Но…

Но.

Изверг ошибся, если вообразил, будто всё уже в основном позади. И это, кстати, не единственное, в чём ошибся прославленный ас космофлота.

Стараясь не касаться заманчиво мягкой постели и даже не смотреть на неё, Матвей выволок из-под койки вещмешок, из мешка – златокедровую шкатулочку, ещё кой-какие компьютерные причиндалы… разложил всё это на столе, вздохнул… и занялся.

На восстановление программного обеспечения микросупера хакер-поэту потребовалось восемнадцать минут с какими-то там секундами (он специально засёк время и счёл результат для нынешних обстоятельств сносным).

Затем Матвей удостоверился, что подслушки в его каюте всё еще выключены, и на всякий случай вымарал кое-что из соответствующей блокшивской программы. Так, самую малость – ровно столько, чтоб Изверову на восстановление потребовалось не менее получаса.

Следующие минут пять Молчанов потратил на подключение к Интерсети. Проще всего было бы войти туда прямо через локальную сеть блокшива, но во-первых, в блокшивской локалке как раз сейчас ковырялся Изверг, а во-вторых, при нынешних делах следовало очень тщательно заботиться о заметании следов. В конце концов воспользоваться кое-чем из оборудования Мотры всё же пришлось: как ни близко (это то есть по космическим меркам) валандался Клозетов спэйсрейдер, достать его дистанционнику микросупера оказалось не по силам. Зато дистанционник шутя достал до блокшивского процессора дальней связи.

Дальше особых проблем уже не возникало. Конечно, локальная сеть спэйсрейдера была расчитана на мгновенное обнаружение постороннего присутствия. Но присутствие присутствию рознь. Ежели бы все надежды разработчиков да пользователей сбывались, хакеры давно б уже вымерли от бескормицы. А ведь никакого вымирания в среде хакеров пока не отмечено. Скорее, наоборот.

Через рейдерскую локалку Матвей вышел на один из многоканальных серверов главного управления Космотранса; оттуда – в оперативный медиацентр штаб-квартиры ООР… Отследить связь через два таких сверхоживлённых перекрёстка было делом безнадёжным практически совершенно, и тем не менее Молчанов прошмыгнул ещё и через Восточноевропейский центр анонимных консультаций. Сию пикантную фирму, не афишируясь, учредила и подкармливала внешняя разведка Евразийской Конфедерации – естественно, отнюдь не для возвращения вкуса к жизни потенциальным самоубийцам или выдачи обстоятельных научных советов на тему «как сделать законного мужа секс-виртуозом». Нет, евразийским бойцам невидимого фронта требовалось хорошо прикрытое местечко именно для сбивания с толку любителей (а тем более – профессионалов) отслеживать кто, да с кем, да о чём… Так почему бы одному хорошему человеку не попользоваться втихую тем, что так удачно сделали для себя другие милые хорошие люди? Тем более, что означенному хорошему человеку весьма бы недурно попутно заполучить кое-какую анонимную информацию. Только бы этот Восточноевропейский центр не заканителился с ответом на без сомнения странноватый запрос…

«Последовательная цепь поликанальных коммутаторов, работающих по принципу генератора случайных чисел, и целый ряд других специальных устройств обеспечивает стопроцентную невозможность установления адреса абонента» – ха! Уж кому-кому, а хакеру Молчанову прекрасно известно: даже возможность никогда не бывает стопроцентной, а уж НЕвозможность… Тем не менее лишь проскользнув и сквозь цепь, и сквозь «ряд устройств» Матвей, почти касаясь губами микробрейновского акустического датчика, скорей выдохнул, чем прошептал восемнадцатизначный буквенно-цифровой код.

И ничего не произошло.

Чертыхнувшись, Матвей цепко ухватил себя за уши и задумался. Потом сверился с глобстандартным календарём и снова задумался. А потом повторил код, поправившись на третьей букве и седьмой цифре.

Упрятанный в драгоценную шкатулку драгоценный микросупербрэйн тихонько прошелестел: «Контакт установлен». Затем он, как напуганный осьминог, выпустил тёмное облачко плотной струистой мути. Это облачко – видеопространство голографического дисплея – повисло перед самыми Молчановскими глазами, но рассмотреть в нём можно было только какие-то маловнятные пятна, ещё темнее прочей темноты.

Зато динамик разразился исключительным разнообразиеим всяческих звуков – приглушенных, но вполне явственных. Сперва Матвей решил, что на противоположном конце его замысловатого пути через Интерсеть кого-то убивают; потом – что этого кого-то убивают по-садистски, с очень хитроумными пытками. Лишь ценою изрядного умственного напряжения Молчанов сумел, наконец, понять, какое-такое грязное дело вершится на пресловутом «противоположном конце». А поняв, сказал (несоизмеримо громче и внятнее, чем принято при обычном людском разговоре):

– Деточка, у этого сучьего сына сифилис, спид, альбийская плесень и тяжелейшая форма люцифоза. А ещё он скрытый тамерланит: он то, чем сейчас в тебя лезет, сроду не мыл; он, когда в душ идёт, это место полипластом обмазывает – чтоб, Тамерлан спаси, не подмокло… А ещё у него всё лежбище нашпиговано объективами, подслушками, сенсорами всякими – сейчас по тебе кроме него елозят тыщи полторы-две виртуальных хахалей…

Гробовая тишина, которую микробрэйновский динамик транслировал на протяжении этого монолога, вдруг сменилась суетливым барахтаньем, женский голос взвизгнул на англосе: «Отстань!», что-то оглушительно ляпнуло, словно бы кусок мяса изо всех сил швырнули об стену… Потом были мягкий убегающий топот, отдалённый выкрик: «Извращенец, свинья!» и гулкий удар захлопнувшейся двери.

Скрип, почерпнутая из несметного языкового разнообразия мешанина бранных шедевров (на сей раз мужским полубасом-полубаритоном), какая-то возня – и дисплей Молчановского супермикро наконец-то разродился изображением.

Изображение изобразило хмурую физиономию со стремительно багровеющим пятном на местами выбритой левой щеке.

– Хэлло, Мат, – сипло изрекла физиономия теперь уже исключительно на англосе. – Объясни, почему я ещё ни разу не свернул тебе шею?

– А ручка у твоей сегодняшней девчушки – о-го-го! – Игнорируя «хэлло» собеседника, Матвей с восхищением рассматривал его щёку.

Собеседник опять сплюнул:

– У девчушки рост метр восемьдесят девять и она чемпионка Европы по хэвиболу. И, между прочим, она не девочка. И уж точно теперь не моя – после кое-чьей скотской брехливой выходки.

– Прости, Дикки-бой, но ты отчасти сам виноват. Держи свой микробрэйн не под подушкой, а, скажем, в сортире, и мне не придётся спроваживать очередную твою…

– Если бы мой брэйн был в сортире, как бы я услышал вызов? – огрызнулся Дикки-бой, он же давний Молчановский друг-приятель Дик Крэнг.

– Н-нда, это ты прав, – Матвевы губы растянула снисходительная усмешка. – Но всё равно (ещё раз прости) твоему брэйну в сортире самое место.

Лицо Дика отдалилось, перекосилось как-то… Что-то он там делал – небось, натягивал трусы или кутался в одеяло.

– В сортире… – обидчиво протянул Крэнг, завершив, наконец, маловнятные свои дела. – Почему в сортире? Конечно, мой микро с твоим не сравнить, но по мне и такой хорош. И память на уровне, и быстродействие тоже…

Матвей заухмылялся ещё снисходительней, но решил не объяснять, какой именно из брэйнов Дикки-боя он подразумевал. Тем более, что по большому-то счёту который из них в разумении ни держи, всё вышесказанное получается к месту.

Да, ничего этого вслух Матвей не сказал. Вслух он сказал вот что:

– Ладно, нет времени на хохмочки. Слушай меня ушами, Дикки. У нас тут проблемы. Серьёзные. Понял?

– Что и требовалось доказать, – хмыкнул Крэнг. – А я тебе говорил: держись ты от неё…

– Заткнись, – буркнул Молчанов.

– …от неё подальше! – Крэнг настойчиво гнул своё. – Когда между напарниками начинаются всякие от-но-ше-ни-я, добра не… Она же на тебя действует, как на неё – чинзано. Конечно, баба она со всех сторон выдающаяся… особенно спереди… да и сзади тоже…

– Заткнись, я сказал! – Матвей подпустил в голос чуточку изморози, и чуточки этой вполне хватило: Дик мгновенно заткнулся.

– Вот так. Молчи и слушай. Ленка как раз ни при чём. Она действительно оказалась гениальной актрисой. Так ловко идиотку из себя корчила – ты б видел! «Семечницу» якобы перепутала с одеколоном и вмотала себе в чёлку на манер бигуди, представляешь?! А Виталию, Виталию-то как замиражила мозги! Натуральнейшим образом прикидывалась, будто исходит по мне слюнями – Белоножко чуть не подох от ревности! Она только раз лопухнулась: запустила тут одну гробовую программку… И то тогда больше я напартачил, чем она. На блокшив по сети пришло сообщение агенту Лиги с бабским псевдо… Кстати: Виталий, оказывается, сверчит на Лигу, потрох сучачий… Так вот, Изверов перехватил, и решил, что это Ленок. Ну, обычная хлоповская логика: раз псевдо женское – значит, баба. Вот… Мне бы, дураку, за эту версию и хвататься, а я… Понимаешь, до того испугался его подозрения, будто Ленка только прикидывается неумёхой… В общем, очень убедительно я ему доказал, что виртуальный пол к взаправдашнему отношения не имеет. Он и понял: Гунн Вандалович Чингизхан запросто может оказаться красивой девушкой… Ну чего, чего, чего ты скалишься, как последний кретин?!

– Ничего. Я тебя понял: она полный молодец, а ты полный хлоп. Держу сто к одному: она и версию, что Чингизхан – это ты, отрабатывала на все сто. А? Трудолюбиво и талантливо подставляла тебя ради спасения своей драгоценной атласной шкурки, а ты помогал и от восторга в ладоши хлопал. А? Красота! Железный Матвей Молчанов по самые дюзы втаранился в смазливую… как это… ха-кер-шу.

– Хакерша – это не хакер женского рода, а жена хакера, – проворчал Матвей. – Если хочешь приправлять свой англос русскими словами, употребляй их грамотно. А про «втаранился»… Мы с ней самые обычные друзья. Почти как с тобой.

– Почти – это потому, что с ней можно ещё и спать, – ехидно добавил Крэнг.

Матвей вздохнул и попытался отвернуться от назойливо лезущего в глаза видеопространства. Отчего-то припомнился давневатый случай – как после одного из первых «пересыпов» с Леной (произошедшего, между прочим, больше по её инициативе) он, Эм. Молчанов, спросил: «Значит, я для тебя всё-таки больше значу, чем просто очередной подельник?» А Лена вместо ответа глянула с искренним недоумением и поинтересовалась: «Ну вот если б я тебя попросила спину мне почесать, ты бы это тоже счёл проявлением… ну, чувств каких-то?»

– Ладно! – Матвей тряхнул головой и храбро глянул в самое нутро дисплейного пространства, прямо в Крэнговский смешливый оскал. – Ладно! В общем, должен тебе сказать, что интерполовцы – козлы. Из перехваченного сообщения ясней ясного, что где-то у них в самом нутре засел сверчок Лиги. Не как Белоножко, а настоящий такой, матёрый. Имеющий доступ к. И вся эта долбаная интерполовская программа защиты свидетелей теперь уже натуральный секрет Полишинеля.

– Кого? Этот Полиш… э-э-э… он кто? Один из этих болтунов-обозревателей кримновостей?

– Почти, – хмыкнул Молчанов (всё-таки Дикки-бой прогрессирует: если не сами подобные выражения понимать научился, то хоть общий их смысл улавливать). – Значит, так. Сделай-ка мне со своего брэйна «вилку» на Лигу и Интерпол. Одновременно. Куда-нибудь поглубже: связь, управление, оперативные информотеки… Сможешь?

– Смогу. Я, конечно, не Чингизхан, но тоже кое-чего липсетю… А зачем?..

– Эллипсетю, – машинально поправил Матвей. – Зачем, говоришь… Да вот хочу им кое-чего вкатить. Такого, что они про нас с Ленком забудут. Надолго и напрочь. Потому как станет очень не до того. – Если бы он мог видеть собственную улыбку, наверняка счёл бы её никакою не собственной, а один к одному Изверговой. – Значит, вилку. Понял? И подключи автоматрикатор. И режимный конвертор. Я выдам информацию в «онли транзит» – отменишь режим и по сотне копий Лиге и Интерполу. Сразу после «done» дезактивируешь свой брэйн… я имею в виду микросупер… дезактивируешь и уничтожишь. Физически.

– Как?

– Да по-любому. Лучше всего – в деструктор-утилизатор его… И не вздумай жмотничать, слышишь?! Всё, валяй. Подготовишь связь – скажешь.

Матвей отвернулся от дисплея и придвинул к себе копировщик. Прав был Изверг, что отобрал заточённого в эллипсете таракана. И что копир-блок у хакера Молчанова нестандартный – тоже правильная догадка. В одном ас от практической космонавтики дал небольшого маху: упустил из виду, что нестандартный блок должен обладать нестандартными возможностями. Например, в отличие от стандартных собратьев, он может быть снабжен собственной оперативной памятью, а память эта может копировать и сохранять то, что пишется на эллипсету…

Тихонько пискнул, замерцал изумрудной точкой индикатора микросупер. Пришла информация по запросу, который наверняка показался деятелям Восточноевропейского центра, мягко говоря, экзотическим.

Так.

Описанная запросчиком разновидность тараканов идентифицирована как таракан чёрный обыкновенный (blatta orientalis, лат.). Визуальные половые признаки: у самки крылья рудиментарны (зачатки 2-3 мм шириной) в отличие от самца, у которого развитые крылья по длине достигают трёх четвертей спины.

Так и ещё раз так.

Скопированный таракан имел рудиментарные крылья шириной в пару миллиметров. Самка. Первый закон всегалактической подлости: из равновероятных событий происходит наименее желаемое.

– Как там у тебя, Дикки-бой? Трудишься? – негромко окликнул друга хакер-поет.

– Тружусь, – буркнул динамик Крэнговым голосом. – Не мешай.

Матвей откашлялся:

– Есть ещё одно дело. Когда закончим с пакостями Интерполу и Лиге, выясни, производят ли сейчас какие-нибудь фирмы всякое такое… Пэйпарлон, стилосы, пишущие машинки… счёты… то есть… ну, на чём там считали до компьютеров?

– Что?! – Очень было похоже, будто Дикки-бой ушиб колено отвисшей челюстью.

– Вот то самое. Постарайся накупить акций. В ближайшее время они могут очень подорожать.

Крэнг, естественно, потребовал объяснений, но Матвей только прицыкнул в ответ.

Не хотелось ему пока объяснять смысл мелькнувшего давеча в его Матвеевой памяти заумного словечка.

Пугая Изверова сценарием компьютерного конца света, Чинарёв-Молчанов, естественно, весьма присгустил цветофон (кстати, довольно спокойная реакция осведомлённого экс-космоаса Изверга – лучшее этому самому сгущению доказательство). Человечество вообще обожает самозапугиваться предсказаниями собственной гибели. И с самого начала компьютерной эры люди обсусоливают мазохистскую надежду вымереть в страшных муках именно на почве компьютеризации. Вспомнить хоть древнюю «проблему две тысячи» – сколько было надежд на предсказанные непогрешимыми комп-знатоками поголовные взрывы атомных электростанций, повальные самозапуски ядерных ракет, глобальное осыпание с неба спутников, самолетов и прочего… И каким искренним оказалось общее разочарование, когда всё окончилось жалким пшиком! Кстати, ещё в те же древние времена (то ли конец двадцатого, то ли чуть позже) появились первые законы об обязательном использовании «конструктивно несовместимых с общедоступными» комп-систем на всяких-разных… этих… стратегических узлах и ключевых направлениях… или наоборот…

Но…

Но.

Вот те и «но».

Как сказал бы отставной космоволк Изверг, включать тормозные двигатели всё равно уже поздно. Компьютерный глобальный бардак, конечно, может случиться, а может и не случиться; и шкура суперхакера Молчанова в таком бардаке либо пострадает, либо опять же нет – если повезёт… Может, ещё и рыбки удастся наловить в мутной водичке… А вот ежели прямо теперь не врезать по Лиге да Интерполу, никакое везенье не выручит и рыбка не понадобится: упомянутая шкура пострадает непременно и наисерьёзнейшим образом. Причём какой-нибудь заурядщиной Лигу с Интерполом не проймёшь, там те ещё сидят бронтозавры от программирования…

Так что завершим начатое, а потом до хруста сцепим зубы и станем ждать результатов. И молиться станем – богу или хоть дьяволу.

Ведь покамест ещё разве один только дьявол рискнул бы предсказывать, чем способна окончиться вся эта тараканья история. Да, уж дьявол-то наверняка бы рискнул. И даже без всякого «бы» – наверняка же именно нечистая сила какая-нибудь подбила Ленка обронить эллипсет-контейнер в чашку, высушить его на кухне, а потом штопором извернуться, но таки запустить операцию копирования!

Нечистая сила…

Нет, наверное всё проще.

Просто Халэпа – она Халэпа и есть.

* * *

«Настом втоптанной в грязь красоты

Мы идём не к заждавшейся славе,

А бредём вслед за гробом мечты…»

Вопреки тексту, сей шедевр собственного когдатошнего изготовления Матвей Чинарев-Молчанов напевал, идучи не вслед за гробом одного из своих хакерских мечтаний, а от геены огненной, оное мечтание миг назад поглотившей.

Дело было сделано. Крэнг очередной раз доказал, что у него только с фантазией слабовато, а дружеский замысел воплотить – это ему как шкаф наизнанку вывернуть (что в Кренговой шкале оценок идентично общечеловеческому «без проблем»). Дело, значит, было сделано в лучшем виде; последними словами Дикки-боя перед окончанием связи было: «Сейчас спущу брейн в мусороед, хоть и – эх-хе-хе! – жалко»… Ему, видите ли, жалко… А Матвею тогда каково?!

Конечно, основная передача прошла не только на «only transit», но и на «only out», и ни одна из сработанных Крэнгом матриц вернуться к адресанту ни коим образом не могла. Конечно же, сразу по окончании Матвей удостоверился, что опер-память его копировального блока пуста – следовательно, таракан благополучно убыл по назначению. Конечно, конечно, конечно…

Но.

«В ходе давешней ловли таракана его, родимого, пришлось откопировать – теперь он знает, как можно размножаться в компах», – идиотская фраза булавкой засела в мозгах, пришпилив к ним, словно бабочку к гербарию (или как бишь это – «кляссер»?) все то же назойливое заковыристое словцо из школьной ботаники… или зоологии?

Короче, гербарий там или кляссер, ботаника или зоология, а Матвей решил свой микросупер тоже приговорить. Побудительные причины оного решения самому же решителю казались образчиком непрошибаемого идиотизма, и жалко было до слез – и сам брейн, и футляр златокедровый, и связанные с тем и другим приятные воспоминания… Но – увы! – имелись в Молчановском не по возрасту богатом наборе воспоминаний и примеры совершенно иного рода: как весьма перспективные затеи оказывались на грани фиаско (а иногда и за оной) вследствие присущего некоему великому хакеру вульгарного мелкого жлобства. Естественно, нежелание расстаться с дорогущим супером трудно отнести к мелкому жлобству (а что же тогда прикажете относить к жлобству крупному?!), но это не аргумент.

Камбузный утилизатор равнодушно сглотнул приношение, рыгнув сдавленным отголоском деструкторного разряда; над захлопнувшимся зевом жутковатой машины вспыхнул переливчатый оптимистично-зеленый надпИс: «Утилизация завершена. Приготовиться к следующей?» Матвей скрутил контакторной амбразурке фигу и отправился к себе. И даже тот факт, что утилизатор покладисто воспринял дулю как отбой-команду – выдрессировалась-таки блокшивская электронная братия понимать нормальное человеческое общение! – даже это наглядное подтверждение собственного педагогического таланта не улучшило Молчанову настроения.

Он уже вошел в коридорчик жилого модуля, когда… «Вот, оказывается, как себя почувствовал тот коп в Далласской подземке, которого Крэнг сзади да со всей дури огрел по голове вторым копом»… Нет, никто, естественно, не бил по Матвеевой макушке ни копом, ни чем иным, а просто под эту самую макушку ввернулась мысль.

Лена.

Бутылка «чинзано» залпом плюс искусственная гравитация. Плюс гипнопассиватор на полную мощность в режиме ручного управления. «Если не надолго, гипно-передозировка вряд ли добавит что либо уж очень страшное к прчим последствиям»… А если надолго?! Прыжок в коридор из насквозь прогипноженной Ленкиной каюты; Изверг со своей стрелялкой; облавная охота на таракана; другое-всякое, напрочь вышибившее из мозгов простой факт: пассиватор в ручном режиме не выключится сам по себе… Господи, целая вечность сожрана черт-те чем, какими-то мелочными заботами о родимом кармане, родимой шкуре и судьбах родимого человечества – и в течение всей этой в печенки долбанной вечности трижды долбаный в нутро аппарат прел на максимуме!..

До Халэпиной каюты было с пол-десятка нормальных людских шагов, а таких, какими они получались теперь у Матвея, оказалось несравнимо меньше – и все равно по дороге лже-Чинарев успел напридумывать несметье несметное вариантов того, что вот-вот увидит. Варианты получались, естественно, один другого жутчее. Поэтому, ворвавшись, наконец, он так и закляк на комингсе стоп-кадром финиширующего спринтера. Лишь через то ли миг, то ли век созерцания и слушанья того, что увиделось ему тут и услышалось, хакер-поэт снова научился дышать. Ибо понял: розовое, округлое, как бы литое нечто, которое новорожденным великанским грибом выпирало из Лениной койки – это всего-навсего… В общем, если человек лежит носом в подушку и при этом умудряется придерживать собственный подбородок собственными же вздернутыми коленями; если некоторые особенности фигуры этого человека и при всем-то хорошем с немалым трудом втискиваются в стандартные рамки Космотрансовского обмундирования; и если вспомнить к тому же, что оное обмундирование расчитано на возможность резкого изменения формы обмундированного (перегрузки там и тэ дэ), и оттого по-древнему шьется из кусков, да еще и специальным травмобезопасным (иначе сказать – ослабленным) швом… А если вдобавок учесть пристрастие означенного человека к, пардон, трусикам системы «два шнурка плюс фиговый листик» (причем слово «фиговый» в данном случае надлежит разуметь отнюдь не в ботаническом смысле)… Вот так. А дикие звуки, ужаснувшие было Матвея, объяснялись отнюдь не столь пикантно и куда прозаичнее: нежная юная фея храпела, как пьяный боцман.

Собственно, доосознавал все это Молчанов уже снова в движении. Точнее – в прыжке. Прямо с комингса к койке. Плюхнувшись на колени и едва ли не тычась макушкой в выдравшуюся на волю часть Халэпочкиного тела, он нашарил под лежбищем вожделенный верньер. Нашарить-то нашарил, а вот крутануть его до отказа влево не смог. И со второй попытки не смог. И с третьей. Рифленый барабанчик ни на иоту не желал проворачиваться в «нулевую» сторону. Потому что уже, оказывается, был выставлен до отказа на ноль.

– Очень-очень медленно встань и выпрямись. Руки, пожалуйста, держи в стороны.

Опять! Господи, второй раз за сутки! Это что, обычай такой на старт-финишерах, или забава народная – «арестуй практиканта»?!

Видеть говорившего Матвей, естественно, не мог; голос казался мягким, вроде бы даже виноватым… И тем не менее, Молчанов решил неизвестному (а неизвестному ли?) говоруну подчиняться… пока.

– Теперь можешь повернуться, – сказал почти виноватый голос после того, как по карманам поднявшегося на ноги Матвея неумело отскользила ощупывающая ладонь. – Только не дергаясь, пожалуйста. Ладно?

Молчанов продолжал подчиняться.

Конечно, самочинным командиром оказался положительный человек Белоножко. Теперь он подпирал стенку возле прикрытого (вероятно, им же) входного люка. Раздвинутая шторка душевой красноречиво свидетельствовала, откуда положительный человек здесь объявился, а засунутая в набедренный карман правая рука старосты объясняла претензии своего владельца на роль хозяина положения. Потому что кроме руки в кармане имелось еще что-то, в этой самой руке вроде бы стиснутое и на Матвея вроде бы направленное.

Оценив ситуацию, лже-Чинарев уселся на койку (Лена не проснулась, но еще сильнее скукожилась – со всеми вытекающими… в смысле, выпирающими последствиями). Потом он длинно и громко зевнул. А потом сказал:

– Хлопанулся ты, Белоноженька. Мы одни, видеть нас никто не может… Так что для прятать стрелялку в кармане у тебя может быть только одна причина: никакой стрелялки у тебя нет. Согласен?

Виталий промолчал. Но руку из кармана вынул. Пустую руку.

– Ну, и давно ты… это?.. – невразумительное движение Матвеева подбородка долженствовало, вероятно, означать кивок в сторону вырубленного гипно. Во всяком случае, Виталий именно так упомянутое движение и расшифровал. И сказал, облизнувшись нервно:

– Давно. Почти сразу же. – Он опять облизнулся. – Так что не бойся, ничего такого с ней не… Спать только будет еще. Но проспится. К вечеру. Завтрашнему. Наверное.

Не отрывая тревожного взгляда от своего собеседника, Белоножко осторожно переместился, шурша спиной по жесткому ворсу стенной псевдоковровой обивки. Переместился, неловко и неудобно присел на краешек стандартного каютного тумбочкостолика. И попросил:

– Ты ручонки все-таки не опускай, держи ладошками кверху…

– А то что? – поинтересовался Матвей, норовя растопыриться на койке пошире (дабы хоть собою прикрыть бесстыдно-соблазнительно выпяченную Леночкину посадочную опору). Как Белоножко ни нервничал, а при виде этого ерзанья ухмыльнулся весьма похабно:

– Не утруждайся, я тут за это время понасмотрелся. А уж наслушался!..

Молчанов нарочито равнодушно предположил:

– Небось, и нащупался… А небось, и не только… Такую-то бессознательность грех упускать, а? Да еще на правах из беды выручальщика… – он коротко зыркнул на прореху в девичьем комбинезоне, – а, староста?

– Опупел?! – Белоножко моментально зарделся. Потом еще сильнее зарделся и выдушил покаянно: – Ну, может, разок только поцеловал… она тогда лежала кверху лицом! – торопливо уточнил он, приметив, что Матвей снова критически рассматривает единственный доступный участок Халэпочкиного тела.

Некоторое время Матвей молча катал по скулам чугунные желваки. Потом, наконец, сказал:

– Ладно. Сколько раз чмокнул, только ли чмокнул – вскрытие покажет. Микрофоны тут мощные, саунд-фильтры чувствительные… Разберемся.

– Разбирайся, – с довольно-таки убедительным равнодушием пожал плечами лучший студент курса. Засим он попробовал сообщить своему лицу мужественное выражение и взять тоном выше:

– А насчет «а то что» – увидишь. Я, конечно, не Геракл древнеегипетский, но…

– Но дурак. – Матвей забросил ногу за ногу, сцепил на колене пальцы и повторил с удовольствием:

– Дурак ты, Милашка-Белоноженька. Ничего ТАКОГО в моих карманах здесь быть не может… как и в твоих. Нештатное оружие на старт-финишере спрятать так же невозможно, как и провезти… э-э-э… упомянутое на оную. Разве что у Изверга бы стрелялку сдемократить – и то сразу такой алярм всторнадится… Да и они у него все персонализированные, небось…

Белоножко пожал плечами, буркнул что-то маловнятное на тему «оружие бывает не только стреляющее-взрывающее-отравляющее», однако настаивать на держании Матвеем ладошек кверху перестал.

Миг-другой полному и безоговорочному воцарению тишины препятствовали только замысловатые рулады спящей Халэпы. Затем Матвей произнес:

– Значит, принятие тобою душа и прочее – это все-таки имитатор…

Сказанное больше смахивало на утверждение, чем на вопрос, но Виталий кивнул.

– И, значит, ты полностью в курсе происходящего, – продолжил свои умозаключения лже-Чинарев.

– Для втихаря подключаться к здешним следилкам не надо быть Чингизханом, – сызнова облизнувшись, сообщил Белоножко.

Матвей насмешливо-вопросительно заломил бровь, и положительный человек заторопился добавить:

– Да я знаю что ты не Чингиз, знаю. Вон оно, подтверждение голопопое, в постельке хрюкает… И, между прочим, это же подтверждение подтверждает: не настолько я сволочь, как тебе кажется. Скажешь, нет?

– Скажу, – выражение Молчановского лица не изменилось, и тон Молчановский продолжал оставаться все таким же полузадумчивым-полунасмешливым, но Виталий отчего-то мгновенно побледнел и взмок. – Скажу, Белоноженька-Белорученька. Потому что на идейного камикадзе ты не похож. Досадный мираж пассиваторного процессора, в результате коего драгоценный староста внезапно отрубается, а там и гибнет, героически захлебнувшись слюнями… Хорошо, это проехало: гипноудар вместо тебя достался твоему вирт-имитатору… Где ж ты, кстати, сам-то был, вот вопрос?.. Только ведь проехавшее – отнюдь не единственный доступный мне сюжет твоего некролога. Инстинкт самосохранения тебе, староста, отнюдь не чужд, как и все человеческое… Вот он и заработал на полную, инстинкт-то. Ленкина каюта для тебя сейчас самое безопасное место – благо, такой удачный случай изобразить спасителя…

Еще с минуту единственным акустическим эффектом в каюте пребывал Леночкин разнузданный храп. Наконец Чинарев-Молчанов сказал задумчиво:

– Вот еще вариант: свернуть тебе шею… не питай иллюзий, это я в момент… и в момент же подчищу запись прослушки: Виталий Белоножко силком влил в пасть… пардон, в ротик несчастной глупышке литр чинзухи, а на меня, сокурсника и друга, ни с того, ни с сего накинулся с табуреткой…

– Здесь нет табуреток, – мрачно перебил «сокурсника и друга» мокрый и бледный кандидат в покойники.

– Хорошо, – согласился Матвей покладисто, – на меня ты накинулся без табуретки, но с воплем… э-э-э… «долой Интерпол, даздравствует Лига!» – устроит? Вот… Ну, приступ спэйсофобии, неприятно, конечно, однако же никто не застрахован… Я, конечно, пытался скрутить и доставить болезного в медицинский отсек… Ну, не сумелось мне… Ну, вывернулся болезный, да бежать, да с разбегу головеночкой возьми и воткнись… Куда бы?.. А, во: в люковой затвор. Годится?

И еще минута-другая как бы тишины (с той лишь разницей, что к Лениным подвывистым взревам добавились не менее громкие выдохи положительного человека).

Потом положительный человек натужно сглотнул и осведомился:

– Так чего же ты ждешь? Пробуй!

Хакер-поэт обворожительно улыбнулся:

– Знаешь, какая разница между мной и Лигой? Не знаешь… Из одного подозрения, будто здесь прячется Гунн Вандалович, Лига пыталась уделитить четверых (в тэ че и тебя, ласточка). А я, дурень, так не могу. Только эта… Как ее? Ах, да – совесть… Так вот она тут ни при чем. Разве что это я от Изверга подцепил нечто эдакое (хотя сдвиг в мозгах вроде бы воздушно-капельным путем не передается)… Нет, ты погоди в обморок, ты послушай… Дано: четыре человека, из которых один сверчок. Кто? Не я и не Ленок – уж про нас-то двоих мне точного точнее известно. И не Изверг – продайся он хоть Лиге, хоть кому, этот герой-ветеран себя бы собственнозубно сгрыз до скелета. Так что и думать нечего – Милашкой получаешься ты. И единственное, что мне сейчас мешает произвести тебя в результаты какого-нибудь несчастного случая, так это… Ну вот не верю я, когда «и думать нечего». Правда – она баба гордая, сама не напрашивается. Вот… Но и транжирить время на рассусоливания не могу я себе позволить, а уж тебе – и подавно… Эрго: единственное, что может тебя оставить в списках живых и относительно здоровых – альтернативная кандидатура на звание Милашки. Понял? Причем не только альтернативная, но и правдоподобная. Но лично я ничего подходящего в поле зрения не фиксирую. Может, ты фиксируешь?

Против Матвеева ожидания Белоножко при этих словах перестал норовить в обморок. Мало того – он даже порозовел и явно приободрился. И сказал:

– Фиксирую. Только не в поле. В кармане.

– Что?! – Молчанов чувствовал, что его Молчановские брови взбираются куда-то к самой макушке.

– Альтернативная правдоподобная кандидатура. Даже не кандидатура, а собственно оригинал. Ты, кажется, интересовался, где я был во время гипноудара? Вот, ловил. И поймал.

Он запнулся на миг, беззастенчиво наслаждаясь выражением Матвеева лица, затем смилостивился:

– Ты не думай, я не время тяну и не выкручиваюсь. Сейчас все объясню, сперва только ответь: ты же, конечно, знаешь, что такое «Макрохард»?

– Точно убью гада, – выцедил Матвей, набычась.

– Х-хе! Кто из имеющих хоть какое-то отношение к компьютерам не мечтает убить «Макрохард»?! А на деле макросы уже больше двух столетий сами всех имеют во все места… и всех имеющих отношение имеют, и антимонопольные законодательства, и…

– Я не про «Макрохард», – перебил Матвей, уставший дожидаться окончания этой еще одной разновидности мужичьей истерики. – Я тебя, гада, убью. Из милосердия – чтоб ты не захлебнулся своим словесным поносом.

– Ладно, еще только один вопрос. Крупнотвердые всю дорогу собачатся с Лигой. Какое впечатление производит?

Лже-Чинарев гулко вздохнул, промямлил что-то в роде «лучший способ отделаться от сумасшедшего – не противоречить»; потом сказал внятнее и громче:

– Даже еще более жалкое, чем твои монологи. В осведомлённых кругах потрындёвывают, будто макросы как бы не главные основатели Промлиги. Подгребли через нее управляющие пакеты чуть ли не всех оближенных, и вообще… А грызня – это для общественного мнения, для хлопов то есть.

– Трогательное совпадение наших мировозз… – тут Белоножко перехватил весьма недвусмысленный взгляд Матвея и моментально сделался очень серьезен и деловит:

– Так вот, мой дядюшка в «Макрохарде» не бугор, конечно – так, бугорок… но довольно заметный. И вот, перед самым моим отъездом на практику…

Молчанов слушал, не перебивая, внимательно слушал. Дослушав до конца, попросил – странно, будто бы обмирая:

– Покажи, а?

Виталий торопливо выпутал из кармана и перебросил ему черный цилиндрик, отдаленно напоминающий семечницу. И пока Матвей, изловив, так да эдак вертел перед глазами брошенное, положительный человек староста завел снова:

– Понимаешь, мне все это сразу не понравилось. С чего бы, думаю…

– А почему он передал это через тебя? – вдруг оторвался от рассматривания хакеропоэт. – Был же с нами сопровождающий офицер… экипаж транспорта, который нас доставлял… отчего бы не с ними?

– Ага, вот и ты тоже вбрейнился… Передал… Если б же ж передал! Он, понимаешь, просил не лезть с этим к Изверову. Ну, мол, Извергово начальство в курсе и наверняка его предупредило, а так старый склочник развоняться может… просто из склочности. И деньги прикарманить. Понял? Любой из космотрансовских обязательно бы первым делом про всё доложил ответственному за старт-финишер. И сам бы экспериментировать не полез. А меня дядя вроде как купил. И припугнул: радужные перспективы сулил, но я-то знаю… он и наоборот запросто может – чтоб нерадужные… А Изверг ни хрена не знает: я сейчас, когда снимал, то специально проверил – на этой штуке симулятор стоит. Она на все входящие реагирует, как стандартный тест-блок. Сразу, тогда, я ничего толком, конечно, не понял, но кишками учуял: подставляет, гад. А здесь уже, когда увидел… Ну, какая хрень между вас творится… Тут у меня в системке все сразу и подгрузилось. Вот смотри… Я единственный во всей этой вашей драчке ни при какой стороне, и я же единственный, который может что-то понять и потом распустить язык. Ну, еще Изверг такой же, но ему лишние неприятности сейчас – ты ж знаешь – как плазмотроном по зад… по затылку, то есть, – торопливо выправился Виталий, опасливо зыркнув на коммуникатор (спохватился, небось: а вдруг-де волку-ветерану именно сейчас взбрело прослушать каюту вживе?!). Наскоро переведя дух, надежда курса продолжил:

– А, например, удайся у них с «Вервольфом», так Изверов бы, от нас всех в отличие, уж бы точно не спасся – ему о персональной капитанской спаскапсуле позабыть легче, чем свою драгоценную Мотру бросить. А я теоретически мог уцелеть. И сообразить. И, возьми меня за гланды тот же Интерпол – рассверчаться. А так… Понимаешь, дядюшка считает меня редким трусом…

– И, конечно же, ошибается, не так ли? – оскалился Молчанов.

Против его ожидания, Виталий этот оскадл перенес стоически:

– Представь себе, не так. Я действительно трус, это он прав. На то и был рассчет. Воображаешь, это случайно «и думать нечего», что я – Милашка? Зачем, например, в нашу программу фонт-дешифратор прятать, если он наверняка зашит в этом… на которое ты сейчас пялишься? А выплыви правда – опять вопрос: «Так кто, говорите, это самое в обход инструкции на борт приволок? Кто его, самое это, самовольно воткнул в исп-механизм?.. Так вы, господин Белоножко, оказывается, не свидетель, вы соучастник и самый главный исполнитель?». Он когда мне этот договор подсунул – ну, мол, принимаю ответственность, гарантирую и прочее такое – я сразу понял: замазать хочет, род-ствен-ни-чек, маму его… и папу… Чтоб в случае чего не пикнул. Ну, с договором-то я меры принял. И о дальнейшем озаботился – вирт-имитатор этот припас, еще кое-что… Разговоры ваши слушать решил…

– ВСЕ разговоры, – подсказал Матвей.

– Все, – согласился Виталий. – Была б моя задница не моя, а казенная, или если б хоть запасной комплект имелся, я бы так не активничал.

– То-то я замечал: за компом не меньше меня намозоливаешься, а сделал по программе – хрен без палочки, – ухмыльнулся Матвей.

Белоножко кивнул. И, видя что Матвей вернулся к изучению цилиндрика, пустился в объяснения:

– Меня знаешь что натолкнуло? Та визион-передача, когда мы с дядюшкой… А что по-глупому так действовало – это напрашивалось. Вот я в детстве когда-то пытался сделать клавирник. В электронике я уже тогда хлопом не был, и книжки хорошие подоставал, схемы, комплектующие самые-самые, материалы там… А получилось… Нет, он играл, конечно, только… Ну, в общем, далеко не «Ямаха» получилась. Я и подумал теперь: если кто-то изобретет, наконец, ЭТО, вначале обязательно получится не то, что хотелось, а получится…

– Идиот, – сказал Матвей, не отрываясь от разглядывания цилиндрика. – Ты, Виталя, конечно, прости, но дядюшка твой даже не просто идиот, а полный безнадежный кретин. И не только он. Знаешь… – в Матвеевом голосе дрогнуло нечто, очень похожее на сдерживаемое ликование, – знаешь ли ты, Белоноженька-Белорученька, что это у меня в руках?! Это у меня в руках не то, что ты думаешь! Это у меня в руках возможность всеми нашими с тобою четырьмя волосатыми неделикатными пятернями выкрутить-таки великому и могучему «Макрохарду» мошну… или мошонку – уж как расклад…

Эпилог

– …получаете джек-пот, но в случае неправильного ответа теряете все. Итак, рубрика… рубрика… Ага. Вы ведь профессор? А что преподаете? Минералогия… это что-то про камни, да? Ну, все равно – профессор, интеллигенция, широкий культурный кругозор… Одним словом, вам повезло: выпала рубрика «Искусство и культура». Итак, внимание! Наш обычный вопрос: назовите значение и смысл слова… мнээээ… культурно говоря, имени собственного… надеюсь, зрители извинят мне эту небольшую подсказку – наверняка в наш сверхпросвещенный век не я один питаю слабость к людям науки… Итак, назовите смысл… мнээээ… того, что сейчас высветится на дисплее. Всё, время пошло! Требую полной тишины в зале – на кону джек-пот, а это полтора…

Здешний визион-демонстратор куда б уместней смотрелся в кунст-камере – в роли наидревнейшего экспоната. Хоть бы ж горе-работнички из стратоаэро (или муниципалы, или в чьем там бишь ведении припортовая площадь?) – хоть бы ж эти горе-неведомые-работнички озаботились энерготентом, что ли, защитить выставленного под открытое небо дедушку современной голографии! Уж коли дедушка по дряхлости ничего встроенного на сей счет не имеет… Но в головах неких работничков тоже, поди, отсутствовало что-то, чему бы надлежало быть встроенным от рождения. И редкие снежные хлопья, сырые и серые, пританцовывая в ветряной дерганной пляске неслись прямиком сквозь профессорскую мокрую лысину.

Да, профессор взопрел от вожделения к деньгам, тяжесть коих, казалось, уже оттягивала его карман. Еще бы, вопросец-то плёвей плевого! А денежки профессору ой, небось, как надобны… Вон жакетик на яйцеголовом какой нитонисёшный – а ведь для съемки, без сомнения, самое лучшее из своего гардероба выбрал…

Матвей запоздало осознал, что все эти крайне своевременные да важные откровения бормотал и бормочет вслух. Это осознание, правда, его удивило не очень. ОЧЕНЬ его удивила Леночкина реакция.

Леночка, похоже, оные откровения впрямь сочла и своевременными, и важными. Она с неприкрытой заинтересованностью отслеживала визионное действо, то и дело принимаясь наборматывать корректировочные указания встроенному в столешницу звукотранслятору (собственно демонстраторный саунд здесь, в кафе, слышен был плоховато). И вдруг сквозь Халэпочкино бормотанье прорезалось:

– А жалко профика, правда? Ну откуда этой окаменелости знать, кто такой Квазимодо?

– Да как раз бы такому и знать, – рассеянно пробормотал Молчанов, не без опаски принюхиваясь к содержимому своего бокала.

В бокале пенилось, по-гадючьи шипя, нечто лазорево-голубое. Пахло оное нечто фиалками, и еще… Еще… Наверное, кому как, а вот Матвею мгновенно и ярко представился безветренный теплый вечер, старый тенистый парк… в котором уже с неделю отчего-то не работают сан-удобства и неделю же идет бесплатный фестиваль пива. На том пивные аналогии и иссякали, хотя меню содержало неизведанный лазурный продукт именно в директории «Beer». Там, в меню, правда, еще сноска была: «протокольно любимый напиток ее властительной неприкосновенности королевы-девственницы, рецепт получен в рамках культурного обмена». Вот так. Конечно, интересно бы попробовать, чего там выдумали себе вместо людского пива горпигорские псевдомлекопитающие приматоиды. И, конечно, биоэкспертиза никогда бы не допустила к продаже ничего по-настоящему вредного. Но… Уж больно старательно Ленок мусолила наманикюренным своим пальчиком менюшный контакт-дисплейчик, явно выискивая что-то конкретное. А было это, кстати, уже после того, как Матвей галантно предоставил выбор заказа ей, Чингизханочке… предварительно велев официанту забыть нафиг слово «чинзано». Официант – шустрый такой, верткий, на совершенно бесшумном гусеничном ходу – оказался еще и крайне покладист (в тэ че оттого, что Матвей обеспокоился изобрести себе кое-какой приборчик, побуждающий исполнительные механизмы делаться просто ну ва-аще исполнительными). И как Халэпочка ни изощрялась на чинзановую тему, ответ был неизменен: «названный вами продукт недоступен, приносим извинения за неадекватность меню». В конце концов Леночка фыркнула (какая-нибудь там разъяренная пантера, услыхав, околела бы от зависти) и, позыркивая на Молчанова (пантера бы второй раз околела из-за той же причины) занялась изучением меню.

Так что Матвей бокал свой повертел в руках так да этак, но, в виду всего изложенного, пригубить не рискнул, отставил – аккуратно, будто взрывчатое что-то… Впрочем, почему ж «будто»? От псевдомлекопитающих горпигорцев чего угодно ждать можно. А уж от взъевшегося Ленка – и подавно. К своему бокалу она, между прочим, не спешит притрагиваться. Она, видите ли, всецело захвачена созерцаньем то ли визион-игрища, то ли мокнущего под волглым снегом Виталия. Всецело? А вот как бы не так. Иначе, что ж не сдержала разочарованный вздох, когда Матвеев бокал коснулся столешницы?

– Э-эх! – мрачно сказала Ленок, продолжая таращиться в прежнем направлении. – Проф чё-то уж слишком лонгное тайпает. Зуб даю: эррик какой-то вешает, глюкозавр лысый…

В отличие от площадного визион-демонстратора, над кафешкой энерготент имелся – хороший такой, изнутри невидимый, а снаружи глядящийся непрзрачной зеркальной призмой. А еще в кафе имелся микроклиматёр. Поэтому Леночка свой форменный комбинезон-дутик не только расстегнула, но и спустила до пояса. В результате выяснилось, что выше упомянутого пояса под комби у нее надет только лишь топик. То есть это Леночка называет такую одежду «скромный топик». У большинства же нормальных людей подобное именуется крайне вызывающим лифчиком. Или ленточкой. Верней, тесемочкой.

Матвей, конечно, свою подельницу видал и в более скудном одеянии, и вовсе без такового, а все-таки смотреть в ее сторону сейчас воздерживался: страшно было заклякнуть, таращась восторженно, как позаклякали все имевшиеся в кафе немногочисленные посетители. Посетительницы (к счастью, еще менее многочисленные), между прочим, тоже позаклякали в безуспешных попытках тришкиным кафтанчиком возмущения прикрыть невыносимую зависть. Потому что общего от себя впечатления Халэпочка не испаскудила даже фигней, на которую ухитрилась опять навертеть волосы. Именно ухитрилась – еще утром, в космопорту возврата, за жалкие пол-часа между посадочным лифтом и страторейсом маршрута «оттуда-сюда».

Словом, Матвей в кафе остался единственным, на Леночку не смотрящим. Матвей предпочитал смотреть на Виталия – как тот слоняется вокруг визион-площадки, то зыркая на таймер, то принимаясь возиться с поясной пряжкой – небось, зазябнув вконец, безуспешно пробовал наддать мощности и так уже выставленному на максимум утеплителю.

А Леночка с неприкрытым и неподдельным интересом таращилась из-под своего челочного полуфабриката на площадной демонстратор. А там, на площади, в визион-зоне, прекрасно из кафе видимый-слышимый пятиметровый ведущий распекал пятиметрового ошарашенного профессора (у бедняги-минеролога аж лысина шла багровыми пятнами):

– …бывает, что вместо честного «не знаю» претендент – увы! – на авось городит всякую чушь. Но от вас я никак такого не ждал! Современному человеку, пускай даже и минерологу, просто возмутительно не знать Квазимодо, этого легендарного, я бы сказал – культового исполнителя композиций в стиле «оверспейс»! А уж вместо ответа нести, извините, белиберду про каких-то горбатых уродов… Профессор, сказать, что я разочарован и огорчен – значит ничего не сказать!

– Ну вот, как знала! – Чингизханочка в сердцах трестула по столу ладошками. – Все по-всегдашнему. Ах, профессор, ах, культурный-перекультурный… А на поверку – дикарем дикарь и этот… не… невежа. В смысле, невежда (всегда путаю). «Глухой горбатый звонарь» – надо же!

От избытка чувств она цапнула было свой бокал, но глотнуть протокольно-любимой жидкости все-таки не успела – в последний миг, уже губы трубочкой вытягивая к бокальной кромке, спохватилась, заклякла, воровато кося карими своими глазищами на Матвея. Тот, по-прежнему отслеживая эволюции Белоножко, сказал задумчиво:

– Наверное, тебе все-таки не шибко большого труда стоило притворяться дурой.

Лена поставила бокал (осторожно, явно побаиваясь содержимого). И вздохнула:

– Это я, наверное, слишком в роль влипла, никак теперь обратно не вытряхнусь. – Она опять вздохнула. – А только взаправдашний Квазимодо никакой не урод и не инвалид. Видела я этот «Собор парижской матери», там его играет Гарольд Стейн – ну, кик-рестлер, чемпион всего на свете. Вот клизма, которая на него всю дорогу вешалась, так та – ничего не скажешь, уродка: плоскозадая вся; на сиськах, небось, мозоли натерла… коленями при ходьбе… А он аббата любил.

– Так то фильм! – Молчанов начал терять терпение. – А в книге…

– А шо «в книге»?! Написано же: «по одноименному роману»… Скажешь, наврано, что ли?!

Матвей постонал тихонько, затем вдруг уставился на Халэпочкину будущую прическу (каштановую, с интенсивно флюоресцирующей прозеленью):

– Слышь, ты, боевая подруга! Ты хоть сама-то не забыла еще, какой масти на свет родилась?

– Ну, допустим, рыжей. Самый теперь немодный окрас. А чё?

– Хвост через плечо… Просто у тебя культурный уровень потомственной чистокровной блондинки. – Тут он затеял исподволь отъезжать вместе со стулом к границе зоны Лениной досягаемости:

– А в общем, я рад. Хоть в чем-то ты еще остаешься девственно чиста и невинна.

– Что-о-о-о?! – Чингизханка резко, всем телом развернулась к съежившемуся Молчанову; скудный ее топик аж повизгивать начал в такт частым и бурным натискам гневно вздымающегося бюста. В кафе мгновенно разразилась мертвая тишина (небось, все закаменели в надежде, что ткань, хоть и элластично-нервущаяся, все-таки упомянутых натисков не выдержит), и тишину эту в клочья полосовала гремучезмеиная Леночкина ярость:

– Ты шо такое прохрюкнул, ты?! Девственница?! Я ть-тебе щщщассс покажжжжжу, какая я девсссссс!..

Матвей судорожно скреб ногами по «почти-не-псевдо» паркету, норовя максимально ускорить процесс отъезжания. Ибо Ленок, безотрывно обугливая подельника своего раскаленным до бела взглядом, наощупь зашарила по столешнице – движение, цель которого в коментариях не нуждалась и сомнений не вызывала.

К счастью, оной цели быть достигнутой не судилось.

В продолжении всей этой нелепой сцены Матвей умудрялся краешком внимания отслеживать растущий гуд (людей вокруг всего-ничего – тем более любая студия охотно наняла бы здешних посетителей озвучивать сцену «шокированный речью Карла Первого парламент едва сдерживает негодование»). Шелест прираспахнувшихся дверей и близящиеся шаги он тоже расслышал вовремя. А вот Чингисханка вздрогнула, расплескав содержимое схваченного уже бокала, когда рядом зазвучал спокойный, чуть насмешливый голос:

– Что, молодые люди, имеем банальный конфликт интересов? У вас, конечно, полное право на частную беседу, но у окружающих столько же прав не быть свидетелями вашего выяснения отношений. Поэтому предлагаю: либо вы немедленно прекращаете свару, либо немедленно же проваливаете выяснять отношения где-нибудь в другом… в другом…

Он был сорокалетним двухметровым красавцем, этот изысканно одетый атлет с золотой таблошкой «менеджер» на черной сюртучной груди; он наверняка не один год отсидел в крохотном изящном строеньице, неброско приткнувшемся в углу кафешной площадки – отсидел, управляя силовыми «стенами» заведения, сворой исполнительных механизмов и вообще всем. Наверняка проблемы, сходные с нынешней, случались в его владениях очень нечасто (все-таки стратопорт… хотя, конечно, захолустный – не без всякого, значит…); и наверняка же одно появление столь представительной фигуры мгновенно утихомиривало любых скандалистов. Короче, по нынешней ситуации блюститель питейного заведения имел один-единственный недостаток. Пол. Не который под ногами, а в самом примитивном физиологическом смысле. И стоило распунцовевшемуся в перепалке Ленку вскинуться на новый голос, выверенно колыхнув своим ударным калибром, как менеджерская властная речь пошла сбиваться на растерянное какое-то блеянье. А через миг вообще пресеклась – это когда папина Халэпа, то и дело отфыркивая от глаз вытрепавшуюся из закрутки прядь, осведомилась воинственно:

– А альтернативным вариантом… ну, всех устраивающим… ваша нахлебаловка разве не оборудована?

Загипнотизированный нацеленными на него вупор двумя карими искристыми безднами, менеджер даже «нахлебаловку» проглотил безропотно, и только пытался бормотать что-то на тему дороговизны альтернативного варианта – дескать, молодым людям вряд ли по средств… Но бормотание тоже захлебнулось. Потому что Ленок, не дослушав, сунулась к своему черт-те где болтающемуся нагрудному карману. Дотягиваясь, ей пришлось круто отвернуться, привстать и нагнуться. Все сие проделано было одним чрезвычайно грациозным махом, в результате коего комбинезон совершил невозможное: сполз еще ниже. Насладиться зрелищем, правда, блюстителю не удалось. Стремительно распрямившись, Халэпа ткнула ему под нос активированный кредитный жетон. Менеджер пересчитал нули высвеченного на платильнике числа, потом еще раз пересчитал – кажется, для верности загибая пальцы…

– Будьте любезны вставить в паз на столике… нет-нет, в центре… благодарю. – Седоватый верзила все-таки не вытянулся во-фрунт, однако Леночка для него явно перестала быть обворожительной девушкой, а моментально превратилась в абстрактно-бесполое нечто с ТАКОЙ суммой в кармане. – Режим «ширма» включится, когда вы оба переместитесь внутрь… видите, на полу круг… и выключится, когда жетон будет вынут. Желаю приятного…

Звук обрезало: оказавшийся вне светового круга Матвей вдвинулся внутрь, и «ширма» тут же покладисто активировалась, причем в режиме двусторонней звукоизоляции. Теперь снаружи виделся на месте их столика зеркальный цилиндр.

Чингисханочка, почти в точности повторив давешний пируэт, сунулась к валяющемуся на полу рюкзаку. Молчанов проследил за менеджером, как тот, по инерции дошевелив беззвучно губами, отправился, пошатываясь, восвояси. Затем хакеропоэт зыркнул на разлитое по столу горпигорское пойло (лазурная лужица дымилась с этаким отчетливым неприятным потрескиванием) и сказал неодобрительно:

– Терпеть не могу твои экспромты. Пока допрешь, чего ты там еще выдумала…

– Ничего, тебе полезно лишний разок процессор прогреть, – Лена распрямилась и вывалила, отдуваясь, на столешницу микросупербрейн с полуохапкой всяких к нему приставок. – Это тебе не вновь-бровь-любовь-свекровь, тут думать надо…

Она еще что-то бормотала про стишки и про думать, а над супером уже выспел-налился диковинный фрукт видеопространства голографического дисплея, и приставки затлевали холодными угольками дистанц-портов, пострекатывали-попискивали встревоженными горностаями…

Наконец Лена перевела дух, сказала:

– Ну, вроде как слежки за нами нет.

– Именно что «вроде как», – фыркнул Матвей. – А хоть бы и впрямь… Все равно нечего было привлекать общее внимание. Если уж тебе интима захотелось, могли бы просто заказать, по-обычному. А вся эта клоунада со стриптизом…

– Сам ты клоун! Вот если бы мы «просто заказали» – это бы сильней внимание… А так наше поведение было ЕСТЕСТВЕННЫМ. И занавесились мы не по собственному желанию, и теперь можем спокойно, без оглядки всё слушать – и черви сыты, и файлы целы. И, между прочим, две силовые защиты лучше, чем одна. Забыл, с кем дело имеем?

Вообще-то Молчанов мог бы поспорить, какое поведение впрямь естественно, а какое таковым может считать лишь избалованная папенькина дочка, самовлюбленная пигалица и бесстыжая грудасто-попастая зараза – все, естественно, в одной персоне. Однако, еще раз скосившись на облитый стол, он решил пока от дискуссии воздержаться.

Между тем Гунн Вандалович Чингисхан женского грудасто-попастого рода, завершив сноровистую возню с комп-причиндалами, объявила брезгливо:

– Радуйся, имеем связь с этим твоим… Помехи, правда… Вот тебе: даже я не могу снять искажения от прокола силового щита. А ты: «вроде как, вроде как»…

– Ох, подруга, мания величия в нашем деле – первая фаза летального исхода. Макросы нас с тобою ежели и дурней, то не очень. Ладно, давай сюда коммуникатор… или сама хочешь?

Ответом послужило громкое «пффф!». Еще на блокшиве, проснувшись и дознавшись, сколько времени Белоножко провел наедине с неким бесчувственным, да еще и кое-где оголенным телом, Халэпочка отношение свое к старосте изменила. Резко. С равнодушно-пренебрежительного на озверело-плотоядное. И никакие резоны не действовали – ни что Виталий ее практически спас, ни что выполненный сперва Матвеем, потом ею самой, а потом еще раз Матвеем тщательнейший анализ прослушечных записей ничего предосудительного не выявил… На Молчановской памяти это был единственный случай, когда его подельница проявила абсолютнуюю неспособность к мышлению – не только логическому, но и вообще. Оный факт даже радовал. Если человек, прославившийся параноидальной чистоплотностью, больше суток не моется и лихорадочно выискивает по сетевым справочникам, можно ли на живой человеческой коже отследить отпечатки пальцев и еще срам сказать чего – такое поведение вселяет надежду, будто человеку этому ничто женское не чуждо и кроме первичных половых признаков. Ту же надежду вселяло безоговорочное амнистирование самого Матвея. «Ты-то всего лишь чуть не спровадил на тот свет, и то ведь случайно, потому что как лучше хотел, а этот… у-у, подлый… склизень паскудный… глистоид… без спросу глазел, без спросу трогать мог и даже… да… да за такое башкой в утилизатор – и то бы мало… мало… мало ли кто там кого спа-а-а-ас!!!» – подлинный отрывок из исторического монолога Е.Халэпы, каковой монолог прерывался то хищным рыком, то всхлипами, и в конце концов вылился в прозаический бабий рёв (именно вылился – Матвеева грудь промокла тогда до самых лопаток).

Очень, очень хотелось верить, что истерика тогдашняя произрастала не только из миражения Халэпочкиных мозгов после гипно-чинзано-встряски. Все-таки женщина с такой внешностью непременно должна время от времени украшаться ярким букетом классических женских глупостей. Иначе она уж слишком напоминает… Ну, в общем, как если бы семикратный Гейтсовский лауреат Айзек Фоблер по кличке Айсберг Вобл побывал на столе у недоколовшегося хирурга (двоенье в глазах, онемелость искореженных ломкой пальцев, ошибка ввода – и вместо удаления геморройной шишки запускается программа общей корректировки фигуры под шаблон Мерилин Монро).

А коммуникатор уже работал. Коммуникатор уже сипел, подвывал и хрюкал во всю. То есть подгруженные Леночкой забористые фильтр-программы весьма ловко вылущивали из этого звукового многообразия свЯзную людскую речь, а шелуху помех затрамбовывали куда-то на самые задворки слышимости – и все равно качество связи действовало Матвею на нервы.

И не только Матвею.

Едва успев доскрипеться, что соучастнички изволили, наконец, активировать двусторонний акуст-контакт, Виталий тут же принялся наводить критику. Непосредственно помехи он, правда, обошел по эллиптической, зато уж некоего Чинарева-Молчанова разогнался таранить всем тоннажом. Ларинг, мол, ему (Виталию то есть) в воротник вклеили таксебешный, тяжелый; а про телефон и говорить стыдобно: огромный, глупый, толстый, заметный-заметный – небось, кончик только на чуть не достает высунуться наружу из уха… И давит он, и свербит, и на приеме щекочется совершенно невыносимо… Это Матвей, болт ему в порт по самые гланды, навязал вместо контакт-аппаратуры доисторичекий утиль, ясельный сделайсам какой-то! Свой-то приём, небось, через брэйн фильтруете, а по этой дубне, которая в ухе, он, Виталий то бишь, даже сам себя еле слышит; она ва-аще нафиг муляжная, дубня эта, она даже из слышного человечьим ухом диапазона пропускает в лучшем случае трети две, а то и меньше, и дядюшка-то не хлоп слюнопливый, дядюшка враз дубню эту муляжную засечет…

– Заткнись, – рявкнул Матвей. Очень негромко рявкнул, но Белоножко заткнулся, причем так моментально, что Молчанову аж неловко перед ним стало. Но вслух, естественно, Матвей этого не сказал. Вслух он бормотнул рассеянно-раздраженно:

– У нас что, было время подготовиться лучше? Или возможность у нас такая была? И думай вообще, чего ляпаешь. Макросы запросто могли уже отслушать район встречи, и волну найти, и коды передачи взломать… Неча им давать лишний шанс, у них и без того шансов этих…

Нет, Виталий не пожелал внять голосу разума. Он только дождался, покуда этот самый голос замолкнет, и опять принялся гнуть своё:

– «У нас, у нас»… Тоже мне, авторитеты! Столпы! Корифеи хреновы! Да я бы, будь моя…

Он опять вдруг замолк, на сей раз по собственной инициативе.

Впрочем, не вполне по собственной.

Ленок в возбуждении пребольно двинула хакер-поэта локтем – смотри-де, смотри! – но тот и без ее тычков заметил: на площадь (на пешеходную площадь) неторопливо, словно бы даже как-то развалисто, по-хозяйски, въезжал роскошный черно-золотой лимузин.

Все-таки дизайнеры маленько не доработали. Впершемуся на площадь транспортному средству для полноты имиджа не помешали бы еще два-три эффектных штришка – например, башенка с курантами или английский газон перед парадным входом… Но даже и без таких, крайне, казалось бы, необходимых аксессуаров, лимузин производил впечатление совершенно петергофско-луврское. Вот только производить его, впечатление это, хозяин (или кто там обретался в лимузиновом нутре?) решил с некоторого расстояния. Во всяком случае, остановился он метрах в десяти от Виталия, и тот, наверное мысленно перекрестившись, решился-таки подойти сам…

– Ты гля, как шаг чеканит! – Шепот Ленка сочился презрением даже более ядовитым, чем шкварчащее на столешнице горпигорское пойло. – ПарИм, что каблуками щелкнет да честь отдаст? Сто против двадцатки гружу – парИм?

Матвей приложил палец к губам: на Виталия-то они впрямь навешали дубню самую древнюю, какую только смогли раздобыть, но в Халэпочкином брэйнике микрофон – чувствительней некуда. Положительный староста и так взвинчен, ему только шепоток этот расслышать недоставало…

* * *

Дядюшка вновь самолично был за рулем своей разъездной виллы, однако на сей раз доброжелательством не лучился. На сей раз он вообще ничем не лучился – он сочился. Как занесенный в тепло снежок набухает талой прозрачной влагой, так влиятельный функционер Макрохарда преисполнился морозной бесстрастности, едва лишь Виталий торопливо вскользнул в не успевшую еще толком раздвинуться лимузинную дверь.

С минуту оба молчали. Староста Белоножко просто сидел и боялся (прикидывал, например, сколько головорезов может прятаться под задними сидениями). А дядюшка сосредоточенно изучал развернутый манускриптер. Или только делал вид, будто бы изучает: ноут был активирован в режиме «антизевака» – глядя со стороны хрен поймешь, изображается ли там хоть что-то.

Наконец влиятельный родственничек отбил по дисплею какую-то команду (словно десяток резвых невидимых таракашек пальцем передушить старался), взглянул на племянника… И таким неприятным был этот взгляд, что у изнервничавшегося Виталия почернело в глазах и оборвалось внутри. Наверное, старосте таки не удалось бы отвертеться от позорного обморока, но телефон вдруг расщекотался в ухе совсем уж осатанело. А тут еще и дядюшка внезапно сказал:

– Да вынь ты его к чертям. Не мучайся.

Сперва Белоножко послушно и поспешно выколупал расходившуюся слухалку, потом вздохнул облегченно… и только уже потом уставился ошалело на родственника. А тот ухмыльнулся – не зло, без особой неприязни даже, но и не по-доброму, а как-то… понимающе, что ли?

– Ну-ну, – сказал образец для всех менеджеров среднего звена. – Кончай мне театр играть. Я все сделал, как мы оба с тобой хотели. А теперь… Того, чего я жду, ты, конечно же, при себе не имеешь?

Виталий кивнул.

– Ты разобрался, что оно такое на самом деле?

Виталий опять кивнул.

– Тогда так: мы договариваемся, как, где, когда и за сколько ты отдашь мне интеллектатор, и пока расстаемся, взаимно уважая друг друга. Нет?

Племянник рассеянно вертел в пальцах телефон, хмурился. Наконец, когда собеседник начал явственно проявлять нетерпение, вымямлил:

– Как МЫ хотели?

– Кончай, говорю, театр! – крестный дядя-макрос досадливо сморщился. – Думаешь, я поверю, будто ты действительно не знаешь о способах контролировать все возможные диапазоны? Или что про различия в системах приемопередатчиков у тебя и твоих… скажем так: вынужденных друзей… что ты про это в эфире рассказал так просто, ради беседу поддержать? Ладно, – он скривился еще сильнее, – ты, вижу, из тех чистоплюйчиков, которым не хватает духу самим себе признаваться в собственных подлостях. Хорошо, я тебе расскажу, как ты… Вы втроем разобрались с интеллектатором; втроем придумали нас шантажировать. Но тебя грызли вполне резонные сомнения: нужно ли делиться с остальными? А то ведь риск целиком тебе одному, а барыши… Вот и нашел способ. Знаешь ведь: чертов Чингисхан – кто-то из этих двоих (уверен, ты даже разнюхал, кто именно)… Послезавтра этот последний шанс Интерпола должен давать официальные показания, и нам очень нужно успеть заткнуть ему пасть. То есть формально не нам, а Лиге, но тебе-то ясно… А еще тебе ясно, что в нынешней ситуации меня даже угроза скандала не остановит – тем более, что официально мы к Лиге ни малейшего отношения… Ну, оказался я поблизости, когда головная боль Лиги стартовала в рай – что с того? Боль-то Лиги, не наша. И тем более не лично моя. Вот сообразил ты все это, да и подсказал мне способ вкорзинить твоих «друзей» без (Боже, упаси!) вреда для тебя драгоценного. И молодец: мне бы не хотелось оборвать ВСЕ выходы к маленькой штучке, которую ты спопулизмил. Да, кстати, об интелектаторе и о молодцах… Как вы догадались?

Белоножко, похоже, опамятовывал потихоньку. Во всяком случае, в голосе его вдруг наметилось самодовольство:

– Не мы, а я. Когда допер, что по вашему раскладу получаюсь единственная кандидатура на роль лиговского сверчка… – Он укоризненно скосился на дядю, но тот лишь руками развел да осклабился на все тридцать два (дескать, что разумно, то не подло – сам разве не этим же девизом только что отруководствовался?). – Так вот…

Тут староста попытался взять эффектную паузу, но родственник изувечил ее оскорбительно-хлестким, будто оплеуха, «Ну!».

Это оказалось последней каплей. Напереживавшегося студента разом вышибло из последних жалких остатков самообладания – только не вполне туда, куда, вероятно, рассчитывал его вышибить дядя. На Виталиевы скулы и щеки словно бы жидким азотом плеснуло (казалось, лишь попробуй приоткрыть рот, и кожа растрескается, осыплется звонкими льдинками); всё вокруг – лимузиновую шикарную внутренность, занавешенную снегом площадь снаружи – весь мир втянуло, подменило собой брезгливое нетерпение в сощуренных менеджерских глазах…

Что, не терпится тебе, макрос?! Ишь, разнукался… Воображаешь – всё, запряг уже хлопа-стдентишку?! А вот тебе!..

«Вы же сами мне всё подсказали, демиурги хреновы! Еще ни один яйцеголовый не способен точно сформулировать, что такое человеческий (хотя бы только человеческий!) интеллект. Так куда ж ваш Макрохард сунулся, а? И ведь который уже раз такое! Уря, мы могём! Чё могём, на кой фиг могём – сами еще толком не поврубались, так нет же, давай галопом ваять. Пока нас не обогнали. Пока мы одни такие могучие, шо могём. А все остальные нехай завидуют. И боятся. Мало ли как там до нас с клонированием обгадились – то ж просто дураки были! А мы не просто, мы дураки умные! И могучие! Чё-чё? Кто-то против? Запрет? Дык это они оттого, шо завидують. И боятся. А мы на ихние запреты – тьху, мы прям вот щас начнем себе антивещество производить. На хрена? Потом, потом разберемся – главное, абы раньшей всех успеть как можно больше, и еще больше, и еще… Успели. А потом и разобрались-таки – сидючи на берегах Аризонско-Канзасского моря. А пока, значит, одни с морем разбирались (через сколько сот лет оно излучать перестанет, да сколько миллионов сограждан при взрыве уцелело только затем, чтоб перетопнуть)… Пока, значит, одни разбирались, другие могучие решили себе биокибов наваять побольше да пообрывистей. Всяких. Безмозгликов на имплантанты, головорезов для армии… Сервис-антоидов – шоб трудились, пока умные могучие дураки совершенствуют дурацкие свои ум да могущество… Ну, с теми-то дураками в два счета разобрались… биокибы. А уже с кибами весь прочий мир без малого десять лет разбирался, надцать миллионов душ полегло… И теперь вы, новые, туда же – электронные интеллекты плодить по собственному вашему безмозглому подобию… Ну кто вас, таких, всё время шпыняет сотворять, незнамо чего? Или вы в школах по истории из колов не вылазили?!»

– Ты что, племянник, онемел? Долго я буду ждать?

Это дядюшка.

Заждлся ответа на свой уже хрен-зна когда заданный вопрос.

А ты, пле-мян-ни-чек, зыркаешь на него по-шакальи, злобно-трусливо то есть, и молчишь – проповеди в уме сочиняешь. Думаешь, он от проповедей, да еще от твоих, враз исправится? Мечтай-мечтай…

– Слушай, моё терпение уже вот-вот…

Так, эталон менеджерства изволит гневаться все сильней.

Ладно. Проповедь нехай в уме и останется. Можно бы, конечно и вслух, да ведь проку с того «вслуха» явно никакого не будет (извечное самооправдание трусов). Хорошо.

– Хорошо, – Виталий облизнулся, сглотнул, еще раз облизнулся. – Извольте. Испмеханизм с вашим довеском интеллект-то приобрел, но калечный. Создали вы, к сожалению, тупицу. Идиота – не в клиническом понимании, а в общечеловеческом. Стал я копаться в фактах, выяснил, что один из бортовых исполнителей сплошь-рядом вертится у всех под ногами в нештатных местах в нештатное время… Что исполнитель этот – именно которому я ваш довесок примартышил… Что кто-то симулировал попытку взлома адресованной сверчку шифровки, но при этом не доскрипел симулировать и взлом ключа к шифру… И все тот же мехисполнитель во время атаки «Вервольфа», перегадил, похоже, Извергу упреждающий удар, а потом… Потом он ломанулся в спасательную капсулу. Понимаете? Исполнительный механизм кинулся СПАСАТЬСЯ! Вот тут я окончательно и допер: это не просто очень забористая поведенческая программа, это обрывистей. – Виталий опять судорожно мотнул языком по вконец ошершавевшим губам. – Знаете, как я его потом отловил? Пустил по локалке, что как бы готовится проверка всех FK с FKLами на соответствие тест-блоков стандарту. Этот дебил испугался быть вернут… то есть как… вер… ну, что его вернут в штатное состояние… С инстинктом самосохранения ваши яйцелобые ох как перебульонили! Испугался он и решил укрыть свое сокровище от проверки. Понимаете? На стандартный блок заменить удумал. И спрятать. А? Ему, интеллектанутому, в голову (в смысле – куда там?) не пришло: стоит только эту штуку из себя вытащить, как он тут же и вывалится в примитивное штатное состояние. Даже хуже – испмех без тестерного блока деактивируется по всем системам. Вот вам ваш искусственный интеллект. И… – Он замялся было, но всё-таки не удержался, добавил потупясь: – И вот отчего все, кроме вас да вашей Лиги, рубятся в ООР за табу на этакие разработки. С вашим-то еще повезло. Окажись он чуть поумней, мог ради спасения своей драгоценной индивидуальности переделитить всех на блокшиве. И не только на…

– Мы врядли сочли бы такой исход невезением, – Дядюшка мило улыбнулся. – А как про всё это узнали твои… э-э-э… однокашники?

Староста пожал плечами:

– От меня, естественно. Должен же я был доказать, что я не… Ну, Матв… – тут он было дернулся зажимать рот ладонью, но сообразил: во-первых, уже поздно вталкивать обратно полусорвавшееся с губ, во-вторых, это, кажется, не первая такая обмолвка случилась, а в-третьих, теперь-то какая разница?! – В общем, Молчанов сразу и давай строить планы, как можно с этой штукой вашу контору придавить. Штука прошла таможню, на ней доподлиннейший код с датой, производителем и остальным – не отвертитесь; что оно такое на самом деле, так это любой спец-эксперт докажет… попотеет, но докажет… До суда, конечно, не дойдет, но ска-андалище!.. А может, и дойдет – больно уж тема сейчас одиозной стала. Всему Макрохарду, наверное, особой приятности не выйдет, а вот… – Тут Виталий довольно успешно скопировал дядюшкину толькочтошную любезность, – а вот уж отдельным не самым крупным руководителям…

Макрохардовский менеджер откинулся на спинку сидения, потянулся с отчетливым сладострастным хрустом, выговорил расслабленно:

– Значит, это молчановская идея… А ведь он понимал, что такой шантаж и по тебе крепко ударит. Даже не зная о расписке…

– Он знал, – подал голос Белоножко.

– Ах, даже так… Тогда тем более. Тебя использовали и готовились подставить без малейших зазрений. Вот и тебе нечего кукситься. Ты абсолютно правильно решил сменить партнеров. Вполне всё по-христиански: око за око…

Виталий спохватился, что до сих пор вертит в пальцах крохотный тубусик телефона, уронил его. Потом спросил, изо всех сил тужась казаться бесстрастным:

– А вы не слишком ли откровенничаете? Как-никак микрофон у меня… Вдруг где-нибудь все-таки пишется наш разговор?

– Не-ет, племяш, ты либо круглый дурак, либо иначе тот еще фруктик, – крестный дядя развернулся, облокотясь о руль и вонзив в собеседника насмешливый жесткий прищур. – Для особо одаренных объясняю ситуацию прямо. Вас троих плотно вели от финиш-площадки орбитального лифта. С частотой и кодами ваших переговоров разобрались секунд за пять. Стоило тебе сунуться сюда, в лимуз, как на этом вот манускрипторе высветились все твои коммуникационные украшения. И телефон, и микрофон в вороте… и еще один микрофон, о котором ты, думаю, сам не знал. Регулятор комбинезонного кондишна, воображаешь, просто так барахлил? А потом – один спецсигнальчик, и вся твоя шпионская аппаратурка накрылась. Но сперва по твоей любезной подсказке мы разобрались с твоими… точнее, не мы, а лично я сам. Тоже спецсигнал. У тебя-то телефон дряхлый, грубый; тебе только дурно стало на миг (небось, толком даже не сообразил, что к чему), а вот девочке Лене и не в меру хитрому мальчику Матвею через их супер досталось по высшему разряду.

Положительный староста оглядываться не хотел, боялся даже, но шея его сама, собственной волей развернула голову, едва не вплющив старостов нос в запотелое дверцевое окно.

За окном был снег. Огромные мокрые хлопья тяжко валились с низкого неба, жидкой слякотью расшибались о тротуарные плиты, липли на безлистые ветви, превращая кусты и деревья в безобразные ворохи застиранных драных кружев… В этом монотонном густом падении недомёрзлой воды совсем растворилось кафе с его силовыми зеркалами, до невидимости наглотавшимися отражений снеговой серости, небесной серости, бетонной серости…

А макрохардовский деятель все вещал, все мурлыкал наглым сытым котярой:

– Если им повезло, всё было мгновенно и безболезненно… почти. Ну, а если нет – идиотизм. В КЛИНИЧЕСКОМ понимании. Мы это узнаем, но не раньше, чем иссякнет девочкин жетон. А там, насколько я в курсе, денег суток на восемь интим-режима… Взламывать-то никто не станет: лишний шум и тэ пэ. Но отследим, это уж будь уверен – внешнее наблюдение не снимем. Так сказать, почетный, хе-хе, караул… Во-от… А тебе, род-ствен-ни-чек, помолиться бы за души упокоенные, ты им жизнью обязан. Не снабди они тебя, как ты выразился, дубьем, импотентным к воспроизводству сложных модуляций… Понимаешь, ради твоей персоны такой случай упускать никто бы не стал. Суд через день, а убирать Чингиза более… гм… откровенно – опасно. Да и возможности у нас сейчас малость подорваны. Кто-то (в принципе, нетрудно догадаться – кто) провел шикарную атаку по локальным сетям Интерпола и Лиги. И нам тоже досталось краешком. То есть достается еще до сих пор. Даже по нарастающей. Интересный паразит применен: разлетается, как чума, никакая защита не помогает… Тем не менее, хоть и рассчитывает кое-кто из наших узнать у тебя чего-нибудь про этого паразита, и хоть интеллектатор мы очень заинтересованы себе возвратить, но… Окажись твой телефон посовременней – увы. Меня бы, правда, назначили козлом отпущения – если тебе этот факт утешителен, рад… – Кажется, эталон менеджерства вновь потянулся, треща то ли суставами, то ли тканью изысканного своего костюма. – А насчет записи нашего разговора… Не беспокойся, ведется запись. Здесь. В этой машине. Так что ты и без всяких расписок уже накрепко к нам приварен. Так?

– Не так.

Вообще-то Виталий, слушая дядюшкин монолог, очень было захотел съехидничать на совершенно иную тему, а именно по поводу чумообразного комп-паразита. Об истинной сути оного положительный староста ничего наверняка не знал (шныряние по базам данных блокшивских следилок тут не помогло: Чинарев-Молчанов слишком быстро и качественно замел следы). Тем не менее, «Интерпол, Лигу и нас краешком» прекрасно объяснило Виталию, делом чьих именно шаловливых конечностей была помянутая шикарная атака. А напоказная междупрочимность родственникова упоминания об этой самой атаке ясней ясного показывала, что истинные масштабы поражения в наилучшем (естественно, для Макрохарда) случае очень-очень-очень не ограничиваются мало что краешком – краищем даже. И теперь невыносимей, чем давеча утильный микрофон в ухе, зудело у Виталия на языке что-то в роде: «А, поднагадили в траузера-с?! Это вам не премийку между делом срубить за беззаветную победу над лонгольером собственного изготовления! Оказывается, настоящий мордобой – это неудобно и больно, кто б мог подумать!»

Вот обязательно бы не удержался трусовато-положительный человек от высказывания в этаком злопыхательском роде, но влиятельный родственник своим якобы риторическим таканьем подставился под куда более соблазнительное злорадство. И даже не «подставился под», а «напросился на». Что ж, отказывать родственникам, да еще влиятельным, было не в натуре Виталия. Поэтому он и сказал: «Нет». А затем продолжил неспешно да снисходительно, избегая, впрочем, споткнуться взглядом о стремительно звереющий менеджерский прищур:

– Про расписку чуть-чуть потом, сперва про запись. Насколько я разбираюсь в таких делах, юридическим доказательством считается цельное воспроизведение без лук… этих… лакун…

–…содержащее не менее чем двадцатиминутную фиксацию периодов, предшествующего выраженно-логичному началу беседы и следующим за ее связным окончанием, – раздраженно подсказал макрохардовец. – Ну?!

– Антилопа гну! – Собственная дерзость Виталия просто ужасала, и от смертельного этого ужаса дерзилось старосте всё пуще и пуще. – Даже не стану напоминать, что сам-то я ничего уж такого опасного еще не сказал, это ВЫ тут досаморазоблачались до трусов и дальше. Я о другом: бьем на пятерню, что вы сами свою запись сейчас испортите?

– Я уже когда-то просил в разговоре со мной не употреблять ваш идиотский жаргон! – Дядино лицо сделалось брюзгливым и оттого как-то неуловимо почеловечнело. – Пятерня – это сколько? Пять? Или пятьдесят?

– Пятьсот. А то – пятка и паутинник.

Эталон менеджерства завел глаза и с громким стоном потряс головой (очевидно, проиллюстрировал таким образом свое мнение об умственных способностях молодежи). Затем он, вероятно, вспомнил, что простейший способ добиться толку от психа – по возможности с ним соглашаться. И кивнул:

– Ладно. Бьем. Парим. Как там у вас еще – букмекаем? Дальше-то что?!

– Дальше… – Пытаясь зацепиться за остатки норовящей удрать самоуверенности (а еще бы ей, бедолаге, не норовить – в преддверии кульминационного-то момента… Виталий бы и сам с удовольствием…) Так вот, из последних сил тщась хоть изобразить хозяина положения, гордость курса решил изменить это самое положение в физическом смысле слова, а именно развалиться вальяжно и нагло. Затея почти удалась, вот только, наверное, при этом следовало осторожней ерзать туго обкомбинезоненным задом по натуральной коже сидения. Подло издавшийся в результате звук (рожденный всего-навсего трением разнородных материалов) был так громок и до того смахивал на нечто постыдное… В общем, никакой позой не компенсируешь взопламенелость собственных ушей и откровенно презрительную собеседническую гримассу. Оставалось только искать утешения в факте глобального несовершенства мира да стоически гнуть свое. Так Виталий и поступил.

– Дальше, – пропыхтел он, безуспешно тужась утереть взмокрелое чело влагоотталкивающим рукавом, – дальше всё просто. Вы тут какую-то мою расписку упоминали. Никак не доморгаюсь: о чем речь?

Дядя замер, таращась; потом вдруг слепо-лихорадочно зашарил по лимузиновой приборной панели, по карманам серого своего шикарного костюма…

Манускриптер обнаружился у макрохардовского функционера под локтем. С минуту упомянутый функционер терзал обнаруженное, то выкрикивая невнятные команды, то принимаясь внемую избивать негнущимися пальцами вызванный, очевидно, на дисплей псевдоконтактор. Как всегда бывает при такой спешке, элементарная операция – загрузка текстового файла – заняла раз в десять больше времени, чем ей полагалось… то есть вместо одной миллисекунды аж десять.

Вызвав расписку, дядя ее прочел. Потом еще раз прочел. Потом снова начал что-то бормотать, куда-то тыкать… А потом обмяк, аккуратно сложил ноут вчетверо, бросил его себе под ноги… и устало-вопросительно уставился на племянника.

Виталий тоже слегка обмяк, но голос его вздрагивал и пресекался:

– Сначала одно ма-аленькое обстоятельство… Не сомневаюсь в вашей готовности… это… сделаться козлом ради… в смысле отпущения козлом… ради любимого Макрохер… харда. Это я про запись. Но если из нее хоть кто-то третий узнает, каким вы оказались идио… извините… ну, скажем так: идиалистом… Хотя, как я ни скажи, а подумают-то…

Эталон менеджера среднего звена согнулся, кряхтя. Нет, он не рулевую «качалку» лбом продавить хотел, он тянулся за манускриптером. Гордость курса не стал отслеживать команды, которые влиятельный (не в прошлом ли?) родственник бормотал своему писалу. В содержании этих команд он, гордость курса, не сомневался, а потому сказал великодушно:

– Пятерню я вам – уж ладно! – прощаю. Это шутка была. Вы только про лимузинный бортовик не забудьте: он же, наверное, тоже….

– А с чего ты решил, будто я что-нибудь выключил? Или что хоть собираюсь? – бесстрастие дядиных вопросов казалось просто-таки сверхъестественным (особенно если учесть, что вопрошаючи, оный дядя яростно скомкал ноут и зашвырнул его через плечо, в салон).

– Не собираетесь, так соберетесь, – Виталий устало ссутулился, снова отвернулся к окну. – Когда вы прошлый раз меня сюда выдернули… Ну, когда я расписку эту чертову подписал… Помните, вы мне тогда грузили, что ваше писало прочавкивает команды на одрайвенеть скольких литературных языках? Помните?

– Помню. А еще я помню, как тогда же запретил тебе употреблять в моем…

– Ага, – положительный человек Белоножко устал до абсолютно взаправдашнего бесстрашия. – Это после того, как я, уже подписав, отрекордил… извините – воспроизвел… ну, пересказал поучение наших курсантов-наставников – ремембите? Вы тогда еще заподозрили от меня какую-то пакость, подпись затеяли проверять… А она на месте была. Так?

– Ну?!

– Прилип ко дну… Еще б ей тогда не оказаться на месте! Исчезнуть она должна была позже. Вы, дядюшка, хлопанулись тот раз как последний… как даже не знаю кто. Сами же сказали: манускриптер воспринимает ЛИТЕРАТУРНЫЕ языки. В тэ че и русский – литературный. И если б удосужились вдуматься, да из моей тогдашней бредовени вылущить осмысленные именно литературные слова, получили бы: «Осуществляю специальный команд-ввод исключительно по-русски. Для долгосрочного исполнения. Последнее изменение стереть через десять стандартных функциональных команд. Исполнять.» Вы тогда не вбрейнились, а компик ваш – ин э моумент… Вы уже потом и файл-расписку улистали, и с чем-то другим затеялись, а он знай себе функц-команды отсчитывал. Досчитал до десяти – и стер изменение. Последнее на момент получения той моей команды. Подпись мою стер. Ну, дошло, наконец?

Дядя молчал. Он думал. Думал так напряженно, так сосредоточенно и так забыв обо всем, кроме неведомых своих мыслей, что… Задрапированные искристо-дымчатым шелком плечи почти незаметно для глаз обмякли; выполированные щеки занавесились прозрачным намеком на тени от скул; поперек лба словно бы три-четыре блондинистых дядюшкиных волоска налипло… А возможно, всему виною был свет – вернее, его скудость… Снегопад там, снаружи все крепчал да густел, и густел сумрак в лимузинном нутре, и монотонное падение разлапистых хлопьев зализывало лицо макрохардовского функционера скользящим монотонным падением грязно-серых теней… Так, иначе ли, но Виталию, искоса поглядывающему на родственника, не узналось, конечно же, но осозналось по-настоящему только теперь: человек этот без малого вдвое старше собственной внешности.

Бог знает, сколько минут пошло на жвачку вялой неприятной молчанке.

Первым не выдержал Белоножко:

– Давайте начистоту. Провокация ваша с распиской не удалась. С интеллектатором вы тоже хлопанулись по полной: оттуда, где он сейчас, вам его не…

– О, господи! – устало-раздраженно простонал образец менеджера, безотрывно глядясь в залепленное талой жижей лобовое окно. – Сейчас ты мне начнешь рассказывать, что спрятал интересующий нас предмет в архиразнадежнейшее место, и что если что-нибудь случится с тобой… Именно с тобой – при не вполне легальном способе жизни твоих свежеупокоенных дружков отслеживать их судьбу хранителям очень не с руки… Так вот, если с тобой, индикатором, хоть что-нибудь – хранители-отслеживатели в момент выдадут интеллектатор Интерполу, раззвонят обо всем масс-медионщикам, вывалят в глобсеть охапищу сенсационных разоблачений… – Он оторвался от любования заоконьем, насмешливо-презрительно глянул на племянника. – А я могу тебе рассказать, что интеллектатор сдан лично тобою в отделение «Космотрансбанка» в порту прибытия. В сейф с замком-идентификатором личности-внешности – вы, дураки, говорили об этом в стратолайнере, по пути сюда… Ты знаешь… – Крестный дядя вывернулся на сидении, упер в родственника гадливый прищур. – Ты слыхал о дактилоконтакторах? А о линзах с псевдосетчаткой? Про пластомаску вообще молчу – в любом джокермаркете штабелями… Хоть президента, хоть Гарольда Стейна… Или Виталия Белоножко – нашей соответствующей лаборатории на полчаса работы. А потом Виталий Белоножко придет в банк, изымет хранимое, а ты и знать не будешь…

– Про всё про это я слыхал, – положительного человека старосту самого удивила (и даже напугала) невозмутимость, с которой он выдержал дядин уничижительный взгляд. – А только Космобанк – заведение из серьезнейших, они там про все тоже слыхали. И уж если чего гарантируют – значит, на всякие такие выдумки имеют кой-чего за душой.

– Увидим, – буркнул макрохардовец, отворачиваясь.

Некоторое время Белоножко молча грыз губы. Потом сказал просительно:

– Давайте не будем взаимно испытывать судьбу, а? Пока вы не попытаетесь меня… это… я вам не опасен. Я ж понимаю: как только начну звенеть, то есть сверчать, так вы меня сразу… это. А если вы меня… тогда всё всплывет. По-моему, взаимно приемлемая ситуация. Нет?

– Нет, – дядя больше на племянника не смотрел, дядя чего-то там наяривал на лимузиновом пульте. – Это, не это… Молись, чтоб мы не сумели изъять интелектатор. А попробуешь хоть на вот столько распустить свой наглый язык – мы тебя действительно ЭТО. Моментально. Не взирая ни на какие последствия. Понял?

– Понял, – неожиданно осклабился Виталий. – Я то понял, что уж после таких-то слов вам запись нашего разговора точно опасней, чем мне.

А дядя сказал:

– Пошел вон.

Староста Белоножко покладисто вылез из машины, под валящую с небес промозглую слякоть. Не успела еще задвинуться выпустившая его дверь, как лимузин в нарушение всех мыслимых правил транспортного движения подпрыгнул и по широкой дуге ушел в исходящие снегопадом низкие кудлатые тучи.

* * *

«…нечто гораздо большее, чем очередной акт вандализма со стороны одиночки или даже целой группы хакеров. Скорость распостранения нового компьютерного паразита, его загадочность, неуловимость и неуязвимость, а также принадлежность локальных сетей, на которые был направлен первый удар – все говорит за то, что…»

Воцарившаяся на площадном демонстраторе ООРовская пресс-аташе по вопросам Глобальной Сети была хороша. Она без запинки, явно гордясь своей ловкостью выговаривала «глоблокальнооперинформсеть», «квазиавтореставрирующийся суперкороткий сверхмакролонгольлер», «дефенсдезинфекцакция»; итожащее чуть ли не каждый смысловой отрывок похоронное «абсолютная несостоятельность существующих защитных средств» у кого другого смахивало бы на шипние недодавленной гадюки, а у хорошенькой прессовички звучало, как песня… Единственно, что раздражало, так это открытое вечернее платье. Декольте, глубиной способное тягаться с Марианскою впадиной, на удивление хорошо виделось сквозь снежную кутерьму и провоцировало мучительное недоумение: когда же эта миленькая говорунья обессилеет, наконец, корчить из себя йогиню какую-то, обхватит руками голые свои плечи и примется громко да внятно стучать зубами?!

– А как ты смотришь на маленько подсобить изнемогшему соратнику и другу? – Леночка скосилась на Матвея, увидела куда и как тот смотрит в действительности и фыркнула: – Ну конечно, мужику только покажи голое вымя, и валяй, меси языком любую хлопню – всё зачавкает. Интересно, что ты там видишь? Блевотина эта небесная, две силовые ширмы… И вымя-то, между прочим… будто она его уже третья донашивает… Можно подумать, тебе здесь ничего лучшего нету для посмотреть!

– Я не смотрю, – сказал Молчанов. – Я слушаю.

– Тогда слушай крутя. – Халэпа ткнула подельнику фруктовый ножик, который с переменным успехом пыталась использовать в качестве отвертки. – Сам пришпандоривал, сам теперь и валяй. Только аккуратненько, слышишь?! А я… «Тогда считать мы стали раны»…

Матвей вздохнул и занялся. Слушать при этом – увы! – не удавалось: очень уж трудоемким и сложным оказалось отколупывание современного компьютерного дистанц-коннектора от рухляди, узлы коей скреплены (анекдот!) на болтах… как бишь это… а, клеммы. Да еще не дай бог, отсоединяючи, подпортить долбаного уродца. «Аккуратненько»… Как же, антиквариат. Век семнадцатый. Или даже шестнадцатый.

– Слышь, подруга! Может, ну его, этого динозавра от звукопередачи? Я всё-таки не реставратор. Да еще без путного инструмента… Не будь жлобихой, давай выкинем.

– Я те выкину! Знаешь, сколько это стоит?! Не знаешь… А я знаю. И знаю, куда можно выгодно пристроить… Ну вот, так и знала! – это она обнаружила-таки «рану» (едва различимую царапинку на художественно оформленном ногте). Обнаружила, и едва не расвсхлипывалась.

– Ну, пристраив-в-в-вай! – ножик, соскользнув, воткнулся Матвею в палец, и неудалый крутильщик инстинктивно сунул проколотое в рот (что внятности речи, естественно, не способствовало). – А рафкруфыфать нафыфа… тьху! Раскручивать-то на шишА?! Прямо бы так и…

– А ты представь: пытаешься втюхать знатокам… я знаю… ну, например, шлем этого… Македонского… а на нём – портик для подключения генератора силового поля. Куда тебя с таким шлемом пошлют? Что? Ага, именно – если не дальше. И всё равно пока делать нечего. Интерполовцы ещё только часа через два-три заявятся (я специально им так назначила, чтоб до поры под ногами не сновигали). Что ж, скучать пока? Вон ты как на ту клизму визионную таращился… Если тебя ничем не занять, воспользуешься уединенностью-интимностью, приставать начнешь… Нет?

Впрочем, «нет» прозвучало как-то не очень в тон всему остальному – не с опасением прозвучало, а скорее с надеждой. Но тут Леночка, наверное, по аналогии с интимным тетатетом вспомнила Виталиево пребывание наедине с ее голой попой, вызверилась хищно, обшарила свирепеющим взглядом заснеженную площадь…

– Ушел он уже. Он уже, наверное, в лайнере, домой летит… – сообщил догадливый Матвей, вновь принимаясь за работу. – А как думаешь, сумеют макросы вылущить из банка?..

– Не сумеют, – безапелляционно заявила Халэпа.

– Я тебе уже говорил: опасно так недооценивать такого врага… Дьявол, приржавело, что ли?! Ага, стронулось… Нельзя, говорю, недооценивать. На Виталиеву якобы обмолвку про допотопную-недопотопную аппаратуру они, конечно, купились по-хлоповски – тем более нельзя ждать, что каждый раз…

– Ну, купились… Тут бы кто угодно купился. Кто б нормальный допер, что тебе удалось к компу вместо звучалки примайстрячить такой… как его – репродоктор? Еще дубовее той дубни, что ты на Виталия своего понавешал… И что крупнотвёрдые никакие не хлопы – то козе ясно. Но насчет банка я настаиваю: не сумеют!

Последнее заявление юная Халэпа провозгласила до того самодовольно, что подельник ее мгновенно отвлекся от реставрационных работ. И обнаружил, что Чингисханочка разматывает свою челку, и что челка эта самая наверчена была на…

– Та-ак… – Матвей отложил импровизированную отвертку, поскреб затылок. – И когда ж ты успела?

Вопрос Лена сочла чисто риторическим, а потому ответила риторически же – выражением лица.

– А что же Белорученька в банк упрятал? – продолжал удовлетворять свое любопытство хакер-поэт.

– Семечницу, – невнятно сказала Халэпа, возясь. – Отстань, не мешай. Я ж не спрашиваю, откеда ты всю эту электронную антикварию понавыдостал.

– «По-на-вы-до…» – передразнил Молчанов добродушно. – «Откеда»… Оттеда. У Изверга такого полная каюта нанычена. Знаешь же его манию: чем оборудование древней, тем при нештатностях надёжней… А Виталий-то в теме, что он на самом деле забанковал?

– Не-а. Ничего, так ему спокойнее будет. И безопасней – даже изловчись макрики забраться в банк, толку им с того будет полный безоговорочный хрен. А, значит, твоему глистюку по-любому бояться нече…

– А ну, цыц! – прикрикнул вдруг на неё подельник.

Всё-таки визион был от кафешки далековато, да и площадь полюднела – народ собирался к очередному транзитнику. Раздерганная настольная звуковушка опять сбилась с настройки, а пока Матвей приводил её в чувство, начало сообщения успело пройти. Впрочем, хакеропоэту вполне хватило оставшегося.

«…самым последним данным утрачена связь между периферийными аналитическими центрами Лиги. Представители Интерпола всячески уклоняются от контактов с масс-медиа, однако есть основания полагать, что там положение еще хуже. Буквально сейчас получено экстренное сообщение: из конфиденциального источника в главном представительстве „Макрохарда“ стало известно о стремительном распространении того же или сходного комп-паразита в сетях, серверах и базах данных этой группы компаний. Просочились сведения о хаосе и панике среди сотрудников. Подавляющее большинство специалистов уверено: впервые в истории комп-эпидемия грозит перерасти в комп-пандемию. Имеется версия о причастности к происходящему некоего Матвея Молчанова, известного своими…»

Известный своими невесть чем некий Матвей Молчанов деактивировал звуковушку, малость поразмыслил… И сказал решительно:

– Знаешь, я, наверное, не буду дожидаться этих твоих… интерхазар.

– Кого?! – вытаращилась Леночка.

– Ну, интерполовцев. Понимаешь, как-то расхотелось мне с ними видеться. Тут через полтора часа редкое событие – старт местного борта… Народу в кафе, наверное, много станет… А у меня в рюкзаке запасная одежда и пластомаска имеется… Перелиняю и свалю себе незаметненько, ты уж прости.

– Думаешь, это всё… – Лена кивнула в сторону продолжающего рассказывать ужасы демонстратора, – думаешь, это несколько твоих таракашек?..

– Не несколько. – Матвей рассеянно вертел в руках ножик-отвертку. – То-то мне, понимаешь, не давало покоя словцо одно закавычистое. Партеногенез. Способность самок размножаться без помощи самцов. Наиболее распространены такие дела среди некоторых видов насекомых. Тараканы, кажется, к этим некоторым видам не относятся, но… Так что, боюсь, будет нам и пандемия, и еще всякие мелочи. Конец света, например. Или хуже.

Ленок хлопала глазами. Долго хлопала, непонимающе. Так, хлопая, и вымямлила, наконец:

– Ну, допустим, свалишь ты. А потом?

– По ситуации. Время на размышление есть: семимесячные послеорбитальные каникулы. И дельце одно прорисовывается. Ты, кстати, тоже можешь…

– Совала я себе эти дельца знаешь куда? – Нет, Чингизханочка не злилась; сказано это было вполне миролюбиво, раздумчиво даже. – Мне не до делец будет, меня еще минимум полгода интеры будут юзать по полной… А знаешь, жалко их все-таки!

– Кого? Интеров?!

– Насекомих. Которые с партеногенезом без партнеров. Из всей бабьей доли им, значит, самое неприятное осталось: рожать. А удовольствия – фиг…

Матвей улыбнулся:

– Да, людям лучше. Людские бабы наоборот научились: удовольствие получать, ни к чему себя не обязывая…

– Вот и я об этом, – перебила Леночка. – Об удовольствии, ни к чему не обязывающем. Говоришь, до твоего свала еще часа полтора?

Она встала – расстегнутый комбинезон, естественно, соскользнул по самые ботинки, и деталь одежды, открывшаяся Матвееву взгляду… кроме Леночки-Халэпочки никому бы в голову не пришло назвать это шортами, а не плавками.

– Ну, так и будешь сидеть дундук-дундуком, время по-зряшному разбазаривать? – осведомилась Чингисхан женского рода, под видом потягивания выгибаясь так, что Матвей моментально разучился дышать. – Между прочим, полтора часа – это очень не много!

КОНЕЦ

Content

Федор Чешко
Тараканьи бега

Пролог

1.

2.

3.

4.

5.

6.

Эпилог