Галина Щербакова

Трем девушкам кануть

История первая

У Юрая оборвались ручки. О, эти чертовы сумки-пакеты! О, эта чертова свиная тушенка из Китая! О, эти чертовы передачи бедным из провинции! Говорил же, говорил же…

Пока перехватывал пакет носовым платком ниже ручек, чувствуя себя согнутым идиотом, – все и началось. Во всяком случае, для него начало именно тут, с ощущения идиотии и голоса из окна поезда.

– А я думаю, что это за тип с банками? А это ты. К маме? В гости?

«О, господи, – подумал Юрай, – завтра в Горловске все будут знать, как у меня лопнули ручки забубенного пакета, а значит, не разжился я, Юрай, за всю московскую жизнь приличной сумкой хотя бы из кожзаменителя, не говоря уже о чем-то натуральном».

Дело в том, что высунувшаяся из окна вагона Рита Емельянова с младых ногтей обладала гнусным качеством – рассказывать о людях разнообразные обидные мелочи: о лопнувших на интимном месте колготках у М., о капле под носом, которая набухла во время контрольной у Н. и которую тому пришлось словить уже в процессе падения, о треснутой чашке с потемневшими стенками, из которой пьет чай учитель, о чьих-то вросших ногтях, о днях менструации и так далее.

И каждый раз подробно и с удивительным равнодушием. Что было еще обидней, между прочим. «Дайкнижкуутебяглазазакисли». Без эмоций и запятых.

Самое главное – все в школе это сносили. В этом покорном принятии, в сущности, беззлобного, скорее, глупого хамства все были едины – и смельчаки, и трусы, и уборщицы, и учителя. Все сносили, и все стыдились самих себя. И дурочку Риту – нет, чтобы пару раз одернуть, – за собственный грех попустительства временами так ненавидели, как она того и не заслуживала. Юрай понял это еще в школе и был, честно сказать, ошеломлен странным человеческим свойством – любить в чужом свое хорошее, а ненавидеть в нем же собственную гадость. Поэтому Риту он всегда защищал от нападок и от эдакого благородства был даже пару месяцев в нее влюблен – между ноябрьскими и зимними каникулами.

«Получается, – подумал Юрай, – что сейчас, через столько лет, она не шибко изменилась. Чепуха это – меняющийся человек. Не успеть за жизнью».

– Сейчас закину барахло, – сказал он ей, – и приду к тебе. Это какой вагон?

– Третий, – ответила Рита. – У тебя такие круги под мышками… Какая у тебя мощная секреция.

«Ну, мать… – даже обрадовался Юрай. – Совсем такая же!» Почему-то поднялось настроение, порушенное тяжелыми банками. Он едет домой! Он едет в детство, юность, где есть Юрай-умник, Юрай-зазнайка, Юрай-эгоист, но, в общем, свой в доску парень, за которым, тем не менее, последнее слово. «Ай да я, ай да гусь», – чему-то обрадовался Юрай.

Пока дошел до своего двенадцатого плацкартного, почему-то вспомнил парнишку из девятого класса, который в школьном сортире поклялся «убить эту сволочь» Ритку. Где ты, друг Валдай? У них двоих были прозвища, составленные из имени и фамилии. Валентин Данченко – Валдай и Юрий Райков – Юрай. У Юрая – детская кличка осталась навсегда.

Где ты, Валдай? Последний раз случайно встретил его вот здесь же. На вокзале. Валдай тащил на горбу детский велосипед «Малыш». «У меня парню восемь лет. А как ты? К матери едешь? А та сволочь все еще там?»

Дело в том, что Валдай был заика. И каждый раз, когда Валдай хотел что-то сказать, Рита упреждала окружающих: «Только спокойно, ребята, спокойно. Помните – он заика».

Валдай ушел из девятого класса, поклявшись…

Не хватило ему снисхождения и великодушия простить дурной Ритин язык. Он был самолюбив и обидчив, этот Валдай. И, как говорится, на всю оставшуюся жизнь.

Тогда, с велосипедом на плечах, под «той сволочью» он тоже подразумевал Риту, и Юрай подумал: «Ну что же ты такой упертый? Уже сын на велосипеде, можно было бы и забыть».

Или правда, что нет ничего обиднее детских обид?

По прошествии времени совсем по-другому, так сказать, вне контекста, думалось о том, что Ритин грех был рожден всеобщей трусостью их самих потому, что ее папа – товарищ Емельянов – являлся много лет бессменным секретарем райкома и в человеческой доброжелательности особо замечен не был. После крушения и смены эпох думалось об этом почти легко. Подумаешь, райкомыч. Бал усох, погасли свечи. И он, Юрай, пойдет к Рите с чувством глубокого интереса и симпатии. Может, у одноклассницы, как и у Валдая, тоже дети? И товарищ Емельянов жмет в каменистой лапе бумажки, чтобы подтереть им попки? И тут он не просто доброжелателен, он плавится от чувств-с при виде детского горшка. «И обратим, господа присяжные, внимание именно на эту деталь человека и времени».

Юрай забросил вещи наверх и решил, что лучше на самом деле сразу идти в гости: все купе заняла крупногабаритная семья с каким-то необъяснимым количеством детей. Молодайка не могла, не успела бы еще родить столько, и муж ее на бывшего многодетного вдовца похож не был. Юрай присел на краешек бокового места в соседнем купе: надо было дождаться проводницу и сдать ей билет.

«Раз, два, три, четыре, – пытался сосчитать он детей, но тут же сбивался, потому что попадались одни и те же. – Господи! Да они же двойняшки. Или тройняшки?» Уже не захотелось уходить, хотелось понаблюдать этот биологический феномен, но молодайка сказала:

– Не пялься и не считай. Это нехорошо. Я тебя знаю, ты из нашей школы. Только я была в десятом, а ты в пятом. А детей у нас семеро. Один и три двойняшки. Но они погодки и очень похожи. Я сама иногда путаюсь. А муж мой карел. Это на Севере. Едем к моей маме в гости. На крыжовник.

Юрай, как ни напрягался, вспомнить Алену, так звали молодайку, не мог. Врать не стал, так и сказал – не помню, чем невероятно обидел карела. Тот засопел, надулся и ушел курить.

– Очень ревнивый, – сказала Алена, – хоть и северный. Оттого и подозрительный. Он тебе не поверил… Он убежден, что все мужики на земном шаре, увидев меня, забыть не смогут никогда. Мне предстоит рожать до посинения. Это его способ отвадить от меня других. Хороший способ, между прочим… Ты пойдешь за бабой, у которой семеро по лавкам?

– Пойду, – ответил Юрай. – Это сейчас экзотика. А я люблю экзотику.

– Не бреши, – не поверила Алена. – Не бреши, хотя и спасибо тоже. С кем-нибудь из наших общаешься?

– Ритку Емельянову помнишь? Едет в третьем вагоне.

– Да ну! – обрадовалась Алена. – Моя мать ей шила на выпускной. А эта маленькая зараза говорила, глядя на меня, беременную, что на мои бедра надо шить не платье, а шатер, в отличие от нее, изячной.

– Она! Она! – обрадовался Юрай.

– Поверишь? – вдруг серьезно сказала Алена. – Бедра – ого-го, а таз узкий. Так мучаюсь каждый раз, а карел мой неугомонный… – Она счастливо засмеялась. – Про северных людей ошибочное мнение… Мой из ревности способен убить, как негр.

Слово за слово, решили сходить к Рите вместе. Карел долго, задумчиво и странно стучал по столику костяшками пальцев. Потом сказал:

– Идите. Только врозь.

– Понял? – засмеялась Алена. – Вот так и живу. Ну ладно, иди. А я приду минут через двадцать.

* * *

После общего в купированном вагоне было тихо и чисто. Рита, подперев левую щеку, смотрела в окно. Напротив, подперев так же правую, сидела ее соседка, молодая женщина с черными, до синевы, гладкими волосами. В этом было даже что-то вызывающее – такая чернота и такая гладкость. «Как из кино двадцатых годов. Какая-нибудь мисс Менд…» – подумал Юрай. На верхней полке в одинаковых позициях лежали тяжелые плоские мужчины.

Рита заговорила обрадованно и тихо, Юрай сразу даже не понял, о чем шепчут Ритины губы.

Вернее, понял, но сразу не поверил. А потом решил, что в жизни именно так бывает. Только подумал – и на тебе…

– По-моему, это точно он, Валдай, – говорила Рита. – Прошел мимо вагона с велосипедом «Дружок». Я ему крикнула, но он, наверное, за колесом меня не увидел. Если велосипед – значит, дети. Значит, женат. А ты ведь помнишь? Он был заика. И кто-то пошел за него!

Она говорила что-то еще, но Юраю стало тоскливо, тошно, хотелось уйти, но ведь договорились же с Аленой… Если в поезде Валдай, то хорошо бы внимательно пройтись по вагонам.

– …Ну вот, с тем и возвращаюсь, – услышал он наконец Риту. – Ничего в Москве не купишь, не то, что раньше… У нас теперь лучше, и питание, и шмотки. Сам увидишь.

Спросила, женат ли. На веселое Юраево «нет, ни за что» протянула руку с толстым обручальным колечком.

– Ты его знаешь. Он работал в райкоме комсомола. Все девчонки падали, кроме меня… Ну? – И засмеялась, гордая собой. – Юрай, а ты и в Москве Юрай?

– Это клеймо, – сказал Юрай. – Не приживаются ко мне имя и фамилия, а кликуха запросто.

– Потому что ты несерьезный, – заявила Рита. – Баламут. А Юрий Райков – это красиво. Это для хорошего человека.

Ну что за девочка! Что за прелесть!

Юрай засмеялся. И тут заметил – она наблюдает за ними, мисс Менд. Вроде в стороне, а на самом деле – внутри их болтовни, внутри. «Ох, бабы! – подумал Юрай. – Вот и не надо ей, а вникает».

Но тут ворвалась Алена с баночкой грибов и сразу стала пенять.

– Не мог меня подождать в тамбуре? Мы бы зашли в ресторан, купили бы чего… А так я без наличности, хоть закусь приперла.

Это она уже говорила плоским мужикам, и один, молодец, сигнал воспринял, борзо слез с полки и щелкнул замками чемодана. Бутылочка водочки встала на столик красивым торчком. Втянули в дело мисс Менд.

– А грибы качественные? – строго спросила она, не решаясь принять на бумажную салфеточку крошечного младенческого опенка.

– Да вы что? – возмутилась Алена. – У меня семеро детей, и они на моем грибе, как на дрожжах. А карел все виды знает, как свои глаза. Он не просто ядовитый не возьмет, а на одной с ним полянке хорошего не снимет.

Именно эта ее речь почему-то вызвала у мисс Менд живой интерес. Она просто ела глазами Алену. «Ничего удивительного, – подумал Юрай, – семеро детей – хороший козырь. А тут еще такое ликование! Нате, мол, вам всем. Какой у меня мужик! Обзавидуйтесь!»

В общем, пошло-поехало. Второй плоский не слез – и, слава богу, одним меньше, нам больше. Рита хоть и ломалась, но граммов тридцать приняла. Остальное разлили поровну. А грибочки, можно сказать, как за себя кинули.

Выяснилось, что плоский пьющий выходит ночью, в Харькове. А плоский непьющий едет до упора – в Новороссийск. Что мисс Менд сойдет на час раньше, в Константинове, а Риту и Алену в Горловске будут встречать на машинах.

– Мы с мужем тебя подкинем, – сказала Рита. – Ты там же? На Красной? Это на машине почти мимо.

Когда возвращались в свой вагон, Алена прижала Юрая в переходной кишке.

– Поцелуй, – попросила она. – Так обидно быть ревнуемой не по делу!

Вот так, думая над странным оборотом «быть ревнуемой» и ощущая вкус маринованных грибов, совершал грешный поцелуй «назло карелу» Юрай. И все было хорошо и замечательно, потому что многодетная Алена знала толк в целовании. Пришлось отрываться от женщины, но ей вроде и хватило, потому-то она почти по-родственному сказала:

– Ну, спасибо, Юрчик! Уважил. А то на самом деле – зло берет.

Когда вышли из кишки, Юрай засмеялся:

– А если б рухнули в проем? Куда семеро детей?

На Аленином лице полыхнул ужас, и она побежала от него так, будто за нею гнались. Юрай едва поспевал, представляя страшную картину зарезанных карелом детей, или смерть их от грибов, или… Да мало ли что?

Семеро козлят чинно сидели по лавкам.

И карел был смирен. Нож не точил.

От водочки Юрай уснул быстро и крепко и про свои намерения поискать Валдая забыл напрочь. Проснулся же от чувства тревоги.

Поезд стоял. Юрай выглянул в окно – мимо, приседая от тяжести чемодана, прошел плоский пьющий. «Харьков, – подумал Юрай. – Выйти, что ли?» Но было лень одеваться, потом спрыгивать. «Еще детей разбужу».

Мимо окон медленно прошла мисс Менд. «Тоже не спится девушке», – подумал Юрай. Она остановилась у их вагона и что-то сказала стоящему мужчине. А! Попросила прикурить. Юрай не сразу сообразил, что это карел. Ишь какой! Ревнивец собственной жены был весьма галантен к чужой женщине и телом прикрывал ее от ветра, сквозившего по перрону. Алена же спала с открытым ртом, и на ее груди лежала розовая детская пятка.

Именно эта пятка почему-то успокоила враз Юрая. «Если дети спят спокойно, значит, жизнь нормальная. – Так говорил его приятель Леон. – У тебя есть другие критерии? Вот и молчи».

– Я и молчу, – засмеялся Юрай. – Я молчу, лежу и еду.

Он совсем уже было отвернулся, но возле окна остановился мужчина и стал слепо вглядываться в стекла. «Ну что ты, дурачок, увидишь? – подумал Юрай. – Это окно не мыли уже пятилетки три». Видимо, человек это тоже понял, потому что повернулся и пошел, слегка шатаясь. И только тогда Юрай сообразил, что это Валдай, но с усами и бородкой. И выпивший. Надо же! Валдай начал пить и форсить. Юрай засмеялся и пожалел, что они не встретились все вместе с Ритой. Он бы их обнял. Он бы им сказал: «Дураки! Не такие уж мы молодые. Вполне и помереть можем, не помирившись».

«Не пойти ли мне в попы?» – подумал Юрай, поворачиваясь к стенке.

* * *

Поезд в Горловск приходил с опозданием на сорок минут. Все эти сорок минут Юрай простоял в тамбуре, вспоминая детство и юность, прожитые тут, задавая себе вопрос, а может быть, надо было вернуться сюда после института и не слушать маму, которая сказала: «Все, что угодно, любой Крайний Север или самый Дальний Восток, или какие-нибудь Кара-Кумы, что угодно – только не назад». Мама боялась слов «назад» и «навсегда» больше, чем слово «смерть». Ну, особенно Юрая уговаривать не пришлось. Нашлось ему место в ведомственной газетенке, организация была богатая, и теперь у него, у одиночки, даже квартирка была три на пять, но зато своя, отдельная, «выгородка» из чьих-то барских хором.

Но тут в эти сорок подъезжающих к родине минут как-то заломило в сердце: террикончики, угольный ветер, шелест кукурузы – все такое смачное, звонкое, родное; сроду у него никаких эмоций не вызывал московский дом, а тут – любая хатка. Любой скворечник… Но знал – чувства эти ненадолго. Пять раз сбегает до ветру и затоскует по складненькому стульчаку. И обеды мамины – объедение, но уже через неделю – сил нет их есть. Хочется колбаски ломтиком, кофе с бараночкой. И разглядывание в упор на улице утомляет, хочется в толпу, чтоб раствориться, потеряться.

Но это будет потом, а сейчас подплывает Горловск с оглушительным запахом борща, который отменно варят в тамошнем вокзальном ресторане. Почти как мама.

Прямо рядом с окнами вагона проехала «Скорая».

«Поплохело кому-то», – подумал Юрай, прихватывая пониже ручек проклятый пакет.

– Заходи, – кричала ему вслед Алена. – Мы на Котовского, 15. От тебя рукой подать.

– Ладно, – ответил Юрай. Хорошо, что Рита его подвезет. Пакет без гарантий, это ясное дело. А банки, заразы, все в солидоле. Из стратегического запаса Куликовской битвы. Если еще раз хряснет, то придется отлавливать их на дороге.

«Скорая» стояла у третьего вагона, и из него выгружали носилки.

Юрай притормозил, выглядывая Риту. И увидел ее сразу. Она лежала на носилках криво, с повернутой вправо головой, с приоткрытым ртом. На носу ее сидела жирная вокзальная муха, и Юрай согнал эту муху и прикрыл Риту простыней. Этот жест был инстинктивным, но именно из-за него его потом пытали, откуда, мол, знал, что Емельянова мертва. «Откуда? Не знал!» – кричал он. Не знал. Прибежал и укрыл от мухи.

Хотя – честно – это была неправда. Он знал. Еще до мухи. Потому, увидев Риту, понял – Риты нет.

В общем, милиция не нашла ничего лучшего, как вцепиться в Юрая. Но это потом… А пока он накрывал Риту, тут же рядом возник запыхавшийся парень с букетом цветов, и Юрай первый спросил:

– Вы Ритин муж?

Парень посмотрел на закрытые носилки и закричал. И кричал пронзительно и долго, не обращая внимания ни на больших, ни на маленьких, ни на милиционеров.

Откуда-то Юрай вспомнил, что открытое криком горе переживается легче. Значит, в этом смысле парню повезло. Тогда кричи, парень, кричи!

Выяснились подробности. Проводница рассказала, что Рита рано умылась, сама принесла в служебку белье и попросила «чайку, а то во рту запах вчерашних грибов». От сахара Рита отказалась, сказала, что у нее конфеты. Потом проводница, которая сейчас кричала: «Я тут при чем? Я при чем?» – объясняла, как было дело дальше. Она понесла Рите билет. Рита пила чай. Так пила или нет?

– Что, я ей в рот заглядывала? – заорала проводница. – Стакан в руках держала. Я билет положила на столик и сказала: «Деньги положьте на стол. И имейте в виду: чай теперь дорогой. Копейки мне ваши не суйте».

Когда через – десять? пятнадцать? – минут проводница пришла за деньгами, Рита сидела, прислонившись к стеклу окна.

– Криво как-то, – продолжала она. – Я глазами стала на столике искать деньги – нету. Сказала ей. А она ни гу-гу… Сидит как чурка. Я решила – сомлела. Крикнула начальнику, он в нашем вагоне как раз едет. Он ее по щекам побил. Скажите, Николай Павлович! Скажите! Били?..

– Не то что бил, – хрипло ответил неопрятного вида железнодорожник, – ты такое скажешь. Хлопал…

Проводница же вспомнила, что вечером в купе выпивали.

– Вот он пришел, – показала она на Юрая, – с многодетной. Я ее как увидела с выводком на перроне, не дай бог, думаю, ко мне в вагон.

Если бы не Ритин муж, все можно было снести: дурацкие вопросы, дурацкие намеки, даже запугивание. Юрай милиции сочувствовал. Свалилось им на голову дело – и никаких концов, не считая его. И хоть он тоже никакой не конец, они-то этого не знают! Опять же проклятый совковый непрофессионализм. Поезд ушел, но своего человека в нем не оставили. А там ведь мужик поехал новороссийский. Но проводница сказала:

– Он спал. Даже когда я шум подняла, он подушку на ухо натянул – и все.

Милиция этим и удовлетворилась.

Черт с ней, с милицией! Ритин муж плакал, кричал, то что мама назвала бы – рвал на себе волосы, – и буравил, буравил при этом Юрая глазами. Его одного. И опять же… Милиция многодетную Алену ни о чем не спросила, семья села в «рафик» и тю-тю… А ведь он с Аленой был у Риты, и ушли они вместе. Целовались, между прочим. Юрая же с банками не отпускали. И кто? И куда? И откуда? И как же это вы так сразу догадались пеленочку на лицо покойницы натянуть? Откуда у вас было это знание о смерти?

– От мухи! – кричал Юрай. – Она прилетела и прокричала. А вы пни глухие.

– Ответите за дерзость, – сказал милиционер. – Я вам не шавка.

Одним словом, домой Юрай добрался к середине дня, мама стояла у калитки, и подол фартука ее был измочален до предела: когда мама нервничает, она теребит фартук. Она его закручивает на палец или в колбаску, она вяжет из него узлы, она даже исхитряется откусывать его концы, в общем, по виду фартука маме можно ставить диагноз.

История с Ритой маму потрясла. Мама рассказала, что Рита, несмотря ни на что, была душевной медсестрой, что муж ее тоже хороший парень. Ему был прямой путь в райком партии.

– Но ты же знаешь, Юра, продолжала она, – их всех турнули. Он теперь в исполкоме. Водопровод на нашей улице он один пробил, как депутат. Господи ты боже мой, какое же горе! Сами молодые жили в большом доме. У нас, Юра, большие дома очень хорошей планировки. Кухни прямо-таки… И насосом им наверх качают воду, а ты же знаешь, сынок, наши проблемы. Всегда вагонетку держу с хозяйственной водой. Иначе ничего не вырастишь.

Ритину смерть мама объяснила естественными причинами: у Риты в детстве был порок сердца, его залечили, но именно залечили, а не вылечили. С сердечниками так бывает: раз – и нету. Хорошая смерть, между прочим, для человека. Для родных, конечно, это тяжелее… Ой, несчастная мать! Ой, как же ей теперь жить на свете!

* * *

Юрая вызвали в милицию, где уже сидела гордая миссией Алена. Было много вопросов о грибах, на что Алена просто засмеялась в лицо милиции.

– Мы же живые! А мы ломанули больше, потому что нолито у нас было больше.

Из примитивного интереса к грибам Юрай заключил, что, видимо, вскрытие дало какой-то результат. Но разве можно от отравления грибами умереть мгновенно? Чепуха! То, что они толкутся на грибах, – это доказательство их бессилия, не знают, о чем спросить. С другой стороны, разговор до такой степени формальный, что видно и слышно сразу – милиция закругляется. Это возмутило Юрая – что за дела? Взыграло ретивое. Юрай почувствовал – пружинит тема. Вот бы рассказать о слепом поиске милиции. Ведь это же счастливый (тьфу! тьфу! – конечно) случай, когда он с самого начала – с вагона, да что с вагона – со школы – знает больше любого дознавателя. Вот и написать о жизни и смерти, о тех, кому в этом надлежит разбираться… Врачам, милиции. Одним словом, не будь дураком, Юрай, это та самая история, которой тебе не хватало в журналистской жизни.

Он пошел к следователю, которого помнил еще по школьным временам. Следователь приходил к ним на 9 Мая как участник войны и много лет подряд рассказывал одну и ту же байку. Юрай хотел вспомнить, какую, и не смог. Помнил, что одну и ту же, но какую, какую, черт возьми? «Смотри, какой феномен памяти, – подумал он. – Это надо усечь: чтоб все забыли, надо трандеть одно и то же».

Федор Николаевич, уже совсем сивый и сморщенный, Юрая, тем не менее, вспомнил.

– Я этим не занимаюсь, – сказал он. – Но слышал… От дорожников. Им не позавидуешь. Неприятность. А чего не жить, да? Но смерть уводит. Хотя, скажу тебе, есть одна положительная сторона в деле – отец. Что бы там ни говорили о старых кадрах, но это люди. Мог бы поднять волну до Москвы и обратно? Мог! Но не стал. Достойно встретил горе. Дочь-то разве вернешь акциями протеста?

– Но надо же знать причину…

– Значит, отец знает. Он знает и другое. Работы в милиции по горло. Рэкет-мэкет… Вагонами воруют государственное достояние… В шахтах что ни день – несчастный случай… Мы такие гражданские смерти, как повешение, самострел, отравление, вообще не берем к рассмотрению. У нас ни сил на это, ни средств. Это я тебе точно. И не хватало нам еще родственников, которые брали бы нас, – я извиняюсь, как мужскому полу говорю, – за яйца. Я слышал, у Емельяновой был рак. Значит, вопрос времени. Решила избежать мук. Операции ей все равно бы не вынести. У нее порок сердца был. Залеченный, правда, но ведь не вылеченный?

«Совсем мамиными словами говорит, – подумал Юрай. – Каждое поколение говорит своими словами. И разрыв между отцами и детьми можно определять по количеству новых слов. И чем сильнее разрыв – тем заковырестей речь у молодых. Нынешних послушай».

Юрай хотел даже сказать об этом старику-ветерану, но раздумал. Зачем?

Значит, дело свернули, хотя ежу понятно: так не делают, это не по правилам. Но какие правила в глубинке, тут свои законы. И с чем разбираться, а что бросить, тут решается просто – как скажет старший. Емельянов уже на пенсии, но для милиции еще авторитет. Ну, ладно, это старая школа – чтоб все по-тихому, но муж-то? Почему он не разнесет их всех к чертовой матери? Они говорят: «Рак». Ушла от боли. Но она же подвезти его хотела! Она же была – как всегда!

И тут Юрай вспомнил лицо человека за стеклами вагона. Ерунда, конечно, но в поезде ехал Валдай, который говорил: «Я все равно убью ее, сволочь!»

Ну, предположим, Валдай… Хотя это такая чушь! Как бы он смог, как? Сидела девушка одна, пила чай и – откинула головку. Валдая кто-нибудь при этом видел? Никто. Я видел. Ночью. В Харькове. В новом обличье и выпившего.

И я – сволочь, если грешу на несчастного мужика. Мало ли, кому мы грозим!

Про Валдая никто ни слова. Молчать? Сказать?

* * *

Хоронят в провинции со вкусом. Тут есть понятие, как… Как рассыпать впереди гроба цветы, какие при этом выпевать слова, как обращаться непосредственно к Богу, забыв про атеизм, и просить его взять на себя дальнейшую ответственность за покойницу. И как ставить столы на поминках, чтоб больше село, и как распахнуть настежь двери, прижав их принесенным с улицы кирпичиком. И любому алкашу, любой побирушке поднести и оказать уважение… «Помяни покойницу, помяни».

На Ритиных же похоронах было еще пуще: за гробом торжественно и красиво шло бюро бывшего райкома партии, шло в том же старом порядке, как на возложение цветов неизвестному солдату, который огнем цвел рядом с памятником местному герою-летчику, но поди ж ты… Чтили неизвестного, а покойный летчик обрастал крапивою. Свой первый материал Юрай написал об этом и был высечен всеми инстанциями. Говорят, Емельянов стучал ногами и пообещал не пускать Юрая на родину. Потом кто-то рассудил иначе, Емельянова поправили, и он даже пожал Юраю руку, встретив его однажды в поезде. В том же самом. Шел Емельянов в пижаме из уборной, шел Юрай в пижаме туда же. Встретились и пожали друг другу руки. «Справедливо отметил недоработку», – сказал Емельянов, и Юрай, забыв о топании на него ногами, почему-то сказал: «Спасибо». Никто не знает, но в туалете Юрая тогда вытошнило.

Теперь же, глядя на строй черных костюмов и черных выправок, думал, что жизнь с Емельяновым обошлась более чем сурово. И жалко старика. Но ведь можно было хотя бы сегодня идти как-то иначе? А не в строгом соответствии уже бывшей линии?

А с другой стороны… Придет ли он к своей старости в кругу единомышленников или они все, как горох из стручка, который надломили, – посыпалось, рассыпалось?.. Но ведь это же нормально – лопающийся стручок. Только ведь и смертное единство старшего поколения тоже считалось нормальным. К нему тяготели, а когда рассыпались к чертовой матери, выяснилось – нет большей радости быть не в стручке. Так что, не хотел бы Юрай оказаться в их дружных рядах. Кстати, и Ритин муж выламывается из них: идет вроде и вместе, но и на шаг в стороне, вроде свой, но уже и чужой.

Но тут обзор закрыла девица, которая в вытянутой руке несла какой-то флакон. «Нашатырь, – решил Юрай. – Подходи – нюхай». Но никто не подходил, а вытянутая рука с флаконом с толку сбила. Такие хорошие мысли были про стручок и про горох, а теперь думай про нашатырь или что там во флаконе? Если бы он писал детектив, то налил бы туда яд. И тогда… И тогда еще одна жертва. А он бы кинулся и вырвал флакон из рук. Ничего себе чушь? На поминках Юрай сидел рядом с Аленой.

– У нее был рак, – сказала Алена. – Смелая! Я бы точно не смогла. Я бы за жизнь цеплялась, как полоумная…

– У тебя дети, – возразил Юрай.

– Это, конечно, да, но это не все, – ответила Алена. – Я еще и сама по себе есть… Я жизнь телом люблю.

Хотелось Алену обнять и увести куда-нибудь, Юрай не удержался, стиснул под столом ее колено.

– Вас понял! – пробормотала Алена с набитым ртом. – Но учти. Я грешу очень-очень по-мелкому и исключительно в движущемся транспорте.

Мировая она баба! Он снял руку с колена, засмеялся и застыдился: где он сидит, идиот? Где? Его смех заметил муж Риты, обросший, осунувшийся, со слепым тяжелым взглядом. Он так двинул желваками на смех Юрая, что тому стало просто не по себе. «Ну какой же человек – скотина, – подумал Юрай. – И этот человек-скотина – я».

Возвращаясь с Аленой домой, Юрай спросил, помнит ли она Валдая?

– Заику? Еще бы! Он классную делает мебель. Говорят, миллионщик. Вот какой-то бабе счастье. Это смолоду – заика, заика! Вроде недостаток. А если разобраться, то у других и не такое есть.

Алена тяжело вздохнула, и Юрай подумал, что карел у нее, видать, не самый легкий человек.

– В ту ночь в поезде они все гуляли в Харькове по перрону. И твой, и Валдай, и соседка Риты, я тоже хотел, но боялся разбудить тебя и детей.

– Карела ты видеть не мог, – твердо сказала Алена. – Он не встает ночью.

Что с ней спорить? Не встает, так не встает.

– А где живет Валдай?

– В Юзовке. Он построил себе трехэтажный дом возле автостанции. И забор у него, как в Освенциме.

– Помнишь? Он в школе собирался убить Риту.

– Мало ли что мы сболтнем. Валдай по жизни оказался выше Емельяновых. Он их и так победил. У тех все чужое, а у него все свое. И с чего это ты решил, что карел гулял ночью в Харькове? Я, Юрай, так не люблю сплетни!

– Наверное, показалось, – пожал плечами Юрай.

Дней через пять мама объявила, что нужно и хорошо бы съездить им в Константиново, к маминой сестре и Юраевой тетке. Тетка еще работает, ей вырваться, чтобы повидать племянника, труднее, а они – птицы вольные.

Ехали двумя автобусами, от пыли и жары вымотались как черти. А на самом въезде в Константиново задержались, пропуская похоронную процессию. И все происходило так, как Юрай недавно видел: женщины усыпали дорогу цветами, просили Бога посодействовать покойнице, а мужчины были строгие и трезвые, но в напряженном ожидании. Правда, политбюро здесь не наблюдалось.

Так уж случилось, так уж случилось. Юрай сидел у окна, потому что мама боялась сквозняка. Автобус был высокий. «Икарус». И гроб пронесли мимо, прямо рядом с Юраем. На белоснежной подушке покоилась черная, до синевы, гладко зачесанная головка мисс Менд. Или ее однояйцевой сестры – Юрай в последнее время нагляделся близнецов. Поэтому он стал шарить глазами по сопровождающим, ища сестру-близнеца. Но такой не было. А тут еще процессия чуть притормозила, и лицо мисс Менд оказалось почти вровень с Юраем, и он увидел складочку в уголке ее рта, в которой собралась мука. Юрай не мог оторвать глаз от этой складки, которую можно увидеть только с высоты «Икаруса», всем идущим рядом ее видно не было. И кричала, кричала мисс Менд этой складочкой. Получалось, что кричала ему, Юраю.

Что же с ними случилось – с двумя молодыми женщинами, одинаково подпирающими голову кулачком в поезде из Москвы? Что же с ними случилось? Процессия поплыла дальше.

– Какая молодежь хилая! – тяжело вздохнула рядом мама. – А эта совсем не выболевшая. Совсем здоровая с виду. Чего, казалось бы, не жить?

– Мам! – сказал Юрай. – Я сейчас спрыгну. Ладно? Я объясню, потом… Вечером…

Юрай догнал похороны. Он быстро внедрился в толпу, улавливая по дороге информацию. Благо не он один присоединился по дороге, таких много, и всем интересно знать, за кем же ты пошел? Вот и идет шепотом выяснение, кто и почему.

Маша Иванова. Одинокая. Сирота. Перебрала снотворного. По ошибке. У нее до этого какой-то болючий приступ был. Особо никто о ней не плачет. Некому… Она тут чужая. Кто идет впереди? Квартирная хозяйка. Ей достанется мебель. «Хельга» и кресла из рыжей кожи. Покойница копейку имела, она хоть и молодая, а на Севере с десяток лет оттрубила, хозяйственная была, цепкая.

– А не тю-тю ли ее? – вроде невзначай бросил Юрай.

– Да нет! – ответили ему. – Милиция ходила. Если б злодейство было, взяли бы что… А там в хрустальной вазе деньги лежали, три тыщи. И сережки на ней золотые. В них и закопают… Народ у нас хоть и нечестный, но сироту не тронет. Хоть кого спроси… А «Хельга» достанется по правилам. Ну сам посуди… Кому же еще?

Юрай внедрился добросовестно. Даже лопата ему досталась при засыпке могилы. А на вопрос: «А ты кто?» – отвечал честно: «Мы с ней из Москвы вместе ехали. Она в гости пригласила. Я приехал, а тут такое дело». – «Ну да, она ездила в Москву. У нее там подруга. Хотели ее вызвать, да не нашли адреса. Наверное, он был только в голове у покойницы».

Поминки справляли во дворе, но Юраю очень хотелось увидеть «Хельгу». Терся возле фанерованной двери отдельного входа покойной жилички. Навесик над дверью, две к ней приступочки. Хозяйка – Зина Карповна – заметила его телодвижения, подошла.

– И чего вы тут вынюхиваете? – спросила без антимоний.

– Можно я приду к вам завтра? – задушевно сказал Юрай. – Я вас кое про что спросить хочу…

– Нечего меня спрашивать, – отрезала Зина Карповна. – Это я сегодня ворота расчинила, потому как смертный порядок такой. А у меня и собака, между прочим, есть… Кобель будь здоров. Спустить могу.

Тут же за ее спиной замаячил здоровенный дядька со злыми и какими-то ошалелыми глазами.

– У товарища якийсь вопросы есть, – противным голосом сказала ему Зина Карповна.

Из дядьки вышел рык, он кинулся на Юрая и еще минута – схватил бы того за горло, но появились какие-то люди: «Ваня! Ваня! В такой день нехорошо, – оттащили ошалелого, а Юраю объяснили: Ваня у нас – мэн крутой. Ему по морде человеку дать, как другому плюнуть. Спасение, что его тут все знают. Не связываются и во всем с ним соглашаются: „Ага, Ваня, ага!“ – даже если белое – черное. Потому что по глубине, понимаешь, Юрай, по глубине, значит, по-настоящему, Ваня – мужик хороший. Безотказный в деле, и если кому надо помочь за так. А Карповна просто из него веревки вьет, а она-то вот как раз зараза. – Это так по-тихому Юраю донесли в ухо. – И если тебе что надо, то лучше начинать с Ивана, подловить его на улице, обговорить дело, он слово держит, как пионер. А Зина как раз брехуха. Хотя, с другой стороны, смотри, Юрай, покойница ей никто, жиличка, а какая закусь? И количество выпивона неограниченно. Ну, про „Хельгу“ ты слышал…»

Одним словом, испортив отношения с хозяевами, Юрай пошел в милицию, моля бога, чтоб не ждал его ветеран-сверхсрочник, а достался бы человек помоложе и посмекалистей.

Достался ровесник. Тонкошеий, кадыкастый, с головой такой правильной «круглости», что это даже бросалось в глаза – на тонкой шее! – как недостаток. Ну чего уж ты такая круглая, голова, могла бы, мол, и чуть вытянуться вниз. Или вверх. Куда-нибудь в сторону, одним словом.

Слово за слово, перешли на ты, повспоминали Москву, парень учился там заочно и очень любил в Москве ВДНХ.

– И архитектура, и новинки жизни, и питание найдешь. У меня просвет – я туда. Я про эти слухи, что ВДНХ не нужно, слушать не могу. Ну скажи, когда я поеду в Киргизию? Или куда еще? А там зашел… Тюбетейки… Балалайки ихние… Ковры… И мне для образования вот так, – парень перерезал тонкую шею ладонью, – хватит.

– Слушай, Михайло, сюда, – сказал ему Юрай. И медленно, как ученику, рассказал все – от и до. Даже про то, что целовался с Аленой. Для взбадривания интереса у слушающего.

Михайло слушал, слегка открыв рот и замерев. Только по кадыку можно было видеть, что он сглатывает дыхание, а значит, живет.

Когда Юрай кончил, Михайло тряхнул своей неприлично круглой головой и вздохнул:

– Ну, ты даешь! Ну, даешь…

– Нет, ты объясни! – закричал Юрай. – С разницей в несколько дней умирают два человека, ехавшие в одном купе.

– Ну и что? – засмеялся Михайло. – И три могло быть, и четыре. Знаешь, сколько в жизни совпадений? Да ковырни мы сейчас этот поезд, может, там уже половина покойников.

– Ты спятил, – сказал Юрай. – Я ведь с тобой не вообще, я ведь о конкретном случае говорю. Он тебе не подозрителен?

– Не-а, – ответил Михайло. – У Ивановой вечером была почечная колика. Не знаю, но люди говорят, что это хуже нет. Приезжала «неотложка» – все зафиксировано, старик, документы! Сняли колику. Посоветовали ей на ночь принять снотворное. Оставили две таблетки. Она к этим двум добавила еще свои, потому боялась, что, если не уснет, колика повторится. Понятно я говорю?

– Понятно, – ответил Юрай.

– Ну вот и все. Она перебрала. Понимаешь? Перестаралась, дура, царство ей небесное.

– А если это не она сама, а ей помогли выпить лишнее?

– Отвечаю. Никого не было. Иванова после колики зашла к хозяйке. У нее был хахаль, кто – честно – не знаю. Он бывал наездами.

– Ну что, нельзя узнать, кто он?

– А как? Женатик, ночной гость…

– Страшный секрет…

– Ну кто же ждал такого? Иванова попросила хозяйку не закрывать ворота до двенадцати. Сказала, что, если уснет, оставит ему записку, чтоб не будил… А может, сказала, и не уснет… Ее снотворное, мол, не берет…

– Дальше…

– Никто не приезжал. Хозяин в двенадцать закрыл ворота. Окно у Ивановой было темное. Он близко подошел проверить, не светится ли ночник, ну мало ли… Вдруг опять плохо… Но было темно и тихо. А утром все и выяснилось – заснула и не проснулась.

– Все-таки… Кто ж у нее хахаль?

– Вот пристал – не знаю!

– И на похороны не приехал?

– Ну, если я его не знаю? Как я тебе скажу? Может, это ты… Нет, верно, тебя никто раньше не знал, а ты явился. И гонишь теперь тюлю…

– Это не я.

– Докажи, – смеялся Михайло. – Докажи. Его и Зина Карповна толком в лицо не видела. Один признак – высокий, фигуристый. Ты годишься!

– Вы не работники, – сказал Юрай. – Вы говно! У вас даже элементарного любопытства нет к делу. Вам хоть все отравись, вам это по фигу.

Михайло не обиделся, даже, наоборот, закивал своей неприличной головой.

– Другой бы спорил, – согласился он. – За такие деньги интереса не бывает. Меня надо силой прижать, чтоб я проявил интерес. Силой! Надо, чтоб начальству намылили холку, оно даст мне под дых, а тогда я буду иметь интерес.

– Я напишу про тебя фельетон, – сказал Юрай.

– Э, нет! – закричал Михайло. – Раньше я задержу тебя по подозрению, и мои хлопцы отобьют тебе почки. Будешь ссать кровью всю оставшуюся жизнь. Подходит?

– Ладно, – сдался Юрай. – Не подходит. Но я ведь могу и очерк. Ты в нем будешь такой хороший и сладкий, что аж противно. Сыщик Круглая Голова.

– Голову не трожь, – ответил Михайло. – Помни про почки. И сформулируй, черт тебя дери, что тебе надо.

Юрай сформулировал.

* * *

Надо было наплести что-то тетке и матери про его постоянное отсутствие и интерес к покойнице. Сказал часть правды. Ехал в одном поезде. Мать подняла брови.

– Ты у меня уникум. Ты едешь с покойной Ритой. С покойной этой. С Аленой. Какой-то роковой попутчик.

В общем, на следующий день, сказав, что он идет купаться на водосброс, Юрай вернулся в Горловск и пошел к Алене. Во дворе мощно, как на парковом пьедестале, с веслом в руках стоял карел.

– Тебе чего? – спросил он.

– Слушай, – сказал Юрай. – Помнишь, ты ночью курил в Харькове?

– Я не курю ночами, – ответил карел.

– Ну ладно. Не курил. Дал закурить. Девушке такой, с черными гладкими волосами?

– Какой еще девушке?

– Ночью. В Харькове. На перроне.

– Какого черта я бы там делал?

Карел был напряженный и злой и оглядывался, ища, видимо, Алену.

– Я просто хотел спросить… Эта девушка… Она умерла.

Карел посмотрел на Юрая.

– А я при чем?

«Что за ерунда, – думал Юрай. – Почему надо скрывать такой простой факт: человек вышел ночью из поезда покурить на остановке?»

– Почему ты скрываешь? – спросил Юрай. – Я тоже мог выйти. Что тут такого?

– Я не выходил, – ответил карел.

Не хотелось думать плохого, но куда денешься от мысли: карел что-то глупо, бездарно скрывает. В конце концов, его дела. Но он загораживал от ветра Машу Иванову! Загораживал! И как знакомую, а не как чужую. Вот что важно… С другой стороны, она «умерла», а у него ноль эмоций, как у весла. Удивиться-то хотя бы можно?

А из дома уже бежала Алена, сумев по дороге приобнять и карела, и его весло, намекнув этим на незыблемость чувств даже в присутствии Юрая.

Сели на лавочку так, чтобы карел мог их видеть.

– Вы тут на сколько? – спросил Юрай.

– Так мы ж только что приехали, – закудахтала Алена. – Мой только-только лодку сладил. Он же без рыбалки человеком себя не ощущает.

– У тебя язык без костей, – прикрикнул карел, а Юрай был уверен – он их разговор слышать не может.

Юрай рассказал Алене про смерть Маши.

– Слушай, – поинтересовалась Алена, – эти идиоты опять меня будут про грибы спрашивать?

– При чем тут грибы? У них дело закрыто. Но я чую – чую! – тут что-то не так. Не бывает таких совпадений. Такая жуть – и никому нет дела.

– Ты как вчера родился, – засмеялась Алена. – Жизнь наша гроша не стоит. Такая мы страна. Я карелу говорю: рванем к финнам. А он их не любит! Представляешь? Финны ему не люди.

– Я повторяю тебе про язык, – сказал из глубины двора карел.

– У вас что, подслушивающее устройство? – спросил Юрай.

Но карел ответить не соизволил. Алена взяла Юрая под руку и вывела со двора.

– Он меня чувствует, – сказала она. – Помнишь? Мы с тобой поцеловались в вагоне? Он мне потом сказал, что сразу это узнал. Что ему пришел сигнал… Так и живу.

Уходя, Юрай оглянулся. Карел с веслом уже стоял рядом с Аленой и что-то ей выговаривал. В какой-то момент Юраю показалось – двинет, ей-богу, двинет муж жене.

«Но мое-то какое дело?! – воскликнул про себя Юрай. – И вообще – мне все примерещилось. Харьков… Перрон… Фонарь… Аптека… Аптека при чем?»

Именно потому, что ни при чем, Юрай и зашел в аптеку. Без смысла. По дороге. За прилавком стояла та самая девица, которая на похоронах Риты шла с флаконом.

– Ой! – обрадовалась она. – Юрай! Я на тебя на поминках пялилась, пялилась, а ты нашел кого кадрить… Алену, мать-героиню! Ты меня не помнишь? Я из параллельного.

– Ну как же! – ответил Юрай. Он не помнил, как зовут девчонку, но решил, что в данном случае это и не обязательно. – Я тебя тоже на процессии заметил. Что ты так красиво несла в вытянутой руке?

– Заметил? – засмеялась девица. – Шла, как дура, с каплями. Заведующая послала. Кому они могут помочь, капли? Сообрази! Мы же к сильному лекарству привычные. Никто в эти капли-примочки уже сто лет не верит. Только старухи старые.

– А в яд верит? – в шутку спросил Юрай.

– Ну, во всяком случае…

– Тогда скажи – в порядке бреда. Я, к примеру, хочу купить у тебя цианистый калий. Продашь?

– Ну, если попросишь, – сказала девица. – Я что, не товарищ, не друг, не брат?

– И любому? И каждому?

– Ты ненормальный! Это же подсудное дело.

– А мне надо!

– Но это же ты! Ты же свой! И просишь…

Он вернулся в Константиново, и уже через полчаса тетка, достав из пакета сухое горячее полотенце, сообщила маме:

– Ну и брехун же твой сын, дорогая. Его и близко не было на водосбросе. Его носили черти в Горловск. Вот же билеты!

Мама вздохнула:

– Я так и знала. Сроду ты на наши грязные мокрые камни ходить брезговал. Сынок! Это, конечно, твое дело. Ученого учить – только портить, но куда в нашей стране не надо влезать точно, так это в правосудие. Потому что его как не было сроду, так и нету. Тебе, сынок, голову открутят и скажут, что так и было. У нас никогда преступников не ловили, у нас ловили тех, у кого выражение лица неподходящее. Чего тебя тянет в эту историю с мертвыми девушками? Тоже мне, нашелся не знаю кто! Уезжаем отсюда, и все! Одно тебя прошу – натяни по-быстрому на тетин штакетник колючую проволоку.

Бобина с колючкой стояла в огороде, и Юрай еще в первый день ругнулся, когда зацепился за нее брючиной. А потом обратил внимание. Почти на всех заборчиках Константинова сверху лежала проволока. Теперь вот и тетка приобрела гулаговский инвентарь, хотя во дворе у нее росли всего одна яблоня, куст сирени и две непородные жерделы.

– Выделяться нехорошо, – объяснила она племяннику, – ни богатством, ни, не дай бог, бедностью.

И все-таки, все-таки… Тянуть проволоку по верху штакетника Юраю было стыдно. И это было главным ощущением. Вроде делал он что-то не совсем уж непотребное, хотя и под общее одобрение соседей. Тетку – оказывается – давно осуждали за пробел в обороне. У Юрая дело шло неловко и неспоро. А откуда, собственно, могла взяться ловкость? Юрай еще подумал: надо отнестись к этому, как к сюжету для небольшого рассказа. За этим сюжетом и застал Юрая круглоголовый Михайло.

– Тянут, паразиты, с химкомбината, – сказал он, пиная ногой бобину. – Все заборы оплели, а яды лежат во дворе комбината. – И с удовлетворением добавил: – Такой мы народ.

– А ты куда смотришь? – спросил Юрай. – Ты! Милиция!

– Куда смотрю? – задумчиво ответил Михайло. – А никуда! Твое вот задание выполнил. И вовремя, надо тебе сказать. Хозяйка уже уехала в Киев, я с ней разговаривал, а она замками чемоданов клацала.

– Говори, – сказал Юрай и сел на чурбачок. Михайле достался ящик с инструментами, на который он положил, старательно вытерев, крышку от выварки.

– Значит, так, – начал Михайло. – В комнату меня хозяйка не пустила, она только-только полы вымыла. А я это уважаю: хорошо вымытый пол, чтоб доски пахли. И с порога все видно – в комнате как никто не жил. Альбома, фотографий – нет. Записной книжки тоже.

– Ну, сказать все можно, тем более, если полы вымыты, а ты такой стеснительный.

– Конечно, ты ж всех умней. Так вот слушай, что говорят простые люди, а не ученые, как ты. А хозяйка мне поклялась, что был у нее альбом. Там детдомовские фотографии хранились. И с Севера. Там и хахаль был. С нею снятый. На речке. А стала убираться в комнате – альбома-то и нету.

– Ни хрена тебе, – покачал головой Юрай.

– Вот и я про то. Деньги в вазе остались. Да. А бумажек там, писем, открыток и альбома нету. Она мне ее книжки вынесла, их там пять штук, я перелистнул… Пусто… Пока их тряс, хозяйка сказала, что у нее две книжки Ивановой остались. Она и их принесла. Вот! – Михайло достал из пакета книжки. – Смотри.

– «Поющие в терновнике», – прочитал Юрай. – Модный роман…

– Листай…

Юрай перелистнул. В книжке лежала поздравительная открытка из Москвы с обратным адресом.

– Это подруга-детдомовка, – пояснил Михайло. – К ней Иванова и ездила.

– Здорово, – обрадовался Юрай. – Вот это здорово! Адрес и фамилия. Шакурова Майя. Ты молоток, круглоголовый! Давай вторую.

– Смотри. – Михайло протянул книгу.

– «Всегда в форме», – прочитал Юрай. На титуле размашисто написано: «Ирме! Соответствуй. Олдос».

– Кто такая Ирма? Кто такой Олдос? У хахаля имя было? Или?

– Было, – твердо ответил Михайло. – Было. Его звали Лодя.

– Лодя? Это как?

– Я знал одного Лодю. Еще в детском саду. Он был Володя.

– Володя – не Олдос, – вздохнул Юрай. – Эта книжка бесполезная. Она вообще краденая. У Ирмы. Ты знаешь какую-нибудь Ирму?

– Они, должно быть, прибалты, – ответил Михайло. – А книжку Иванова у них притырила. Я узнавал. Она там отдыхала.

– Чего бы я хотел, – сказал Юрай, – так это увидеть Лодину фотку.

– Не увидишь. Но есть описание: в бороде, с веслом и рыбиной с полчеловека. Иванова рядом. Рыбине чешет брюхо.

– Откуда такие подробности?

– От Зины Карповны. Она говорила, что Лодя этот очень представительный, а у Ивановой, мол, раздетой, никакого вида. Рыба выглядела лучше. На ней, мол, мяса больше.

– Лодя-Олдос, – сказал Юрай. – Вполне, если переделать на русский манер.

И тут вдруг его как стукнуло. Он ведь только вчера видел высокого и бородатого мужика с веслом. У которого повышенный порог слуха. Карел. Почти то же, что прибалт. Он смотрел ему, Юраю, вслед, а рядом мельтешила Алена. Рыбы, правда, не было. Но без нее он – не человек, сказала Алена. Олдос? Лодя?

– Есть мысли? – спросил Михайло.

– Есть одна. Или я совсем идиот.

Михайло оставил Юраю открытку.

– У нас это дело не проходит. Так что владей.

Бросить обматывать штакетник и мчаться в Горловск Юрай не мог. Тетка и мама стояли на веранде и подозрительно смотрели, пока шел разговор с Михайлой.

– Что это за человек? – спросила мама.

– Милиционер, – ответила за Юрая тетка. – Что у тебя может быть с ним общего?

– В душе я тоже милиционер, – засмеялся Юрай.

– Иногда ты очень неостроумен, – заметила мама. – Завтра мы едем домой.

– Завтра так завтра, – согласился Юрай. Он ведь все равно еще не знает вопросов, какие задаст карелу. «Олдос, – скажет он ему. – Где фотографии?»

Почему-то стало неудобно перед Аленой. Хотя почему, собственно? Если разобраться – стала бы она целоваться с чужим парнем в первом же вагонном переходе, если бы у Лоди-Олдоса-карела не было за душой чего-то, что искренняя баба Алена на дух не принимала бы? От хороших разве целуются с другими? Но там ведь еще семеро по лавкам… Им-то за что?

К вечеру же родилась дурная идея. Самому пошариться у Маши Ивановой в комнате. Полы уже вымыты, а Зины Карповны нет. Есть вредный мужик и собака. Надо было провентилировать идею.

* * *

Юрай медленно обходил забор, обтянутый колючкой. Штакетник в этом дворе был прилажен аккуратненько и часто, колючка сидела на остриях строго и не прерывалась нигде. Собака была на цепи. И цепь длинной не казалась. Юрай вошел в узкий проулочек, в который, видимо, въезжала ассенизационная машина.

«Самоочевидно, Ватсон, – думал Юрай, – тут вам и колея, тут и приближение запаха». Возле уборной штакетник был сломан. Это особенно бросалось в глаза по сравнению с аккуратностью предыдущего забора. С другой же стороны дыра была сделана в таком месте, что сразу ее обнаружить никак нельзя. Впритык к уборной и за кусточками. Хозяину, чтоб найти пролом, надо было бы совершить внешний обход или зачем-то полезть за уборную. Слом был свежий, доски изнутри чистые и даже еще пахли деревом. Были примяты трава и кустарник, а одна ветка зацеплена за гвоздь и неестественно вытянута не в свою сторону. Сразу представилось, как он – некто – прикрепляет первую попавшуюся ветку, чтобы скрыть ею поруху. Юрай отцепил ветку от гвоздя, и она радостно хлестнулась вбок и затрепыхалась освобожденными листьями. Тявкнула собака, но тявкнула так, на всякий случай. Из разлома хорошо виднелись крылечко и дверь покойной жилички. Было ясно, что разговоры о воротах с хозяйкой, мол, закрой-открой, в сущности, смысла не имели. К Ивановой можно было прийти тайно, собачка бы даже не заметила.

Этим ходом и решил воспользоваться Юрай.

Вечером он постучал в ворота хозяину, тот угрюмо подошел, но засовом не клацнул.

– Чего тебе?

– Я завтра уезжаю, – вежливо сказал Юрай, – пришел попрощаться.

– Ну и прощайся, – сказал хозяин. – Ты мне не гость.

– На несчастье встретились, – продолжал Юрай. – Кто же знал? Она мне в поезде говорит, заезжайте, заезжайте. У меня хозяева очень хорошие люди, как свои.

– Чего это она разговорилась? – спросил хозяин. – Вроде не такая…

– В поезде, знаете как? С чужим легче найдешь язык. Про парня мне своего говорила. Имя у него не наше… Ол… Ол…

– Катись, – угрюмо буркнул хозяин. – Меня это не касается.

– Олдос, – как бы вспомнил Юрай.

– Ну, ты даешь! Такого и имени нет. Хотя, если даже есть… Тебе-то что? Или мне?

– Да я так, – сказал Юрай. – Мне ее жалко… По-человечески. Хорошенькая ведь с виду. Как мисс Менд. Помните старое кино?

Хозяин тупо смотрел на Юрая. Видимо, долго смотрел, потому что вдруг увидел Юрай, что в глазах его не тупость вовсе, – а тоска, а может, и не тоска – живое горе? И трепыхается оно, трепыхается, как рыбка на песке, в сухой и мутной роговице глаза. Одним словом, глаз-взгляд тупой, а внутри горе.

Юрай повернулся и ушел. Потому что никакой он не милиционер, чтоб быть там выше или ниже личных эмоций, ему стало жалко мужика – и он ушел.

* * *

Юрай шел уже знакомым путем. Света в доме не было. Проходя мимо ворот, он нарочно ударил ногой по забору, собака зашлась, но тут же замолчала и к воротам не кинулась, значит, сидела на цепи. От разлома до двери было девять шагов. Еще на поминках Юрай приметил, что замок тут навесной и, как говорится, от честного человека. Юрай сковырнул его перочинным ножом в два счета. Изнутри же как раз был большой засов, более годящийся для сарая, чем для легкой фанерованной двери. Сейчас засов холодно висел по бокам двери.

С огрызком свечи Юрай сел на пол. И тут, в комнате, на полу, он понял всю абсурдность своей вылазки. Что и как он собирается искать? Через тонкую стенку он слышал звук радио. Хозяин слушал или спал под него? Но если он, Юрай, так хорошо слышит негромкое радио, значит, и его будет хорошо слышно? Как он сможет бесшумно открыть «Хельгу», наполненную посудой? Юрай с пола провел рукой по плоскому дивану, на котором и умерла Иванова. «Я полный идиот, – подумал Юрай. – Если меня тут прихватят, мне ничего не объяснить. Ничего!» Он водил рукой по дивану и чувствовал, как дрожат пальцы. Не было другой мысли, как тихо уйти. На коленях, погасив так и не понадобившуюся свечу, Юрай пополз к выходу. У ножки «Хельги» рука зацепила на полу, видимо, с мясом вырванную пуговицу. Юрай про себя рассмеялся. «Мегрэ чертов. Сейчас все знатоки МУРа кинутся считывать для меня эту пуговицу». Он вздохнул облегченно, оказавшись на крылечке, просто возликовал, увидев небо и луну, он хотел встать – не на четвереньках же брести к пролому, но тут-то его и шандарахнуло по голове. Когда Юрай пришел в себя, небо над ним было уже другим. И луна светила справа, а не слева, и медвежий ковш был не так повернут, а это значило, что либо прошло много времени, либо он совсем в другом месте. Но то, что он видел небо, уже равнялось счастью. Потому что Юрай, оказывается, продолжал думать ту же самую мысль, что, если его схватят…

Его не схватили. Просто крепко дали по голове. И куда-то перенесли. Юрай ощупал землю. Травы не было. Была глина. Песок. Рука огладила гладкую от лопаты стенку. Он был в яме, и его снова охватил ужас, что его присыпят тут навсегда. «С концами», – произнес он вслух. Но произнесенное слово – такое у него оказалось свойство – вдруг отодвинуло липкий страх и ужас, и пришла здравая мысль, что если бы его хотели прикопать, то прикопали бы уже, а не дожидались, пока луна перейдет слева направо, если считать его, Юрая, центром мироздания. В общем, он выкарабкался из ямы и даже сообразил, что яма эта не так уж далеко от дома и от того места, где его шмякнули, тоже недалеко. Короче, выволокли злоумышленника из чужого двора, дали по кумполу для острастки и кинули в яму. Живи, дурак. Живи и помни, как написано во вчерашней классике.

Дома, конечно, горел свет. Мама и тетка в беспамятстве бегали по двору, и первое, что закричала мама, увидев Юрая:

– Ты соображаешь, что уже три часа ночи?

Ну а потом они увидели голову, и так далее.

Юрай категорически запретил вызывать «Скорую» и милицию. Он стоически вытерпел дезинфекцию, промывание, он сказал им, что упал в яму, на что тетка заявила:

– Ничего удивительного, у тебя слишком тяжелая голова, она тебя вниз и потянула. Ты упал строго по науке.

– Как бутерброд, – сострил Юрай.

Отъезд решили отложить.

– Конечно, у тебя сотрясение, – говорила мама. – В этом нет сомнения. И, конечно, нужен врач. Но если это амурная история…

Мама вызывала к жизни амурную историю. Знала, видела – нет ее и в помине. Но кликала, кликала! Своей мыслью уводила сына подальше от его собственных, опасных.

Ну а если нет другого способа?

Если бы при этом не существовало разбитой головы, то маминому идеализму вообще цены не было бы. Тем не менее, когда пришел Михайло, мама испугалась и растерялась, как материалистка. Видишь опасность – бойся.

– Не пускать? Не пускать? – шепотом спрашивала она у Юрая. – Сказать, что тебя нет и не будет? Сами развели хулиганство, а потом ищут виноватых.

Юрай про ночную вылазку Михайле не рассказал. Рассказал про яму на дороге.

– Ноги целы? – спросил милиционер.

– Абсолютно.

– Какая-то неглубокая яма, – задумчиво сказал Михайло.

Тогда Юрай вынул пуговицу.

– В ней есть информация?

Михаило засмеялся.

– В яме нашел? Сильная добыча! Это, Юрай, пуговица от солдатской ширинки. И теперь я знаю, в какую яму ты попал. Там солдаты водопровод роют. Чего тебя туда понесло?

Юрай сделал вид, что у него болит голова, и закрыл глаза.

Михайло вежливо ждал «конца приступа боли».

– Ушел? – спросил он, когда Юрай открыл глаза.

– Кто? – не понял Юрай.

– Конец приступа боли… Это я знаю. Меня по голове тоже били. Но ты мне ничего не говори. Ты молчишь – мне не надо искать. Понял? С солдатами дела лучше не иметь: у них круговая порука. И оружие всякое… Вплоть до…

– До чего? – засмеялся Юрай.

– До всего… Ты думаешь, у них один «калашников» и одна «черемуха»? Я лично их обхожу. Ты вот не обошел.

– Слушай, – сказал Юрай. – За то, что я не возбуждаю дела, у меня к тебе просьба личного характера.

– Я все думал, – произнес Михайло, – почему мне не надо к тебе идти? Как знал – что-нибудь навесишь…

– Смотайся в Горловск… Там, на улице Котовского, в домике под красной черепицей, он один такой, гостит многодетная семья. Передай от меня привет матери семерых детей Алене и выясни – между делом, конечно, – как зовут ее мужа. Не Олдос ли он, не Лодя… А то все карел, карел… А это, между прочим, национальность. Учти, он мужик крутой, ревнивый и слышит шепотную речь за много метров в шумном дворе. Это я знаю. Так что ты так… Вроде ненароком. Ручку ему сунь и громко так: «Я – Михаил. А вы как называетесь?»

– Я, конечно, дурак, – сказал Михайло, – но не до такой степени… Тоже мне! Нашелся учитель… Ладно… Узнаю… Мне туда в отделение все равно надо. Завтра смотаюсь…

* * *

Когда не было тетки и мамы, Юрай пытался вставать, но ложился сразу, потому что подкатывала тошнота. И гул. В голове возникал гул. Что же случилось с ним, что по больную свою маковку сидит он в этой истории и ему – а никому другому – надлежит разобраться в ней до конца? И это уже не дело Риты и мисс Менд, а его, юраевское, дело, которое – он не виноват, что так получается, – дело его чести. Вот ведь замах какой! Стоит человека хорошенько стукнуть по голове, как у него просыпается чувство чести. А еще вчера просыпался, между прочим, мастер детективного жанра, писать хотелось! Писать! Но за это пока не били. Так чего он хочет на самом деле? Что ему надо тут, в Константинове, и там, в Горловске? Жил себе вполне пристойный газетчик. Пусть не высшего полета, но и не низшего, скажем, средневысокого. Из средних – высший. Зачем ему другое дело? Юрай нарисовал это в графике, ну, там, абсцисса, ордината… Бесконечная вверх, бесконечная вниз, и он где-то на той стреле, что все-таки вверх, вверх… Красивая получилась картинка. И что-то очень напоминала. Даже не так! Что-то объясняла ему, дураку, с больной трахнутой головой. Что?

Пришла мама, подозрительно посмотрела на стрелки вверх и вниз.

– Что это? – спросила она.

– Верх-низ жизни, – ответил Юрай.

Мама фыркнула.

– Траектория полета и траектория падения, – бормотал Юрай.

– Эксперимент был в яме? – ядовито спросила мама. Юрай же поставил точку на графике. «Это мама, – вдруг подумал он. – Она выше меня. И тетка выше. Отчего это зависит? Почему я сразу маму поставил выше? Выше себя – да, но почему я сделал это инстинктивно? Потому что я ее люблю и любовью ставлю выше? Но тетку я не так уж и люблю, но я ее тоже поставил выше? Надо на этом графике расставить всех».

Юрай поставил жирную точку почти у самой абсциссы X. «Михайло! – сказал он себе и тут же порвал листок. – Я сволочь. Я его почти вынес за скобки, а он, между прочим, идет по моей наводке. Вчера был в Горловске, а не пришел, не рассказал… Значит, ничего. И карела зовут Иван или Степан. Что будем делать после этого?»

«Нет, – понял Юрай. – Я не следователь. И даже не милиционер. Я этому не учился, я этого не знаю. Меня в эту историю ведут одни ворота – какое-никакое знание человеческой природы. Мне не взять отпечатков пальцев и не сделать химический анализ, но я знаю, как человек думает и куда может повести его мысль. В сущности, не ахти какое свойство и каждому оно дадено, но в обычной жизни, как правило, в расчет не берется. Зачем? Человек сам скажет, что он делает, зачем и почему. Здесь же другой вариант. У него есть совершенный поступок, и надо вычислить мысль, которая его родила. А правильно вычисленная мысль – это уже человек. И плевать на все официальное неприятие дела к рассмотрению. Поступок и мысль может исследовать каждый. Если, конечно, тебя не трахнули как следует по голове. Но это дело преходящее, а Риту и Машу красиво закопали навсегда. И где-то обязательно есть человек с главной импульсирующей мыслью. Он ударил его по голове? Как грубо, мыслитель, как грубо!»

Рано утром, думая, что все спят, Юрай выполз во двор. Мама и тетка кончали его работу – обматывали забор колючкой. Они и близко не подпустили Юрая, и он сидел и смотрел, как криво-косо насаживалась на забор проволока, как каждую минуту кто-то из женщин тихонько вскрикивал и начинал сосать палец.

…А тот штакетник был что надо. Досточки одна в одну, и колючки на штырьках смотрелись как стрекозки. Но в нем был разлом…

Закончив работу, тетка убежала на службу, мама – на базар. Юраю разрешили сидеть в тени и не брать в голову лишнего.

– Не вздумай думать, – строго сказала мама. – Я приготовлю сегодня кабачки по-одесски.

Голова в это утро почти не болела, и именно поэтому думать не хотелось совершенно. Хотелось вдыхать чуть горьковатый воздух, еще не взбаламученный жизнью дня, было приятно ощущать удобную для спины покатость старого венского стула, чувствовать легкое покалывание в разморенных от безделья ладонях и пальцах, слышать далекий скрип шахтной клети и хриплый голос железнодорожного диспетчера. Мир был наполнен какой-то значительной ерундой, и вся эта ерунда доставляла радость, а значительность, в которую эта ерунда рядилась, вызывала то ли чувство покровительства, то ли чувство жалости; а может, это и была та самая любовь ко всему сущему, до которой в обычной жизни не снисходишь, а вот так, по случаю удара по голове…

Сначала Юрай почувствовал тень, значит, все-таки задремал под червивой яблоней.

А потом он увидел ширинку без верхней пуговицы. Она была на уровне его груди. Надо было поднять глаза и крякнуть, но Юрай уже летел вместе со стулом назад, прямо на бобину с оставшейся колючей проволокой.

* * *

Тут уже была «Скорая», и «Скорая», по требованию мамы, вызвала милицию. И милиция в образе пожилого и усталого милиционера очень пеняла маме:

– Ну шо ж вы, гражданка! Посадили больного на шаткое стуло. Оно ж у вас дореволюционное, если не раньше. А сыночек ваш, слава богу, не дистрофик. Он же сильной задницы человек. Он задремал от ранености мозгов и шатнулся в слабую спинку. Опять же ваше счастье, что не виском на угол бобины, а по касательной. Кстати, где это вы ее взяли? Я не могу себе найти, чтоб обмотать колодезную крышку. Ну каждый идет и глянет в воду. Себе сделаю неудобство, но сохраню воду от возможного плевка. Так вот… Сынок ваш, он же только поцарапался, а вы поднимаете шум, отвлекаете милицию, а у нас бензина нету, чтоб ездить по чепухе. Никто вашего сыночка не толкал, само упало.

– Пусть Михайло придет, – слабым голосом попросил Юрай, мучаясь не столько от боли, сколько от перевязанности горла – намотала медицина, как на чурку, не сглотнешь, не охнешь…

– Во! – обрадовался милиционер. – Показательны наши знакомые. Михайло тоже в больнице – хоть вы и дома. Лежит побитый и уволенный с работы за попытку изнасилования.

– Господи! – прохрипел Юрай. – Он что – спятил?

– Зачем же? – почему-то обиделся милиционер. – Совсем наоборот. Вполне здоровый в уме…

– А почему в больнице?

– Справедливо накостыляли ему товарищи рабочие…

Милиционер еще и еще пенял маме. Кончилось тем, что она отдала ему остатки колючей проволоки.

– Отдаю без разрешения хозяйки, – строго говорила мама. – Это ведь не мое.

– Правильно, что отдаете, – сказал милиционер, ловко катя перед собой бобину. – Ведь это все ворованное, оно никому не принадлежит. Ни мне, ни вам…

Юрай не рассказал своим женщинам о «видении ширинки». Лежа в занавешенной от мух комнате, он пытался дорисовать «образ штанов». Нет, никаких деталей, кроме ощущения замызганности, не всплыло. Но и это ощущение шло от самой пуговицы, примитивной, пришитой крест-накрест, вырванной с кусочком ткани…

И другое… Человек продолжает ходить без пуговицы на эдаком месте. Он что, слабоумный? Или до такой степени рассеянный? Но как можно быть рассеянным в таком месте? Значит, на это место наплевать? Он старый, этот человек, вот что… Для него это место главной нагрузки уже не несет. Тут, конечно, сложнее, – что считать главным, а что дополнительным. Но! Но! Распахнутая ширинка должна принадлежать человеку совсем старому, которому на все наплевать.

Оставалось определить возраст старости. Если с точки зрения мамы, то у нее сорокалетние – мальчики, а пятидесятилетние – вполне молодые люди. «В шестьдесят начинается возраст ума, – говорит мама. – Мне совсем близко». Стариками мама называла тех, кто перешагнул семидесятипятилетие. Юрай посмеивался над маминой градацией. Ему, в его тридцать два, сорокалетние казались уже пожилыми, а пятидесятилетних он просто не видел. Они скрывались где-то за горизонтом.

Одним словом… Дальше надо было быть профессионалом психологии там или сыска. Иначе не понять, почему человек без пуговицы разгуливает, вроде так и надо, а не пришьет сверху первую попавшуюся? Почему не выкинет к чертовой матери штаны, его изобличающие? Опять же… Почему он не замечает отсутствия пуговицы? Да потому, мысленно кричит Юрай, что он понятия не имеет, что ее у него нету. Понятия! Он живет себе спокойно, и все. Но как спокойно, если он дважды – дважды! – лупит Юрая по голове, но оба раза так, что Юрай очухивается? Опять живи, но помни? А тут еще этот придурок Михайло. Насиловать в наше время – время всеобщей половой грамотности и доступности – ума не то что не иметь… Хотя при чем тут ум? А если это то самое, что в песне: «Но мне плевать, мне очень хочется»? Михайло – человек простой. А главное, службу свою в милиции каким-то ограничителем в жизни не считает. Был бы он, к примеру, шофером. Тоже бы посадили… «Без разницы», – как сказал бы Михайло. Нет, чем-чем, а профессией своей круглоголовый стреножен не был и в расчет ее не брал. «А это уже дурь, – думал Юрай. – Полная дурь. Нашел, во что вляпаться».

Мама очень хотела сопроводить Юрая на перевязку, напялила свое лучшее платье и сумочку на плечо повесила.

– Мало ли. А вдруг у тебя голова закружится?

Но Юрай уперся рогами и закинул мамину сумочку на шифоньер.

– Пока достанешь – я буду далеко. Сиди и жди. Можешь ждать даже в красивом платье.

– Ты страшно охамел, живя в Москве, – обиделась мама. – Вылечивайся скорей и уезжай. Ты мне действуешь на нервы, а я хочу дожить до светлого будущего.

– Не доживешь, – засмеялся Юрай. – Сроки откладываются.

– Ах ты негодяй! – закричала мама. – Нет, чтобы утешить.

Сделав свои дела, Юрай пошел искать в больнице Михаила. Приготовился к долгому поиску, к препирательствам с медициной, а нашел, можно сказать, в ближайшей палате. Вид у круглоголового был еще тот, но что совсем убило Юрая, так это утка, наполненная кровавой мочой почти доверху. И начинать надо было с этого – вынести утку. Пока то да се, старик с соседней кровати попросил:

– Унеси и мое добро, сынок. Со вчерашнего утра стоит.

В общем, расчистил Юрай больничные конюшни, попереворачивал залежалых, напоил страждущих, все это время ни слова не сказал Михайло, а смотрел на Юрая. А когда тот, наконец, сел на краешек кровати, заговорил:

– Я тебя хотел выгнать к чертовой матери, а ты стал дерьмо и ссаки выносить, и получается, что ты хороший, а я – то, что ты выносил.

– А почему ты меня хотел выгнать?

– Привет! А кто меня подставил? Пушкин Александр Сергеевич? Я что? Не с твоей подачи влез в историю, которая мне на дух не нужна?

– При чем тут моя история?

– При чем? – Михайло дернулся, но боль скрутила его так, что Юрай, не зная, что можно и нужно сделать, стал гладить милиционера, а тот закричал, потому что притрагивания его избитое тело не терпело.

– Господи! – едва выдохнул Юрай. – Господи!

– Слушай, – тихо начал Михайло. – Я пошел к многодетной. Как ты просил… А они, оказывается, только-только уехали… Не догостились, а раз-раз и смылись. Ну, думаю, хороший человек от милиции не бежит… Разворачиваю, значит, свой планшет, достаю ручку, чтоб все у матери расспросить, и как кого зовут, и куда уехали… Она ведь все причитала, что на внучиков своих не нагляделась, что зятя, как бешеная собака покусала, рванулся с места, даже не дождался, чтоб детские штаны повысыхали. Сырое в чемоданы повпихивали. И я, значит, жду, пока она выскажется словами, из нее просто прет обида и возмущение. И тут – др-р-р… Милицейский мотоцикл. Такая? Такая… Ваша семья попала в автомобильную катастрофу. Женщина так закричала, Юрай, что у меня до сих пор что-то с ушами. В общем, на их «рафик» налетел пьяный шофер, «рафик» перевернулся, вся многодетная семья в больнице. Хуже всех нашему подозреваемому, он на опасном месте был, а когда на них летел пьяный, то он, чтоб детей прикрыть, просто грудь вперед выставил. Ну, женщина побежала, конечно, в больницу… Я с коллегами то да сё. Выяснил. Зовут этого мужика Олег. Только «Ол» сходится. Я в милиции у них потолкался. Ребятам рассказал про свой интерес, про то, что ты нащупал. Сидели, трепались. Они мне: «Ну, ты – сыщик-одиночка». Потом пошли все вместе в столовку. Они в исполкомовскую ходят. Там тоже все эту историю с «рафиком» обсуждали, пьяницу кляли.

Я толкался у них до ночи, дождался какой-никакой информации из больницы. Твою знакомую с пятью детишками отправили домой, йодом посмазывали, и тю-тю… Двое ребятишек поломали руки-ноги, а с Олегом этим вообще еще неизвестно. Ему досталось круто. Ну, и я поехал домой. В общем, до общежития добрался поздно, часов в одиннадцать. Открываю дверь комнаты, сосед мой в отпуске, зажигаю свет, а в кровати у меня девка, в чем мать родила, лыбится. «Я, – говорит, – уже от холода мурашкой пошла, а тебя где-то черти носят». И прыг на меня. Руками, ногами обхватила, языком в рот лезет. Я живой? Живой! У меня же в мыслях ничего плохого. У нас этих девок – вагон с тележкой, так и переходят из комнаты в комнату. Эту, правда, не видел. Но какая разница, если голая и уже на тебе? Я ей как-то намекнул, мол, не ошиблась ли она адресом, а она всеми местами тычется и говорит, что ни за что, я ей нужен и никто больше. «Ты ж Михаил?» – «Михаил». – «Котик ты мой, значит! Пёсик». Я говорю: «Ну, подожди, я хоть амуницию скину». Она говорит: «Обувь только! Мне, – говорит, – в форме сильней хочется». Юрай! Все было, как у людей, а потом она стала орать как резаная. Я тебе про уши уже говорил? Их мне еще та тетка криком своим заложила… А тут такой ор! И не просто она кричит, а голым своим телом об мои значки норовит поцарапаться. Я ее отталкиваю, а она моими ногтями себя скребет. Я же уже все понял, затыкаю ей рот, а она кусаться. Я понимаю, что вляпался. Я ж, Юрай, кончил. В ней же моя сперма! Ты понимаешь, что я тогда почувствовал? Ну, на крик, естественно, народ. И ломиться не надо было – дверь открыта. Я, значит, в форме. Она ни в чем лежит, ноги раскинув, орет благим матом. И кровь на ней какая-то, а до крови вроде не доходило. Меня, конечно, взяли. Она такой ужас описала, что, если бы мне кто рассказал, я б на месте человека порешил. Что ее облили из окна общежития водой, она не знала, что делать, я ее пригласил обсохнуть. Что она, не задумываясь, пошла – милиция же! Знаешь, я сразу не заметил, а на самом деле на стуле висели ее мокрые бебихи. Дальше слушай. Ну, вроде я ей принес халат. И тоже правда – в ногах кровати халат мой, а он всегда в шкафу висит, потому что я им не пользуюсь. Когда? И зачем? Душа у нас в общежитии нет. Ходим в баню.

А тут, значит, якобы дал я ей халат и полез. Она, мол, хотела по-тихому, стала уговаривать, просить отпустить, но я оказался зверем. Даже штаны толком не снял. Она так и верещала: «Он животное! Животное!» Ну, они мне и дали.

Знаешь, – закончил Михайло, – я, конечно, это дело люблю. Но ни разу в жизни без добровольного согласия… Понимаешь?.. Я просто не смогу… Баба чуть в зажиме, у меня полный отпад. Но, конечно, если так… Чтоб руками и ногами тебя обхватила, то я могу не сдержаться, даже если б это была малолетка. Не устою. Это я по-честному тебе, что ж тут скрывать?

– Ты это и милиции, дурак, сказал? – спросил Юрай.

– Я объяснял свою природу, – ответил Михайло. – Это нельзя не говорить.

– Кто она?

– Она из Горловска. Курьерша в исполкоме. В этом-то всё и горе. Начальство близко. Защитники.

– Имя у нее есть? Фамилия?

– Ольга Кравцова. Восемнадцать лет.

– В суд на самосуд подашь? За это, – сказал Юрай, толкнув ногой в кровянистых следах утку.

– Мне сказали: подам – будет хуже. Так, мол, только из милиции турнут. А если я буду возникать, то она тоже заявит.

– А так не заявляет?

– Вроде стесняется огласки и мамы боится.

– И это все вот так запросто, по желанию? Открыть дело, закрыть? Не существует каких-то объективных показателей?

– О чем ты говоришь? – ответил Михайло. – Ну кто это добровольно повесит на себя дело, если его можно не начинать?

– Ну а если б ты на самом деле девчонку трахнул, пользуясь тем, что в форме?

– Милиция уговорила бы девчонку не возникать. Могли, конечно, быть настырные родители, приятели… Тогда некуда деваться… Тогда горишь синим пламенем. Но это уже плохой вариант. Его надо предотвращать.

– Значит, ты просто вылетаешь из милиции.

– Уже вылетел. И из города, между прочим. У меня тут никого. Я чужой… Так что ни одна собака обо мне не тявкнет.

– А если с потрохами будет плохо? Куда пожалуешься?

– Господу Богу, Юрай! Господу Богу. Это, конечно, дерьмовый вариант, и пока у меня хреново, я сам чувствую. И лекарств никаких нету. Так вот и лежу.

Врач на все упреки ответил Юраю, что была б его воля, он бы такого больного оставил подыхать под забором. Лекарств не даем? Правильно, не даем. Потому что нету. А были бы – дали бы другому. У них вон лежат и откопанные из завалов шахты, и отравленные метаном, и вытащенные из автомобильных катастроф. Да мало ли хороших больных, для которых нет лекарств, чтоб думать о насильнике в погонах?

– У меня нет слов, – сказал Юрай. – А ваши бы положить на мелодию.

– Не острите мне тут! – заорал врач. – Собутыльник? Или кто? Тоже ведь в побоях? И мы вас тут перевязывай! А бинты у нас есть? А йод? Вы его с собой принесли? Вы за него заплатили?

Буквально схватившись за голову, Юрай бежал от врача. Надо было ехать в Горловск и выяснять, как дела у Алены и детей. И Оле Кравцовой хотелось посмотреть в личико. И карелу Олегу тоже. Слава богу, что он хоть идет по разряду «хороших больных». А шофер тот, алкаш? Кто он? С чего это его развернуло на «рафик»?

Юрай еще раз вынес утки за больными, мокрым полотенцем стер у Михаила кровь на ногах, вымолил у сестры для него таблетку анальгина. Шел и думал, что надо как-то уговорить тетку не бросать круглоголового и поддержать в больнице. А потом ему, Юраю, как главному источнику всех несчастий, надо будет помочь парню найти на этой земле кусочек места для себя. Юрай был так убит и расстроен, что не видел никакой другой возможности, как забрать Михайлу к себе в Москву и пристроить в каких-нибудь Люберцах. Ну вот… Еще одно доказательство нехитрой Юраевой отмычки. Не мог Михайла совершить страшный грех, ибо не было этого в его голове. А в чьей-то, совсем ему неизвестной голове была мысль-идея вывести круглоголового из игры, и не как-нибудь, а с позором и поношением. Дорогая для сокрытия любого преступления окантовка – чужой позор и чужое поношение. Умный человек придумал и ловко осуществил.

Юрай не заметил, что дорога из больницы пролегла мимо дома, где жила уже покойная мисс Менд и где так бездарно, без толку провел он свое любительское расследование. Ведь, по существу, на толк хватило одного визита Михайлы. Это он нашел открытку из Москвы, он раскопал эти странные имена: Олдос, Лодя, Ирма. А карела, между прочим, звали Олег… Он же, Юрай, имеет в активе больную голову, покуроченную колючкой шею и пуговицу от солдатской ширинки. Которая, вот она, в кармане.

Юрай шел мимо аккуратного штакетника, который изучил еще раньше, он шел в сопровождении звона в голове и уже точно знал, что большая часть тайны всей этой трагической истории тут, но никому до этого нет дела. А есть дело, но нет ни права, ни возможности проникнуть в эту тайну дальше. Вот он пройдет сейчас мимо – и прощай, мисс Менд, прощай!

– Заходи, – услышал он голос.

Хозяин, аккуратно причесанный, в свежей рубашке с замятинами от утюга, в чесучовых коротковатых штанах, открывал Юраю ворота.

– Сегодня девять дней, – сказал он. – Никто и не вспомнил. Заходи хоть ты, помянем.

На дощатом столике стояли пыльная бутыль домашнего вина и граненый стакан. Хозяин уже, видать, прикладывался, потому что ступал по земле старательно, как миноискатель. Сейчас он пошел в дом за посудой для Юрая. На гвоздочке бельевого столба висели сизо-грязные рабочие брюки и замызганная рубаха. Юрай оценил, что поминал покойницу хозяин в чистом.

Тот вернулся из дома с тонким стаканом и с тарелкой огурцов, помидоров и грубо нарезанным черным хлебом.

– Я не закусываю, а ты не знаю, – сказал он, ставя все на стол. – По правилу нужна, конечно, водка. Так где ж ее теперь поймаешь? Пью свое…

– Ничего, – ответил Юрай. – Главное, как говорится, было б под что сказать – царство ей небесное.

– Не чокаемся, – напомнил хозяин. – И до дна. – Вино оказалось прекрасным. Лучше всякого там «Кинзмараули» или «Твиши». Нежное, ароматное, тонкое.

– Хоть на конкурс, – воскликнул Юрай и увидел, как злобно и совершенно не к месту полыхнули глаза хозяина.

– Ни одна сволочь, ни одна!.. Я думал, тот приедет. Теперь, когда ее закопали и никто не ворошит дело, выпить можно или как? Она ж, голубка, сейчас еще на земле, она ж возле нас крутится и криком плачет, что мы ее забыли, она ж еще в человеческом образе, не в небесном. Вот ты – как? Специально или мимо шел?

– Специально мимо шел, – ответил Юрай. – Хотя, честно, про девять дней – забыл… Но шел и прощался… Я думал, что времени прошло больше.

Юрая потрясло это – «она, голубка». У него даже в сердце защемило. Он тут ломился в дом, ковырял дверь ножом, трясся на полу со свечкой, а этот странный человек со свежепомытой шеей сказал – «голубка». И все этим словом у Юрая расфокусировал. Юрай ведь как? Он ведь собирался щупом, щупом…

«А не вы ли, товарищ хозяин вкусного вина, шандарахнули меня ненароком по башке?»

Тонкий щуп – ничего не скажешь.

– Болит голова? – спросил хозяин.

– Болит. А что?

– А то, что я так и не знаю, чего ты искал в комнате?

– Так, значит, вы меня, – удовлетворенно сказал Юрай. – А я козу искал, чтоб на ней подъехать.

– А кто ж еще? Ты ж в мой дом вломился?

– И отнесли вы? В яму?

– И отнес… А что с тобой было еще делать? Не в милицию же…

– Именно в нее! Именно! Я же ночью, как вор…

– Ты не вор… Ты виноватого ищешь. Я сразу это понял… Но он не тут… Тебе по другому следу надо идти.

– По этому? – Юрай положил на стол пуговицу.

Хозяин взял ее в руки, крутил туда-сюда заскорузлыми пальцами, потом снял с гвоздочка свои штаны и разложил их прямо на столе. На ширинке, вместо пуговицы, торчали нитки.

– Вишь как! – усмехнулся хозяин. – Один к одному…

– Я, конечно, тогда задремал на солнце, – сказал Юрай. – Но ширинку эту помню… Как вы шли со стороны солнца.

– Ты сонный тогда был, вялый. С тобой хоть что можно было делать…

– Но зачем? – закричал Юрай. – Где ж логика? Если я не там ищу? Значит – там?!

– Эх, ты! – покачал головой хозяин. – Эх, ты! Я тебя убил? Убил? А два раза мог. Запросто. И любой суд меня бы оправдал… Потому что ты лез в чужой дом, а я тебя застукал…

– Все равно непонятно, зачем второй раз двинули, уже в моем дворе…

– Со зла, – просто ответил хозяин. – Я вас всех, молодых, на дух… Ничего довести до конца не можете. Вам по шее, вы и усрались…

– Но! Но! – обиделся Юрай. – Вы про себя расскажите… Про пуговицу… Чего это она в той комнате была? Зачем вы ее там посеяли?

– Очень трудный вопрос, – горько засмеялся хозяин. – Не сообразить сразу… Давай еще выпьем, и я расскажу.

Юрай второй стакан выпил с еще большим удовольствием и тут же понял: зря.

Вино было коварным. Застучало в висках, и ноги налились так, что Юрай встал и начал подпрыгивать, чтоб разогнать тяжесть и мертвость ступней.

– Сиди смирно, – прикрикнул хозяин. – Слушать можешь? Головой соображаешь?

– Да, – промямлил Юрай. – Если ты мне ничего не подмешал… Как я понял за последнее время, мы народ вполне мак-бе-то-ни-анский.

– Мы народ – сволочь, – сказал хозяин. – А других слов я не знаю… Слушай…

…Отгородку, в которой жила Маня… я ее Маней звал… мы сделали для моей матери. Моя жена с ней только что не дралась, и я поставил в большой комнате фанерную стеночку и прорубил отдельную дверь, чтоб ходить в уборную… Мать моя была старуха богатая, у нее ковры лежали с таким ворсом, что будь здоров. Она обложилась этими коврами и жила себе, как в шкатулке какой, – прямо кум королю и сват министру. Потом умерла – царство небесное – своей, хорошей смертью, освободилась комнатенка, а мы вроде с Зиной без нее уже и привыкли. Вот и пустили жиличку. И тут выяснилось – она там у себя шагает по половице, – ковры же мы забрали, – а на нашей половине половица скрипит и гнется. Она спать ложится, а у нас стеночка выгибается. Причем такой казус. Ей нас не так слышно, ну там радио или громкий разговор, а нам все… Абсолютно. Я жене говорю: одинокая, не страшно, а начнут к ней ходить – откажем. Вот тут и началась моя мука. Я стал слушать… Все… Как она идет по полу голой ступней, как в тапках… Как она сидит на диване, как прилегла и как легла по-настоящему… Я все читал по половицам, я нарочно половики выкинул, сказал, что у меня от них эта… как его?.. аллергия… Так меня затянуло, хоть караул кричи. Ну и стал я, значит, ждать, когда она с работы придет, потому что мне не только слышать, мне уже и видеть ее хотелось… И все остальное… С супружницей моей у меня давно отношения, как с сестрой… Она и смолоду это дело не любила, а когда вышла на пенсию, прямо сказала: «Я теперь на пенсии. У меня все вышло на пенсию». Ну и черт с тобой, подумал, я как-то тоже поотвык от этого дела… Мужик я не гулящий… Это спроси, кого хочешь… А тут у меня такой начался задор, что я даже святую воду пил. Вроде как от желудка, а на самом деле от другого… Ну и скажу тебе… Маня это унюхала и сказала мне прямо, когда моя очередной раз уехала к родичам: «Иваныч!» – Она меня так звала, Иваныч. Я и есть Иваныч. Иван Иванович в смысле… Так вот она говорит: «Иваныч! Ты ж сгоришь так. Это же вредно… Приходи, окажу посильную помощь…» Я ушам не поверил, решил, что она про что-то другое, а я не могу смекитить, про что… Ну… В общем… Случилось… И я, старый пень, ветеран войны и труда, понял, что ничего у меня в жизни лучше Мани не было. Я не скажу, что она меня любила… Нет… Она сразу сказала: «Иваныч! В голову меня не бери… Ты мне никто… Ты старик, которого жалко. Если у меня кто объявится, я ведь замуж хочу, то ты уйдешь и не пикнешь». Я ей обещал. Все обещал. Даже дом обещал отписать, я уверен, что жена моя умрет раньше. А потом однажды ночью приехал к ней мужик… И я всю ночь слушал и слушал… Она нам так сказала: «Женатик… Бегает… Но то, что мне надо… Обещает разойтись… Поэтому мы пока по-тихому…» Знал бы ты это «по-тихому»! Я его выслеживал, это было. Но он тоже Штирлиц. Машины у него всегда разные, то такси, то хлебовозка, то из прачечной. И ставил он ее всегда в разных местах, а сам в ворота стучит, если заперто, засовом: бряц, бряц. Я так решил. Мужик, партбилетом прижатый. Ну, сейчас вроде билетов нету, но ты можешь за это поручиться, что нет совсем? Что они свой порядок тайно не блюдут? Он даже ночью в темных очках. Одно время был с бородой, потом раз – сбрил. Одно время курил, потом бросил. Мне его имя было противно – Лодя. Спросил как-то у Мани: «Он кто по нации? Что это за Лодя такой? По-каковски? Фамилия у него есть?» Маня мне так нежно, нежно, но железно: «Иваныч! Иваныч! А о чем мы с тобой договаривались, а?» Стала покупать мебель в комиссионке. «Хельгу», кресла. Пол от этого осел. Отстал от стенки. Прямо ладонь можно просунуть. Потом засобиралась Манечка в Москву. Причем психовала не знаю как. На мою накричала, а до этого «тетя Зина, тетя Зина!». Меня просто матом обложила, когда я всего-ничего спросил, надолго ли? Уехала на неделю. Приехала – лица на ней нет. Как с креста снятая. Я думаю, явится Лодя – оживит. А Лоди нет и нет. И она о нем ни слова. Неужели – обрадовался я – разбили горшок? Только в самый свой последний день с утра сказала: «Иваныч! Не закрывай ворота наглухо, ладно?» А мне так ее было почему-то жалко, что я даже обрадовался, что эта сволочь, Лодя, приедет. А вечером у нее началась эта чертова колика. У нее уже было раньше. Я как-то с нее белье стирал – так ее рвало. Мне моя говорит: «Какой же ты не брезгливый. Мне даже посмотреть на это противно, а ты руками возишься…»

И в этот раз я и тазик выносил, и грелку менял… Потом после «Скорой» она задремала. Мы тоже уснули. Я, правда, в этой комнате, где все слышно, мало ли что, думаю… И правда… Половица по самой середине осела – ночник у меня горел – значит, кто-то вошел. Слышу – зашептали. Все про здоровье. Он ей: «Ладно, ладно, ты лучше спи. Я завтра приеду». Ну, еще там разное… Про любовь, про то, что все для него, что на все готова, и прочая любовная дребедень. Они ведь тоже ушлые, они про слышимость знали, щель в полу видели, так что как там их не разбирало, а лишнего не болтали. В этот раз он смылся очень быстро. Я еще удивился, видишь же, что больная, ну посиди, посторожи. Неужели тебе только одно надо? А мог бы ей и подстирать, у нас водопровод на улице, а у Мани все полотенца грязные были в углу свалены. Но – нет! Пошуршали, пошуршали – и он исчез. А я, как дурак, лежу с открытыми глазами. Думаю… А ведь через ворота он не шел… Собака у меня дурная, но тявкнуть бы тявкнула и цепью бы гремнула… И тогда я вышел во двор.

Ворота закрыты, как я сделал в двенадцать ночи. Ты ж понимаешь, если бы Зина закрыла, это б иначе было. Но я сразу не придал этому значения. Манино окошко не светится, ладно, думаю, спи, дурочка. Пойду проверю, закрыл ли он за собой дверь в дом. Открыта. Не настежь, а так, как мы дверь прикрываем, когда хотим, чтоб не хлопнула. И тогда я к ней вошел. Верхняя мысль – замочу полотенца дождевой водой. У меня ее запас, целая вагонетка за уборной. Вошел – нехорошо пахнет в комнате, болезнью, болью, кислятиной. Я тихонько подошел к дивану – спит. Ну, я так думаю, спит, а ведь вижу все только при свете уличного фонаря, он косяком туда попадает. И тут такое на меня нашло! И ненависть, и любовь, и разобрало меня по мужской части, и обида, и страх, что Зина проснется и пойдет меня искать. Это ж, не дай бог, что было бы! Мне бы уйти на улицу, там опомниться, а я ж торчу в этой кислоте. Она мне уже вроде и нравится. Ну, я сел рядом и – было так, парень, было – стал ее целовать. И другое тоже пришло, мне только хотелось, чтоб она чуть-чуть проснулась, я же не больной, не ненормальный, чтоб пользоваться спящей… Трясу ее, сам трясусь… А она головенкой туда-сюда, туда-сюда и ни в какую. Я ее даже по щекам хлестанул – без разницы. Ну и кончилось у меня все, стыд на меня нашел, она, думаю, только-только угомонилась после боли, после этого чертова Лоди, а тут я со штанами, подлюка, вожусь, как какой малолетка. Прикрыл ее, взял грязное и ушел. Иду по двору к вагонетке и жить мне не хочется, потому что я сам себе такой противный, ничего в себе, кроме дерьма, не вижу. Не дай бог никому такое, парень. Это хуже смерти, когда ты сам себе уже не человек. И вот тут я учуял – что-то во дворе не так. Мне ведь после затхлости в комнате воздух во дворе сладким показался, а тут улавливаю – кто-то поломал ветки. В разломе свежая ветка сильно пахнет. Я решил – пацанва. Шла по переулку и хулиганила. Смотрю дальше – и ветки покурочены, и разлом в заборе. Я сразу понял – Лодя. Шел он вором. Меня всего аж заколотило, ну, думаю, сволочь… Завтра же откажу Мане, пусть уматывается. Мне даже легко стало, я как бы из собственного дерьма выход нашел. Ну, я ветки за гвоздочек зацепил, чтоб не так заметно, белье в кадку бросил уже без мысли стирать. Пусть, мол, сама. А лучше пусть Лодя. Он придет, я его, суку, заставлю и забор починить, и белье постирать.

А утром – сам знаешь… И никому я ничего не сказал, потому что – получалось – я был с нею последний. Зина говорит, смотрите, она ж таблеток наглоталась. И я понял, что если б я к ней «неотложку» тогда вызвал… Но – скажи – как бы я объяснил свое появление там? Другая мысль… Страшная мысль, парень… А если это Лодя ей что-то дал? Но как я докажу, если я его не видел, а только слышал шепот. А если это не он? Как докажу? Опять же… Я был последним… В том-то все и дело… А тут, на похоронах, возник ты… Может, ты тогда ночью у нее был?

– Не был я, – ответил Юрий.

– Знаю. Я узнавал. Ты приехал в день похорон. И не твоей тяжестью гнулась половица. Знаешь, когда живешь подслушиванием, многое примечаешь. Ты легче и весом, и шагом. Лодя тот с виду не грузный, а в ступне тяжел. Под ним земля гнется, а под тобой нет. Значит, не ты тогда был… Хотя разлом указывал на тебя, Лодя мог зайти правильным ходом. Моя беда, что я псом жил у стенки. Про это ж никто не знал. Теперь знаешь ты… Но и тебя наш двор манил, я это сразу понял. Что-то тебе надо было узнать. Ну, я и сторожил. Я ждал Лодю, тебя – не знаю кого. Но знал, кто-то придет. Разлом не заделывал нарочно. Ты сдрейфил сразу. Вошел в комнату и сдрейфил.

– Было, – признался Юрай.

– Пришлось тебя отнести в ямку. Но я все думал, что ты искал? Что?

– Кто такой Лодя? Куда делся альбом с фотографиями?

– Ну, если б я знал, что такое случится, я б его выследил… А так я даже не смотрел на него внимательно… Я себя боялся… Своей ревности…

– Неужели не спрашивали, где, кем работал? Кто он? Пролетарий? Инженер? Чиновник?

– Сейчас это не поймешь… Точно не пролетарий. Точно не инженер. Денег у него было больше для того и для другого.

– Торговый работник?

– Может быть… Вполне… Но у тех у всех морды, а этот без явной наглости. Поскромнее, что ли… И потом, парень! Этому ж роману месяца два – не больше. С ее поездки в дом отдыха. Значит, был он тут раза три-четыре. И все темной ночью. Зина моя, когда это началось, губки поджала, сказала Мане, что это нам не подходит, в смысле ночные гости. Но Маня ее уболтала. Это, говорит, на чуть-чуть, осенью я съеду, мы поженимся. У него развод же в суде. Ну, моя и рассочувствовалась… Маня дала ей книжку почитать… И еще одну… Ну… Для красоты… От старости. Моя дура пару раз ходила с налепленными на морду огурцами… Я ей сказал: не смеши людей. На том и кончилось…

– Но какой смысл? Какой смысл, если это убийство? Кому это могло быть надо?

– Только Лоде, если он раздумал жениться. Только ему. Ты не забывай. Маня – детдомовка. Она сама его могла убить, если что…

– Ну, вы скажете! Убить!

– У нее что-то в жизни было. Она мне, когда к себе допускала, сказала: «Это во мне детдомовская жалостливость взыграла. Но ты не думай… Я и убить могу… Детдом – он всему учит. Кто детдом пройдет – у того предела нет. Будешь лишнее приставать, – это она мне как бы смехом, – так придушу, что никто не вычислит». Я ей говорю: «Не бойся. Мы договорились. Я тебе помехой в жизни не буду». Она меня так обняла, так обняла и сказала: «Спасибо, дядя, на добром слове». Я тогда на «дядю» обиделся, не дядей я хотел быть, но я ж слово дал, в этом тоже была моя гордость, что когда-нибудь слово сдержу, а сам сдохну. И она тогда поймет, что не надо было от меня никого искать. Я бы и от Зинаиды своей ушел без всего, помани она меня… Знаешь, я даже о войне мечтал… Лодю на фронт возьмут, а я уж из возраста вышел… Такая вот я сволочь…

– Зачем толкнули меня в моем дворе?

– От злости… Лежит такой спокойненький, перевязанный… И вообще… Вроде так и надо, жил человек, и нету. Ну, разберитесь!.. Ну, сделайте что-нибудь…

– Вон у вас сколько фактов, а вы их только сейчас говорите. А к вам милиционер приходил, расспрашивал.

– Так он же нас двоих пытал, с Зиной. Я за ним во двор вышел. Говорю намеком: «Непростая история. Кумекать надо…» А он мне: «Не бери, дядька, в голову… Молодежь теперь легче мрет, чем вы, старики… Организм у нас ослабленный нечистотами воздуха».

– А разлом ему показали?

– Показал. А он мне: «Так у тебя и шифер тут лежит. Ты его считал?» Знаешь, я посчитал. И что ты думаешь? Двух шиферин не хватает. И так заметно… Еще копотью и грязью стопочка не покрылась. Хотя сообрази – два шифера это мало, хоть для чего… Но тем не менее факт… Нету… Увели…

– Пошли посмотрим все при ясном дне, – предложил Юрай и встал на затекшие и какие-то пьяные ноги. – Вино у вас замечательное, но неправильное. Верх ясный, а низ в отпаде. Какой же смысл?

Так и шел по двору, привыкая к собственным ногам и весу тела.

Шифер лежал возле вагонетки. Взять его тихо и вынести в разлом было бы непростым делом. Тут надо знать – и как удобней его охватить и где пригнуться под веткой. Вор все это знал, хотя и оставил следы в траве. В одном месте след был особенно ясный, попала нога в глину, скользнула по ней.

– Шифер отнесен куда-то близко, – заметил Юрай. – Это, по-моему, соседское дело.

– Я соседей уважаю и такого про них в голову не возьму, – гордо сказал Иваныч.

– А я возьму. – Юрай шагнул через разлом и быстро пошел к соседнему дому.

Иваныч остался во дворе, и был у него странный, растерянный вид человека, который вдруг, враз, посреди улицы потерял память.

А Юрай уже входил во двор к соседу. Дом был закрыт, собаки не было. Ничего не пришлось долго искать. Две шиферины аккуратненько стояли возле сарая, без стыда, открыто, и было видно их предназначение – его указывала лестница, приставленная к крыше. Две ветхие шиферины хозяин уже снял, они валялись тут же… Со двора Иваныча этого никогда не увидеть, и приди он к соседу за спичками-солью – тоже бы не заметил. С другой стороны дома шла починка. И Юрай ясно это представил, как, обнаружив течь, залез сосед на крышу, как увидел чужой запас и дырку в заборе, как пришел ночью и взял и как торопится водрузить шифер туда, где ему и положено быть, ну а потом что? Снимать с шифера отпечатки пальцев?

– Нету у них никого, – сказал Юрай, вернувшись к Иванычу.

– Так на работе же люди! – возмутился Иваныч. – Это же не бездельники. Сосед в районе работает, инспектор. Редкое в нем сочетание – историческое образование и хозяйственность. Он мне на многое открывает глаза. Оказывается, Ленин был еврей. И скрывал это тщательно. Не любил Крупскую, но женился на ней, потому что русская. Сообразил – пошли бы дети и уже не докопаешься.

– Умный сосед, – похвалил Юрай. – Зовут его как?

– Смеяться будешь… Владимир Ильич.

– Владимир… Володя… Лодя…

– Брось, – сказал Иваныч. – Что, я соседа бы не узнал?..

* * *

Это было лишнее. Это была глупость. Но Юрай нашел в районо Владимира Ильича.

– Здравствуйте, Владимир Ильич, – сказал ему. – Верните соседу шифер. Я понимаю – течь… Но пока он дырку в заборе не заделал…

Как же он визжал! Юрай понял, что это не его работа – возвращать краденое и восстанавливать справедливость. Что это, если хотите, вообще дело последнее… Права была мама. Одним словом, от воровства Владимир Ильич не отрекся, но возвращать шифер категорически отказался, а у Юрая потребовал документы и пообещал написать в Москву, чтоб его, щелкопера, и так далее. Слов Владимир Ильич знал много, употреблял их круто, и Юрай вынужден был не просто уйти, а бежать… Вечером же тетка сказала:

– Ты как-то исхитрился здесь со всеми испортить отношения. Мальчик мой?! Ты такой и в Москве? Как же ты собираешься жить?

– Регулярно, – ответил Юрай. – Ты лучше скажи, поухаживаешь за побитым милиционером?

– Этим развратником? – закричала тетка. – Да я бы его собственными руками!

Пришлось все рассказать. Они сидели с широко распахнутыми глазами – две сестры, удивительно похожие в этом своем удивлении.

– Тебе не блазнится? – тихо спросила мама. И словом этим забытым напомнила бабушку, которая слов этих старых и вкусных знала до фига. И она бы никогда не сказала так, «до фига», это его кургузая речь. А мама в минуты волнения всегда говорит бабушкиными словами. Значит, и сейчас она взволновалась.

Мама поверила. Во все и сразу.

– Начало в Горловске, – сказала она. – Завтра мы туда возвращаемся. Я только об одном прошу – будь осторожен. Нас ведь тут никто не защитит.

Мама уже не уговаривала отступиться. Ну, если даже мама…

* * *

– Ты про нас слышал? – закричала с крыльца Алена, едва он отворил калитку. – Как мы звезданулись?

Карел Олег был в больнице.

– Весь в противовесах и гирях, – объясняла Алена. – Я в детстве хромых ненавидела и боялась. Меня бог и покарал… Буду жить с калекой.

– Ну чего уж ты так сразу? Калекой… Снимут железки, забегает…

– Да ты что? Думаешь, я несчастливая? Да нам же как повезло, что он живой остался! Господи! Да пусть сто раз хромает. Разве ж это горе? А детки, слава богу, только побитые и поцарапанные.

Юрай спросил, с чего это они сорвались с места, не догуляв отпуск?

– Это карел, – сказала Алена. – Его ревность. Он решил, что у меня с тобой, Юрай, что-то есть… И что ты специально из-за меня сюда приехал. Дурак он в этом смысле полный, сам напридумывает и мучается.

– А ты не ревнивая? – спросил Юрай.

– Мне кажется, нет, – ответила Алена. – Хотя он же ни на кого не смотрит.

– Слушай, – сказал Юрай. – Я опять хочу спросить тебя про Харьков…

– Чего ты к нему привязался? – закричала Алена. – Чего? Не выходил он ночью в Харькове! Не выходил!

– Если бы мне еще понять, зачем вы такую ерунду так тщательно скрываете. Ну, курил человек, ну, дал другому прикурить… Что такого?

– Не было этого, – ответила Алена. – Не ожидала, Юрай. Вроде ничего плохого мы тебе не сделали.

И она ушла от него, обиженная и злая. А ведь он хотел узнать от нее, как случилась авария. Пришлось плестись в автоинспекцию. Объяснили. На «рафик» Алены налетел шофер-первогодок. Съезжал на шоссе с боковой грунтовки, не рассчитал время поворота и въехал прямо в бок едущей машины. У парня сдвиг по фазе. Он думает, что убил детей.

На обратной дороге – вот же! – снова встретил Алену. Она шла с судочками в больницу.

– Возьми меня с собой! – попросил Юрай.

– Ты спятил! – закричала Алена. – Я ему сказала, что ты уехал. Да если он узнает, что ты тут, он же все бинты с себя посрывает.

– Я ему объясню, что ты мне не нужна…

– Какой ты подлый, Юрай! Я что – не вижу? Ты хочешь пытать его про Харьков. Это ж надо так привязаться к человеку.

– Алена! Скажи, почему это тайна – курить ночью в Харькове?

Алена тяжело вздохнула и сказала:

– Не вмешивался бы ты в чужую жизнь. Постыдился бы детей.

И она ушла. Алена что-то знает?

Что же там было? Что?

Еще один человек на том перроне. Бродил ночью, Валдай. Заика Валдай.

И Юрай поехал в Юзовку.

Он действительно быстро нашел трехэтажный дом. Островерхая с изыском крыша хорошо смотрелась над кирпичной кладки оградой. «Ну уж совсем не Освенцим, – подумал Юрай. – Особнячок какого-нибудь графа. Или завмага».

Металлическую резную калитку открыл сам Валдай.

Показалось или на самом деле полыхнула в глазах Валдая тревога, но только на секунду, на вторую он уже радостно мычал и тряс головой, ожидая счастливой возможности произнести слово.

– Привет, Юрай! – вымолвилось, наконец, у бедняги. Потом он показывал дом с полом «под останкинский дворец», с точеными балясинами лестниц, фигурным переплетением рам – «как в старину», витражами, светильниками, камином.

– С ума сойти, – восхищался Юрай, – я такое видел только в кино.

Валдай объяснил, что сейчас в отпуске, ладит летнюю кухню, чтоб не времянка была, а как бы часть дома – в едином стиле. Семья его отдыхает на море. Сам он мотался в Москву. Старшему сыну нужен компьютер, но он взял «не те деньги». Привез подростковый велосипед. За компьютером придется съездить еще раз.

– Мы ехали с тобой одним поездом, – сказал Юрай. – Я видел тебя в Харькове.

Валдай молчал.

– Ты ночью смотрел прямо в мое окно, и мне показалось, что ты поддатый. Было?

Молчал Валдай.

– Ты про Емельянову слышал? – спросил Юрай. – Она умерла в этом поезде.

– Какое мне дело? – тихо ответил Валдай. – Я всегда ее не любил.

– Кто ж это не знал? – засмеялся Юрай, но тут же пожалел об этом, так замычал и затрясся Валдай. А в результате – а чего Юрай ждал? – вымычал то же, мол, не мое дело.

Юрай объяснил, что и не его, Юрая, это дело тоже. Но, с другой стороны, – история непонятная. Он рассказал и про Машу, спросил, не запомнил ли он на перроне возле его вагона – черногладкая, худенькая такая?

Валдай кивнул. Запомнил. Она разговаривала с высоким амбалом. И тот ей что-то передавал. Вроде конверта.

– Значит, они знакомы… – задумчиво заметил Юрай.

У Валдая удивленно поднялись брови.

– Конечно. Он ей сказал: «Чего долго? Я уже начал злиться». А она ему: «Нервы надо лечить».

– Она ехала вместе с Ритой.

И снова при имени Риты лицо Валдая стало непроницаемым. Про нее он говорить не хотел. Но от кого, кроме как от Риты, мог он узнать, в каком вагоне ехал Юрай? Ведь на его же окно он пялился! На его!

Но Валдай качал головой: не видел, не знаю, не мое дело.

Потом пили водку, настоянную на ореховых перепонках, заедали слабосоленой горбушей, и Валдай сказал:

– Я, Юрай, всю сволочь в своей жизни победил.

– Ты что имеешь в виду? – спросил Юрай.

– Сволочь, – ответил Валдай.

– Извини и не обижайся. Но не Риту же ты имеешь в виду?

– Почему не ее? И ее тоже. Она умерла правильно, Юрай. Я этого хотел.

– Мало ли что я хочу?

– Надо хотеть сильно, Юрай. Очень…

– Тогда ты убийца, Валдай.

– Нет. Я ее и пальцем не тронул.

– Ты ее видел в поезде?

– Нет, – ответил Валдай. – Нет и нет. Другого ответа не будет.

– Значит, видел…

– Нет… Я просто гулял. В Харькове я всегда гуляю.

– Что-то здесь не так, – сказал Юрай.

– Все так… А насчет черненькой… Был амбал, и был конверт.

– Знаешь, кто этот амбал? Аленин муж… Он лежит сейчас в больнице.

Валдай присвистнул.

– Аленин? Тогда, пожалуй, я ничего не видел. Точно не видел. Я был выпивши. Я в Харькове всегда бываю выпивши.

– Валдай! Опомнись! Две же смерти!

– Одна, – ответил он, – потому что другая правильная. А Алена хорошая баба. Она мне дороже той, черноголовой. Поэтому забудь. Я, Юрай, в Харькове гулял пьяный… Могу предъявить попутчиков. – И тут он заорал: – Так ты приехал вынюхивать? Так ты кто у них? Доброволец сыска?

Пришлось поклясться, что он у них никто. Просто, мол, зашел разговор.

– А дом у тебя, Валдай, игрушечка. Рукастый ты мужик, Валдай! Талант! Таким бы, как ты, да волю!

Валдай кивал головой. И от слова «талант» не засмущался. Валдай себя ценил и уважал. И он видел в поезде Риту, видел! Но к смерти ее он не мог иметь отношения.

Рита умерла через несколько часов после Харькова. Юрай внимательно посмотрел на Валдая.

Валдай выдержал взгляд, не сморгнул.

* * *

Прояви милиция хоть малую толику интереса… Поверни она хотя бы лицо навстречу… Юрай рассказал бы о разговоре с Валдаем. И пусть он потом отказывается. Пусть! Есть же в конце концов возможности проверить сказанные слова. Не трепло Валдай, и если видел конверт, значит, он был.

Но интереса у милиции не было.

Было совсем другое.

В горловской газете появилась статья, где черным по белому несчастный шофер-первогодок, тихо сходящий с ума, обвинялся чуть ли не в склонности к массовым убийствам.

Парня чернили, как хотели. В том раже, в каком была написана сама статья, было намного больше чувств, чем требовало дорожно-транспортное происшествие.

«Они что там – спятили?» – подумал Юрай и помчался в редакцию. Автор статьи тоже был первогодком журналистики и ходил в этот день в именинниках. От сильных переживаний у него запотевали очки, и он протирал их широким, каким-то расплющенным большим пальцем. Юрай сунул ему свое удостоверение, которое осталось у него от какого-то съезда. Главным в нем были красивые желтые буквы на коричневом фоне: «Пресса».

Чистосердечные пошли люди. Парень сказал, что такое было задание. Что вокруг милиции разговоры – делом не занимается, и надо показать дело.

– Какое ж это дело! – воскликнул Юрай.

– Не знаю, – пожал плечами парень. – Факт-то сильный. Ехала ведь куча детей. Калеками остались.

– Не остались, – ответил Юрай. – А тебе бы морду за эту статью набить было бы как раз по минимуму.

Юрай сунулся в милицию. На каком основании задаете вы свои вопросы?.. Свои глупые вопросы?.. Тут же вынырнул некто из-под руки и сказал, как плюнул:

– Так он же дружок этого Михайлы из Константинова. Одна шайка-лейка умников.

Спасаться надо было бегством – лихая милиция могла бы и пришибить.

Пройдя по улице, где жила Алена, и убедившись, что она стирает, Юрай пошел к карелу в больницу. Черт с ней, с ревностью. Объяснит он мужику, не нужна ему его драгоценная жена, не по этой он части… «Карел, дорогой! Другой у меня интерес и другие к тебе вопросы».

Юрай только успел сказать про то, что есть у него свидетель разговора его и Маши, как так рванулся на спецкойке карел, так загремел железками, что сам от боли, дурак, и потерял сознание.

Юрая предупредили, чтобы больше его ноги в больнице не было.

Он слушал, стоя в коридоре, как отхаживали карела. Ну и что ему теперь делать, на это партизанское под пыткой «не скажу»?

А может, людям вообще не нужна правда? Если с ней неудобно, то ну ее? В конце концов, правда – хорошо, а счастье – лучше. Во всяком случае, счастье Алены и ее козлят наверняка. Так какого черта он лезет?

А мисс Менд, значит, выбросим собакам? Ее счастье кто-нибудь в голове держал?

Но ведь ее уже нет, мисс Менд… Мани… Маши…

И Риты нет…

А карел живой. А Алена такая живая, что ой!

И Валдай…

А у Михайлы отбиты почки, уж не потому ли, что он выступил на стороне мертвых против живых?..

Ну и мысли! Ну и каша!

– Сынок! – сказала мама. – Вот и кончается твой отпуск, а я на тебя и не нагляделась…

– Смотреть не на что, – буркнул Юрай.

Оставалось одно – пойти на могилу Риты, положить цветы и посидеть рядом. Все, подруга, баста, и царство тебе небесное. Цветов на могиле была прорва. Риту завалили цветами так, что едва-едва торчала фотография, на которой она весело смеялась. Юрай подумал, а приличен ли такой снимок в таком месте? Не разрушает ли он то, что уже не нами построено? Вечный мир, вечный покой… А каким должно быть лицо у вечного? Серьезное и сочувствующее нам, придуркам, копошащимся в суете, маете и бестолковщине отведенного нам времени? И Рита, никто, кроме нее, должна ему сказать серьезно, без смеха: «Юрай, успокойся. Все хорошо, и мне тут лучше». Но не говорила этого Рита! Не говорила! Ее смеющаяся мордаха кричала о другом: «Юрай! Ты дурак! Спорим, у тебя ничего не выйдет? Спорим, не догадаешься?»

Собственно, такие ее слова даже не были Юраем придуманы, они уже случились в его жизни, и было это так.

…В десятом, что ли, классе заспорили, кем кому быть и стать? Затеяли спектакль с переодеванием. Причем решили «исходить» не из успеваемости и склонностей, а только из интуиции и первого взгляда. Проверяемый появлялся неожиданно, изменив внешность, наряд, выражение лица. Девчонки вовсю красились, кто-то надевал очки, кто-то менял прическу, одним словом, выделывали кто во что горазд. Главное было – сбить с привычного толка, привычного представления, какой ты. И надо было мгновенно сказать, кто ты есть и кем ты будешь.

Он, Юрай, изобразил из себя работягу-слесаря. Взял в руки струну для чистки труб, разводной ключ, в карман поставил заткнутую газеткой пол-литру.

– Господи, Юрай! – сказала Рита. – Ты хоть что надень, а из тебя прет высшее филологическое. А с пол-литрой прет даже сильней.

И все сказали – да. Именно так. К тебе, Юрай, рабочая амуниция не пристала, она от тебя отвалилась, как высохшая корка. И ты остался беленький, незагорелый, человек от ума, а не от грубой силы.

В общем, это было приятно.

И тут как раз вышла Рита. Она надела клетчатый берет а-ля Олег Попов, такой же клетчатый шарф, наполовину скрывающий ее лицо, и Юрай, после того, как его обозвали человеком от ума и этим самым подвигнули на какую-нибудь умность в определении «а ты у нас будешь…», вдруг остро понял, что Рита так скрылась в клетке, что ее как бы и нет во-об-ще. Риты не было. Ее не существовало в будущем, которое они конструировали при помощи подручных средств. Она даже сдвинула шарф с лица, осталась вроде бы как Рита Ритой, но ее не было. Точно! Она засмеялась тогда так, как смеялась на своей могильной фотографии, и девчонки сказали: «Ну, ты даешь!» А он, Юрай, чувствуя ответственность за повышенную себе оценку, сказал: «Знаю! Ты, Ритка, будешь жить за границей… Ты, Рита, уже отсюда выписалась…» И все заорали, зашумели: «Точно! Точно! Ты, Ритка, пошлешь нас всех!»

И теперь Рита смеялась Юраю в лицо: «Ну что, Юрай, можно это место считать заграницей? Или нет?»

Юрай сидел на чужой лавочке, его розочки легли поперек мощных стеблей гладиолуса. Надо было уходить, но тут Юрай увидел бегущего человека. «Какой дурак бегает по кладбищу?» – подумал он. И пока эта первая поверхностная мысль поворачивалась в скрипучих Юраевых мозгах, человек добежал и встал рядом. И Юрай услышал тихое, скулящее вытье.

Когда человек повернул к Юраю мокрое от слез лицо, узнал Ритиного мужа. «Какой он, оказывается, истерик», – подумал Юрай. И тут же себя осудил. А если бы была твоя жена? Ну, ладно, этого ты пока не понимаешь… Ну, мама… Юрая охватил ужас.

– Посидите… – сказал Юрай, подвигаясь на скамеечке.

Ритин муж долго сморкался, потом просто сидел тихо-тихо, потом, наконец, заговорил:

– Вы извините. Я вас узнал. Но каждый раз, каждый раз: прихожу и сознаю, что я, я виноват в ее смерти… Я, и только я. Она сама ушла. У нее был рак матки, а значит, она не могла иметь детей, даже при благоприятной операции. А я так мечтал о детях! Я столько раз ей об этом говорил. Я мучал ее этими разговорами, донимал. Господи! Да я не только бы от детей, я бы от половины своей жизни отказался, только бы она была со мной. Но как? Как я могу сейчас изменить это? Вот и вою как собака… Извините меня, ради бога… Это стыдно, я понимаю, каково на меня смотреть.

– Да что вы! – сказал Юрай. – А какая скрытная она оказалась. Я бы сроду не подумал, что у нее зрел замысел. Накануне же видел…

– Она такая… Вы ведь Юрий? Я Сева.

– Я привык – Юрай.

– Я вас помню по школьным фотографиям. Расскажите мне про поезд. Ведь вы были последним, кто ее видел…

– Получается так… – ответил Юрай. – Еще Алена. Она старше нас по школе. И еще девушка из купе. Кстати… Хотя разве может быть кстати? Она тоже умерла…

– То есть? – не понял Сева.

– Она из Константинова. А я там был у тетки, ну и попал с одних похорон на другие…

– Какой ужас! – содрогнулся Сева. – Но знаете, когда случается горе… Видимо, для утешения, что ли… Но начинаешь узнавать, как его много вокруг… Нелепого, злого… У этой девушки – что?

– Выпила лишнее снотворное после приступа почечной колики.

– Колика – это не дай бог, – сказал Сева. – У меня мама мается. В момент приступа она готова выпить что угодно. Отец за нее всегда боится и все дозирует сам.

– Все правильно, но и неправильно тоже… Мне, честно скажу вам, все эти истории не нравятся.

– Странно было бы, если б нравились…

– Нет, вы меня послушайте!

Юрий рассказал все. И про Иван Иваныча. И про Михайлу. И про некоего Лодю, который был в ту ночь. И как его самого звезданули дважды не по делу. И про карела, который лежит с противовесом.

– И никто ничего делать не хочет. Ну вот в случае с Ритой возбуждено дело?

– Зачем? – тихо спросил Сева. – Ее этим вернешь? А рак у нее нашли… Это точно… Есть документы…

– Ну вот… А та покойница вообще сирота. Ни слез, ни воздыханий. Один старик, которого она чуток пожалела… Милиция с такой радостью хватается за вариант несчастного случая, который снимает даже возможность любопытства. А так ли уж несчастен этот несчастный случай?

– Все, что случилось с Риточкой, бесспорно, я несу за эти слова ответственность. Милиции здесь действительно делать нечего. Про ту вашу знакомую… Что я могу сказать? Или про милиционера… Знаете, среди них столько подонков. Это я не по слухам знаю. Тут ведь все на виду. Зря вы так сразу принимаете его сторону. Так уж верите его словам?

– Как себе… Не семи пядей, честно скажу, как милиционер, он, может, и не на месте. Но парень не такой. Ну, есть такие и такие… В общем – не подонок он.

– Тогда его, конечно, жаль… Значит, надо думать – оговор?

– Я кончаю думать, – ответил Юрай. – Я уезжаю… С чувством неисполненного долга.

– С вас никакого спроса не может быть. У вас был порыв – порыв вышел.

– И слышится мне в этом осуждение…

– Какое я имею право осуждать – не осуждать вас. Мне бы в себе разобраться…

– Это развлечение на всю жизнь, – пообещал Юрай. – Собственные потемки и глубины. Я тут, знаете, с кем встречался? С одним Ритиным супостатом. Валдаем.

– Я его довольно хорошо знаю… Заика… Один из самых богатых людей в нашем крае. Как я его понимаю – ему-то как раз нужна была Рита живая, всегда, всю жизнь, чтоб обзавидовалась его достатку. Рита была стимулом его устремлений. Великое назло.

– Интересный поворот, – хмыкнул Юрай. – Я никогда так не думал. Вы хороший психолог.

– Да ладно вам! Просто мне надо было узнать врага любимой женщины. Ну я и узнал… И всех успокоил.

– Великое дело, – с уважением сказал Юрай.

– Вы хотели помочь милиционеру. Как?

– Лучший способ – познакомиться с этой Олей Кравцовой.

– Это не проблема, – сказал Сева. – Я ее знаю. Хотите, привезу ее вам? Она, конечно, девчонка слегка шалавая, но как вы верите милиционеру, так я верю ей. На такую пакость она не пойдет… Зачем?

– Вот бы ее и спросить…

– Вы сколько здесь будете?

– Послезавтра уезжаю.

– Ладно. Попробую ее к вам привезти.

* * *

– Хороший парень, – сказал Юрай маме. – Хотя вначале я решил, что он сдвинулся. Выл на могиле… Прямо как собака на покойника.

– Юрай, – попросила мама. – Давай кончать эту тему. Мы с тобой о тебе почти не говорили. Обо мне. Друг о друге. И к Нине Павловне ты не зашел… Все о покойниках да побитых.

Нина Павловна была любимая учительница. Она преподавала математику, а учителем, в сущности, была литературы. Именно она подсовывала Юраю то, о чем их «литераторша» ни сном ни духом не знала. Маркеса. Кортасара. Пруста. Гессе. Она его толкнула и в журналистику. Не встретиться с ней было нельзя. Решил: подождет приезда Севы. Встреча с девицей была обязательна, а с Ниной Павловной просто радостна.

Сева приехал уже на следующий день утром на ярко-красном мопеде. Он вспугнул собак и кур и в шлеме и модном спортивном красном костюме совершенно не был похож на того воющего на кладбище человека.

– Невезуха, Юрай, – сказал он. – Девчонку после этой истории родители куда-то отправили. И не говорят, куда…

– Черт возьми! – воскликнул Юрай. – Действительно, невезуха.

– Она вернется, Юрай, никуда не денется. Хочешь, я ее потом поспрошаю?

– Будь другом! – воскликнул Юрай. – Я ведь перед этим милиционером кругом виноватый, понимаешь?

– Понимаю, – кивнул Сева. – Сделаю. Давай мне свои координаты.

Вечером, приодевшись, как на свидание, с букетом цветов Юрай звонил в дверь Нины Павловны. И не дозвонился. Открылась соседняя дверь, и в ней возникла настоящая «литераторша».

– Ах, Райков! – ехидно сказала она. – Нина Павловна с ума сойдет, узнав, что вы ее не застали. Она уехала к матери в деревню подкопать картошки. Мы же периферия, Райков, мы живем от земли.

Взять цветы «литераторша» категорически отказалась.

– Вы что, Райков? – оскорбилась она. – На тебе, боже, что мне негоже? Я не живу за счет чужих чувств! У меня есть свои ученики, заходите, покажу, какие они мне шлют письма.

В общем – цветы получила мама.

– Я расскажу Нине Павловне, пусть она мне поверит на слово, что букет был хорош. И напрасно ты совал его этой грымзе. Это такое несчастье для Нины Павловны, что им дали квартиры рядом. Она караулит у дверей, чтоб знать, кто из учеников ходит к Нине. И ест ее потом поедом. Такая страшная ревность! Вообще, Юрик, я думаю, мы недооцениваем частную эмоцию. Это может быть такое несчастье – одна-единственная нелюбовь. А то и пуще – одна-единственная ненависть.

Мама философствовала, чтобы скрыть печаль отъезда сына, и не заметила смятения Юрая. Просто в почтовом ящике на калитке торчала бумажка. Оказалось, санэпидемиологическая листовка «Как бороться с тараканами». На обратной, чистой, стороне большими буквами было написано: «Уезжай, идиот. Перо тебе для легкости».

Юрай мелко порвал листовку, чтобы мама не смогла прочесть. Чувствовал, как жгучий стыд, он же бессилие, он же гнев охватили его. Что это? Чья насмешка? Того, кого он ищет впотьмах? Или тех, кто смотрит, как он ищет то, чего нет? В любом случае – ты хорошо светишься, Юрай. Но – никто-никто! – тебя не боится.

Это же надо! Прийти и положить в почтовый ящик. Ну как минимум надо же к нему приблизиться… «Тоже мне проблема… – подумал Юрай. – Дело-то секундное».

* * *

И вдруг все пошло в масть. В поезде Юрай попал в тот же вагон и к тем же проводницам, что ехали тогда с Ритой. Они вспомнили Юрая по Алене и ее детям. «Это ж, не дай бог, пассажиры, а мы только занавески фирменные повесили. Потом вы с ней к этой бедолаге пришли, и она вас все бедром трогала, мы еще смеялись: из нее плодовитость прямо наружу прет. Она от одного вида мужчины мокреет. И каково с такой жить, даже если муж здоровый и вполне? На сколько ж его хватит?»

Так трещали сороки. Юрай сидел в их купе, нашлись ему и кофе растворимый, и печеньице не для всех. В общем, как теперь говорят, процесс пошел.

Главную новость сообщил, конечно, сам Юрай. Про смерть Маши. Барышни-проводницы аж зашлись от потрясения, а потом одна из них, Люба, сказала:

– Так она ж наркоманка! Чего ж удивляться? Мэрилин Монро! Та тоже легла и не встала.

– А почему вы решили, что наркоманка? – спросил Юрай.

И тут всплыло интересное. Тот пассажир до Новороссийска, который беспробудно спал всю дорогу, как убитый, все-таки разок пописать вставал. Было это уже под утро. Светлело. Он размежил веки, чтобы сообразить, где он и когда. И первое, что увидел, шприц, который «та, черненькая», прятала в сумочку, и руки у нее «ходуном ходили». В Горловске, когда выгрузили Риту и милиция проводила формальности, он им сказал: «Я как убитый спал над нею. Ничего не знаю. Не в курсе». Когда же милиция ушла и они подъезжали к Новороссийску и стояли в тамбуре, он, пассажир, сказал – Тане, не Любе, Люба собирала белье, – что жизнь вообще штука несправедливая. Наркоманы – он имел в виду черненькую – живут и прочие «отклонисты», а нормальные дохнут. Он так и сказал «дохнут», а Таня возмутилась и отрезала: «Это куры дохнут, как вы можете так о человеке?» А он, уже соскакивая с поезда, ответил: было бы о чем, мол, говорить. Человек! Да большей дряни, чем он, на земле не сыщешь. Куры! Мокрица – и та его лучше.

– А чего ж ты мне этого не сказала? – обиделась Люба.

– Да если все рассказывать! – отмахнулась Таня. Но Люба не согласилась: вот и нет, про этот случай надо было рассказать, потому что тогда все понятно.

– Что понятно? – спросила Таня. – Умерла-то другая.

– Но получилось, что обе! А ты знаешь, как она с поезда сходила?! Черненькая? Будто за ней гнались! Спрыгнула, считай, на ходу. Чемодан бряк – и раскрылся от того, что она его бросила. Сверху лежали мужские сапоги, ремешками схваченные. Они не выпали, выпал только пакетик с мылом и щеткой. Так она его ногой под поезд отшвырнула, замками щелкнула и дёру. Я даже подумала, не своровала ли чего? Ну а потом, через час, случилась вся эта история с пассажиркой, я тогда так перенервничала, так перенервничала… У меня даже менструации пришли, не при мужчине будет сказано.

– Она почками болела, – объяснил Юрай. – Наверное, и шприц с собой брала на случай колики. Может, у нее начиналось, вот она и хотела добежать, успеть…

– Ну да! – сказала Люба. – Добежишь тут! Почка ж скрючивает – нету сил!

Уже ночью, ворочаясь на своей полке, Юрай вживе представил себе, как отфутболивает Маша несчастный пакетик с мылом и щеткой под вагон. Именно этот образ выбивался из того, что помнил он. Вполне сдержанная, в стиле ретро, барышня-дама. Такая не бежит, такая идет неторопливо. Так, может, именно она (это в порядке бреда) кольнула зачем-то несчастную Риту? Но ведь какие ни халтурщики дознаватели, не нашли же на Рите ничего? И вскрытие показало одно – запущенный рак. Но что-то во всем было не то… Почему так убегала мисс Менд, что открылся чемодан? А что делала Рита, что она делала в этот момент?

Юрай спрыгнул с полки и пошел к проводницам.

Дежурила Люба.

– Скажи, – спросил Юрай. – Это же одно купе. Когда Маша собиралась, Рита уже встала?

– Она еще раньше нее встала и умылась. И белье сняла. Чаю попросила. Я ей дала, правда, едва теплый. А сахару она не взяла. Я, говорит, с конфеткой. А то со сна во рту противно, а мне с мужем целоваться. Она с ногами сидела на полке, когда та, вторая, черненькая, убегала. Стакан стоял, и лежали конфеты. Дорогие, между прочим, а не достать. Откуда у людей столько денег, чтоб за всем стоять в очереди? Это ж кошмар какой-то. Какую цену ни поставь – очередь!

– Она съела конфеты?

– Конечно. Шкурки валялись. Ну, эти, фантики.

– Она их только утром ела?

– Нет. Они и вечером чай с ними пили. Да при тебе же! Не помнишь, что ли?

– Не при мне…

– Значит, позже, – согласилась Люба. – Они и меня тогда угостили. Круглая такая конфетка, а сверху орешек. А я орехи обожаю.

– А как они между собой говорили? Покойницы?

– Ой! Ужас какой – это слово! – Люба даже вздрогнула. – Нормально. Как в поезде говорят?

– Не было у вас ощущения, что они были знакомы раньше?..

– Нет, что вы! Точно не знакомы. Когда была посадка, один мужик из другого вагона просил кого-нибудь обменяться, чтоб быть с женой, она в нашем вагоне ехала. Ну, он к мужчинам приставал, потому что у него верхняя полка… Он такой шебутной, заходил и все спрашивал: «Вы тут как? Родственники? Знакомые?» И эта… Ну, черненькая, его отбрила. Мы, говорит, пассажиры на законном основании, а остальное не ваше дело. Он обменялся с другим купе. А эта, первая, которая умерла в поезде… Сказала, что, если б не верхняя полка, она бы поменялась. Неудобно же мужу и жене ехать в разных вагонах. Черная на нее зыркнула с таким, знаешь, чувством… Я думаю, если б ты тогда с той сексуально озабоченной не пришел, они бы и не разговаривали. А ты их разболтал… А всегда лучше, когда в купе мир, а не напряг… Так люди людей ненавидят. Просто смотреть страшно. Знаешь, у нас каждый человек, как пионер, готов к убийству. Че-сло и господи прости.

– Не ври, – сказал Юрай. – Не каждый. Через одного.

С верхней полки опустила голову Таня. Сонная, кудлатая.

– Я тут подумала. Если шприц, то и ампула. Ампулы не было. А знаешь, что было? Муж этой твоей Риты ни капельки не был горем убит. Он в купе зашел и так глазом все обшарил, что я ему грубо сказала, хоть и знала, что у него горе: «Чего это вы тут шныряете?» А он – поверишь – морду тут же поменял. И голосом таким слабеньким бормочет, что, мол, смотрит последнее пристанище… А я – как дура. Слова слышу и глазами вижу. Чему верить – не знаю. Вот ты скажи, что важнее – глаза или уши?

– Ты не права, – категорично заявила Люба. – Я видела другое. Лицо у него было черное. Цветы белые, а лицо черное от горя. Представить такое! Приехал встречать живую, а тут – на тебе…

– А кто из вас в Харькове не спал? – спросил Юрай.

– Я, – ответила Таня. – И черненькая не спала. Злилась… Оказию, говорит, жду. Сделаешь человеку хорошее, и он тебе садится на лицо.

– А Рита спала?

– Нет. К ее окну подходил мужик. Что-то говорил в окно. Но не поручусь, что ей. Может, просто пьяный. Лыка не вязал.

– Может, заика?

– Ну, не знаю, – сказала Таня.

– Заику я знаю, – оживилась Люба. – Замечательный дядька. Он часто ездит в Москву из Юзовки. Хозяйственный. Ну и что, что заика? Да лучше б все были заики и немые, чем пьяные и ленивые. И трепачи к тому же…

Другой бы спорил, Юрай не стал. Он думал, что вся эта его возня была пустым номером (трепотня, как сказала умная проводница). И ничего у него не осталось, никаких зацепок, кроме открытки с адресом Майи.

Конечно, разговорись карел… Но на какой кобыле к нему подъехать, чтоб не стал он срывать бинты? Тут нужен не дилетантский подход, а профессиональный. Значит, надо переговорить со знакомым из МУРа, Леоном Градским. Пижон из пижонов, но голова есть. А главное – он может выслушать. У Леона такое замечательное свойство – закрыв глаза, слушать, слушать и слушать… Интересно, почему он при этом закрывает глаза? Смотрел бы, наоборот, на говорящего, подлавливал в лице лживость там или туман иносказания… «Спрошу его об этом, – подумал Юрай. – Обязательно спрошу».

* * *

Леон оказался в командировке. Поэтому начинать пришлось с Майи. Юрай поплутал во дворах Бутырского хутора, пока нашел нужный дом, который стоял вопреки здравому смыслу, был выкрашен в ярко-зеленый цвет и окружен сплошь низко обрубленными деревьями. В общем, дизайн еще тот, но еще та была и Майя. Она долго смотрела на Юрая с порога квартиры, потом сказала:

– С этой идиоткой не соскучишься. Вечно кого-нибудь пришлет.

Юрай еще не сказал ей о смерти Маши. Он назвал себя знакомым, которому нужно было поговорить.

– Чего тебе нужно – я знаю. Билеты. И чтоб туда и обратно. И чтоб нижняя полка. Но я уже сказала Машке: за так больше никому. Даром и прыщ не вскочит. Так что, если этот вариант тебе годится, пошли на улицу договариваться. Мне как раз детей надо выгулять, чтоб крепче уснули, черти. У меня ночная смена, а мужик у меня гулевой.

Она вышла с двумя детишками-погодками, держа в зубах незажженную сигарету. Прикурила уже на улице, вдохнув дым со стоном, с наслаждением. Юрай понял: она не курит дома из-за детей, и как-то сразу проникся добрым чувством, хотя вид Майи к этому не располагал. Неаккуратная мальчиковая стрижка, обкусанные ногти, искривленные набок туфли. И при всем этом на фоне зеленого дома и подрезанных до детского роста деревьев она была живописна и даже соблазнительна этими своими не очень чистыми, но красиво закинутыми ногами.

– Излагай, – сказала она, умостившись на скамейке.

– Маша умерла. – Юрай так и не нашел тонкого подхода к теме. – Несчастный случай. Выпила лишних таблеток.

Странная реакция была у Майи. Не вскрикнула, не вздрогнула, даже не сморгнула, затянулась только сильнее и сидела, замерев, держа в себе облако. Потом выдохнула его и сказала спокойно.

– Одним словом, темное дело, и я должна прояснить. Ты милиция?

– Нет, – сказал Юрай. – Я ее попутчик.

– А! Так это тебе я брала билет рядом с ней? А она мне пылила мозги, что бабе, знакомой… а потому надо внизу.

– Какой билет? – чуть не закричал Юрай.

– Купейный, – ответила Майя. – Две нижние полки. Машке, значит, и второй до следующей остановки.

Юрая зашатало.

– Спокойно, – сказал он себе, – спокойно. – Но сказал это вслух, на что Майя отреагировала своеобразно.

– А ты чего, психованный? Ты с Машкой жил, что ли? До Лоди?

– Я с ней не жил, – ответил Юрай. – А психованный я потому, что баба, как ты говоришь, которой ты брала второй билет, тоже умерла. Прямо в поезде, а Маша через несколько дней.

– Что-то не живется совку, не живется, – мрачно сказала Майя. – Кураж у многострадального кончился. Но я тебе так скажу: мысль, что Машка наглоталась таблеток, в голову не бери. Она до жизни была цепкая. Мы с ней детдом прошли, а это как война и тюрьма сразу. И она, как бы ей плохо ни было, черту не переступила бы. Это я могу наложить руки, а не она…

– Ошибиться в дозе может самый цепкий, – возразил Юрай.

– Нет, – замотала головой Майя. – Ты говоришь, боль? Да она с детства к боли привычная. Я тебе скажу – прикончить другого у нее рука не дрогнула бы, себя – ни за что… И не смотри так. Я знаю. В четырнадцать лет она с ребятами придушила стерву-воспитательницу. Я не смогла, я сбежала. А она вышла из спальни, лица на ней нет и говорит: «Майка! Эта дело выполнимое». Я как заору. А она мне: «Если Бога нет, то кто ж наведет справедливость? Ленин из гроба, что ли? Так видал он нас всех знаешь где?»

– И что потом?

– Замяли дело. Ты же знаешь, у нас все можно повернуть так, что человека как бы и не было. Стояли в почетном карауле у задушенной стервы. И я, и Машка. И те, другие, ребята. Позднее нас на всякий случай расформировали, но мы все равно попали с Машкой вместе, и она мне потом сказала, что на том случае у нее кончился страх смерти. Потом она завербовалась на Север, в жуткие условия. Там себе и почки застудила. Но приехала с денежкой. Отмокла в Черном море, сделала прическу под стиль, ну, ты видел, устроилась в вашей Тьмутаракани и засобиралась замуж.

– За Лодю?..

– За Лодю…

– Кто он? Что он? Что за имя?

– Мужик, говорит, сильный, умелый. С образованием. Формально живет с женой, но фактически не живет… Ждет развода. Но это по нашему времени ерунда… Половина семей в таком промежутке. Я со своим тоже в разводе. Но живем вместе, и спим, и прочее. Я алименты себе разводом гарантировала. Чтоб не все на пропой.

– А меня этот Лодя достал. Не человек, а призрак. Никто только про него ничего не знает.

– Я фотку видела. На берегу. Он с веслом и рыбиной. Здоровый. И то, что в плавках, впечатляет. Честно! Для Машки это имело значение. Она по трахальной части специалист была хороший. По-моему, она никогда девушкой, в смысле целкой, не была. Я ведь ее лет с десяти знаю. Она тогда с физкультурником жила. Пигалица такая, одни кости, но горячая. Все наши детдомовские мужики – от сторожа до директора – Машу кушали. У нее к этому было отношение спокойное. Мне, говорит, это нравится, другим тоже. Человек именно для этого приспособлен своим строением.

– Она еще и идеолог, – печально сострил Юрай.

– Кто? – не поняла Майя. – Не знаю, что ты имеешь в виду, но я ее за это не судила. Наоборот, завидовала, что она запросто может и не беременеет, а у нас девчонок одну за другой таскали на чистку.

– Давай про Лодю. Что ты еще про него знаешь?

– Они собирались уехать вместе опять же на Север, хотя у него на прежней работе был прогресс и квартира была. Но он вроде ради Машки шел на это, чтоб еще подработать и купить дом в Таганроге. Она себе приметила такой дом. В два этажа. Гараж. Сирень чтоб в окне хлесталась. Соображаешь, сколько это могло сейчас стоить? Ты, говорит она мне, будешь летом приезжать с короедами за так. И я буду вас кормить рыбочкой.

– У нее уже много было денег накоплено?

– Ну кто ж это скажет? Что-то было. Что-то было и у Лоди. Она говорила, что на мечту у них общая касса. Но цены стали расти, и надо было смотаться на Север, пока еще есть силы. Она искала Лоде в Москве настоящую «аляску» и стеганые штаны канадские, пусть, говорит, лежат, а вдруг у нас в эту зиму все получится.

– Купила?

– Нет. Сапоги ему купила. Высокие, а легкие, и на толстой подошве.

«Где эти сапоги? – подумал Юрай. – Кто их унес? Хотя Зина Карповна вполне могла их под шумок экспроприировать, обувь, да еще хорошая, всегда в цене. Опять же… Уточнить бы все это, но он тут, на лавочке возле зеленого дома, а сапоги где? Скорей всего, у Лоди. Он тогда пришел к Маше, что говорил-делал – темная история, но сапоги унес. Хозяйственный мужичок. Вместе с альбомами почему-то… А деньги в вазе оставил. Не заметил? Или на похороны?»

– Скажи мне еще про Лодю…

– Ты на него грешишь? Да?

– Ну, предположим. Лодя – это Владимир? Во-лодя… Скажи, а имя Олдос тебе ничего не говорит?

– Я книжку у нее видела, когда она приезжала в позапрошлый раз. Косметическая. Там была запись: Ирме от Олдоса, что ли… Я ей говорю, мол, нехорошо воровать книжки. А она: «Тоже мне – воровство!» Рецепт, говорит, тут хороший для отбеливания кожи. Ты же видишь, я волосы выкрасила в черный? Мне одна умная баба сказала: учти, черный требует хорошего цвета лица. Это, между прочим, точно. Ну вот я и нашла рецепт. Слушай, ты меня достал! Про что мы говорим? Ты можешь мне по-человечески сказать, как ее похоронили? Как это было?

– По высшему разряду, – ответил Юрай. – Сыпали цветы по дороге, приговаривали. Поминали.

– Это хорошо. – Майя затянулась и удовлетворенно покивала головой. – А Лоди, значит, не было, раз ты пытаешь про него?..

– Сечешь… Выяснилось, никто не знал, где его искать.

– Это из-за жены… Редкая, говорят, стерва. Они таились, потому что просто ее боялись.

– Но ведь вроде все было решено?

– Это Машка так говорила – решено. А сейчас я думаю: он ей вполне мог мозги пудрить! Я допускаю даже, что у него с женой был полный комфорт. Машка – баба удобная, горячая, не бедная. А может, он был в командировке?

– Скажи, а эта история с билетами?

– А что с билетами? Кто-то Машку попросил взять билет для какой-то бабы… Машка наглая, она меня этими просьбами заманила.

– А как ты билет отдавала?

– Как? Как? Отдала Машке, а она должна была передать… Она от меня прямо позвонила какой-то тетке, и они договорились встретиться у метро.

– Билет для этой тетки?

– Нет… Для какой-то ее знакомой… Женя, вроде…

– Маша жила у тебя?

– Да ты что? Где у меня? У нее была гостиница «Юность», отдельный номер. Там какая-то цепочка. За билет, который я, дура, продавала за так, Машке – гостиница. Ты – мне, я – тебе. Но лично мне – ноль. Ладно… Я пойду… Нету Машки… Это мне еще надо переварить. Я считала ее бессмертной, столько в ней было жизни. Я уже размечталась об этом домике в Таганроге, как туда поеду. У меня дети аллергики. Им нужно море. Это ж надо! Стоило нашим мечтам сомкнуться, и Машке – конец. Такое мое счастье.

Майя как-то сразу бурно заплакала, по-детски глотая слезы вместе с дымом, сморкаясь. Стало видно, что у нее не очень чистое лицо, слезы проделывали бороздки во вчерашней пудре и креме, и позавчерашняя тушь отмокла и потекла грязью, и Майя размазывала все это, делаясь похожей на обиженную девчонку, а короеды подошли и замерли, глядя на плачущую мать. И было в них такое привычно покорное ожидание, безропотность, смирение, что у Юрая сжалось сердце. Вот и не детдом, а родная мать, а все равно вроде и сиротство, которое существует не по обстоятельствам судьбы, а как бы по признаку крови, по генетическому коду. Что же это такое, братцы? Что же это за биология? Или что там еще за наука?

* * *

В гостинице «Юность» работала однокурсница Юрая, которую он все годы учебы на дух не переносил. Она платила ему тем же, а ребята, решая какие-то студенческие вопросы, всегда говорили так: «Исключаем Юрая и Нелку как крайности… Оставшихся берем в расчет».

Юрай смеялся, ему его крайность нравилась, а Нелка заводилась, потому что свои крайности ей не просто нравились, а считала она их единственно верными.

Она так бы и пошла по партийно-комсомольской линии, но линия кончилась, и бывшие дружки из ЦК комсомола устроили ее в гостиницу. «Пока, – сказали они ей. – Наше время придет и будет нашим». По причине журналистской беспомощности Нелка не сопротивлялась. И теперь что-то там делала на ниве нашего ненавязчивого сервиса.

Можно было позвонить. Но Юрай побоялся, что сразу сцепится с ней, а ему надо было вести разговор аполитичный и светский, чтоб получить одну маленькую справку. Потому Юрай поехал сам.

Нелка вся вытянулась и напряглась. Юрай ни с того ни с сего подумал, что ближе всего к смерти находится момент напряжения, каменения, а ближе всего к жизни – кайф, расслабуха. Твердое – мертвое. Мягкое – живое.

– Расслабься, – сказал Юрай. – Я в гости.

– Вот уж! – выдохнула Нелка и присела на кончик стула. Казалось, в воздухе прозвучал щелчок в тех местах, где неживая Нелкина природа превращалась в новую геометрическую конфигурацию.

– Нелка! Правда! Ну что ты как на расстреле?

– Очень точно, – ответила Нелка. – От таких, как ты, того и ждешь.

– Да брось, – засмеялся Юрай. – У меня к тебе малюсенький, абсолютно невинный вопрос. Скажи, дорогая подруга, есть возможность выяснить, по чьему звонку поселили у вас некую барышню? Говорю сразу – дело криминальное, и я ищу концы.

– А ты кто, милиция? – ехидно спросила Нелка. – Представляю, кого ты ловишь! Ничего я тебе не скажу!

Дело могло вполне оказаться пустым. Эту крепость Юраю было не взять. «Черт! – подумал он. – Жди теперь Леона. Из-за такой ерунды…»

И тогда Юрай сделал невозможное. Он сел рядом с Нелкой и взял ее сухую, жесткую, но невероятно горячую руку. Рука дернулась, но Юрай был сноровистей – удержал.

– Нелка! Клянусь Лениным и Сталиным, Крупской и Цеткин. Мне плевать на всю политическую брдзолу. Я нынче частный сыщик по собственному желанию. Мне надо знать, кто поселил одну-единственную девушку в вашу гостиницу, потому что она сирота-сирота, никому до нее нет дела, а вернулась из Москвы – и умерла на ровном месте. Мне ее жалко, а тебе?

– Я ее не знаю. Может, она, как ты, – пробормотала Нелка, с любопытством разглядывая, как торчат из крепкой Юраевой руки ее сухие узкие пальцы с бледными, какими-то даже зеленоватыми ногтями.

– Значит, меня бы ты не пожалела, – сказал Юрай. – Это чтоб не унизить, что ли? Нелка! Ты веришь в загробный мир?

– Еще чего! – возмутилась Нелка. – Кинулись все в целование креста. Просто спятили, придурки! Как будто нет науки!

– А вдруг он есть? – сжимал ей руку Юрай. – Такой загробненький, загробненький мир?

– Иди ты! – фыркнула Нелка, вырывая руку. – Все стали идиотами.

Ах, это начертанное на тараканьей бумажке слово. Почему же все идиоты? Это исключительно про него сказано. Да как! Вослед. А сказанному вослед – сбыться. Все у него и сбылось – слово повторено.

– Нелка! – сказал он. – Я по дури влез в детективы. Но две смерти произошли буквально на глазах. И никому нет дела, никому…

– Раньше так не было, – ответила Нелка. – Это же твое время. Я и не удивляюсь.

– Нелка, давай не будем ругаться. А то я тебе скажу, что мое время родилось из твоего, а от барана кролики не рождаются… И мы с тобой разлаемся, и зря, потому что…

…Потому что у Юрая заломило сердце. И он вдруг почувствовал, что больше всего на свете в эту конкретную минуту его жизни ему жалко эту дуру стоеросовую с кипящим нутром. Чего это никто из них не пробовал брать ее за руки, за плечи, за грудь, например, глядишь и вышел из нее огонь, и охолоненная Нелка перестала бы экстатически любить идею, а полюбила бы какого-нибудь Васю и была бы этой конкретной любовью покойна и счастлива, на гвоздик для портрета Ленина зацепила бы веревку для пеленок, глядишь, и маленькие ее большевички поменьшевели в следующем помете… Как же они – парни – ею пренебрегали в университете, как же обходили стороной, боясь ее, как чумы, проказы… А она вот горит изнутри, малахольная социалистка-утопистка. «Чтобы утопистам утопиться, – острил один их философ, – сколь благодатны были бы последствия от такого рыбьего корма».

– Как ее фамилия? Этой, что была в гостинице? – тихо спросила Нелка.

Ничего себе! И долго они так молчали? Думая каждый о своем? Сколько успело родиться дураков и пролететь ангелов?

– Мария Иванова из Константинова.

– Это я помню, – так же тихо сказала Нелка. – Это Владик Румянцев просил.

– А он кто?

– Владик? Он из Горловска. Был в свое время членом тамошнего обкома. Я с ним по «Спутнику» знакома.

– А сейчас он чем занимается?

– Кем-то в исполкоме. Не знаю… Такая была яркая личность, скажу тебе! Сейчас одни торгаши и спекулянты в цене!

Взять ли ее снова за руку? Смешно, но Юрай думал именно об этом. Сейчас он возьмет ее руки, и тогда Нелка не вскочит с места и не откажется от слов, не скажет, что перепутала, что сроду никакой Маши в гостинице «Юность» не было. Что же такое получается? Только ценой руки в руке можно пробраться, процарапаться, проскрестись даже к малюсенькой истине?

– Нелка, – сказал Юрай, беря ее за руку, – давай дружить. Дались тебе эти принципы чертовы. Я тоже хорош, не думай!

– Разве без них стало лучше? – спросила Нелка.

– Стало хуже. Но по-другому… Жизнь повернулась на один радиан, а все уже давно были уверены, что механизм поворота не работает… Да ладно, Нелка! Давай сходим в кино?

– Странный ты, Юрай! Ты – и со мной в кино.

– А почему бы нет? Я за тебя возьмусь!

Он встал и обнял Нелку. Выяснилось, что малахольная дура хорошо гнулась в руках, была гибкой и тонкой, а ненакрашенные, бледные губы в сухих мелких трещинках вполне могли вдруг повлажнеть и набухнуть. Ничего ведь не стоило, крутясь в спутниковских сферах, стать ей всеобщей давалкой, как они там все, но Нелка была дистиллированная барышня. Ленинка-монахиня. «Была не была!» – подумал Юрай и нежно поцеловал Нелку в лоб.

– Спасибо, подруга. За мной должок!

– Иди, – сказала Нелка. – Ничего мне от тебя не надо. Но такая тоска, Юрай, жить не хочется… Демократы вонючие!

* * *

У мамы телефона не было. Телефоны в Горловске, как и во всей огромной России, за так ставятся только начальникам, а простому люду за большие деньги, завернутые в большое унижение. Надо было маму вызывать на переговорный пункт, а это значило, что разговор завтра узнают все, кому не лень. Был ли телефон у Нины Павловны? И решил – вряд ли… Она не была в авторитете у людей, ставящих телефоны. Но попытка не пытка – решил проверить. И, о счастье! Телефон у Нины Павловны был!

– Юрик! – Она одна не признавала прилипшего к нему инициала. Даже мама нет-нет, а называла его Юраем, но Нина Павловна была Ниной Павловной. – Юрик! Так жаль, что меня тогда не было дома. Мне твой букет описан дважды. Мама твоя сказала – вполне приличная метелка, а соседка Евгения Сидоровна – что ты его купил в магазине похоронных принадлежностей. Именно туда в тот день поступили розы.

– В следующий раз я ей принесу металлический венок, – пообещал Юрай. – Ниночка! Павловна! У меня позарезное дело. Скажите, бога ради, не знаете ли вы у вас в городе некоего Владика Румянцева?

– Господи, Юрик! Но и ты его знаешь! Это же муж покойной Риточки Емельяновой. Владик Румянцев. Мой сосед.

– Я понятия не имел, что он Владик. Я знал только, что он Сева. Причем тут Владик?

– Ты бы уж молчал! Имеешь прекрасное древнее имя Юрий, а откликаешься всю жизнь на бездарную кличку. А что, собственно, произошло?

– Если б я знал! – ответил Юрай. – Но это все связано с Ритиной смертью.

– Владик, или Сева, очень плох. Его даже возили в Ростов к психиатру. Он кричит ночами. А потом замирает и сидит часами молча. Такой ужас! Его приятели хлопочут, чтоб показать его в Москве. Но когда он в стабильном состоянии, то категорически отказывается лечиться. Я, говорит, все понимаю, я справлюсь. В общем, он мальчик сильный, мне бы в голову такое не пришло, если бы я сама не слышала, как он воет ночами.

– Я тоже слышал, – сказал Юрай.

Собственно, что он узнал? Владик-Сева знал Машу. А мог и не знать. Знал другой, а его попросил позвонить Нелке. Или не другой, а третий. Цепочка могла быть какой угодно длины. Значит, надо идти по цепочке. Но кому идти, кому? И почему он не спросил про Алену и карела? Как у них?

Оставалось ждать Леона, чтобы посоветоваться, и пора было отправляться по месту службы, потому что отпуск кончился, а ты, Юрай, совсем не загорел, а, скорей, осунулся. С чего бы это? Не с любви ли?

А потом пришло письмо от мамы. С разными важными подробностями. Что, поскольку карел все еще в больнице, старшие Аленины детки вынуждены пойти здесь в школу. Тетя таки ходит в больницу к Михайло. Нет лекарств, питание плохое, парень исхудал, измучился, но боится выйти из больницы, потому что опасается сотоварищей.

Юрай ответил маме и попросил узнать у Алены, где достал карел замечательные зимние высокие ботинки на толстой подошве? Ему в зиму нужны как раз такие. Чья фирма? Чешская или итальянская?

Интересно, как на это прореагирует Алена?

* * *

Это произошло вечером, после особенно дурного и бессмысленного дня, когда он тщетно пытался написать статью про фанеру, но каждый раз само слово вызывало в нем раздражение и смех, а ответственный секретарь именно в этот момент приходил и показывал пустое место на макете, где черным по белому было начертано «Фанера Юрая». Дыркой в макете секретарь побуждал Юрая к скорости в работе. Но получалось обратное. Юраю, вместо нужных слов, виделось большое ровное поле, по которому он, Юрай, бежит с огромным куском фанеры. И, с одной стороны, он вроде бежит, а с другой – фанера в поднятых руках его не пускает. В результате материал получился бездарный, но его все равно поставили. Ответсекретарь сказал: «Божусь, что про фанеру никто не написал бы лучше. Даже покойный Анатолий Аграновский. Тут, старик, роковая тайна в слове. Фа-не-ра».

С этим словом и вышел Юрай из редакции. Болела голова, было противно на душе, хотелось выпить… Как кстати оказался бы сейчас какой-нибудь приятель или, на худой случай, автор-графоман, желающий подольститься к журналисту.

Почти задевая за рукав, мягко прошуршав, возле Юрая остановилась машина, уже своим окрасом давая понять, что она не какая-нибудь там совковая пыхтелка, а совсем даже «Мерседес», который уже не убивает сограждан наповал фактом существования, но тем не менее…

– Подвезти? – спросила роскошно упакованная девица, и Юрай решил, что количество психов в этой стране растет неудержимо, что грань между реальным и насмотренным в видаках истончилась окончательно, потому что по жизни ни «Мерседес», ни такая дива возникнуть после статьи о фанере не могли, если, конечно, мозг остался неповрежденным.

Мозг Юрая был явно травмирован.

– Да ну? – засмеялся Юрай. – Прямо так? Садиться и все?

– Прямо так, – ответила дива. – На жопу.

Ну… Не такой Юрай, чтоб со слова теряться, слыхивал и похлеще… И даже не то, что не в масть слово, не в масть «Мерседесу», это тоже не диковина. Нынешние интеллектуалки во всю шпарят «е… твою мать», тогда как простушки щебечут «се ля ви». Вот такой наворот. На взгляд Юрая, специальный. Совсем все запутать к чертовой матери, чтоб уж выпутываться – так выпутываться по всем статьям: и по жизни, и по смерти, и по лексике тоже. Ослобоняйся, человек, ослобоняйся. Шкуру зацепило? Еще лучше. Сдирай и шкуру.

– Вас понял, – ответил Юрай. – Сажусь.

Девица сама защелкнула на нем ремни, это дало возможность близко увидеть, что она давным-давно перешагнула совершеннолетие и уже явно пребывает в преддверии совершеннозимия. Что ей при всей ее двадцатипятилетней «кажимости» сороковка есть, это точно. «А! – подумал Юрай. – Она на меня положила глаз из-за роста, и рост ее обманул. Я для игр с ищущими дамочками и вообще-то не гожусь, а после фанеры – совсем…»

– Меня зовут Лидия Алексеевна, – сказала барышня-сороковка. – Куда вас отвезти? Надеюсь, не на окраину? У меня время есть, но немного…

– Довезите до метро, и на том спасибо, – ответил Юрай. – Вас бы бог послал ночью, после дежурства, а сейчас почти белый день. Для разврата – до метро.

– Я могу и дальше в разумных пределах.

– Ну, тогда дуйте в сторону ВДНХ. Самое начало Ярославки…

– Тип-топ, – ответила Лидия Алексеевна. – Это даже по дороге.

– И давно вы занимаетесь частным извозом? – спросил Юрай.

– Всю жизнь, – ответила она. – Но вы не волнуйтесь. Это мое хобби. Не бизнес. Я вычленяю из толпы человека и творю доступное мне маленькое добро… Как вы думаете, мне это зачтется? Там? На небесах?

– А! – сказал Юрай. – Вон у вас какой замах, на сделочку с Богом! Не знаю, не знаю… Атеист.

– Значит, вы очень уверены в себе. А я девушка слабая…

– Откуда у слабой девушки такая машина?

– От верблюда, – ответила Лидия Алексеевна. – У меня еще и кооперативная квартира. И дача. И катер. Двухкамерный холодильник. Два видашника. Золото. Серебро. Камушки. Я богатенький Буратино. Ну? Ущучьте меня!

– Я вам завидую, – ответил Юрай. – Я супротив вас люмпен.

– Тогда вопрос. Вам хочется меня экспроприировать?

– В смысле отнять и поделить? Хорошо бы! Зачем вам два видашника?

– Резонно. Незачем. Стоит один в прихожей, я когда-нибудь его раздавлю сапогом. Возьмете?

– То есть? – не понял Юрай. – А! Это мы играем в экс-про-при-ацию. Да? Беру! Такая вещь – и в прихожей! Действительно! Надавите пяточкой.

– Значит, едем ко мне.

Машина сделала резкий разворот и вместо проспекта Мира нырнула куда-то в сторону Грохольского.

– Эй! – заметил Юрай. – Мне резко прямо. У меня с юмором плохо. Меня ударили фанерой.

– Фанера? – повторила Лидия Алексеевна. – На вашем журналистском жаргоне это что значит?

Стоп! – сказал себе Юрай, стоп! Я ей не говорил, что я журналист. И от здания редакции уже отошел прилично.

– При чем тут журналистский жаргон? – спросил он тупо. – А! Вы меня с кем-то спутали, мадам! – Теперь он кричал весело: – Попались! Искали одного, а нашли другого!

Трудно было понять, глядя в профиль, что на лице у Лидии Алексеевны, но руки ее на руле слегка побелели.

– Я физиономист-любитель, – сказала она. – Пытаюсь определить профессию, так сказать, на глазок. Про вас я подумала – журналист.

– И зря! – радостно ответил Юрай. – Я учитель литературы в лицее.

– Как вас зовут? – спросила она.

– Леон Вахтангович Градский, – сообщил он. – Фу! Неужели я до сих пор не представился. Я действительно сегодня готовил стенд к юбилею Пастернака. И чертова фанера сорвалась со стены. Удар – никакой, фанера! Но психологически противно. Это как если бы тебя побили тряпкой.

– Понятно, – сказала она. – Убедительное сравнение. Можно, я вас высажу у трех вокзалов?

– Ну вы же меня завезли! – возмутился Юрай. – Так хорошо ехали по прямой.

– Извините! Хорошо, я развернусь у Склифа. «Колхозная» годится?

– А как насчет экспроприации? – не унимался Юрай. – Раздавите видашник на полу.

– Не раздавлю. У меня его вообще нет. Ни одного. Вы меня действительно извините. У меня было двадцать минут, а вы показались таким усталым… Теперь я понимаю… Учитель… Кошмар!

– Да что вы! – вошел в раж Юрай. – Это лучшая профессия в мире. Все время молодая подпитка. Вот взять вас… У вас есть дети?

– Бог миловал.

– Все вы о Боге! А я вам, как атеист и материалист, докажу в два счета, что энергия молодых имеет сильное поле и, если в нем все время находиться… Вот сколько мне лет?

– Ну, тридцать! – сказала Лидия Алексеевна.

– Сорок! – закричал Юрай. – Сорок! Как и вам! Но посмотрите на меня! Посмотрите!

И она посмотрела. И Юрай сделал максимально оптимистическое лицо, отчего Лидию Алексеевну даже передернуло, а Юрай понял, что она сейчас так далеко и так не присутствует, что даже хамство о возрасте скушала. Что, мол, взять от лицейского учителя-придурка, которого ударило фанерой?

– Улицу перейдете сами, – сказала Лидия Алексеевна. – Чао, бамбино, сорри! – Она так брезгливо посмотрела на него, а Юрай сидел, как дурак, и ждал, чтоб его отстегнули.

– О господи! – вздохнула она, выщелкивая Юрая. – Валяйте!

Конечно же, он запомнил номер машины. И почему-то было ощущение – избежал беды.

* * *

Все так и было, как Юрай представлял: Леон слушал его с закрытыми глазами. В середине своего рассказа Юрай не выдержал.

– Ну объясни! Объясни! Почему ты на меня не смотришь?!

– Фу! – ответил Леон и, открыв глаза, тут же прикрыл их ладонью, как будто Юрай маленькое, но нещадное солнце. – Не отвлекайся!

Так и закончил Юрай свой рассказ слепо-зрячему Леону, который даже после слов «и тогда я назвался тобой» не поинтересовался, каким было при этом лицо Юрая. «Тобой, но с другой профессией».

– Ну, она и отвалила, а я поперся в метро, – сказал свое последнее слово Юрай.

Леон молчал. Потом он тряхнул головой, открыл глаза, и Юрай увидел лицо другого человека, как будто вся эта дурная юраевская история причудливым образом прошла через потроха Леона, посидела у него в зубах, а потом обнаружилась в каких-то новых, еще давеча не существовавших Леоновых морщинах.

– Во-первых, во-вторых и в-третьих, мы «историю с дамой в „Мерседесе“» вынесем за скобки. Никаких оснований связывать ее с главным нет.

– Но чья машина, мы можем узнать?

– Узнаем. Это нам ничего не даст. Уверен. Я тебе так скажу. Вся твоя история хороша, так сказать, до первой пробы на истинность. Поверь, какой бы забубенной ни была наша милиция, явное убийство она бы увидела. Не факт, конечно, что она стала бы с ним разбираться, но что сама себе она бы его пометила – точно. Это я узнаю. Непременно. Нужны пробы на яд. Их в глубинках не делают, если, конечно, это не что-то грубое, всем известное. Сейчас же столько отрав! Слышал эту историю с грибами? Три десятка человек как не бывало, а гриб-сволочь – на анализе абсолютно такой, каким был раньше. Но, значит, не такой! Просто мы не знаем. Две девушки, на твой взгляд, отравлены, но есть формальные основания считать это несчастным случаем. Значит, так и будут считать. Потому что не до девушек, Юрай. Мир трещит по швам. Преступность стала хвастливой, вызывающей, она перешла черту, за которую раньше по каким-то высшим правилам не переходила. Теперь нет черты. Преступник растворился среди людей, как свой. С ним дружат, его уважают, к нему обращаются за помощью. Все это в порядке вещей, милиция пьет с ворами, убийцы приносят соболезнования родственникам ими же убитых, растлители идут работать в школы, чтоб далеко не искать жертвы. И тут появляется волонтер справедливости, который хочет в этом месиве найти источник зла… Да это уже не источник! Это уже озеро, в которое втекают и вытекают воды.

– Скажи, почему ты слушаешь с закрытыми глазами?

– Потому что так я лучше вижу. Мне не мешают твои руки, твои губы, твои дурные глаза. Я слушаю и создаю образ преступления. Он может быть совсем не таким, совсем не с той стороны, но я лучше ищу в выстроенном доме, чем на пустом пространстве. На сегодняшний день у всей этой истории есть одно уязвимое место: девчонка, которую бросили в кровать милиционеру. Вот с ней надо бы хорошо поговорить.

– Ее увезли родители…

– Но привезут же… Хотя честно… В этой девочке весь секрет, и я и копейки не дам за ее жизнь.

– Да ты что!

– Да. Даже если ты насочинял, приукрасил по закону своей профессии, даже если ты наполовину прав. Ведь не исключено, что ты совсем большой фантазер, а?

Юрай склонил голову и показал Леону шишку от дубины, повернул шею и продемонстрировал следы от колючки.

– Не звучит, – засмеялся Леон. – Это же тебя курочил сексуально озабоченный старик. Причем сам во всем и признался.

* * *

«Да, – написала мама, – у Алениного мужа есть новые финские вишневые сапоги, легкие и толстые. Вопрос, когда он эту красоту наденет? У него плохо заживают кости, и не исключено, что Алена с детишками пробудут у матери целый год. И как это бывает в жизни, сынок, для Алениной мамы это уж и не очень радость. Еще летом, когда в запасе весь двор, семерым детям есть место, а зимой, в двух крошечных комнатках? И материально им трудно. Поэтому Алена предлагает купить у нее сапоги, но они тебе явно будут велики, разве что с толстым деревенским носком».

Ну что ж… Сапоги нашлись. Те ли, что были прижаты ремнями в чемодане Маши Ивановой, или совсем другие… Как это узнать, тем более ему, Юраю, которому узнавать и права-то не дано. Не его это собачье дело, как сказал напоследок Леон: «Ты, Юрай, в этой игре никто и звать тебя никак».

– Поэтому он очень удивился, когда, подняв глаза от тошнотворной статьи про преимущества вертикального строительства, увидел, что рядом со столом стоит Лидия Алексеевна и постукивает колпачком от ручки, привлекая этим к себе внимание.

– Обманывать нехорошо, – сказала она, разглядывая Юрая так, как если бы он был голографическим снимком и страсть как хотелось заглянуть вглубь, для чего вполне можно и расщепить диковину. – Вы никакой не учитель, вы, как я и подозревала, газетчик. Я просто до ужаса расстроилась, когда вы мне соврали… Я ведь вам поверила! И в своем замечательном свойстве усомнилась.

– Садитесь, – растерянно произнес Юрай.

И первое, и второе, и третье его чувство было – вполне конкретный страх. Он ведь и тогда бежал от нее с ощущением выпрыгнувшего из-под трамвая человека. Потом, уже дома, анализируя этот свой страх и стыдясь его, Юрай не нашел себе оправдания. В конце концов, как говорится, не держал он себя за труса, каково же разочаровываться.

И тогда, в машине, и сейчас, в заполненной людьми комнате, где ни-че-го страшного произойти не может, он, Юрай, поджелудочной железой чует беду. Да что там! От Лидии Алексеевны – Господи, прости! – смертью разит, вот ужас-то… Ну и как это объяснишь, к примеру, коллеге за соседним столом, у которого зенки повылазили, на эдакую даму глядючи.

Лидия Алексеевна села на стул, осторожно, даже чуть брезгливо, и, перегнувшись через стол, заглянула в странички, искромсанные Юраевой ручкой.

– Вы задели мое хобби, ну я за вами и последила… Не обижайтесь, ладно? Я ненавижу пустое время, а оно у меня только, когда я в машине. Вот и развлекаюсь отгадыванием профессий и судеб. Если подворачивается случай, как тогда вы на дороге, я грубо вторгаюсь в личную жизнь и задаю вопрос прямо в лицо. Так было с вами. Вас сейчас не надо никуда подвезти?

– Не надо, – ответил Юрай.

– Ну вот и все. Я убедилась и пошла, – сказала она, и встала, и протянула Юраю руку, которую ему – куда же денешься? – пришлось взять. Рука была абсолютно вялой, она даже не шевельнулась в Юраевой ладони, получалось, что чувство в рукопожатии, какое ни есть, выражал он. И злость на это – жмет ручку, которую ему бы закинуть подальше – вдруг вызвала в Юрае азарт.

– А слабо, – спросил он, не выпуская этого «мягкого, дохлого мыша», – слабо вам продемонстрировать ваши способности? Сейчас выйдем в коридор, у нас тут контор до фига, и вы проречете, как вы это умеете?

Ах, как она затвердела, мышиная ладошка, как царапнулась ногтем, но тут же и обмякла.

– Да ну вас! – сказала Лидия Алексеевна, выдергивая руку. – Что я вам, экстрасенс? Я – так… Любительница от безделья… Я запросто могу и ошибиться.

– Давайте я вас провожу, – предложил Юрай.

Юрай вел ее к выходу другой дорогой. Он знал закутки старинного особняка, знал хитрые переходы с этажа на этаж и даже в другое здание, поэтому вел и знал, куда ведет.

Он шел к заплеванному, выходящему на глухую помойку бывшему красавцу-эркеру, наполовину забитому досками. В эту минуту Юрай мечтал, чтобы эркер не был занят. Здесь могли обжиматься конторские женщины с чужими мужьями из службы метрополитена. Здесь могли распивать удачу или выговор, здесь плакали брошенные любовниками машинистки, здесь, наконец, меряли спекулянтские тряпки, для чего даже существовал кусок зеркала в самой середине эркера. И был ящик, который ставили поперек дороги в тайную обитель, когда она была уже захвачена. Ящик называли «движком». Спрашивали друг у друга: «Движок стоит?» На счастье Юрая, движка не было, это он увидел много раньше, чем Лидия Алексеевна сообразила, куда ее ведут.

– Что бы это значило? – спросила она сухо. – Зачем вы меня сюда завели?

– Я хочу знать: что вам от меня надо? – спросил Юрай.

– Ничего, – засмеялась Лидия Алексеевна, – ничего.

– Так просто вы не отделаетесь, – сказал Юрай и уже знал, чувствовал, что все сделал не так, что не силой надо было, а обманом, хитростью, а он, как колун, хрясь… и все тут. Лидия Алексеевна стала охорашиваться перед осколком трюмо, повеселела и смотрела на Юрая почти ласково и очень по-женски.

– Ну такую малость, что я на вас положила глаз, вы можете сварить в своей голове?

Вот и конец. Сейчас она заплетет эту интригу, а он ведь хоть и тараканий идиот, но не полный, он же помнит, как каменела ее мышиная ручка, как на какую-то секунду у него был верх, и она, а не он, испугалась.

– Неправда, Лидия Алексеевна, – печально заговорил Юрай, – неправда. Я вам зачем-то нужен… И очень нужен… Может, я даже знаю, зачем…

– Зачем же? – резко перебила его Лидия Алексеевна.

– Так я вам и скажу! – отпарировал он. – Я еще – как вы говорите – поварю это в своей голове.

– Ну и варите, – сказала она, отодвигая движок. – На здоровье! Я бы на вашем месте ничего подобного не делала бы… К нему приехала женщина, можно сказать, напрашиваться, а он ее завел черт знает куда… Пытает… Эх вы! Сыщик…

Сыщик! Вот она опять проговорилась. Как тогда с его профессией. Тогда он испугался, как-то очень ясно представилась ситуация «был Юрай – нет Юрая», а сейчас уже был спокоен. Спокоен, спокоен, спокоен… Привык, что ли?

Он видел, как она заметалась в переходах и лестницах. Захотелось, чтоб она запуталась тут окончательно, до испуга – у них такие моменты со случайными посетителями бывали, – но не тут-то было. Не та леди! Рванувшись раз, другой не в ту сторону, она уже с третьей попытки нашла нужное направление, оглянулась на наблюдавшего за ней Юрая, обдала его таким презрением, что у Юрая – чертова вегетатика! – даже спина взмокла, вильнула шикарной клепаной юбкой и только ее и видели.

Мужики окружили Юрая, цокали языками. И кто? И где? И что?

– Да ты спятил, Юрай? Такую бабу и за движок? Как курьершу-малолетку?

Хорошо, что в окно не видно было «мерса». Совсем бы заклевали «братья по перу».

– Лидия Алексеевна Муратова, – сообщил по телефону Леон. – Дочь очень большого босса. Давно покойного. Разведенная. Фамилия осталась по мужу. Подвизается в каких-то благотворительных фондах. Защитница детей и зверей. На эту тему ездит за границу. Юрай! Ей сорок шесть, и она на сегодняшний день одинока. Ее любовник полтора года тому назад слинял в Израиль. Она тоскует и тут вдруг встречает тебя. Высокий, красивый, сексуальный… Ну чего ты к ней прицепился, ненормальный? Что за мания преследования? Ну с какой стороны она может быть причастна к твоей занюханной периферии? Самая большая глубинка, где была Муратова, – это Форос. Где она, а где твои несчастные покойницы? Это же разные миры, Юрай! Они взаимонепересекаемы. В твоем Горловске добывают черный-пречерный уголь. И еще соль… Ноу алмазов и платин. На хрена ей ваши дали, старик? Только ты, как молодой самец, можешь представлять для нее интерес. Сам по себе! Сам! Пойди и отдайся ей. Увеличишь количество все убывающей положительной энергии в космосе.

– Щас, – сказал Юрай. – Щас! Только штаны скину.

Вот и умный Леон мужик, но мысль к нему пришла самая легкая. Фу – и нету мысли. Потому что Юрай подлинно знал…

…Не было у Лидии Алексеевны женского интереса к нему. Не было… Это бы он сообразил, отделил бы мух от котлет. Было другое. Что?

…Кто-то передвигал дамочку в направлении к Юраю? Кто?

…Тот, кто знал про бездарные телодвижения Юрая в поиске преступника.

Не преуспел Юрай, не преуспел. Только милиционера подвел. И хоть пока Юрай-сыщик в полном проигрыше, тот Некто еще не совсем спокоен. Вот он двинул на него «Мерседес»…

Но разве Лидия Алексеевна наживка? Наживка та дурочка, что с ног сбила Михайлу. Лидия же Алексеевна не из тех дам, кто играет подручную роль. Значит…

Куда тебя несет, Юрай? Куда? С какой стороны может соединяться их захолустье с великосветской дамой? Да ни с какой… Тут Леон прав… Стопроцентно…

* * *

От мамы пришло невеселое письмо. У нее сгорела уборная. Что это такое для одинокой пожилой женщины – ежу понятно. Найти копальщиков ямы и доски для строительства – дело по нынешним временам совсем дохлое. Соседка пускает маму в свою, «…но ты же понимаешь, сынок, долго это делать неудобно. Как жаль, что ты уже был в отпуске, а сейчас дело к зиме, и так все стало трудно, так трудно». Мама ни о чем не просила, но письмо было такое смятенное, что Юрай понял: надо ехать и рыть маме уборную.

Редактор вылупил на Юрая глаза и задал совершенно справедливый вопрос:

– Что это за самовозгорание говна на ровном месте? Или пионеры-тимуровцы?

Он дал Юрию неделю-полторы в счет будущего отпуска и попросил привезти любой человеческий материал о строителях.

– Раньше бы ты морду не кривил, а, как пить дать, писал бы очерки, теперь же я тебя прошу… Напиши, Юрай, что, мол, есть еще люди-умельцы. Не совсем вышли… В конце концов, будешь же доставать доски? Будешь просить работягу очко выпилить?

Юрай слушал плохо, потому что был сбит с толку первым вопросом редактора: «С чего бы это сгореть сортиру?»

Первой, кого он встретил на улице, была Алена. Похудевшая, подурневшая, она шла с судками и прошла бы мимо, не останови ее Юрай.

– А! Ты! – сказала она. – Так берешь у меня обувку или нет? Только учти, я продам не по номиналу. Выше. Как это стоит сейчас. За три тысячи, не менее.

Юрай присвистнул.

– Я такой дорогой обуви не стою, – засмеялся он. – Ищи другого! А где ты их купила?

– Где? Где? В ГУМе, – ответила Алена. – У нас же от поезда до поезда был почти день. Ну и случайно наскочили… А ты чего приехал?

– Уборную рыть, – сказал Юрай.

– Слушай! – закричала Алена. – Мы тут так перепугались. Мигом занялось, а кругом же одни сараюхи. Боялись, перекинется на них, а потом и на жилье. Но ничего, Бог миловал. Быстренько сгорела, как свечечка. До пожарных.

Бутылку от олифы он нашел сразу. Вернее, не так. Он ее даже не искал. Ковырнул ногой пепелище, и бутылка выползла наружу черным копченым боком. И Юрай поблагодарил злоумышленника, который настолько оказался добр, что не пульнул бутылку сразу в мамино окошко. Человеколюбивым был поджигатель, он не жег сразу, он предупреждал.

«Все! – решил Юрай. – Не задам больше ни одного вопроса. Я просто живу и рою яму. В конце концов, мама у меня одна, и, не дай бог, с ней что-нибудь случится».

Стоя по пояс в земле, Юрай решил, что и к Михайло он не пойдет тоже. И пусть его тот простит. Пошли они все на!..

Приходила Алена, рассказывала про карела. Могучий мужик плохо срастался, капризничал, писал на врачей жалобы, а она, Алена, ходила после этого извинялась и унижалась перед ними.

– Ну? – говорила она Юраю. – Ну?

Мальчишка-шофер тоже лежал в больнице, только в психиатрической, в областном центре.

– Что с него возьмешь? – сокрушалась Алена. – Голый, нищий и псих. Ну? Что бы нас сбить богачу?

Слово за слово. Ведь дал себе клятву, что больше не вернется к той теме, само повернулось. Вернее, повернула Алена.

– Ко мне из исполкома приходили депутаты, прикидывали, сколько копеек отстегнуть… И Ритин муж среди них… Подходил, спрашивал, как мы в поезде ехали, про что говорили… Знаешь, скажу тебе, по нынешним временам другой бы уже забыл жену, а этот нет… Я бы согласилась умереть, чтоб меня потом так любили и вспоминали… Чем такая жизнь…

– Ну и что ты рассказала?

– Ту, черненькую, еще помнишь? Как она на меня вылупилась, не заметил? Я думала, забыла, а, оказывается, помню, как она меня глазами ела… И еще она у меня, знаешь, что спросила? Дурной вопрос: хватает ли в паспорте страничек для такого количества детей? Я, говорит, не представляю, куда там шлепать. Риткин муж так на меня посмотрел, как на дуру, и говорит: «Странный вопрос».

– Я этого не помню… А действительно, помещаются дети?

– Дурак! Там еще полно места.

– А можно мне к карелу? Повиниться за прошлый раз?

– Ни за что! – закричала Алена. – Он только-только перестал тебя поминать добрым тихим словом.

– Знаешь, – сказал Юрий. – Я в Москву ехал с теми же проводницами. Глазастые девки! Много чего приметили. Выходил твой карел в Харькове, выходил!

Алена тяжело вздохнула, но ничего не сказала. Собралась идти. Уже сделала несколько шагов, остановилась, сказала:

– Юрай! Если ты карела тронешь разговором, я тебя убью собственными руками. Ну и сяду! Черт со мной! Буду сидеть и знать, что такого дерьма, как ты, нету на белом свете!

– Алена! За что?! – взмолился Юрай.

– За то! – ответила Алена и ушла.

Он же давал слово молчать? Давал! Вот и получил. Мама сказала:

– Зайди к Нине Павловне, сынок. Я ее встретила в магазине, сказала, что ты тут…

Юрай уже вырыл яму и даже разобрал на доски сарайчик, в котором мама в свои молодые годы держала козу для юраевского здоровья, потому что даже последнему дураку ясно, что козье молоко – панацея и спасение во всяком трудном времени. Теперь Юрай ждал мастера, который знал, как эти доски употребить правильно. И опять же – мастер вырезал «очко». Юрай раздумывал, сгодится или не сгодится сей муж для материала на тему: «Не все работники России криворукие, и не все еще спились». Пока ответа на этот вопрос он не получил. Поэтому самое время было сходить к Нине Павловне. А тут еще и инициативная мама – принесла три гладиолуса. Соседка, которая пускала ее в уборную, разрешила «для учительницы» срезать три цветка, «только не красный, не малиновый, не белый и не кудрявый». Маме обломились бледно-розовые цветы с толстенными, какими-то прямо хищными стеблями. Юрай терпеть не мог гладиолусы, это была чистая нелюбовь, не окрашенная в идеологический подтекст, как нелюбовь к гвоздикам. Гладиолус раздражал просто фактом своего существования, и Юрай понял, что на уровне флоры он был нацистом.

– О! – сказала Нина Павловна, смеясь и принимая цветы. – А бояре, а мы к вам пришли!

– Может, отдать их вашей соседке? – спросил Юрай.

– Ну что ты! – ответила Нина Павловна, грубо обрезая толстый стебель. – Мы их сейчас окоротим!

Болтали они с Ниной Павловной до самой ночи, Юрай вспомнил все московские анекдоты последних лет, а Нина Павловна местные. Отсмеялись, и Юрай совсем было собрался уходить, но Нина Павловна предложила:

– Давай еще по кофейку! – Она побежала на кухню, Юрай сладко потянулся в кресле, отмечая про себя, что у него легко получается не говорить «про то». Вот даже про бутылку с олифой он ей ничего не сказал, а она ни о чем не спросила о таком, что зацепило бы «больную тему».

«Ну и слава богу!» – подумал он. Поиграл в сыщика-разбойника, и хватит. Надо было сделать какой-то решающий в этих мыслях жест, и он его сделал, как бы обрубая нечто, и завалил журнальный столик.

– Что там у тебя? – спросила Нина Павловна из кухни.

– Ничего, ничего, собираю! – ответил Юрай, водружая на место газеты, журналы. Боком встал на пол старинный бархатный альбом и посыпались из него незакрепленные фотографии. Он собирал их по одной, почти машинально, пока не засмеялась ему в лицо Рита, голенькая, в купальнике, счастливая, с рыбиной в одной руке и веслом в другой.

Что это за мания у местных, не имеющих завалященькой реки аборигенов, ездить за сотню километров на Дон, чтобы сфотографироваться с рыбой? Где-то существовал и снимок, еще вчера интересовавший его. Снимок некоего Лоди. Но он все, завязал с этим делом, а из альбома снова вывалилась Рита и всем своим загорелым и веселым, еще живым телом говорила сейчас ему: «Ну что ж ты, Юрай?»

– А! – сказала Нина Павловна. – Риточка… Это они с Севой ездили купаться. Ты думаешь, живая рыба? Это муляж. Местные фотографы придумали.

Сейчас, после слов Нины Павловны, стало ясно – рыба из папье-маше или из какого-то другого хрена. Риточка двумя пальчиками держит ее за хвост. Живую бы удержала в метр длины?

Рыба-муляж. А на фотографии – поди, разберись, запросто сходит за живую. Почему-то это взволновало – подставное. Одно вместо другого. Мертвое за живое. В сущности, игра, которой столько же лет, сколько пляжной фотографии. Толстые тетки просовывали лица в силуэты русалок, их мужья – в нарисованных джигитов, а теперь в Москве стоят фанерные Горбачев и Ельцин. Встань, запечатлись.

А тут рыба. Почему-то думалось – из чего ее шили? Или клеили? Или вырезали?

Надо же было придумать!

Вообще все на свете надо сначала придумать. Сначала бывает проект.

– А у нас тут тлеет одна большая склока, – вспомнила Нина Павловна. – Со взятками. Самое смешное – что все давно это знают. С этими взятками жили последние двадцать лет. Платили за квартиры, за должности, за садовые участки, за машины, за аттестаты. За все про все! Спохватились! Преступление! Знаешь, Юрик, это уже никому не надо. Разоблачение. Я сама давала взятку. За квартиру – раз. За потерянные документы своих родителей во время войны – два. За строительство моста через рот – три. Платила, как миленькая. И сейчас платят, только другим. Так вот, тех, кому платили вчера, сегодня хотят судить. Знаешь, чья фамилия там гуляет? Емельянова. Знаешь, кому от этого хуже всего? Севе. Замарают хорошего парня, как пить дать.

– Но он-то при чем?

– Ни при чем. Но брань, Юра, на вороту все-таки виснет… Потом доказывай, то ли ты пальто украл, то ли у тебя украли… Года три тихому пожару, а сейчас начал разгораться вовсю.

– И что Сева?

– Он говорит – уеду куда глаза глядят. И правильно. Надо уезжать. Мальчик он энергичный, а здесь эта история с Емельяновым да могила могут сыграть с ним плохую шутку. Горе не должно быть вечным, Юрай. Горе должно кончаться.

Юрай посмотрел на фотографию Риты. «Слышишь?»

– А я одного типа хотел бы найти, снятого с такой же рыбиной.

Юрай рассказал Нине Павловне про Машу и исчезнувший альбом.

– Все, кто ездит на речку, снимаются с этой рыбой, – покачала головой Нина Павловна. – В каждой семье есть такая фотография. Это наша достопримечательность. Это наш пятигорский провал.

– Моего рыбака зовут Лодя, – сказал Юрай.

– Лодя? – переспросила Нина Павловна. – Я где-то слышала это имя… Убей бог, не помню, где… Лодя-Володя…

– А я уже не верю, что он существует, – признался Юрай. – Между прочим, сортир маме подожгли…

– Юрай! – Нина Павловна взяла его за руку. – Юрай! Не сочиняй! Это даже не смешно. Это просто глупо. Если я тебе рассказываю про наши кошмарики, это не значит, что ты должен придумать пострашнее! Открой балкон. У нас душно.

Юрай отворил скрипучую балконную дверь. Узенький балкончик с хилыми перильцами, казалось, дышал на ладан. «Чертовы строители! – подумал Юрай. – Что за сооружение?»

– Не бойся, – сказала Нина Павловна, будто услышав его мысли. – Он только с виду хлипкий, а по жизни вполне. Шатается и гнется, но не ломается. Как человек…

Юрай смотрел в небо. Где у нас Медведица, с какого краю? Медведица была не с краю. Она висела над ним, выполненная четко, как на чертеже. Окно соседней квартиры было глухо зашторенным, темным. «Там живет горе, – подумал Юрай, – которому полагается кончаться. Все кончается, все…» В черноте окна на подоконнике белелась коробка. Юрай сделал шаг к окну. Коробка с обувью. Торчит носок с толстой подошвой. Ну и что? Пройдись по городу и посчитай, сколько коробок с обувью стоит на подоконниках? У всех коробки, у всех в руках картонная рыба.

Такой пейзаж.

Он вернулся к Нине Павловне.

– Хорошая ночь? – спросила она.

– Медведица просто сияет, – ответил Юрай.

– В это время она всегда у меня на балконе. Юрай! Не бери в голову лишнего, а? Мне не нравится твое хобби искать преступника. Ты должен писать, дружок, писать.

– Ладно, – сказал Юрай. – Значит, если я вам звоню, то соседи могут взять трубку и слушать?

– Конечно. Но никто так не делает. Когда телефон занят, мы стучим друг другу в стенку.

– Элементарно, – засмеялся Юрай. – А я бы лично подслушивал. Я, Нина Павловна, до ужаса любопытный. Я бы все про вас вызнал.

– Дурачок, – печально сказала Нина Павловна, – про меня и так все вызнано.

Зачем он взлетел на третий этаж соседнего подъезда? Красиво обитая дверь посверкивала золотистыми шляпками. И ручка у двери была не рядовая, не ширпотребовская, а индивидуального выполнения, чтобы любить ее как свою собственную, не инкубаторского разлива.

А потом Юрай убедился в существовании мира, который ни по физике, ни по химии проходим не был, а тем не менее существовал, независимо от опытов познания, а даже как бы вопреки им.

«Я, как Баба-Яга, чую человеческий дух, – думал Юрай, оглаживая звонок, но звонить не решаясь: – Ну что я скажу, спрошу, откройся мне дверь?»

Так он и не решился, а когда спустился вниз, у дверей столкнулся с Севой Румянцевым. Потому что Юрай думал о нем, он его узнал сразу. Нынешний Сева похож на того кладбищенского не был, а был аккуратен, подтянут, только в глазах его затаилось что-то от того воющего человека. Момент безумия, что ли? А может, так в максимальном приближении выглядит горе, желающее, чтоб его пережили?

– Привет! – сказал Юрай. – А я был у Нины Павловны.

– Она в соседнем подъезде, – ответил Сева.

– Ну да, – засмеялся Юрай. – Но я между делом еще и материал собираю, как тут у вас строят. Все перила, начиная с балконных, на честном слове и на одном гвозде.

– Да, – ответил Сева, обходя Юрая. – Мелочи жизни именно таковы. – И он пошел наверх, спокойно так и достойно. И с Юраем говорить не хотел.

А чего Юрай ждал? Что будет зван в дом и ему покажут ботинки, и выяснится, что они куплены в местном магазине, и Юрай скажет – извини, а Сева скажет – ну и сволочь же ты, парень.

Но никто Юрая не позвал и никто не удивился, что он торчит в чужом подъезде.

– А что с этой, с Олей? – крикнул Юрай в уже закрывающуюся дверь.

– Ты извини, но мне как-то не до нее было, – ответил Сева.

«Ему настолько не до кого, – подумал Юрай, – что он даже не удивился, что я снова здесь. Мы же тогда попрощались надолго…»

* * *

А «мастер по очкам» как в воду канул. Впрочем, вещь эта в природе жизни не редкостная, поэтому Юрай что-то там ладил сам, а мама критически ходила вокруг, вслух размышляя о том, что в жизни бывает много чего, но, к примеру, провалиться в собственную уборную – дело последнее. Лучше уж в ней сгореть. И Юрай прыгал на досках, доказывая маме их крепость. Он, Юрай, парень хорошего веса, а ты, мама, вообще пушок.

Одним словом, строительство уборной проходило весело, и в Москву ушла телеграмма, что нужна еще неделя и что очерк о мастере-строителе обязательно будет. «Откуда, хотелось бы знать», – думал Юрай, оплачивая телеграмму.

В конце концов мама пошла домой к мастеру, а он, мастер, именно в этот момент сам пришел, пьяный и обросший. Принес доску с наполовину вырезанным «очком» и сказал:

– Парень! Не до тебя. Племянница пропала. Девка молодая, гулящая, могла, конечно, и завеяться, но четыре дня как нету. Сестра лежит в приступе, корова не доена. Муж у нее шофер дальних рейсов, не отловить. Приходится заниматься и коровой, и сестрой. А порося кричит? Кричит. А курам насыпь? Насыпь… Бери половинку очка, а другую выруби сам по моему шаблону. Это дело нехитрое, парень. А если б война! и ты один мужик на все про все? Деньги мне ваши не нужны, у меня рабочая гордость, но если ты мне нальешь стопарик, то я не обижусь, потому что без него такие неприятности не выдержать. А сучка-девка определенно где-то загуляла, у меня полная на это уверенность.

Юрай кинулся искать бутылку, но ее у мамы не было.

Мастер стоял стойко, он как бы врылся в землю, даже не дергался, почти не дышал и не моргал, и такое его существование странно подействовало на Юрая: он засуетился, потом взорлил и побежал к Алене, больше не к кому:

– Убей, но выручи!

Алена сказала, что она, конечно, человек, не тварь какая, и к Юраю всегда относилась хорошо, если бы он «не паскудничал», одним словом, налила, «только с отдачей», майонезную баночку водки.

Юрай осторожно и сосредоточенно нес по улице эту баночку, озабоченный проблемой не расплескать и размочить каменное изваяние мастера «по очкам», которое застыло у него во дворе. Другие мысли в голове Юрая просто не поместились.

Потом пришла расстроенная мама, нет, нет, совсем не фактом исчезновения племянницы-сучки, тут мама как раз была уверена – найдется! Просто девка загуляла. А вот найдется ли другой мастер, этот вопрос оставался открытым, и мама тайком от Юрая пила валокордин и тут же заедала его каменной карамелькой, чтоб Юрай не унюхал запах лекарств. Юрай унюхивал карамельку и понимал все про валокордин и мамины мысли.

На следующий день рано утром, когда Юрай еще спал, а мама только-только сбегала к соседке, сами знаете, зачем, в дом постучал бледный и осунувшийся Михайло.

– Мне твоя тетя сказала, что ты тут, – объяснил он Юраю свой приход.

Если Юраю было когда стыдно до самой, что называется, смерти, то именно сейчас.

– Извини, – сказал он Михайле. – Я тут зашился.

– Да я понимаю, – махнул рукой Михайло. – У каждого свое. Но дело такое… Хреновое… Девчонка эта, что мне подложили, рванула когти… Ее нет, документ, что я такой-сякой, остался. Юрай, она же набрехала! Ну и что мне теперь делать, если ее как следует и допросить нельзя. Пугнуть там сроком или…

– А куда ж она делась? – спросил Юрай.

– Ее вначале отправили куда-то в Лиман, к родичам. А потом она вернулась, ее хлопцы видели, веселая такая, ходит почти, можно сказать, без юбки… А четыре дня тому назад не пришла домой.

– Мама! – не своим голосом закричал Юрай. – Как имя племянницы нашего строителя?

– Оля, – сказала мама. – А что?

– Вот именно, – повторил Михайло. – Оля Кравцова.

– Так это та самая?! – теперь уже закричала мама.

«Я копейки не дам за ее жизнь», – говорил Леон.

И все равно и сейчас никто в городе ни в чем разбираться не хотел.

Сивый и сморщенный следователь Федор Николаевич даже обрадовался Юраю и руку ему потряс, но связь смертей Риты и Маши через Михайлу с исчезновением Оли Кравцовой не то что отрицал, а просто с порога смахнул и долго, долго смеялся.

– Это у вас в Москве такое может быть, потому что вы к капитализму ближе… У нас же все просто. Поумирали девушки. Жалко, конечно, но ведь изнутри хворые? Хворые, и очень. Вопрос был, так сказать, времени. Михайло же – сукин сын, тут вопроса нет. Мне же почему-то за всю жизнь никого не подкладывали? Не подкладывали. А я что? Не мужик? Мужик. С Кравцовой пока ничего не ясно. Будем ждать. Может, появится. Трупа же нет, а образ жизни есть. Девушка гулеватая. Это точно.

Убедить Федора Николаевича в том, что надо бы по горячим следам пойти за Олей, потому что мало ли что, ну хотя бы ради Михайлы, все-таки свой брат, милиционер, у него же совсем другие показания, как же так?!

– Надо подождать, – твердо сказал Федор Николаевич. – Может, явится, а мы тут волну подымем курам на смех… А у нас кража госимущества.

«Е-мое? – думал Юрай, выходя из милиции. – Ну куда податься, куда?»

Он шел к главному прокурору и думал, что заявление его должно быть четким, ясным и коротким, а с другой стороны – как же не рассказать о Майке и о некоем Лоде, о ботинках, которые были в чемодане, о том, что нужно выяснить, была ли Рита действительно у врача и кто ей там ляпнул, рак, мол, у тебя, девушка, травись, пока не поздно. Вот, вот отсюда и надо идти, от Ритиной болезни. Кто делал вскрытие, кто? «А твое какое дело, парень? – спросит его прокурор. – Ты какая организация?»

Но ведь есть отец, мать, муж… Почему они не задают себе очевидных вопросов?

Поэтому, прежде чем ломиться к прокурору, Юрай пошел по одному из самых знаменитых адресов Горловска. Каменный забор, увитый диким виноградом, являлся давней достопримечательностью города. Перед забором был разбит сквер, высажены голубые елочки, и проезд мимо был запрещен. Сейчас, правда, кирпич сняли. «А тут живет хозяин», – говаривали раньше люди и старались встать на цыпочки, чтоб заглянуть, а что там – за забором?

И это их глядение обязательно прерывалось милиционером, который всегда появлялся кстати.

Во дворе было хорошо. Юрай давно это знал. Только сейчас гуще стала зелень и ветки винограда матерей и толще. Емельянову дом остался и после службы, потому что следующий за ним, уже последний, секретарь райкома предпочитал дома двухэтажные и с подземным гаражом. Емельянов супротив нового был человеком неприхотливым и, считай, скромным.

Ритины родители сидели на веранде и булавками накалывали крыжовник. Они обрадовались Юраю, заохали, мама смахнула слезу, но тут же успокоилась, и Юрай обрадовался, что горе перешло в новую стадию, а значит, можно задавать вопросы.

Этого и не потребовалось. Емельянов сам обстоятельно все рассказал Юраю, рассказывал так, будто это он ехал с Ритой в поезде, когда «она принимала окончательное решение». И они ее не осуждают. «Каково жить с таким знанием?»

– Но неужели ей прямо так сказали в Москве? Это ж преступление!

– Значит, сказали! – твердо заявил Емельянов. – И справку дали.

– Этого не может быть! – уверенно сказал Юрай.

– Но мы же читали! – рассердился Емельянов. – Своими глазами.

– Покажите, бога ради! – попросил Юрай.

Емельянов встал и даже пошел в комнату, но его остановила жена:

– Степа! Но мы ж ее отдали анатому. Помнишь?

Ну вот. Всплыли подробности. Справку им отдал Сева. Она была в сумочке у Риты, и они тогда решили, что не надо девочку кромсать, кому от этого будет легче? Предъявили справку «анатому», Сева с ним поговорил, а Емельянов позвонил главврачу и прокурору.

Вскрытия не было! Хотя всем говорили, что было, потому как все-таки нарушение. Но под большим секретом все пошли навстречу авторитету несчастного отца. А если б не по секрету, то знаете, что началось бы? Да никакие родственники резать бы покойников не дали.

– Я атеист, – сказал Емельянов, – но это мне в медицине не нравится категорически. Зачем лезть вовнутрь тела, если вопрос жизни уже закрыт?

Он посмотрел на Юрая строго, будто он, Юрай, главный анатом Земли и с его дурной головы творится это безобразие вторжения внутрь.

Юрай уходил, а старики дружно взялись за свои булавочки.

Где морг больницы, он знал. Там же надо было искать и прозекторскую.

В дверях стоял мордатый, отекший мужик и курил вонючую папиросу.

– Мне бы тутошнего специалиста, – сказал Юрай.

Мужик молчал. Он продолжал курить, и лицо его оставалось бесстрастным, будто не было ни человека, ни вопроса.

– Врача попросить можно? – громко повторил Юрай.

– Не ори! – тихо ответил мужик. – У нас место мертвое.

– Вы врач? – Юрай достал свое удостоверение с этими самыми большими золотыми буквами «Пресса». – Я хочу задать один вопрос.

– Задай, – ответил мужик, пренебрегая буквами.

– Но вы врач? – неправильно спросил Юрай, как бы выражая сомнение, что этот отекший и мордатый мог им быть.

Тот выплюнул папиросу, растер ее замызганным ботинком и ушел в дверь, просто категорически не желая видеть Юрая. В упор…

Юраю пришлось кинуться следом, хотя какой уж там может быть разговор у догоняющего, кроме как унизительно-просительный?

– Вы извините, просто сам я в вашем деле полный профан, мне нужна информация, понимаете, доподлинная информация по учебнику.

Мужик вошел в кабинетик, на котором от руки, прямо по филенке, было написано «Врачи».

– Ну говори, говори, – раздраженно разрешил этот врач не врач.

– Скажите… Меня интересует Рита Емельянова… Ну, помните? Смерть в поезде…

– Володька! – закричал мордатый. – Володька!

В комнату вошел почти мальчишка. Белобрысенький, с прыщиками на щеках. «Половой первоцвет» называл их физкультурник в школе и предлагал единственной способ «изгона из тела порченой крови при помощи пота труда».

– Чего? – спросил мальчик.

«Тут это должно подействовать», – подумал Юрай, снова предъявляя удостоверение, даже пытаясь придвинуть его поближе к прыщикам.

Все правильно. Парень покраснел и даже испугался. А чего спрашивается, не КГБ же пришло…

– А что случилось? – спросил он заранее виноватым голосом. И Юрай почему-то подумал, что тот шофер, который долбанул семью Алены, тоже был изначально перепуганный малый.

И что вообще их много бродит по нашему белому свету, парнишек, готовых к наказанию еще до совершения преступления. Такая порода. Тельцы на заклание. Перед ним сейчас чистый вариант породы, без примесей, от него бы и вести размножение, чтоб уж окончательно, навсегда у всех последующих выработать эту готовность к смерти ли, к муке, к «напоморде», к плевкам, унижению… Да мало ли? Но, увы! Кроме чистой породы, сколько нечистой? С добавком вроде отчаяния и нахальства – не ты ли, Юрай, сам такой?

– У вас проходила, – а как еще это выразить? – покойница Рита Емельянова. Я хотел бы посмотреть результат вскрытия.

Мордатый густо захохотал, и в глазах его плеснулось нескрываемое торжество.

– Вам надо к главврачу, – сказал врач Володька, и Юрай отметил про себя – парень уже сконцентрировался. Еще минута – и исчезнет из поля зрения телец на заклание, и еще неизвестно, кто появится.

– Главный мне не нужен, – твердо заявил Юрай. – Мне нужен тот, кто делал вскрытие. Кто видел все собственными глазами.

– Что видел? – снова растерялся парень, а мордатый снова захохотал.

– Причину смерти. Какова причина смерти, – Юрай напирал, давил голосом.

– Рак, – промямлил Володька, но потом вдруг закричал: – Не было вскрытия, не было! Документ был из Москвы. Там такое написано, что нечего и резать. Метастазы уже пошли по кишечнику и позвоночнику.

– Откуда справка? – спросил Юрай.

И тут Володька оказался на высоте. Он назвал точный адрес больницы, и подпись главного, и даже номер телефона.

– Я запомнил, – тихо сказал он.

– Молодец, клизма! – крикнул мордатый. – Хоть что-то сделал, как умные велят. – И он постучал себя по груди кулаком и уже не смеялся, а матерился грубо и длинно, без искусства, но с чувством.

Все было просто, как три рубля. Вскрытие должен был делать он, мордатый, ему сказали – не надо, напиши заключение на основании московской справки. Он им сказал: «Пишите сами».

– Я ничего такого не подумал, – говорил мордатый, – просто я эту команду блядунов ненавижу уже тысячу лет. Наш главный прокурор, эта старая партийная вошь Емельянов. Я просто не могу им подчиняться, так сказать, по определению. Не могу, и все! Ну а Володька, он дурак и шляпа. Он у главного давно на крючке, но это тебя не касается. Он и написал заключение. И я, я! – ему сказал: «Вызубри назубок авторов этой липы».

– Почему липы? – быстро спросил Юрай.

– Не дают такое на руки, – ответил врач. – Ни больному, ни близким. Это ж приговор. Я, конечно, допускаю, что мог быть такой, как он, – мордатый кивнул на Володьку, – засранец без понятия, мог наваракать правду, одну только правду. Но кто-то же подписывал? Кто печать шлепал? Значит, не подписывал и не шлепал, если ни на одном этапе никто не закричал: «Караул!» Значит, липа… Грубая, на дураков липа, сделанная как приглашение к самоубийству. Знаешь, если такое прочтешь – жить не станешь. Это точно. Но на ту сволочь, которая написала это и выдала, я бы хотел посмотреть, хотел.

– Не собиралась она умирать, – убежденно проговорил Юрай. – Я с ней в том поезде ехал. Даже намека, что была у врача, не было…

– К ним! К ним! К блядунам! – сказал мордатый. – Хотя что тут можно сделать? Эксгумацию? Сроду тут такого не было. А возникнет расследование – его, – он показал на Володьку, – сделают крайним.

– Ну прямо! – закричал Володька, и в голосе его были испуг и уже полная готовность к поражению. – Они же мне приказали!

– Приказ письменный надо было стребовать, – заметил мордатый. – В наше сволочное время на все требуется бумажка.

– Кстати, – сказал Юрай, – на эту самую бумажку из Москвы глянуть бы.

– Забрал, – тихо ответил Володька. – Отец.

– А он говорит, что у него нет, – сказал Юрай.

– Забрал, забрал, – неуверенно бормотал Володька. – Это точно. Почему я и зазубрил. Они приходили тогда все. Отец, главный врач, муж… Отец мне пожал руку. Главный взял бумажку и отдал отцу. Это точно. Отец еще захлюпал носом. Вот, говорит, что осталось от доченьки… Его еще зять обнял и заплакал. А главный сказал: «Пошли отсюда, пошли…»

* * *

Вечером Юрай звонил в дверь Севе Румянцеву. Первое, что подумал Юрай, войдя в квартиру, что, с точки зрения забубенного обывателя, смысла умирать у Риты не было. Трехкомнатная квартира (вот что значит папа – хозяин города) была оборудована по лучшим образцам лучших каталогов. В ней было все – от двухкамерного холодильника до псевдотравяных ковриков в уборной. Видимо, красота этих ковриков заставляла хозяев держать уборную открытой, иначе откуда бы Юрай это узнал?

– Ты извини меня, – сказал он Севе. – Вообще это не мое дело. Но ты не думал, что надо было бы провести эксгумацию?

– Господи, зачем? – испугался Сева.

– Ты знаешь, мне очень подозрительна справка о ее болезни. Я говорил с врачами. Такое не выдают на руки. Как мог этот приговор быть на руках у Риты?

– Но был же! – ответил Сева. – Я его сам достал из сумочки.

– А не мог его кто-то туда положить?

– Кто?

– Ну хотя бы ее визави в поезде, которую ты устраивал в гостиницу «Юность».

– Я устраивал?! – воскликнул Сева. – С какой стати?

– Я был в гостинице, – сказал Юрай. – Говорил с Нелкой. Помнишь ее? Ты ей звонил и просил устроить Машу Иванову.

– Невероятно, – разволновался Сева. – Невероятно. Я лично никакой Маши не знаю. Но Нелке я звонил, и не один раз, а раз двадцать или тридцать. Все, кто едет в Москву, останавливаются в «Юности» с моей подачи. Возможно, кто-то меня просил об Ивановой. Но, убей бог, если я помню…

– Маша умерла тоже очень неубедительно, с точки зрения диагноза, – сказал Юрай.

– С точки зрения диагноза или с твоей точки зрения? – вдруг перебил Юрая Сева.

– Черт его знает, – ответил Юрай. – Мутная история. Был у нее какой-то таинственный любовник, наезжающий ночами.

– Не криминал, – ответил Сева.

– Да, конечно. Но Маша – сирота. Ни одна собака не взвоет, чтоб ее защитить после смерти. А у Риты есть ты. Про стариков я не говорю, им это не под силу. Ты тут свой человек, авторитет. Сходи к прокурору, попроси эксгумацию. Ну пусть это будет за мой счет, если там придется платить…

– При чем тут твой счет? – сказал Сева. – Если в этом есть нужда, то это делается официально, а не за чьи-то деньги.

– Но ты сам как считаешь? Тебе не кажется, что концы с концами не сходятся?

– У нас не было детей. Ты видишь, – он показал на квартиру, – тут должны были быть дети. Она не хотела проверяться здесь, потому что на другой же день все бы обо всем знали. Она сама решила ехать в Москву.

– И ей выдали эту справку?

– Не знаю, – покачал головой Сева, – она лежала у нее в сумочке. Ты хорошо знал Риту?

– Ну, как сказать… Давно когда-то, в школе.

– Рита была очень сильный и даже в чем-то жестокий человек. Она могла вытребовать, наконец, выкупить, выкрасть документ.

– Выкрасть и не прочитать? Она собиралась подвезти меня домой. Она была абсолютно как всегда.

– То, что ее нет, говорит о том, что она прочитала. А яд у нее был, и у меня есть. Мы когда-то давно оба решили, что физические муки нам не вынести, все, что угодно, но не боль… Да это не только мы… Я знаю, многие имеют на этот случай…

– Откуда?

– От верблюда. Если обо мне лично, то от одного аптекаря, не отсюда, не спрашивай… У Риты же – от отца. У того яд стоял в сейфе райкома. Начальники местные раз в два-три года яды свои обновляли. Это был целый ритуал. Силу старого яда опробовали на какой-нибудь твари, старой собаке, кошке… На птицах на подоконнике. Скармливали и наблюдали результат. Никогда не слышал? Напрасно. Провинциальные этюды…

– Я все как шелудивый о бане. Слушай, старик! Потребуй эксгумации. Ты же в своем праве.

– Я уже думаю об этом. Главное – как скрыть от стариков? Им это не вынести. Но для начала, для отправной точки, надо сделать запрос в московскую больницу… Я не помню, правда, какая… Это надо узнать в морге…

– У них нет справки.

«Не скажу ему, – подумал Юрай, – что знаю ее адрес. Я не скажу…»

– Значит, она у тестя.

– У него нет тоже.

– Он просто забыл. Засунул куда-нибудь… Я поищу… Обещаю… Я поищу… Странное состояние… Я только-только не то что успокоился, просто перестал раскачиваться… И вот снова…

Он встал, подошел к окну, отдернул штору и открыл балконную дверь. На подоконнике в коробке лежали вишневые сапоги и носок их торчал из-под крышки.

Сева жадно курил на балконе, а когда он повернулся, лицо его было залито слезами.

* * *

Во дворе дома Юрай встретил Нину Павловну.

– Ты ко мне? – спросила она.

– К вашему соседу, – ответил Юрай.

Он рассказал Нине Павловне про историю со справкой.

– Ну скажите, могло такое быть?

– Ну… Я без иллюзий насчет нашей медицины, – ответила Нина Павловна. – И справку выдадут, и словами скажут. Я столько раз сама через это проходила, дружок… Меня в этой истории другое удивляет – как сдал, как беспомощен Емельянов! Да случись такое лет пять тому назад, всех бы поднял! За границу бы дочь отправил.

– Как будто при этой болезни можно помочь.

– Но пытаться надо! Рита должна была лежать в Москве, в отдельной палате. И каждый день через проводников, стюардесс ей и ее врачам шли бы посылки, презенты, цыплята, рыбки, да мало ли что? Тут же – полная капитуляция. Вот это, Юрик, самое удивительное в этой истории. Ты не думаешь?

– Самое удивительное – справка…

– Но ее выдали, Юра! Слушай… Если Рита – ну, в порядке бреда, – сама достала себе такую справку, как говорят, устроила ее себе?

– Нина Павловна, это, извините, действительно полный бред. Ну, туберкулез, шизофрения – хороши для квартиры. Но им это не надо… Им вообще ничего не надо! Все льготы взяты. А эта болезнь – вообще безльготная. Эта болезнь только для смерти и годится.

Сказав это, Юрай вдруг понял: вот это и есть главное. Он посмотрел на Нину Павловну, поняла ли она. Но Нина Павловна думала о другом.

– Юра! – сказала она. – Страшно жить. О чем мы говорим? Что подозреваем? Ведь наши мысли – наши! Если они такие, все ли с нами в порядке?

– Все! – ответил Юрай. – С нами все в порядке! Нина Павловна! Еще чуть-чуть – и я все пойму. Пойму и скажу. А пока я собака – я только чую…

* * *

Вырезав очко и присобачив его на соответствующее ему место, Юрай сходил к соседу и попросил помочь положить на уборную крышу. Сосед, позагибав пальцы, которые соответствовали у него утру, дню и вечеру, сказал, глядя на средний:

– Послезавтра вечером.

– Ладно, – согласился Юрай, – тогда я поеду за билетом.

Касса предварительной продажи находилась в Константинове, что очень устраивало Юрая. Мама сказала: «Вот хорошо, повидаешься с тетей». Юрай кивнул, но еще до билетной кассы спрыгнул с автобуса и пошел по знакомому адресу.

Иван Иваныч чинил у ведра дужку, а Зина Карповна вешала мокрое белье. Ему обрадовались. Эта чисто провинциальная привычка помнить, что ты знаком, а значит, почти свой и родной, всегда Юрая и умиляла, и злила. Ну кто он им, кто? А Зина Карповна вся аж зацвела, а Иваныч хоть и смутился по первому взгляду, по второму уже улыбался и протягивал руку.

Юрай сказал, что приезжал помочь маме со смешным делом, на что Иваныч сразу предложил кусок толя, который ему ни к селу, ни к городу, а Карповна, смущаясь, стала навязывать деревянное сиденье, которое еще вполне и не холодит тело.

Юрай спросил, не взяли ли они себе жильцов, на что хозяйка махнула рукой.

– Нет! – сказала она. – Погодим! Вот разве что Лодика…

– Какого Лодика? – почти закричал Юрай.

– Машиного, – ответила Зина Карповна. – Он приезжал к нам, обросший, уставший, так тут плакал, так плакал…

– Просто, как женщина, – добавил Иваныч. – Мне, говорит, надо уезжать отсюда, меня только Маша здесь держала, а сейчас ничего не держит… Но если я останусь, то разрешите поселиться у вас. Вы мне, как родные.

– Как его фамилия? – спросил Юрай.

– Мы не спрашивали, – с достоинством ответил Иваныч. – Приедет жить, тогда и возьмем паспорт. А так… Человек плачет, а ты ему – предъяви документы?

Конечно, не будь рядом Зины Карповны, Юрай напомнил бы Иванычу, как грешил он на Лодю, как видел он в нем причину смерти Маруси, но Зина Карповна крутилась рядом, а тут еще Юрай возьми и спроси, время сейчас какое, не отстают ли мои?

Отвернул Иваныч манжет и предъявил Юраю шикарную японскую «Сейку».

– Лодя мне на память о Маше, – сказал Иваныч с гордостью. – Пусть, мол, Зина Карповна радуется «Хельге», а вы – и с руки снял.

Это «с руки снял» хорошо звучало и хорошо игралось. «А Лодя-то – мастер режиссуры, – подумал Юрай. – Это ж как после кровавого боя командир солдату. Это ж первейший признак любви и уважения – снять с себя и сказать: „На!“»

Купился Иваныч, купился, с потрохами, можно сказать.

Юрай уж совсем хотел уходить, как Зина Карповна сказала Иванычу:

– Давай про эту расскажем…

– А! – обрадовался Иван Иваныч. – Действительно, номер вышел… Приходила еще «одна». Молодая и полная.

– Ну, скажешь, молодая… Уже под сорок…

– Я же в смысле не старая… Волос хвостом сделан. Юбка в сборку, для ее веса не подходящая.

– Да при чем тут это? Интересовалась, не остался ли от жилички конверт с деньгами… Три тысячи… Это, мол, ее деньги…

– Интересное кино? Да? Мы ей: «А кто вы такая будете и чем докажете? Денег, конечно, никаких нет, но все-таки?» А она: «Деньги должны быть и, мол, нет у вас совести…» Мы ее прогнали и сказали, что если и остались деньги, то они даже спиртное не окупили на поминки. «На чужое хоронили», – сказала она. Заплакала и ушла. Этот мой дурак чуть за ней не побежал, а я остановила. Мало ли кто придет и скажет?

– А Лодя как раз человек… Правильно, говорит, что взяли деньги… Если перешли за сумму – скажите, доплачу. Но мы с него ничего не взяли.

– А вы у него про ту ночь спрашивали?

– А как же, – ответил Иваныч и знаком показал Юраю, мол, я говорю, а ты молчи, не проболтайся.

– Все так и было. Пришел, она засыпала. Он с ней, сонной, говорить не стал. Спи, сказал, раз «Скорая» была. Главное, тебе отоспаться. А она ему – возьми сапоги, я тебе привезла из Москвы. Он, Лодя, взял их. Я, правда, подумал, а чего брать их летом? Но, с другой стороны, если тебе куплены?

– А кто был раньше? – спросил Юрай. – Он или та?

– Он был раньше, – ответил Иваныч. – А это была позавчера. Может, авантюристка. А может… Деньги-то в вазе были. Но на них не написано, чьи они…

– Они на нее и пошли! – возмутилась Зина Карповна. – Я тоже пойду и в чужом дворе заплачу. Так мне что, за это причитается?

На том и закончили. И не стал Юрай узнавать подробности о «той», потому что был уверен сразу, он знает ее и сам обо всем спросит.

Он попрощался, взял билет, забежал к тетке. На старенькой тахте, под которую тетка для крепости приладила пустую бобину из-под колючки, лежал Михайло. Оказывается, тетка взяла его к себе, кормила, выхаживала. Провожая Юрая, она сказала ему прямо:

– Ты его погубил. Была у парня работа и почки. Нет ни того, ни другого. Ну ладно, я замаливаю твой грех. Но ты же должен для него что-то сделать?

– Я должен найти Олю Кравцову.

– А! – махнула рукой тетка. – Как будто у нас кого-то когда-то находили.

– Заберу Михайлу к себе, – сказал Юрай.

– Благородно и глупо, – ответила тетка. – Ну постращай ты этих милицейских идиотов из Москвы!

О, эта беспредельная вера в Москву! Кому вы там нужны, дурачки каленые? Кому? Распоследнее это дело искать правду за тысячу верст, если потерял ее под носом.

Мать Алены говорила с Юраем сурово и во двор не пустила.

– Нету Алены. И зачем она тебе? Уехала в Карелию за барахлом. Не зимовать же в летнем… Раз такая беда случилась.

– А я был в Константинове. И с ней там разминулся, – бросил пробный шар Юрай.

– Она только за билетом и обратно, – сказала мать. – Ей не до гулек.

Значит, была Алена в Константинове. «Эта». Молодая и полная, в юбке в сборку.

Один от этого навар – можно сходить к карелу. Неужели этот идиот опять будет рваться из повязок и бинтов?

Но карел был смирен. Он просто отвернул от Юрая лицо и так и не повернул его. И не нашлось у Юрая слов вызвать у карела хотя бы слабый к себе интерес.

– Ну и зануда же ты, – сказал Юраю сосед по палате, – тебя в упор не видят, а ты…

Из больницы Юрай шел мимо прозекторской. Как и в первый раз, мордатый врач курил на пороге. Юрай махнул ему рукой.

– А я думал, ты уже уехал, – сказал врач.

– Завтра, – ответил Юрай. – Ту справку, что была у покойницы, родственники куда-то задевали…

– Правильно сделали, – засмеялся врач. – Концы надо в воду.

– Ты скажешь! Не они же ее писали…

– Этого я не знаю… Может, и они… Это дело очень темное, парень.

– Ну скажи свое мнение, скажи… Ей-богу, мне интересно…

– До моих мыслей может дойти и курица. Рита эта Емельянова, я ее, между прочим, неплохо знал, была кому-то костью в горле. Ее пугнули справкой. Понимаешь? Это такой способ пытки… Изуверский, между прочим…

– Но кто? Кто?

– Хрен найдешь! Ну, во-первых. Ты ее хорошо знал? Она ведь что угодно могла человеку сказать… У нее, так сказать, барьера на выходе слова не было.

– Это я знаю…

– Все знали. Во-вторых… Ты думаешь, Емельянову все грехи отпущены? Разве не знаешь, что нет слаще для нашего народа, чем пляска на повергнутом? Тут у нас через одного люди, которые Емельянова ненавидели – и его, и его должность. Опять же зять… Шла ему ковровая дорожка до самого Кремля, и раз – из-под ног выдернули.

– Но он при чем?

– Я за него тоже не поручусь… А за дорожку поручусь… На черта ему слабый тесть, если ему сильный нужен…

– А справка при чем?

– Да вроде и ни при чем. Это я так размышляю, исходя из человеческой подлости. Можно идти другим путем – человеческой порядочности… Но это не про нас… Я лично с огромным бы удовольствием начертал страшные проклятия и прорицания и повкладывал бы в почтовые ящики аборигенам. Но я ленив. И мараться не люблю.

Пришла попрощаться Нина Павловна, чему Юрай был очень удивлен, а мама просто запылала от гордого волнения, не зная, чем угостить-приветить любимую учительницу.

– Не знаю, зачем… Не хотела говорить раньше. Но мне кажется, эту обидную для меня историю надо знать, – сказала Нина Павловна. – Ты интересуешься этой Олей. Конечно, с ней ничего не случилось. Даже не думай. К сожалению, случается с другими, а олям их жизнь сходит с рук. Не знаю, чем она пригодится, эта история, скорей, ничем. Но чтоб ты не искал напрасно очередную жертву, расскажу. Не тот случай. Недавно я ее встретила поздно вечером. Знаешь, такое не рассказывают, но ладно, ты свой. Я думаю, она была в наркотическом состоянии… Иначе не объяснишь… Она стала очень возбужденно и громко жалеть меня, что у меня нет мужчин… Она, захлебываясь, стала мне описывать, Юрик, что она испытывает, ну понимаешь. Держит меня за руки и кричит, как это у нее происходит… Ужас! Нет, не в самом этом факте дело, а в том, что она кричала мне. Зачем? Унизить? Обидеть? С какой стати? Я ей говорю: «Оля! Если тебе так хорошо, так зачем же вести себя так плохо?» Она отвечает: «Ты старая дура! Кто тебе, кроме меня, это скажет! И ничего ты в жизни не понимаешь». И на ты меня, на ты…

– Когда это было? – спросил Юрай.

– Совсем недавно. Ты только уехал. Она и тебя вспомнила… Говорит, это ты выучила одного московского придурка… Извини, Юрик… Дальше я цитирую: «Ходит, воздух портит… Определенно импотент… Молодые должны трахаться, а не шпионить… От тебя, козлица, только такие и идут».

Я дала ей пощечину, Юрий. И вот почему я думаю, что она была не в себе. Она как бы очнулась… Заскулила по-собачьи… И вдруг… Ой, извините… Нина Павловна, извините… И убежала с плачем. А я, козлица, осталась… Вот такая история, Юрий… Просто, чтоб ты знал…

– Откуда она про меня-то слышала?

– Ты у нас не тайна. В этом нет ничего удивительного. Удивительна эта страсть против меня. С чего бы так и вдруг? Я с ней вполне контачила… Обозленность же ее была очень личной… Впечатление такое, будто только что, кроме всего прочего, конечно, обсуждалась моя скромная персона. И обсуждалась с ненавистью. Кем и за что?

– Всех ее дружков, – сказала мама, – вызывали в милицию. Никто ничего не знает. Грешат на азербайджанцев. Тут одна компания гуляла несколько дней. Привозили виноград. Могла с ними сесть в рефрижератор.

– Вы никому об этом не рассказывали? – спросил Юрай Нину Павловну.

– Как тебе – никому. А в общих чертах Севе Румянцеву. Он еще казал, что эту девочку давно боится. Она еще в райком к нему приходила, обещала вскрыть вены прямо на общем собрании.

– С чего бы это?

– Девчонки были в него влюблены, а эта явилась с объяснениями и бритвой.

– Что он сделал?

– Отнял бритву. Говорит, сильно порезался. А она хохотала как полоумная.

С Севой пришлось свидеться еще раз. Он приехал сам, снова спугнув мотоциклом кур на улице.

– Послали в Москву запрос о справке. Официальный, – сказал он. – В случае чего приедешь?

– В третий раз будет трудно, – ответил Юрай. – Но разве во мне дело. Главное – разгорячить милицию. Ты молоток, старик, молоток!

Сева исчез в клубе пыли, а Юрай стал собирать вещи. Не давала покоя какая-то деталь, мелочь… Ерундовина, которую он увидел и как бы не заметил. Но так и не вспомнил. А когда уже выходили из двора, мама ключом подцепила и вытащила из почтового ящика тараканий плакат. Не надо было вырывать его из маминых рук: она бы его просто выбросила. А так, пришлось прочитать и это дацзыбао: «Ну что, идиот, тебе не надоело? Свечечку можно зажечь и покруче».

– Не обращай внимания, – сказала мама.

– Это мальчишки, – сказал Юрай, – насмотрелись видашников.

– Если б я еще знала, что такое, – пробормотала мама, – эти видашники.

* * *

В Москве Юрай первым делом поехал к Майе. Она открыла ему дверь чисто умытая, с гладкими, схваченными резинкой волосами, похожая на отличницу и старосту класса. Детей не было – в садике. Зато был муж, бледный, тоже чисто вымытый и похожий на физорга парень. «После бани они, что ли?» – подумал Юрай. И квартирка Майи была свеже-опрятной, и дорожки в комнатах лежали наискосок, чтобы прикрывать зияющие раны линолеума, которые, несмотря наискосок, все-таки выглядывали лохмотьями, и Майя босой ногой направляла движение половика к сокрытию изъянов.

– Ой! – всплеснула руками Майя. – А я тут убиралась и тебя вспомнила. – Она полезла в ящичек под телефон и вынула бумажку. – Завалялась. Это телефон Жени, по которому Машка звонила… ну… насчет билета. Помнишь? Надо или выкинуть?

– Давай сюда, – сказал Юрай. – Я все подбираю, как мусорщик.

Майя пригласила в кухню, а муж-физорг тихо спросил:

– Ну, тогда я схожу за хлебом?

Метнулась Майя, что-то сказала ему тихо, на ушко, на что вымытый муж ответил:

– Да ты что? – и почему-то подергал себя за кадык.

Майя объяснила:

– Не было бы счастья, да несчастье помогло. – Оказалось, по пьяни дружок мужа взял свое годовалое дитя и стал его подбрасывать. Подкинуть подкинул, а не поймал. Разбил мальчонку на глазах у Майиного мужа. И случилось с тем превращение. «Три дня его рвало не то, что до желчи… До крови… И все… Не пьет и стал тихий-тихий и вежливый до противности».

– Такого-то и не надо было, – говорила Майя. – Прямо баптист какой-то… Может, пройдет? Может, еще посмелеет?.. Ведь в жизни таким нельзя быть… Склюют…

– Майя! Я опять к тебе о Маше… Скажи, она тебе не говорила когда-нибудь про медицинские справки, что достать может?..

– Откуда ты знаешь? – удивилась Майя. – Я как раз вчера думала – как жаль, что я, такая идиотка, не воспользовалась. Она мне предлагала справку про любую болезнь ребенка, и что меня прикрепят с ней к хорошему магазину, где все-про-все… Я ее пугнула. Чтоб на собственное дитя такое наплести, это мне никакой ветчины не надо… Тогда она говорит: «Ну давай я тебя сделаю вялотекущей шизофреничкой!» Я даже обозлилась, ну пусть я нищая; ну пусть муж у меня алкаш… Но доходить до такой справки? А вчера – крест, святая икона – я на своего посмотрела и думаю: на него любую справку сейчас брать можно. Он не обидится. А прикрепиться к магазинам – это ж самое то! Эх, думаю, где ты теперь, моя подруга! С небес-то смотреть на нас один смех.

– А откуда у нее такие связи?

– Ну, этого я не знаю! В таких делах она лишнего не скажет. Но связь у нее была с кем-то очень большой высоты… А Лодю ты так и не видел?

– Не видел, – ответил Юрай. – Хотя, может, и видел. Как знать? Он приезжал к ее хозяевам. Старику на память подарил «Сейку». Собирается у них жить.

– Брехня! – сказала Майя. – Зачем это ему, подумай! Что он после Машки замену себе не найдет? Мне Машка говорила, что к нему бабы просто клеются. Но она-то считала, что он пока с ней – ни-ни. Строг. Мои же наблюдения по жизни другие. Нет такого мужика, который был бы ни-ни, если к нему сами клеются. Это баба может устоять, мужик устоять не может никогда по своей природе. А почему ты так странно сказал – может, видел, может, нет? Лодю? Что за дела?

– Смеяться будешь, но никто не знает Лодиной фамилии. Никто не знает, где он работает. Совсем смех – где живет. И описание смутное. Высокий. То ли небритый, то ли бородатый. У меня есть один такой на примете. Зовут его Олег. Он из Карелии. Я его с Машей в Харькове на станции ночью видел.

Все, что угодно, но чтоб Майя да зашлась смехом, аж закашлялась, бедняжка, такого он не ожидал.

– Слушай, ну ты и олух царя небесного! Нашел тоже мне Лодю! Это ж ты несчастного Олежку имеешь в виду? Бедолагу многодетного? И чтоб Машка с таким захотела жизнь строить? У нее принцип был. Если отобью женатика, то чтоб без детей или пусть берет с собой. Я мать буду, что надо, потому как сама сирота. А с Олежкой она на Севере познакомилась. С ним и его женой.

– Аленой?

– Ну да, как же! Алена вообще ему не жена. Хоть и куча мала детей. У него официально другая жена. Но у той приключилась болезнь, не дай бог. Какой-то вечный паралич. Олежка с ней намучился будь здоров, пока не сдал в больницу где-то в ваших краях, там у больной родственники. Когда Маша переехала в Константиново, Олежка деньги стал передавать через нее, как через свидетельницу, чтоб деньги шли жене. Машка злилась, потому что каждый раз родня требовала все больше. Дело ведь в том, что жена так и не знала, что у Олежки семья другая и детей куча. Он, молодец, не скупился, но Машке доставалось. Потому что объясняться с родней той жены приходилось ей. Она мне в последний раз говорила: «Все, сил нет. Пусть сами разбираются. Никакого преступления уже нет, если в этом браке семеро детей. Разведут, и все в порядке». А Олежке было жалко ту, первую. Все говорил, зачем ей лишнее горе? А ты говоришь – Лодя!

– Мне уже дважды печатными буквами писали, что я идиот. Другой бы спорил. Бедная Алена. Кстати, а она с Машей была знакома?

– Нет. Маша этого не хотела. Ты, говорила она Олежке, будешь баб разводить, а я их всех люби!

– А я взял их и познакомил, – сказал Юрай. – Вместе водку пили, грибы ели!

– Не может быть!

– Еще как может. Я их свел, а потом поубивал.

– Не говори так, – тихо сказала Майя. – Я и поверить могу. Такое пошло время, что не догадаешься, кто тебе удавку затянет.

* * *

В кабинет к Нелке Юрай вошел со словами:

– А я шел мимо…

– Полно врать, – ответила Нелка. – Хотя скажу тебе, Юрай, так хотелось, чтоб это было правдой.

– Уже правда! – сказал он, беря ее за плечи. – Я дурак, что не пришел раньше просто так, хотя, конечно, не буду врать, – у меня к тебе дело.

– Естественно, – сказала Нелка. – Я всегда нужна по делу. В университете я всем была нужна, потому что у меня все списывали марксизм. Помнишь? Я одна вела конспекты.

– Чист, чист! – закричал Юрай. – Я не вел и не списывал.

– Я бы тебе и не дала. Мы же были враги. Помнишь? Так что тебе надо от врагини?

– Это я скажу. Но хочу спросить: сейчас мы разве враги?

– Не знаю, – с сердцем сказала Нелка, – не знаю. По идее – да, ведь ты каким был – таким остался. Но боже мой! Юрай! Что с людьми сталось? Все же перевертыши! Ну ладно, предали одну идею, но ведь уже предали и вторую, и третью. Здесь, в гостинице, собираются воротилы бизнеса – говорить противно. Это же все наши! Комсомольские вожаки! Как я их ненавижу!

– Они всегда были воротилы, ты просто была слепая идейная курица.

– Юрай! Пусть я дура! Но ты же радовался пришедшему времени? Радовался? Объясни мне, умный! Ты этого хотел? Жил тут один тип. Важный периферийный мальчик. Ну, знаешь, из тех, кем выстреливают в Москву. Случилась эта катастройка… И тесть его уже потерял силу. Приезжал. Бегал по этажам. Искал новую силу.

– И что тебя в этом удивило?

– Предательство, Юрай. Даже не само, я про этого типа ничего не знаю, а готовность к нему.

– Опять же, Нелка, будь готов – не сейчас придумано.

– Тебе лишь бы свое доказать. А я хочу сказать, что никому ничего не стыдно. Все-таки раньше чуть-чуть стеснялись хотя бы тех, кого уважали, любили, а теперь доказательством уважения стало бесстыдство. У меня есть знакомый, у которого была узкая специальность – делать из кабинетов больших начальников секретные ходы на случай бегства. Он торгует сейчас этим. Я сама видела, как он объяснял, как будет уходить этот, а как тот. И ему новые владельцы кабинетов платят за секрет. Никому не стыдно, Юрай, никому!

Он ей рассказал про «блядунов», которые скармливали старый яд птичкам. Про то, что они все живы и здоровы. А некоторые птички выжили и стали мутантами-уродами.

– Брось думать, – посоветовал он ей. – Это вредно. И третьи будут уроды, и четвертые… Потом кто-то бросит им яд… И тогда те, кто выживет, тоже станут новыми мутантами. Произойдет превращение из уродов. А из уродов куда путь? В красавцы, больше некуда! – Юрай смеялся.

– Мели, мели, Емеля! – сказала Нелка. – Тут, между прочим, звонил Владик Румянцев. Говорил, что вы меня вспоминали. Что он этому очень рад, что, возможно, скоро приедет в Москву. Я предложила гостиницу, но он сказал, что не знает точно день, потому пока не надо…

– Слушай! Ты мне позвони, когда он приедет. Я передам маме посылочку.

– Господи! Конечно, скажу! А может, не стоит ждать его приезда? У нас ведь бывают из твоих краев. Я могу последить…

– Хорошо бы, – сказал Юрай.

– Тебе на самом деле нужно помочь маме или что-то другое?

– Мне нужно помочь и что-то другое, – засмеялся Юрай. – Ты вот умная, марксизм изучала, скажи, Лодя от какого может быть имени?

– Леокадия? Владимир? Леонид? Леонард? Но я тебе скажу, что меня – Нинель – читай наоборот, – в детстве звали Лана. А мою сестру Галину – Сюля. Это поддается анализу?

– Как и все в нашей жизни, – ответил Юрай. – А я оказался Юрай. Даже мама привыкла.

Уходя, он вдруг почувствовал беспокойство за эту растерянную и одинокую марксистку. Зачем он втягивает ее в свои дела? Мало ему Михайлы? А Лодя – права Нелка – вполне может быть Николаем или Сергеем. Он может копать картошку в своем огороде или играть в барский теннис, он может знать про мышиную возню Юрая, а может не иметь о ней никакого понятия. И вообще, клубочек этого дела может держать вовсе не Лодя – чего он к нему привязался? – а некто невидимый и неслышимый, который мимо шел и хвостиком махнул.

А трем девушкам кануть – это почти сказочный мотив. Три для русского человека – цифра сколь священная, столь и роковая. И Троица, и тройка, и на троих, и третий – лишний, и в третий раз мужик закидывает невод…

…В той самой больнице Леону ответили (кто бы отвечал Юраю?), что Маргарита Емельянова никогда к ним не обращалась, ни в каких карточках не числится, и справку – «Какую вы чушь говорите, товарищ или господин, как вас называть» – выдать не мог никто.

– Слушай, – спросил Леон, – а почему твоя Емельянова не взяла фамилию мужа?

– А что тут особенного? – удивился Юрай. – Сплошь и рядом.

– Да ничего, – ответил Леон. – Я просто так. Хотя ответ знаю. Папа ведь был большой райкомыч? Не отрекаются, любя…

– Был да сплыл… Варит варенье…

– Кружовенное? – спросил Леон.

– Как ты узнал? – засмеялся Юрай. – Матушка именно так и говорила: кружовник.

– Матушка – это попадья, – сказал Леон. – А она товарищ Емельянова, которая варит кружовенное варенье. Юрай! Бросай это дело. Тут нужна тонкая профессиональная работа, нужны пальчики, анализы, нужны архивы… Но ведь дело так и не возбуждено?

– Против милиционера – да, – ответил Юрай.

– А где девочка? Девочка где? Ее ищут?

– Нет. Ждут, что придет сама.

– Она не придет, Юрай. А она – единственный кончик в этом деле. Впрочем, я тебе, кажется, уже говорил об этом. Она одна знала, кто ее положил в милицейскую кроватку.

– Тебе бы съездить туда. Я там прохожу за баламута. Хотя, честно скажу, все время думаю, что ответ я знаю. Только вспомнить не могу. Временами такая ясность – ну просто иди и смотри. Дело это, Леон, психологическое.

– Всякое дело психологическое.

– Нет, в этом был проект. Эдакий муляж на столе… Как рыбина…

– Какая рыбина?

– Не объяснить… Искусственная… Все время перед глазами, путает… И я все время упускаю какие-то мелочи… А они мне криком кричат.

– Отоспись, Юрай! С такой головкой не проблема и в больницу загреметь. Ну я же не пишу статьи? Не делаю операции… Каждому свое.

– Тогда поезжай туда… С ревизией, инспекцией, инкогнито, открыто… Ну, как хочешь… Иначе… Иначе я не знаю, что сделаю…

Дома, уже собираясь спать, Юрай вспомнил о телефоне, который дала ему Майя. Чуть не спятил, пока нашел его.

Ему бы сочинить легенду, сообразить, кто он и откуда, но Юрая понесло. Сонной, какой-то вялой тетке он сказал, что ему надо немедленно с ней встретиться.

– Я уже сплю, – сказала она.

– Я тоже, – ответил Юрай. – Но я проснусь для встречи с вами.

– Ишь какой! – буркнула женщина и назвала адрес. По дороге Юрай думал, что женщина не испугалась давать адрес, не удивилась звонку, не перенесла встречу на утро. Нахрап его выдержала и спокойно сдалась.

И дверь открыла сразу, несмотря на ночь. Два бультерьера стояли по бокам, молча и на изготовку.

– А я хотел вас обругать за доверчивость, теперь не буду.

Она впустила его в мрачноватую комнату, завешанную натюрмортами. На черном фоне белели распластанные крылья битой птицы, голубел виноград, красной сексуальной мякотью пялился арбуз, от обилия нарисованной пищи даже тошнило, хотелось закрыть глаза от гадостности этого человеческого свойства поглощать белое, голубое, красное, хрустеть зеленым, глотать коричневое, отсасывать розовое из шершавых раковых клешней. У Юрая даже возникло ощущение текущего по подбородку жира и отрыжки, икоты.

– Затошнило? – спросила хозяйка. – Это мой папа мазал. Реализм как патология в искусстве. Но очень дорого ценится именно за эффект тошноты. Не каждый его добивается. Так что вам от меня надо?

Она не знала ни Риту, ни Машу. Она не помнила ни о каком звонке. Она никогда не имела отношения ни к каким билетам. И она никогда никому не давала свой номер для транспередач.

– Но вы ведь Женя?

– Евгения Максимовна Муратова.

– Муратова? – переспросил Юрай.

– А чем вам это не нравится?

– Лидия Алексеевна вам кто?

– Никто. Была женой брата, но это давным-давно кончилось…

– Она не бывает у вас?

– Почему же? Она приводит иногда ко мне покупателей этой пищи, – Евгения Максимовна кивнула на натюрморты. – Лодя – деловая дама…

– Кто? – закричал Юрай.

– Лодя. Ну Лидия… Такое у нее домашнее имя…

– О господи! – воскликнул Юрай. – А летом она бывала у вас?

– Это лето у меня урожайное. Были хорошие покупатели…

– Бывая у вас, она могла говорить по телефону?

– А почему бы нет? Слава богу, пока у нас телефон не платный.

– Вы мне не скажете, что она за человек?

– Лодя? Волчица… Все умеет, все может, все делает.

– Свободна от мужчины?

– Она никогда от них не свободна. Место возле нее всегда занято. И на него большой конкурс.

– Что надо сделать, чтобы его выдержать?

– Ну не знаю… Правила меняются… Например, укусить бультерьера… Вы интересуетесь ею или все-таки мной?

– Как выяснилось – ею.

– Ну, тогда чао! Я от показаний отказываюсь. Все вопросы – ей.

– Вы сейчас позвоните ей или утром?

– Сейчас. Она поздно ложится.

Юрай понимал – если он выдернет телефонный провод, бультерьеры ему не простят. Значит, надо попробовать договориться с хозяйкой.

– Вы можете не говорить ей обо мне хотя бы сутки?

– С какой стати?

– Я журналист. Я расследую одно дело. Достаточно серьезное. Мне нужны сутки, чтобы довести его до конца.

– Не так уж я ее люблю. Но вы ничего не докажете. Лодя – женщина непобедимая. Из всякого тупика у нее десять выходов. Вообще она так живет – сначала строит выход, а уже потом тупик. Она обожает, когда ее загоняют. Тогда она идет к гладкой стене – и исчезает в ней. Имейте это в виду. И примите мои соболезнования. Мои собачки супротив нее – дождевые черви.

* * *

Юрай позвонил Нине Павловне узнать про Олю, но чужой женский голос ответил, что Нины Павловны по этому телефону больше не бывает.

– А Сева Румянцев?

– Это его мама, – ответил голос. – Всеволод ночью уехал в Москву. Кто его спрашивает?

– Это из Москвы и спрашивают…

– Из Москвы? От Лидии Алексеевны?

– Да, – ответил Юрай. – Лидия Алексеевна хотела уточнить номер поезда.

– О господи! – закудахтала женщина. – Я же не знаю. Муж на улице. Я сейчас ему покричу с балкона.

Юрай замер у телефона. Он уже все понял. Он видел этот ветхий балкон, на перила которого облокотилась женщина, забыв о страхе. И вот сейчас она закричит.

– Паша! Паша! – слушал он. – Звонят из Москвы, от Лидии Алексеевны. Каким поездом уехал Лодя?

Потом, запыхавшись, женщина шла к телефону и, заправив прядь за ухо и аккуратно прижав трубку, кричала:

– Вы меня слышите? Слышите? Это поезд Нальчик – Москва. В Москве он будет вечером. Передайте от нас привет Лидии Алексеевне. Сердечный!

Юрай позвонил Леону. Того не было. Ему оставалось думать час. Он ушел за «движок» и сел на пол в углу заплеванного эркера. Боже, когда знаешь, как же все очевидно! Что же это за куриная слепота такая бывает у человека?

Через час, почистив брюки от эркерной грязи, Юрай ехал по адресу Муратовой, который дал ему когда-то Леон. В дом было не попасть, и код, и вахтер, пришлось купить букет и с ним присоседиться к какой-то старухе, которая была подозрительна и непреклонна к даче показаний, но при виде букета все-таки сдалась. Провела. Он поднялся на двенадцатый этаж и сел на подоконник, тоже эркера, только мытого и ухоженного. На него смотрела дверь с золотистыми шляпками, как и та, горловская, и ручки здесь были такие же на усладу пальцам и ладони. Интересно, в московском сортире растет лжетрава?

…Где это у них началось? На югах, конечно. В какой-нибудь чистой и тихой бухте какого-нибудь Фороса. Дама Лодя лежала спиной на воде и произносила – предположим – мантры. Мужчина Лодя сильными руками рассекал воды, вычислив московскую красотку еще накануне за вечерним кефиром.

Они так хохотали в воде, обнаружив, что оба – Лоди. Такое случается раз в тысячу лет, чтоб общее имя – секрет, имя – муляж. Так что встретиться и расплыться было бы бездарно.

…Он приезжал сюда, смотрел «что» и «как» и переносил на убогую периферийную землю завоевания высшего света Москвы. Это было легко и просто, когда тесть – хозяин города. Любые марафеты по плечу… Но яичко упало и разбилось. Ах, какая была досада – эти перемены. Но не бросишь так просто дочь изгнанного райкомыча. На то, чтоб обрубить крылышки любому, сила у старика оставалась. Это даже наивная Нелка поняла. Соберутся блядуны и вынесут приговор. Фантастически быстро умирают птицы на подоконнике! Однажды ему дозволили скормить им яд. Кувырк – и нету птички. Глазки свои пустые вытаращат, и даже писка от них нету. На Дону – кончились форосские воды – встретил эту детдомовскую Машу. Ну, девка! Стремительный, дня в два-три, роман. Страстный, открытый на отдыхе и тайный, редкий, ночной дома. Ничего и никого не боялась детдомовка. Иногда ему даже казалось, вот эта женщина по нему, но вязало рот от одного слова Таганрог, от этого провинциального восторга: «Ах, у нас родился Чехов!»

Дама Лодя над этим смеялась особенно.

– Ты заметил, – говорила она ему, – что плебея и лавочника Чехова подняли на плечи плебеи и лавочники? Ты заметил их сладострастие по выдавливанию из себя капель рабства? Всякий другой, осознав рабство, рвет цепи, эти же выдавливают гной из прыща. И возникает, дружок, сепсис. Общее отравление рабством. Какая там свобода!

И ему сводило скулы от отвращения и хотелось выть. Вообще выть хотелось часто. Подпирало к горлу и почти душило. И тогда шел из него вой, который он научился превращать в смех. Или там в слезы. Согласно ситуации.

– Маленький ты мой рабишко из Таганрога! – говорила эта, в общем, даже немолодая женщина. – Не умеешь рвать цепи, не умеешь!

Любимая ее тема. Которая рождала в нем физиологическую ненависть почему-то именно к Маше. Надо же! На какое дно она его опустила даже по сравнению с Ритой. В детдомовский мрак. В детдомовское счастье – дом, крыша, сирень, и петух кричит…

А эта… Каждый раз, каждый… «Повязанный рабчонок!» – смеялась она. И тогда он ненавидел обеих. И Риту, и Машу. Провинциальных дур и клуш. Маша сказала: «Запросто. По-хорошему не хочет, будет по справедливости. Время, Лодичек мой, идет вперед, а не назад. А я еще хочу ребеночка от тебя родить. Знаешь, какая польза дитю от моря и клубники?»

Он превратил вой в смех. А московская Лодя на бланке, которых у нее миллион, хохоча, писала заключение по забубенной энциклопедии. «А для чего это тебе, сыночек?» – «Пострашней, – просил он, – пострашней!» Чтоб сказать тестю: «Не будем ей делать больно, она ведь ушла от этого». Яд был тот самый, замечательный. Надо было просто воткнуть его в конфетку, булавочкой, как в крыжовник, но у Маши было лучше – шприц. Он пришел к ней ночью сказать спасибо. Еще не настала пора решать с ней. Еще было нельзя. Еще оплакивали Риту. Но уж больно удачный случился момент. Колика, которая начиналась снова. Все было до гениальности просто, если б не ты, Юрай.

Из-за тебя задумалась милиция. Он сам видел на незамутненном лбу прокурора поперечную линию глубокой мысли. Темный милиционер пошел задавать вопросы, на которые, как говорят в Одессе, рассчитано не было. Как раз накануне, как раз… Его на улице остановила девчонка, которая в школе хотела резать из-за него вены. Он тогда привел ее, и они тихо, тихо, чтоб не слышала соседка-учительница, под шепот музыки катались по полу, и он рассказал, что надо разыграть одного милиционера, который не понимает простых вещей, а шутка и смех – самые лучшие учителя. Девчонка, обессилевшая и потрясенная от впечатлений и ощущений, была согласна на все. Не молоденький же он козлик, от которого только колени сыреют и головная боль, а знающий мэн. Школу Лоди-дамы он положил на Олины лопатки, как на музыку, да прибавил дикости Маши. «Девочка сказала: все сделаю, как надо! Все! Только чтоб с тобой. Жаль ее, дуру, но кто не рискует, тот не пьет шампанского».

Где она, эта девочка? В каком шурфе? На каком дне?

Все время крутился этот кретин из Москвы. Все время. Еще тот, конечно, сыщик, но ему и этот был не нужен. Пришлось за ним следить. Пришлось немножко пугнуть. Без проблем вопросы. Лодя-дама сказала, что таких, «как этот Юрай», топят в ведре. Нормальная селекция. В конце концов, человек наполовину животное, на девять десятых вода, на треть дерьмо, а эта хрупкая субстанция, коя и есть человек, сдувается, как пыль. Фу!

* * *

Они вышли из лифта, веселые и довольные. Или как лучше? Веселые и довольные, они вышли из лифта.

– Привет вам, Лоди! – сказал Юрай, протягивая цветы Лидии Алексеевне. – Вы же меня приглашали?.. И я у ваших ног.

– Боже! Кого я вижу! – защебетала Лидия Алексеевна, открывая дверь, и первое, что увидел Юрай при щелкнувшем свете, – сортирную лужайку.

Лодя поставил чемодан и сумку с теми самыми чертовыми ботинками.

– На подоконник, пожалуйста, – сказал Юрай. – И будет совсем как дома.

– Пошел ты, – ответил Лодя. И Юрай отметил: он не боится. Ничуть. Ну может, чуть-чуть, капельку, но нет у Юрая верха даже сейчас, когда он все знает и все понял.

– Напомнить историю? – спросил Юрай.

– Давайте! Интересно! – засмеялась Лидия Алексеевна. – Я обожаю ужасы.

– Пошел он к черту, – процедил Лодя. – У него нет никакой истории. Иначе он пришел бы не один, а то и вообще не он. Ложь! – закричал он на Юрая. – Я не хочу слушать твою ложь! Ты вонючая бездарная ищейка, ищешь не там и не того.

– Там и того, – твердо сказал Юрай и взял Лодю за запястье. На руке не было часов, но зато остался четкий белый след от «Сейки». – Я заметил это еще дома, когда ты приезжал на мотоцикле пудрить мне мозги. А Иванычу часы нравятся.

Юрай отбросил Лодину руку.

– Гад, – сказал он, – гад! Оля? Куда дел девчонку?

– Слушай, – спокойно сказал Лодя женщине, – вызывай милицию. Его пора вязать.

Она подошла близко к Юраю и смотрела на него с нескрываемым любопытством.

– Между прочим, – сказала она врастяжечку, – после того, как вы меня водили в редакции в темный угол, я сняла побои. Вот еще остался синяк с тех самых пор, – она задрала юбку, демонстрируя черный подтек в весьма близком приближении к деликатному месту.

– Врешь! – сказал Юрай. – Врешь! Я знаю, как это делается. Как с Ритиной справкой.

– Голубчик! – засмеялась она. – Ты же сумасшедший! Это кто ж такая Рита?

– Не надо, Лодя, – сказал Лодя. – Я ему скажу одну малюсенькую вещь. Слушайте сюда, товарищ Юрай. Если… Если… Если вы еще раз здесь ли… Или в другом месте… Устно… Или, не дай бог, письменно… Начнете плести свою ахинею… Я не знаю другого способа, как сделать больно вашей одинокой маме… Я говорю это с печальной ответственностью. Едва на меня или на нее, – он обнял Лидию Алексеевну, – брызнет или капнет. А сейчас пошел вон, подонок… И забудь, как меня зовут…

– Вообще-то я его приглашала, – смеялась Лидия Алексеевна. – Так, может, выпьем за мир во всем мире?

– Тогда я уйду, – сказал Лодя. – Тогда без меня.

– Ну, ну… – Лидия Алексеевна насмешливо смотрела на Юрая. – Видишь, малыш, мой мужчина против тебя. Придется тебе уйти… И придется послушаться. У тебя без вариантов, дружок… Без!

И Юрай ушел. Он напился в первом попавшемся кафе и уже не помнил, что было потом. Почему-то оказался в гостинице «Юность» и разбил там стекло. Лежал на диване в холле и слышал, как какая-то женщина уговаривает милиционеров, потом женщина наклонилась к нему, и он не мог понять, откуда он ее знает.

– Ты кто? – спрашивал он. – Ты кто?

И слышал в ответ:

– Свинья! Свинья!

Очнулся дома, трещала голова, мерзкий запах вызывал тошноту, но уже было нечем рвать… Он был грязен, противен, слаб… На столе лежала записка: «Ты мне должен 1540 рэ за разбитое стекло… Я не такая богатая, чтоб ждать долго. Н.».

Он не мог понять, кто такая «Н.».

Позвонили из редакции, чтобы выяснить, где его носят черти и как им отвечать милиции?

– Я ее не трогал, – пробормотал Юрай. – Клевета.

– Господи! Юрай! Проспись! Кого – ее? Ты разбил стекло!

– Да, – сказал Юрай. – Я такой. От меня много шума…

Редактор предложил Юраю уйти по собственному желанию.

– Дело не в милиции, старик, это дело житейское. Но последнее время проку от тебя чуть. Редакция, как ты понимаешь, не собес.

Одновременно пришло три письма. От мамы, Нины Павловны и, как ни странно, Алены.

«Юрай! – писала Алена. – Кажется, мы припухли здесь навсегда. Карел в больнице будет еще неизвестно сколько, горе, ужас. Хорошо, что есть добрые люди. Скажу – кто. Заика Валдай. Он дал мне денег и вообще поговорили. Он сказал, чтоб я тебе написала правду, а то получается – мы в чем-то виноватые. А мы просто несчастные. Дело в том, что мы с карелом не расписаны, потому что он официально женат на больной женщине-паралитичке, и она лежит в больнице под Константиновым. Они все из одной северной экспедиции – карел, эта его жена и Маша Иванова, которую я сроду в лицо не видела, и когда с ней выпивали в поезде, понятия не имела, кто она. Карел уже восемь лет дает родне деньги, чтоб за женой ухаживали и не выписывали на шею карелу и на нашу общую шею. Деньги он передавал через Машу. Должен был сделать это в Москве, но они не нашли друг друга, разминулись. А в поезде увиделись и договорились про Харьков. А потом пошло все одно к одному, мы даже хотели уехать, и на тебе. Заика тоже тебя боялся, потому что он стоял возле окна Риты и сказал ей – так он говорит, – что лучше всего ей сдохнуть самой, потому что, пока такие, как она, не сдохнут, земле покоя не будет. Он тогда был выпивши и теперь раскаивается, но не очень, а слабо. А мне еще на мою голову не хватало паралитички. Так что мы, Юрай, просто несчастные, а не убийцы, как придумала твоя дурная голова».

Мама писала, что дожди и осень, что уголь привезли плохой. Коптит, а не горит. Что цены – божий страх, раньше она его переводы откладывала, а теперь, Юрай, видимо, «все съем… Что было, что есть и что оставила на тот самый, последний случай в жизни…»

«Господи, мама! А я безработный… Я идиот-сыщик… Авантюрист… С приводами и долгом».

Если Юрай не плакал, то только потому, что с той пьянки совсем обезвожился и у него не было слез.

Нина Павловна писала: «Я знаю, ты звонил. Но у меня теперь нет телефона. Родители Севы обрезали шнур. Кстати, именно его мамаша и зовет Лодей. Она мне объяснила, что нельзя жить за счет чужой доброты. Имея в виду телефон. Что мне с ней, драться? Помнишь Олю Кравцову? Она прислала письмо, чтоб ее не искали, что она уезжает с любимым человеком. Может, правда. Может, нет. Штамп у письма харьковский. С дороги? Или? Никакого любимого человека у нее никто не помнит, но почерк ее. Точно. Почему же не написала сразу? Вопросы. Вопросы. Осень, дожди. Цены – божий ужас. Съела всю заначку. Старая дева, а ем, Юрий, по деньгам много. Так можно добраться и до похоронного НЗ. Хорошо, что у твоей мамы есть сын…»

От сухости слиплось горло, и Юрай пил воду из-под крана, прижавшись к нему губами, как в детстве, как мальчишка. И вода, пахнущая каким-то непотребством, текла за воротник, по шее, по животу, а он все пил и пил, как будто хотел упиться – утопиться таким странным, не описанным в криминалистике образом.

«Самозаглот». Назвал и обрадовался, что формулирует, а значит, оживает.

Вечером на Крымском мосту его перегнал знакомый «Мерседес». Оба были в машине и о чем-то весело болтали.

Он кинулся за ними. Он мечтал: догонит – и пнет. Больше ничего. Пнет и все.

Вы когда-нибудь догоняли «Мерседес»?

То-то…

История вторая

…Олю Кравцову нашли весной, когда от большого снега потекли терриконы. Талая и грязная вода тащила с собой прихваченное по пути, торопилась пробиться к каналу. Впереди всего толкала вода взбухшее тело. Ногами вперед, как и положено уважающему себя покойнику.

Оля вплыла прямо в руки охранникам, уже неделю озадаченным слабоумным поручением – воду с терриконов в канал не пускать ни при каком случае. Здоровенные дядьки стояли в лодках с баграми, выковыривая боковые пути и направляя по ним воду. Тут и поимели на важной государственной работе приплывший труп.

Теперь такое время, что по ощущению день идет за два, а то и за три.

Та летняя история, когда ни с того ни с сего канули в небытие – это, чтоб сказать поизящней, – две вполне жизнеспособные девушки, растворилась в таком плюсквамперфекте, что Юрай, получив от мамы письмо о баграх, воде и Оле, не то что не вспомнил, – вспомнил, конечно, – но достойную или, скажем, просто адекватную реакцию на все это дело не почувствовал совсем. Опять же умом отметил, очерствел, мол, все по фигу, и стал ждать, когда хоть одна завалященькая эмоция взбрыкнет копытцем или махнет ручонкой, – что это ты, Юрай, стал такой сволочью? Или кем там еще… Но ничего не взбрыкнуло и ничего не махнуло. Юрай шел на работу, на радио, где подвизался в качестве ведущего криминальной хроники, и, втискиваясь в метро, в какой уж раз подумал, что метро у нас становится самой что ни на есть русской рулеткой, потому что нигде ты не находишься так близко к смерти, как там. И те, давние прошлогодние смерти, по сравнению с возможной в метро – сплющенной, черной и безликой, – еще и подарок судьбы. Здоровенький, веселенький ложишься вечером и не встаешь. Плохо, что ли? А потом тебе – целенькому трупу – дорогу посыпают розами.

Конечно, дурочке-девочке Оле не подфартило. Ее убивали не столь милосердно, хотя, может, так ей и надо? Не она ли довела до инвалидности здорового мужика Михайлу? Работает тот сейчас в деревне скотником, и тяжело ему с вилами, невыносимо, но это уже навсегда. Так и живет скрюченный. Может, за Михайлу так тебе и надо, Олечка, плыть ногами вперед по талой воде?

Одним словом, только на следующий день Юрая, что называется, пробрало. Но случилось это помимо самой истории.

Отключили без объявления войны воду. Ругнувшись, Юрай вернулся в постель и дал себе слово не вставать, пока не забулькает в кране. И заснул, как младенец, а проснулся от странного жужжания-сверления, которое происходило где-то внизу и сбоку. «Дрель», – сонно подумал Юрай, поворачиваясь на другой бок, и так получилось, что уставился он едва раскрытым глазом в пол возле кромочки стены и увидел вспенивающиеся опилки вокруг тоненького-тонюсенького сверла, сверкавшего в этой самой опилочной пене. «Идиот! – заорал Юрай, вскакивая с постели. – Идиот! Куда тебя понесло». Через минуту в халате и тапках на босу ногу он звонил в квартиру внизу, имея за зубами вполне подготовленную по случаю речь.

Но на звонок никто не ответил. И дрели не было слышно, хотя не успел бы этот некий неумелец смыться из квартиры, так как Юрай выскочил мигом, а лифт так и стоял на его этаже и вызван не был.

Позвонил в две соседние квартиры – левую и правую – тоже никого. И тихо. Холмик опилок остался на полу Юраевой комнаты, дрель же уже не торчала. Юрай нашел в своем хозяйстве кусок медной проволоки и проткнул ее в дырку. Далеко ушла она вниз, болталась там где-то, а Юрай ждал, что некто дернет сейчас за проволоку, объявится и вступит в контакт, и выяснится, что мастер просто промазал, с кем не бывает, поруха-то микроскопическая, длинный гвоздь вбей и всех делов. Но никто за проволоку не дергал. Пришлось ее поднять, но тут сразу выяснилось, что, побывав в гостях, проволока вернулась не просто так, что ее обмазали дерьмом, и теперь Юрай метался по комнате, не зная, куда ее деть. Шуганул с балкона, а потом пытался из чайника вымыть руки, чем и испачкал чайник. И было это не просто омерзительно и противно, было стыдно, что тебя вот так… Грубо и просто. Потом Юрай снова кинулся вниз и снова, уже не звонил, ногами колотил в дверь, но никто и ничего. Правда, лифта уже не было. Пока он боролся с вонючей проволокой, вполне можно было уехать десять раз.

Вот тут и пришли недостающие Юраю эмоции, которых ему не хватило после письма о Оле Кравцовой. Он вспомнил, что подобные гадости уже были в его жизни. Тогда, тем летом…

Все встало перед глазами, как будто было вчера.

…Смерть Риты в поезде. И он, как дурак, настаивал на вскрытии, а его послали ко всем…

…Потом похороны Маши. Как ехал он в автобусе и близко-близко к нему оказалось лицо покойницы, затаившее в уголке рта такое страдание, что он выскочил из автобуса прямо в похороны… Потом его за это били по голове и в живот, сожгли маме уборную, он приехал копать ей новую, и пропала Оля. А до того избили до полусмерти милиционера Михайлу, единственного человека, поверившего, что просто так, ни с того ни с сего молодые женщины не умирают. Они ведь исхитряются не умирать от невыносимой жизни, у этих же – Риты и Маши – жизнь была не просто выносимая, а в полном порядке. Вот они с Михайло и взяли это, как говорится, в голову. Он, Юрай, потерял в результате работу в газете, Михайло стал инвалидом, а девочка Оля – единственный человек, знающий ответ, – сначала исчезла, а теперь вот всплыла.

…Юрай вспомнил, как гнался за «Мерседесом», в котором сидели убийцы. Лодя плюс Лодя. Лодя-мужчина и Лодя-женшина, в миру Сева Румянцев и Лидия Алексеевна Муратова.

Интересно, видели ли они его? Если видели, то, наверное, очень развеселились. Может, даже подумали, а не дать ли машине резкий задний ход, чтоб подмять этого бегущего идиота, намотать его на колеса, а потом вымыть их чистой водой, чтоб следов от него, Юрая, не осталось?

Кто его оставил в живых – женщина или мужчина? Кому из них было легче «опуститься до гуманизма»?

Потом ему пришлось искать новую работу, придумывать, как помогать маме и тетке. Не попадался больше на дороге «Мерседес», и Юрай сказал себе: «Забыть!»

На новой своей службе он узнал, что цена человеческой жизни упала обратно пропорционально цене на молоко и мясо. Будто некий «бухгалтер жизни» простейшим способом пытался скоординировать количество едоков и пищи, и знал он для этого один бухгалтерский способ – уменьшение числа. Однажды Юрай почувствовал: его уже не пробирает. Не трогает простота, с какой человек идет на человека с этой самой бухгалтерской целью – чтоб его не было. Этого голубоглазого. Курносого. Морщинистой. Красивой. Белого. Черного. Маленького. Старенького. «Как я могу их судить, если мне уже, в сущности, не жалко ни-ко-го?» – думал иногда Юрай, и тогда надо было выпить. Юрай боялся этого даже еще не пристрастия, а пока только легкого способа забыться, он понимал, что на этом пути, где не он первый, не он последний, оставляли все: ум, талант, порядочность, да что там – всего себя без, поэтому – хотя никто этого не знал, – окорачивал себя, где только мог.

Правда, в тот день, когда просверлили ему дырку в полу, он очень пожалел, что запретил себе держать дома выпивку. Очень хотелось надраться. «Надрался» крепким чаем. Пил и думал. Думал и пил. Ерунда это или не ерунда? Мелкое хулиганство или некое предупреждение? Но тогда за что и почему?

Хочешь – не хочешь, но ведь совпало по времени – письмо от мамы про Олю Кравцову и вонючая проволока в дырке.

Неужели Лодя-Лодя вышли на тропу войны? Ведь они наверняка знали про труп. Они догадались, что и он знает. Вот его и выманили в дырочку, как выманивал он сам в детстве паука-тарантула. Выманили напомнить: никто не забыт и ничто не забыто. Ему это было сказано в образно-обонятельной форме.

* * *

В домоуправлении ему вяло сообщили, что три квартиры на седьмом этаже месяц как проданы под офис. Сейчас там идет перестройка, потому и дрель и все такое… Сказать про дерьмо было стыдно. Резонно получишь ответ, мол, а ты чего туда лез проволокой? А если бы рабочему, случайно ошибшемуся человеку, попал в глаз?

Одним словом, молчал Юрай. Аккуратненько в пакетик сметая опилки. Опилки были чисты и нейтральны, а дырочку пришлось вымыть, заливая кипятком, но это удовольствие для себя, любимого. Никто снизу ошпаренный ему не крикнул.

Надо было найти концы купленного офиса. Но концов не было. Нигде. Ни кто купил. Ни для чего. Глухо. Единственное, что удалось выведать опять же в ЖЭКе, это фамилии жильцов из трех бывших квартир.

* * *

Марья Николаевна Утюжникова, к которой приехал Юрай, всполошилась сразу, отчего голос ее стал высоким и пронзительным. Она так кричала, что все «законно» и «не имеете права», что Юрай понял: что-то не так. Потом испуганная женщина – спохватившись – так и сяк, в очках и без, вертела Юраево удостоверение, а Юрай разглядывал «окрестности» и не понимал: квартирка была много хуже той, прежней. Окна пялились не просто на север, а на серый безоконный торец высокого дома, а в этом унылом торце местами висели остатки старой пожарной лестницы, а большая часть ее – целые этажные пролеты – валялись внизу. И Марья Николаевна, разомкнув утром веки, ничего больше не могла видеть, как только проржавленные скрюченные металлические кости.

– Мне удобно, – твердила она. – Тут ко всему ближе. – И это тоже было ложью.

Единственный автобус, идущий к метро, Юрай ждал сорок минут и дождался не только его, но и Марью Николаевну, прибежавшую к самому отходу и шустро втиснувшуюся в дверь. Юрая она не заметила, а вот он как раз обратил внимание, что Марья Николаевна, будучи сосредоточенной, никого в упор не видела, за что была ужалена строгой дамой не то из учителей, не то из партработников:

– Что это вы, Маша, стоите на моей ноге, а не здороваетесь?

Тупо посмотрела Марья Николаевна на даму и ответила самое то:

– Нет, я не выхожу.

Если бы Марья Николаевна, сообразив, извинилась или, наоборот, извинилась, сообразив, Юрай пошел бы своей дорогой и был таков, но женщина, до такой степени не присутствующая в реальности, стала Юраю интересна, и теперь он уже поднял воротник и прикрылся газетой, потому что понял: ему очень важно знать, куда это она сорвалась сразу после его ухода? И не значит ли это, что в ее новой квартире и телефона нет, тогда как в прежней был. И что способно было подвигнуть немолодую даму, явно не алкашку, на переезд в квартиру без телефона? Ведь по московским меркам вещь просто несуразная.

Следить за Марьей Николаевной было одно удовольствие: она всю дорогу так ничего вокруг себя и не видела.

Но чем дальше он ехал за женщиной, тем бессмысленней казалась поездка. Ну вышли они на Варшавке, ну подошла Марья Николаевна к длинному дому, в просторечии называемому «небоскребом лежа». Ну вошла в седьмой подъезд. Юрай понял, что затея ехать сюда была предельно глупой, он ведь даже не знал, к кому она приехала, а если узнает, что это ему даст? Пока соображал туда-сюда, как быть, из подъезда вышел мужчина и пошел к затрюханному «москвичонку». Не успел он раскочегарить свою развалину, как на балкон второго этажа выскочила раздетая Марья Николаевна и стала кричать:

– Петя! Петя! Я дозвонилась. Она уже дома.

Петя развернулся и уехал, Марья Николаевна проводила его взглядом, раздетая и растрепанная, а Юрай подумал: «Если это ее родственники, то старая квартира была бы к ним ближе. На метро по прямой двадцать минут и без всяких автобусов. А сейчас она едет полтора часа. Надо иметь какую-то очень большую цель, во имя которой делать себе хуже. Деньги? Доплата? Житейское дело. Абсолютно не криминал в наше время. Но она ведь нервничает, как будто криминал есть…»

Вторая семья из двухкомнатной квартиры поселилась замечательно. Хозяин квартиры вагоночкой обивал лоджию и рассказывал Юраю все откровенно, как бывшему соседу:

– Я им сразу сказал. Мне обмен не нужен. Меня надо простимулировать, чтоб я с места тронулся.

– А кто это они?

– «Новые русские», – засмеялся хозяин. – Хичники. Им нужен весь этаж. Полностью, чтоб все поломать по-своему к чертовой матери. Я так понимаю. Покупают. Перестраивают по хорошим стандартам и продают уже за другие деньги. В сущности, нормально, если привыкнуть. Привыкнуть, знаешь, к чему трудно? К тому, что у других миллионов, как на тебе сыпи. Обидно. Этот, что приходил… Мужик как мужик, пядей во лбу не видел. В даме той – да… Видна… Пядь… Пальчик иголкой не натыкан. Это я к тому, что она ни к чему в жизни не прикасалась, ни к кастрюле, ни к пеленке. В общем, баба из деловых, но не нашего замеса. Не советского. Может, из эмигрантов?

– Опиши ее.

– Не могу, – засмеялся бывший сосед. – Очки в полморды и матовые к тому же. Шляпа с обвислыми полями до самых очков, а снизу ворот свитера, и она в него подбородком заныривала. Один носик торчит, да и то красный и сопливый. Я ей сказал: «Мадам, разносите заразу». А она в ответ: «У меня аллергия на ДСП. Не надо нервничать».

Третья семья на этаже уехала в Израиль.

Трещат под тобой стены, Юрай, буквально трещат. И не найти концов.

«Что их искать, если они у меня в руках, – думал Юрай. – Я один знаю правду о гибели двух женщин, и они знают, что я знаю! А тут еще некстати всплыла третья – Оля, на что, как теперь говорят, рассчитано не было. Теперь пребывание в живых Юрая и полуживого Михайлы – вещь для них опасная. Никогда же нельзя сбрасывать со счетов, даже в наше паскудное время, что может возникнуть некий ретивый законник, которому захочется пойти по ниточке от Оли назад. И тогда – хочешь не хочешь – выйдешь на Михайлу, а за ним кто? Он, Юрай нашего времени. Спросите его! В свое время Леон о еще живой и веселой девочке Оле сказал, что за дальнейшее ее благополучие он не поручился бы ни за что. И как в воду глядел. Вот я теперь… что такое, например, дырочка в его полу? Предупреждение? Неслучившаяся попытка? Прямо „Пестрая лента“, а не жизнь».

Юрай пошел к Леону, чтобы рассказать ему все. Как всегда, Леон слушал с закрытыми глазами.

– Напрасно они так всполошились, – вздохнул он. – Атавистический страх перед возможным наказанием. Дураки. Они еще думают, что закон где-то есть, – закона, Юрай, нет уже нигде. Никто не будет связывать Олю с теми старыми смертями, даже если это очень нетрудно. Старая система правосудия рухнула, новой нет, и когда еще будет, есть куча времянок права, которых снести ничего не стоит. Ничего не будет, Юрай. Ничего. Оля канет, как канули и те женщины. А вот твоя жизнь, жизнь Михайлы, твоей мамы, даже новой твоей знакомой Марьи Николаевны в одночасье стала опасной. Потому что твоя сладкая парочка хоть и знает цену времени и людям и держит, как я понимаю, все под контролем, но спать будут крепче без тебя, Юрай, в первую голову. Исчезни, сынок, исчезни с поля их игры. Напиши в ЖЭК заявление, что тебя просверлили, спусти дело на уровень идиотии рабочего класса, это их успокоит. Базарь по поводу дырки в полу. Базарь!

– И говно, между прочим, – добавил Юрай.

– Ни за что! – ответил Леон. – Только дырка. Только халтура в работе.

– А дальше? – спросил Юрай. – Дальше?

– Уезжай, если можешь. Уезжай. На Руси человек сроду ничего не стоил. А последние десятилетия мы вообще чемпионы по искоренению человеческой породы. Меняются только способы и причины, а суть неизменна… Убить, что плюнуть…

– Как же ты можешь работать в этой системе?

– Я ученый, Юрай. Как тема «Государственное уничтожение народа» ничуть не хуже всякой другой. В конце концов, погубили же мы воды… Леса… Зверье… Если мы уничтожим друг друга – то есть сами себя – это будет просто милосердно по отношению к другим народам. Юрай! Никому в этой стране нет дела до конкретной убитой девочки, замученного мальчика, затравленной старухи. Мы давно живем в крови по горло. Это наша среда обитания. И каждый спасается в одиночку. Спасайся, Юрай, изображая из себя дурака и недоумка.

– А зачем я ходил к Марье Николаевне?

– Ты смотрел, как может обменяться квартира твоего типа. Сходи к ней с рулеткой. Вымеряй балкон и ширину подоконников. Скажи, что будешь разводить комнатные помидоры. Юрай! В нашей стране выживают простейшие. Стань им.

Дырку в полу Юрай залепил пластилином, а сверху прилепил старый пятак. В случае чего сковырнуть и проткнуть легко, хоть с той, хоть с этой стороны.

На заявление же в ЖЭК была прелюбопытнейшая реакция. Пришел работяга и стал объясняться с оттенком извинения, что в тот самый день вместо него работал «малец», а он – работяга – ходил на флюорографию, потому что без нее ему серные пробки из ушей не выковыривают, а он уже почти совсем оглухел, хотя организм уха здоровый, просто пробки, и при чем тут эта флюорография долбаная.

– Вот объясните мне, вы человек грамотный. А мальца занесло, понимаешь, по дури… Не то сверло взял… Глупый…

– Пришли его ко мне, я ему уши надеру, – попросил Юрай.

– Уже нету, – ответил работяга. – Весенний призыв.

– Так ведь еще рано! – воскликнул Юрай.

– Не рано, нет, – таинственно сказал работяга и со значением посмотрел на Юрая, что надо было понимать: армия экстренно нуждалась в мальце. Необходимость просверлить в обороне случайные дырки возросла и воскрепла. Вот Родина и позвала сына.

* * *

Когда Юрай вернулся домой с работы, к двери была прислонена металлическая табличка «Не стой под стрелой – убьет». В дырочке от гвоздя темнела черная муаровая ленточка.

«От шляпы», – подумал Юрай и, наматывая ленточку на палец, твердо решил: он в этой истории ставит точку. Они ему – никто. Канувшие девушки. С одной когда-то там учился (и не очень любил, между прочим), с другой однажды в поезде выпил рюмашку водки, третью не знал вообще.

Он не жаждет справедливости. Он ее также не алчет. Он знает, что хотеть этого себе дороже. Случай с Михайлой тому доказательство. Правды не найдешь, а почки хорошему человеку с места сдвинешь. Он только письмо от мамы успел получить, а уже некий натренированный по отверстиям малец влез к нему со сверлом. Да! Может, он мнительный психопат, все может быть – такая жизнь и гипертоническая наследственность, способствующая нервности. Может, может… Но под стрелу он больше не встанет. Все!

В этот день и по работе у него шла плохая сводка. Сплошные немотивированные убийства.

Делая обзор, он даже прибавил в конце, что вся так называемая немотивированность подчинена бывает жесточайшей логике, просто к этой логике надо подступаться иначе, с другим инструментом, а может, и с другими мозгами.

* * *

Как это обычно и происходит, именно не самые удачные выражения бывают услышаны и прочитаны. Пошли звонки в редакцию насчет «других мозгов». Что, мол, имеет в виду автор? Чем наши мозги хуже? И где находятся другие? Лучшие?

Главный редактор отругал:

– Не задевай без нужды народ. Такая напряженка. Люди обижаются… И ты не прав. Мозги – они у всех одинаковы, вот техники ловить преступников нет. Колеса лысые, рации шипят… Мы же отсталое общество! Бедуины…

Пришло письмо и от мамы. Дело Оли Кравцовой закрыли, потому что никаких концов в нем не нашли. Ясно, что была отравлена еще летом и завалена в неглубоком шурфе, а весной водой бедную девушку вымыло. На горе родителям. Пусть бы лучше думали, что она живая сволочь и просто не пишет, чем мертвая хорошая дочь. Мама спрашивала, как здоровье у Михайлы, советовала обратиться к экстрасенсам, особой веры в них, конечно, нет, но хуже не будет. Руками – это не ножиком. «Надо к нему съездить, – решил Юрай. – Прямо в воскресенье». Набрал разных соков, красивеньких нарезанных колбасок, положил свитер, который ему был маловат с самого начала, но он тогда не удержался, купил из-за сочетания любимых цветов – серого и черного. И свитер ему шел, как смеялись приятели: «Он тебя умнит». Но – что поделаешь? – под мышками тянуло. Михайла в плечах поуже, да и худой он сейчас, как смерть.

* * *

В деревне Юрая ожидала страшная новость: Михайлы уже недели две как не было в живых. Пьяный, он напоролся на вилы и так и умер с кишками наружу без людей и помощи.

– Как пьяный? – не понял Юрай. – Он же непьющий!

– Ну да! – сказала старуха, у которой Михайло снимал угол. – Как же! Непьющий! Да где такие на нашей земле? Целую бутылку высосал? Вся морда, прости меня, грешную, водкой была залита, уже, значит, внутрь не помещалась, так он глаза заливал прямым образом.

Старуха говорила с ненавистью, потому что пустила Михайлу при обязательном условии трезвости, а оказалось – он как все. Еще хуже.

– На работе, значит, насасывался, а у меня под образами отлеживался. Чтоб я еще кого пустила…

– Что же вы пьяного от трезвого не отличаете?

– А у меня, – возмущалась бабка, – на отличение времени нет. Придет и ляжет, а для отвода глаз лекарством намажется. От него этих лекарств осталось целое ведро, и ни одного путного.

Юрай пытался выяснить подробности, как все произошло, но все, как и Михайлова хозяйка, рассказывали одно и то же. Случилось рано утром, а нашли в обед, когда дойка. Лежал в навозе. Бутылка рядом. И действительно, в глазницах стояли то ли вода, то ли водка. Никто ж не пробовал на вкус. А когда его ворохнули – слилась на землю.

Старуха-хозяйка объяснила Юраю, как найти могилу.

– Последняя, – сказала она. – Новый ряд им начинается. Место плохое, не смертное. Сырость там стоит, считай, круглый год. Местные к родным подхораниваются, хоть и тесно, но сухо. А твой дружок тут чужой. Его даже никто не провожал. Я да те, кого сговорила снести… И то! Ставить-то выпивку некому, а кто это у нас будет за так делать? Хорошо сообразили. Ему же, покойнику, выписали деньги, вроде как премию. На три пол-литры только и хватило. А закуску я дала без всякого. Что мне, жалко, что ли?

Соки хозяйка отказалась взять категорически.

– Хоть режь – не возьму! Это все отрава и химия, чтоб русский народ изводить. Да я лучше сырой воды напьюсь, чем эту краску.

Никакие объяснения не действовали, а на совет отдать соседским детям старуха стала прямо невменяемой и заподозрила Юрая в шпионской деятельности. Деньги же взяла без всякого.

– Это правильные деньги, – объяснила она. – Я и обмыла, и одела. И опять же: закуска была моя. – Она показала Юраю Михайлин чемодан, в котором лежали брюки, пара рубашек и скатанные комочки носков. Куча рецептов и медицинский учебник для техникумов. В учебнике лежало начало письма Юраю.

«Добрый день и добрый час тебе, Юрай! В первых строках сообщаю, что еще живой, хотя и наполовину. Расчет на здоровую жизнь в деревне – тю-тю…» Это было точно. Жизнь у Михайлы в деревне кончилась всякая.

Его могила была похожа на него самого. Казалось, что недостаточно взбодренные величиной оплаты работяги вообще не зарыли покойника, а просто присыпали его на этом месте, и теперь оседающая земля четко обозначила нескладное тело нескладного человека, в сложенных руках держащего собственную фамилию. Конечно, это были причуды опадания земли – не больше того, а с другой стороны – кто знает? Может, не было иного способа у Михайлы воззвать к возмездию, как обозначиться перед Юраем вот так, четко и ясно? «Я еще тут, – будто бы говорил Михайло, – и я не уйду, пока ты, Юрай, не сделаешь дела, потому что, кроме тебя, некому». «Ты хочешь, чтобы и я так же лег, как ты?» – грустно спросил Юрай. «Не имеешь права ложиться, – отвечал Михайло, – нас ведь уже четверо. Оборви цепь, Юрай, оборви…»

Откуда-то сбоку, казалось, из самых могил, материализовалась старуха в странном одеянии – поверх фуфайки она была покрыта старым детским стеганым одеялом, пришитые веревочки к которому были бантиком завязаны у нее под шеей. Старуха поправила Михайлов шерстяной штандарт на груди, ногой подоткнула землю, еще более придавая могиле форму Михайлы, и сказала:

– Они так думают… Они думают, что мы дураки… У меня тут мой дед… Сорок дней как… Так когда его хоронить, я лошадь в конторе просила… А телефон забряцал… Про дружка твоего из Москвы по телефону спрашивали. Откуда-то издалека. Звонок такой – блям-блям-блям – быстрый.

– Кто звонил? – спросил Юрай.

– Бригадир же отвечал… Работает, мол, скотником, сказал. Заработок какой есть… Здоровья он слабого. Я тогда даже перекрестилась. У него – у бригадира нашего – глаз очень плохой. Молитву надо от него знать. Вы все чертополохи, законов природы не знаете. Но если бригадир говорит – больной и слабый, – то, значит, смерть пришла за человеком и стоит рядом. Бригадир наш смерть видит за пять дней. Вот твой дружок и лежит на окончательном месте. Ты ахаешь, а бригадир давно знал…

Старуха уходила долго, все мелькала и мелькала среди могил одеялом-буркой, похожая на запущенного в небо, но запутавшегося на земле змея.

Бригадир был низкий, квадратный, мрачный, на Юрая смотрел тупо. Не понимая. «Какой там еще телефон? Да он мне никто, твой кореш… Я его уже забыл».

Пришлось повторить вопрос три, четыре раза, и только из раздражения на Юрая – чего, блин, пристал? – бригадир, наконец, сморщив в сеточку лоб, набряк носом, вызывая таким образом в памяти зачем-то нужное этому городскому полудурку воспоминание.

– Ага… – сказал он. – Ага. Был вопрос по телефону от женщины относительно заработка. Как бы на подачу алиментов. Удивление было, что мало выходит. Я и сказал, что мужик физически слабый, на ладан дышит…

– Скажи, вспомни… – Юрай ловил момент напряжения мысли у бригадира. – А не приезжал к нему никто в день, когда он напился? Не сам же он гулял…

– В том-то и дело, что сам, – отвечал бригадир. – Он же вообще ни с кем тут… Конечно, женщину он иметь мог… Это у нас пожалуйста… Но он же был насквозь негожий. У него и моча кровяная шла… Сам видел… Он мне так невежливо ответил: «Пошел ты на…» А я по-хорошему траву хотел предложить. У нас в балке под старым мостом растет такая… От кровотечений.

– Ну сам подумай, – сказал Юрай, – Михайло весь изнутри побитый. Ему пить больно. Понимаешь, больно! Вот я к нему приехал, смотри… – Юрай раскрыл чемоданчик. – Видишь, что я ему вез? Соки. А я нормальный мужик, я выпить вполне готов, даже очень…

– Это мы щас, – оживился бригадир, доставая из-под стола бутылку водки. – Помянем.

Непостижимым образом унюхав, с разных концов деревни пришли трое запыхавшихся мужиков – «чтоб успеть!» – и продавщица из сельпо в резиновых сапогах на босу ногу. Продавщица – умница! – принесла бутылку спирта «Рояль», вручила ее Юраю, сказала, сколько с него, и добавила: хорошо, мол, что она «в курсе дел» и не допустит, чтоб и на этот раз не помянули человека как следует. Она в окно за передвижением Юрая следила, и сейчас определенно явится баба Саня в своем одеяле, потому что тоже за Юраем следила – заметил? – непомянутый по всем правилам покойник на кладбище – это хуже нет. Может вызвать мор и глад. Так и сказала: «Мор и глад». А тут и баба Саня ногой открыла дверь, неся впереди себя миску с корявыми солеными огурцами, которые довершали собой законность и правильность печального застолья. Пакеты с соками дамы ковыряли ключом от сейфа, потому как «наши мужики все как один смирные, а значит, ходят без ножей».

Московская машина в деревне в день смерти Михайлы всплыла в разговоре естественно, как труп Оли Кравцовой в половодье.

Выяснилось, что видели ее почти все.

…Продавщица, Вера ее звали, решила, наконец, пока народу в сельпо нет, вымыть стекло на прилавке, а то замазано так, что ценников не видно. В стекле она и увидела отражение машины, «не нашей, у нее и фырк другой», выскочила на крыльцо, а та уже свернула за угол. Хотела побежать за ней, чтоб узнать, к кому, да как ударилась коленкой. Вера продемонстрировала коленку с остатками приличного синяка.

– Об косяк, – добавила она с удовлетворением.

Видел машину и бригадир. Он как раз шел с дальней фермы и смотрит – легковушка ползет. «Вот еще проедет сто метров, – подумал он тогда, – и застрянет, а тягач у меня разобранный стоит». А легковушка у самого топкого места сделала разворот и с концами.

– По отношению к месту, где умер Михайло, это как?

– Топкое место как раз там и будет.

– Получается, машина не останавливалась? – спросил Юрай.

– Получается, – ответил бригадир.

– Стояла машина за клубом, – вмешался мужик, который пил спирт неразбавленным и огурцами не закусывал. Он эту жидкость глотал и, закрыв глаза, замирал на время. И лицо его при этом становилось как у античных богов. – Стояла машина, – повторил мужик, превращаясь из бога в деревенского алкаша, на лице которого не то что одухотворенности, просто смысла не было. Не мысли, нет, смысла на лице не было. Так вот… Их клуб был давно забит-заколочен, с тех самых пор, как перестали возить в деревню кино и лекции. Клуб зарастал бурьяном, как оказалось, бурьян замечательно приживается на бетонной основе. За клуб ходили мочиться мужики, если у них в конторе случалось застолье и присутствовали бабы, то есть женщины, тогда – по приказу бригадира, который понимал, как надо, – нужду справляли подале от порога, потому как бабы, то есть женщины, от запаха мочи почему-то злели. Так вот он, одухотворенный мужик, и он же мужик без смысла, как раз пошел туда, за клуб, для нужды, хотя женщин не было, но он уже взрастил в себе понятие «это дело относить от людей подальше».

Но номер не вышел, потому что стояла там машина и в ней кто-то сидел и дымил в окно.

– Женщина? Мужчина? – спросил Юрай.

– Не могу знать, – ответил мужик. – Не могу. Я тут же сделал разворот кругом, так как уже ковырялся в ширинке. Такой момент у меня был. Острый…

– Баба, – сказал другой мужик, который огурцом вымахивал остатки сока на разорванных стенках пакета. – Я сигарету нашел с краской для губ.

– Где нашел? – вскинулся Юрай.

– На дороге. Беленькая такая лежала. Я поднял – сигарета. Тю! А я и не знаю, что подумал. Но с издали так непонятно белелось…

– Их было двое, – заговорила баба Саня. – Это точно – двое. Мне сон был. Двое приехали в черной-пречерной машине. Я думала, за мной. Оттуда! Дед прислал. И я ему вроде говорю: «Ишь, небось на том свете начальником стал. Машины гоняешь». А машина ширк мимо меня. Значит, не дед и не за мной. Мне обидно стало, и я ей вслед плюнула.

– Во сне? – спросил Юрай.

– Не во сне, а с крыльца! «Тьфу на тебя, – сказала я, – черная нечисть! Смущаешь тут еще живую».

– У тебя, бабка Саня, в голове каша, – сказал бригадир, – было не было – сон не сон. Следы от машины были, это точно. Я еще подумал: кто-то дорогой ошибся. Гостей-то ведь ни у кого не было!

– Были, – тихо сказал Юрай. – У Михайлы.

– Скажете! – воскликнула продавщица. – Приехать на хорошей машине, чтоб выпить на скотном дворе? Какого вы мнения о людях!

Номера не помнил никто.

Цвет все видели – черный.

Насчет марки спор шел на тему – наша не наша. Женщины отпали по незнанию, мужики с удовольствием вспоминали все названия машин, какие когда-либо слышали. Одухотворенный без смысла дошел даже до «Студебеккера» и долго и со вкусом обсасывал слово и плакал, вспоминая мальчишью послевойну, когда жили, как свиньи, но зато как хорошо! И опять же баба Саня.

– Не знаю я их названий, – встряла она, – но страшноты она необыкновенной. Аж лежит на земле, зараза, такая низкая и широченная с улицу. И как бы с крылами. И захватывает ими, и захватывает! Все под себя… Потому как смерть.

* * *

Главное – правильно назвать. Дать определение. Потому как, если сказать – месть, то и все деяние определить как зло. Назовешь же возмездием – и уже дело твое правое. А что у мести и возмездия один корешок, так тех, кто корешки искал, извели с лица земли, потому что много будешь знать, состаришься и помрешь… Нечего ковыряться в словах, Юрай! Нечего!

Слово, оно, конечно, было вначале. Оно же сразу оказалось и делом.

Вот и давай. Как баба Саня сказала? Черное, низкое и с крыльями. Что он может противопоставить? Ведь ни одна собака не скажет: «Я с тобой, Юрай». Все наоборот. Ты, Юрай, сам все затеял и сам кругом виноватый. Не влез бы куда не надо любопытным носом – Оля и Михайло точно были бы живы. Мстить нехорошо, но и возмездие оставлять Богу неприлично, если это дело, которое ты сам обязан сделать.

Приехав в Москву, Юрай позвонил Нелке. С тех самых пор, как он разбил в гостинице «Юность» окно, начались у Юрая с Нелкой странные отношения дружбы-вражды. Юрай едва не рассказал ей всю историю с канувшими девушками. Они сидели на лавочке возле Новодевичьего монастыря, говорили о жизни, и разговор их был похож на действия минеров в опасном поле: сплошные обходные маневры. Я не трогаю твоих коммунистов, ты не трогаешь моих демократов. Я не трогаю зверства КГБ, ты – разгул преступности. Выяснилось – говорить не о чем. Но они продолжали сидеть и молчать, не расходились, и оба понимали это свое желание не уйти, удивлялись ему. Когда же совсем замолкали надолго, Юрай просто брал Нелку за руку и держал. Так вот в какую-то из этих пауз Юрай совсем было приготовился рассказать, как он влез в историю с убийствами и как ее раскусил, даже начал:

– Я тебе никогда это не рассказывал… – Начал и вдруг испугался. Испугался за Нелку. Нельзя ей знать. Нельзя. А ведь тогда еще был жив Михайло, он как раз чуть-чуть очухался и приехал в Москву, жил у Юрая и выбирал деревню поближе, чтоб оклематься окончательно.

– Что ты мне не рассказывал? – спросила Нелка.

– Что я в тебя был влюблен на первом курсе, – соврал Юрай и, соврав, вдруг понял, что сказал правду. «Значит, так может быть, – подумал он, – что невзначай сказанное слово значит больше, чем ты думаешь?»

…Он ее выделил из всех – старалку-зубрилку с первого ряда. Всегда под носом лектора, всегда косичкой к нему, Юраю. Они ее обожали – преподаватели – за эту готовность внимать им, какие бы глупости они ни пороли. Дураков она слушала, как умных, записывала за ними так подробно и усердно, что некоторые из преподавателей даже иногда просили ее: «Это не надо… Это a propos…» Но и тогда она не останавливалась, только головой встряхивала, мол, отстаньте, не отвлекайте. Как он над ней издевался! Юрай… Сколько обидных слов откапывал специально, чтобы уесть. Но ведь как было? Входя в аудиторию, он искал косичку и как бы заводился на день. У него тогда никого не было. Никого. Хотя он слыл бонвиваном курсового масштаба. Потом появилась Лена, как-то присела рядом и уже не отсела. Стало не до косички, пошла другая жизнь, выныривая из нее, он на том же месте находил косичку, и это уже почему-то вызывало раздражение: да сколько ж можно оставаться такой дурой!

Нелка засмеялась:

– Так травить и быть влюбленным?

– А как к тебе можно было подступиться еще?

Стали вспоминать университет, а Юрая охватило странное чувство благодарности за случившееся спасение. Спасение Нелки от его рассказа. Правда, непонятным оставалось, кого благодарить? Себя за ловко подставленную в разговоре правду-ложь? Или самого Всевышнего, уведшего из-под Юраевого удара подругу-врагиню? Но разве он хотел ударить? В том-то вся и штука. В том-то и закавыка сегодняшней Юраевой жизни. Он несет беду людям, ему близким, самим фактом своего наличия.

…Он опасен, потому что знает.

…Он знает, как двое убили четверых.

…Он знает, что не просто так просверлили ему пол.

…Он знает имена и адреса.

Малости не хватает – улик.

Но их никто не искал, не ищет и не будет искать. Ни тогда, ни сейчас. Здесь, на лавочке с Нелкой, Юрай понял, почему его до сих пор не переехал трамвай. Леон Градский. Ученый юрист. Ленивый сибарит палец о палец не ударит ради каких-то там канувших девушек, но маэстро может рассердиться, если тронут его приятеля и собутыльника Юрая. У того к нему слабость и нежность. «Меня, если убьют, то идеально, – подумал Юрай. – Леон только руками разведет о безвременной кончине. Дырочкой в полу меня предупредили. Как раз всплыла Оля, а я весь такой еще живой и здоровый… Но, видит бог, офис подо мной возник не случайно… Крутая команда многое может позволить. Купить этаж, например. Надо осторожненько выяснить, почто все-таки из хорошего места в плохое переехала Марья Николаевна? А может, не надо? Зачем мне улики, если я и так точно все знаю. Я ведь сам и следствие, и суд, и наказание. И все-таки… Все-таки… Чем занимается сейчас Лодя-мальчик? На какой машине ездит? У Лоди-девочки „Мерседес“. Широкий и как бы с крыльями. Но штука в том, что он у нее серый, с платиновым отливом, а значит, не он был в Михайловой деревне, не он до смерти напугал бабу Саню».

– Ты о чем? – тихо спросила Нелка. – Задумался, аж закаменел.

– Ничего себе кавалер, – засмеялся Юрай. – Сижу и молчу, как дурак.

– Ты не молчишь, – сказала Нелка. – Ты весь внутри кричишь, даже желваки ходят. Но мне ведь не скажешь? – Нелка засмеялась. – Зачем спрашиваю, если знаю. Ты хотел что-то рассказать, а потом испугался. И придумал, что был в меня влюблен, чтоб сбить с толку.

– Нелка! – вздохнул Юрай. – Ты почти ведьма… Но насчет влюбленности ты промазала. Это чистая правда, которая только сейчас мне открылась. Я соврал тебе правду. Нравится выражение?

– Как будто ты можешь удивить меня выражениями, – грустно ответила Нелка. – Чего-чего…

* * *

Справочное Москвы никаких данных по Лоде Румянцеву не имело. Два вечера шныряния возле дома Лидии Алексеевны тоже ничего не дали. Окна мирно светились, «Мерседес» стоял под чехлом, дама-злодейка или «была приболемши», или не имела нужды спускаться на грешную землю.

«Тихо и спокойно, как в могиле», – думал Юрай, но чувствовал: что-то должно произойти сейчас, сегодня, вот-вот…

Но ничего не происходило. От весеннего авитаминоза жизнь текла серо и вяло. Лопались сосуды в глазах, саднили «заеды», все время хотелось спать, но сны – в противоположность яви – были как раз шумные, бойкие, цветные. После них болела голова, а однажды Юрай просто не мог встать, так она кружилась и куда-то ближе к горлу подскочило и затрепыхалось сердце. Одним словом, однажды Юрай просто не смог встать. Он лежал равнодушный и почему-то спокойный. «Ну не встаю – и не встану. Ну не хочется – и не надо. Ну звонит телефон – и пусть». Но именно телефон, звоня беспрерывно, все-таки достал Юрая. До него Юраю от бессилия пришлось почти ползти. Вот это странное пребывание на полусогнутых, с клокочущим в горле сердцем вдруг выщелкнуло из вялотекущих мозгов даже не мысль, а некий спазм: «А я ведь помираю, братцы мои».

«Скорая» приехала не скоро, но это было, что называется, к счастью, потому что, зацепившись за ту маленькую энергию, которая взбрыкнула напоследок, Юрай уже не дал завалить себя окончательно. Он высосал, не ощущая кислоты, завалявшийся в холодильнике лимон. Он расположился на полу в кухне под полуоткрытой форточкой, открытым ртом глотая залетающий сырой воздух, он корчил рожи и затылком терся о батарею, пытаясь разбудить замирающую в жилах кровь, поэтому, когда приехала «Скорая», он уже сумел открыть ей дверь. Ему намеряли очень низкое давление, ухом услышали аритмию, но аппарата ЭКГ, как и принято, у них с собой не было, хотя дама-врач и успокоила: не беда, у Юрая, мол, не тот случай. Врач твердо знала и без аппаратуры, что Юрай ведет неправильную жизнь и «многим балуется», – дама пронзительно посмотрела на Юрая, глазами договаривая понятые ею подробности. «Такая у нас профессия», – резюмировала она. Не надо беспокоить «Скорую», а надо вести здоровый образ жизни. У него в комнате стоит неприятный запах, а от молодого мужчины должно «веять» силой и свежестью, а не…

– Скажите, чем у меня пахнет? – спросил Юрай. – Я не могу понять.

– Затхлостью, – ответила врач. – Выпейте кофе и идите на свежий воздух. Комнаты полагается проветривать.

Она ни черта не поняла в Юраевой болезни, эта врач, но совет дала абсолютно точный. В квартире его вовсю воняло сладкой химией.

Чтоб разглядеть отверстие в полу, пришлось отодвинуть диван и лечь на пол. Вот она, сердечная! Малюсенькая дырочка, из которой тоненько тянет сладкой вонью. Ах, как она оскорбилась, женщина-врач из «Скорой». «Мужчина должен пахнуть свежестью…» Ишь, чего захотела! А главное, откуда знаешь про такое, подруга? Где ты их нюхала, свежих мужчин? В каких-таких палестинах? Концом ножниц Юрай зацепил из дырочки пластмассовую трубочку от шариковой ручки. Как просто!

Сидя на полу, он вяло думал, что ни одна милиция факт простоты дырочки и трубочки в расчет не возьмет. Вот если бы он умер, а Леон взялся за дело, то дырочку оприходовали бы по всем милицейским правилам, а трубочку положили в стерильный пакетик. Но ты же живой… дурак! Живой! Получалось со всех сторон, что для дела справедливости Юраю лучше бы умереть, но именно это хорошо понимали и те, кто с ним играл в эти игры. Живой, но испуганный, живой, но порабленный… Вот он какой им нужен.

На слове «порабленный» – откуда это? – Юрай поднялся с пола и пошел на улицу.

На пенсионерской лавочке во дворе Юрай почти оклемался. Возвращаясь домой, он остановился этажом ниже. Во всех трех квартирах вовсю шли строительные работы. Пробивались новые двери, закладывались лишние окна. Его приняли за представителя заказчика, но он сказал, что жилец сверху.

– Тебе не повезло, – сказали ему работяги. – Мы тут надолго.

Никакой дырки на потолке он не увидел: потолок был раздет до самых перекрытий.

– Дух от вас идет, – пожаловался Юрай.

– Для духа еще рано, – ответили работяги. – Это когда начнем красить. А сейчас шум и пыль. Это – да.

Юрай поинтересовался, для кого эта стройка века.

Работяги не знали. Их дело объединить три квартиры в одну. Это теперь типовая работа. Богачи хотят жить как люди. Это раньше скрывали деньги, боялись огласки, а сейчас, если у тебя не два сортира, то какой ты к черту человек? И еще Юрай узнал, что на ночь стройка закрывается, но от честного человека – символически. Поэтому более-менее ценное – плиточку там, краску, то, се – прячут в кухню и ее уже запирают будь здоров. Без топора и лома не войти.

Юрай решил ждать ночи, но уже вечером вдруг понял: никто не придет. Раздался телефонный звонок, и когда Юрай ответил: «Алло!» – на том конце рассмеялись. И все. И больше ничего. Человеколюбивый пошел нынче убивец. Убьет – огорчается и плачет, не убьет – смеется и радуется.

Участковый врач, скорбно качая головой, выписала Юраю кучу лекарств, витаминов, дала бюллетень и посоветовала взять отпуск. Отпуск ему еще не полагался, «ходить по бюллетеню» в «наше время» вообще себе дороже. Пить же лекарства от газа-яда смешно, все равно что от гриппа смазывать ножку от кровати йодом.

Надо было жить. И в это «жить» – миролюбивое по старым юраевым деньгам понятие – надо было всандалить, впаять, встроить, вдвинуть, да так, чтобы и зазоров не осталось, то, что называлось раньше око за око или зуб за зуб. Как кому нравится. Совершить древнее библейское действо надо было изящно и легко, как в танце на льду фигуристки Пахомовой. Красиво и волнительно, как щебечут старые актрисы, оставаясь для всех скромным, незаметным тружеником эфира, о котором никто плохого слова не скажет и у которого становление новой жизни (офис-квартира под полом) вызвали небольшой сосудистый криз, но у кого не бывает? Кто нынче без кризов и кризисов?

Такова была теория, то бишь действо в голове.

* * *

Найти человека в большом городе и всегда непросто, а сейчас вообще пустой номер. Попытки последить за домом Лидии Алексеевны не давали ничего, телефон ее по-прежнему отвечал женским голосом. Попросить маму навести справку о Севе Румянцеве в Константинове Юрай боялся. До смерти боялся. Ему регулярно снился пожар на мамином дворе, ее беспомощный крик. Он даже написал тетке письмо, не съехаться ли им – пожилым интеллигентным дамам – для общего отгадывания кроссворда с фрагментами из «Науки и жизни»? Тетка ответила быстро и честно: очень опасно объединять старые привычки, фобии и мании под одной крышей. Человек к старости становится очень большим, даже если и усыхает до подростковых вещей. И чем дольше было одиночество, тем больше места занимает старый человек. «А мы, Юрай, давние вдовицы». Дальше шел пассаж о замках с проходами, башнями и подвалами, в которых только и место старику, где он вольно разместил бы свой скарб и был бы счастлив. «Чем бедней человек, тем больше у него скарба, – философствовала тетка. – Не в смысле рухляди, барахла, а в другом, понимаешь? Неосуществленное ведь все равно осуществляется… в душе. Юрайчик! Этому „в душе“ тоже надо место. Поэтому не толкай двух старух в плен друг к другу. Оставь им волю».

Это странноватое письмо, естественно, вызвало и другие странные мысли. Вот и он один. Вот и он обрастает исключительно тем, что «в душе». И уже даже странно представить в этом устоявшемся одиночестве кого-нибудь с параллельной его чашке чашкой, с чужим правом пересекать территорию его внутренней земли: ведь невзначай можно погубить не видные другому всходы или наступить на плотину? А где ты сейчас найдешь человека с легкой поступью и малым весом? Чтоб эфирно так, нежным колебанием существовал рядом и не существовал одновременно же?

Единственный человек – удивительное дело! – который возник при этом потоке мыслей, была Нелка. «Вот Нелка, – подумал он. – Хорошая девчонка… Можно сказать, лучше нет, но мы же постоянно в сваре. И это при том, что я стал с ней такой деликатный, аж самому противно».

Нелка позвонила через три дня. Собирается их старая «спутниковская» команда. «Я вообще не уверена, что хочу идти, но если ты мне составишь компанию…»

– Составлю, – ответил Юрай.

Они были хороши собой, эти бывшие комсомольские мальчики. Их лица, уже примелькавшиеся в рекламах разных там фондов, обществ и банков, и вживе были вполне улыбчивыми и доброжелательными. Разве что эта, еще не отточенная до артистизма, – манера слушать и слышать затылком. Этот напряг в плечах и лопатках. А с чего, спрашивается, напряг, если все свои? Так ведут себя только-только окончившие обучение молодые собаки. С ними уже можно выходить в свет, но, не дай бог, их случайно задеть: забывают, сволочи, образование.

Юрай с Нелкой примостились на подоконнике, пришлось, правда, прикрывать спину Нелки шторой – из окна дуло, зато обзор был что надо. Нелка тихо вела репортаж, кто есть ху, Юрай же тянул джин с тоником и думал, что – да! – в общем, все мило. Приятная тихая музыка, хорошие выпивка и закусь, веселые крики приветствий там и сям, но – если честно – то он бы предпочел за столом сидеть, а не бродить вокруг него… Он бы предпочел прежние, жизнью проверенные тосты про врагов, чтоб они сдохли, или что-нибудь про любовь и женщин.

«Неужели я такой старый? – подумал Юрай. – Посидеть охота…»

– Какие все чужие! – улыбаясь, тихо и грустно сказала Нелка. – Просто не узнать!

И Юрай, который тоже как бы жалел о чем-то ушедшем, на эту Нелкину печаль ответил:

– Все это сволота, – сказал он. – Извини, дорогая, за ее счет сидим и кормимся, но это сволота. Была и есть. Страна имела огромный питомник по выращиванию хищников. Твой, к примеру, «Спутник». Отцы-коммунисты знали, что когда-нибудь будут открыты ворота и молодая зубастая стая выкинется наружу. Ты играла с ними в питомнике. Они были детьми. Злобными и веселыми, хищными и щедрыми, умеющими перекусывать одним смыканием челюстей, но детьми. Теперь они получили аттестаты, они вольные. Они среди нас. Они родят детей, и те будут еще получеловеки-полузвери. Потом еще, еще… Хочется назад, в питомник?

– Нет, – ответила Нелка, – нет. Совсем не хочется. Ты же знаешь, девять месяцев обязательно для вынашивания детей? Нельзя ли побыстрее?

– Стать кошкой, – ответил Юрай.

– Я не знаю, – задумчиво проговорила Нелка, – как все-таки относиться к переселению душ, – что-то во мне это не приемлет, – но если тому быть… То я бы хотела вернуться в прошлое… Куда-нибудь на мельницу. Чтоб она скрипела день и ночь, чтоб я была вечно обсыпана мукой и чтоб мне приходилось носить из-за этого белый чепец, а вечерами я снимала бы его и встряхивала волосами. Дичь, правда?

– Не ври, – сказал Юрай. – Ты это сейчас придумала. Неадекватная реакция на джин. Если бы можно было вернуться, я бы вернулся в прошлый год и…

И почему он ей все рассказал именно тут?

Стоило так долго таиться и скрывать, стоило, наконец, бояться за Нелку, чтобы рассказать ей не только все, но и в самом что ни есть неподходящем месте…

– Я чего-то подобного ждала, – ответила Нелка. – Чего-то криминального. У моей мамы есть один странный предмет гордости – она никогда не имела дела с участковым. Мы перешагнули этот рубеж личной святости, да, Юрай?

Она сказала «мы». И еще она сказала:

– Ты из-за них сюда пришел? Ты здесь ищешь следы Румянцева? Я не сержусь… Я понимаю… Надо было сказать раньше… История-то дикая… Как ты с ней живешь, бедный? – Она первый раз в жизни сама взяла его руку и прижалась к ней щекой.

– Больше всего на свете, – тихо сказал Юрай, – я хочу отсюда уйти. Но скажу тебе другое: слезай с подоконника и разомни косточки. Ты должна поспрошать у своих дружков, не видел ли кто Лодю? И, соответственно, где, когда и прочее?

– Тем более, что мне надуло спину. – Нелка спрыгнула с подоконника.

– Я пока от тебя отклеюсь. Помни! Не прямо, не в лоб, а исключительно между делом. Если будут спрашивать про меня, я тебе – никто.

– А ты мне – кто? – спросила Нелка и посмотрела на Юрая прямо, как отличница с первого курса.

Юрай тихонечко сжал ее руку. Что ей объяснять тут, что ли? Даже если бы он в чем-то был до конца уверен, не в этом же месте, не в этом окружении говорить.

– Иди! – сказал он ей. – Иди!

Информации Нелка принесла полную торбу.

…У Севы скоропостижно скончалась жена.

…Тесть Севы пошел на дно. А был такой шишкой местного значения!

…У Севы нервный срыв. «Жизнь рубит молодых мужиков под корень».

…Кто-то под него копает. «Провинциальные интриги – это хуже дворцовых».

…Его видели в Москве с дамой хороших кровей и денег. «У Севы же торс, помнишь? И остальное в комплекте».

…Его машине помяли бок. Ругался нещадно. Какой-то психованный. Как будто ему первому?

…Кто-то с ним встречался в больнице. Какой? А черт его знает! Точно, не онкология. Точно!

Новостей много, а толку чуть.

– Спасибо, дорогая. – Это Нелке.

Когда уходили, некто в красном пиджаке остановил Нелку.

– Вы спрашивали про Румянцева? Кажется, он лежит в психиатрической. Кажется…

Глаз у пиджака был тускловатый, как бы не на полную мощность, смотрю, мол, смотрю, но так, чуть-чуть… Удивительно, но, обращаясь к Нелке, этот полуленивый глаз ощупывал Юрая.

– А вы не скажете точнее, в какой? – спросил Юрай: в конце концов, ты же на меня смотришь! Я тебе интересен.

Широко развел руки пиджак, даже увиделась смятая у подмышки рубаха.

– О, нет! Больше ничего, – засмеялся этот широкий, ленивый и осведомленный. – Больше ничего.

* * *

– А ты не допускал мысли, что Румянцев на самом деле больной?

Вопрос задала Нелка, когда они возвращались назад. Юрай даже вздрогнул: это была мысль, которая не давала ему покоя. Он вспомнил мгновенные переходы от смеха к рыданию, которые так поразили его в Лоде. А взгляд? Немигающий, замерший… Что-то постигший? Что-то увидевший? И… ослепший от увиденного.

Так кому он тогда хочет мстить? Больному человеку, которого надо лечить?

Лидию Алексеевну он отловил возле ее дома.

– Где Румянцев? – спросил он ее прямо и без подходов. – Мне он нужен.

Аккуратно переложила сумку из рук в руки. Взялась за круглую ручку двери. Повернула лицо к Юраю. Усталое. Злое.

– Я сейчас думаю, – тихо сказала она. – Почему я вас не посадила в тюрьму за клевету и оговор? И себе же ответила: если бы я отбивалась от таких, как вы, мне ни на что другое не хватило бы времени. Лодю Румянцева я провела по всем возможным врачам, хотела спасти. Он мне нравился. Это правда. Его положили в психиатрическую лечебницу. И я вот подумала – затею против вас процесс, затею! Чтоб от вас ничего не осталось!

– Затейте! – закричал Юрай. – Затейте! У вас получится. У меня – нет. Выводите меня на чистую воду, выводите! Нет же другого способа разобраться, как погибли три девушки, как убили Михайлу.

– Ну, ну, – сказала Лидия Алексеевна. – Пожалуй, я так и поступлю. Вы свое получите. – Она легко обошла Юрая, оставив его со сцепленными кулаками.

«Значит, он на самом деле болен, – подумал Юрай. – И меня действительно можно взять голыми руками. Но что-то тут не так. Что-то она сказала, а я упустил. Я не профессионал. Не умею сразу вычленить главное. А она сказала что-то важное… Что?!»

Он сел на лавочку в чужом дворе. От попытки размотать весь разговор до буквы закружилась голова. Но мысль ускользала, ускользала. «В конце концов, мне все равно надо его увидеть больного, – думал Юрай. – Это в любом случае важнее выскочивших из головы слов».

И Юрай отыскал больницу, где находился на излечении больной Румянцев.

* * *

Больница была простонародно районной. А кто такой, собственно, Лодя? Чтоб ему другое? Да никто.

Это «никто» прозвучало несколько раз, даже назойливо. Лечащий врач была раздражена неправильностью оформления больного. Почему именно они должны его лечить? Почему он не лечится по месту жительства? Ведь он не москвич, а они маленькие и бедные. Кто-нибудь у него есть? У больного? Вот вы ему кто? Юрай назвался знакомым, который случайно узнал и вот шел мимо. Врач сказала, что теперь «все идут мимо». Больных все больше, родных все меньше. Какое-то массовое эпидемиологическое сиротство детей, стариков и психов. Все у себя одни. Все без роду и племени. Она заводилась, врач.

Юрай еле-еле сумел вставить-спросить, что же все-таки у его знакомого:

– Как называется по-русски?

Врач почему-то совсем рассердилась и ответила, что не понимает, что он имеет в виду, какой-такой еще русский, они, что, с ним по-турецки разговаривают? Юрай подумал, что у врача тоже не все дома, что, наверное, это естественно, с кем поведешься, хотя, конечно, жалко… Ей еще жить и жить… Молодая.

– А жизни нету, – впопад ответила она ему. – Жизни нету как таковой.

Она замолчала и стала смотреть сквозь Юрая в пространство, которое как таковое пространством не было: за Юраем – коричневый шкаф, за шкафом была стена, за стеной – решетка, за решеткой – стена, далее решетка и др. и пр. Одним словом, психушка, и все дела. Какая же жизнь… Какое пространство…

«Почему я все время сбиваюсь с толку? – думал Юрай. – У врача пьющий муж. Или нездоровый ребенок. Каково ей с этим своим больным личным миром обретаться в еще более больном общем мире. А если учесть, что психушка (как таковая – за-за!) находится не в эдеме, а тоже в больном мире, то ведь сказиться дело наипростейшее».

Самым своим вежливым голосом Юрай попросил доктора разрешения поговорить с больным приятелем.

– Поговорить! – засмеялась врач. – Вы сказанули!

Лодя тупо сидел на кровати, свесив длинные ухватистые руки между колен. У него была бородка – козлятистая такая, а волос на голове стало как раз меньше, чем тогда, летом. Но это объяснялось простейшим образом: всю палату стриг один парикмахер, безусловно, творец парикмахерского дела. Чубчики у всех были ровные, а уши росли в высоко обстриженных лунках. Лодя тускло смотрел на Юрая. Взгляд его был странен. Не со стороны, не из другого мира, не из глубин больной души, а как бы из ничего, из бесконечности: он не поглощал, не отражал, не был темным, светлым, он был… то есть его как бы не было вообще. И он в то же время был. Взгляд… «Таблетки, – подумал Юрай. – Мужика задавили таблетками!»

– Ты меня помнишь? – спросил он Лодю. – Знаешь, кто я?

Ни один волосок козлятистой бороденки не дрогнул. Ни один. Юрай взял безжизненную ладонь, висевшую как плеть. Рука себя не держала, потому и была тяжелой. «Когда человек умирает… – подумал Юрай, – он весит больше себя самого. У него одно притяжение – земное. Сумасшедшие – это потерявшие небесное притяжение люди. И еще есть блаженные… Эти потеряли земное…»

Юрай не то думал, не то бормотал, держа в руках чужую руку. А человек продолжал сидеть неподвижно, оберегая свой безумный покой и боясь вмешательства разумной, но очень уж активной силы. Лодя напрягся и тихо застонал. Чего этот разумник лезет к душевнобольному и развязывает ему тесемки на рубахе? Что это он ищет на его груди? Какие следы? Волосики на груди Лоди совсем обвисли и обседели. А ведь было время. Было… Ишь как выбито у ныне увялых корней. Игорь + Лена. От сосочка до сосочка. Коромыслищем.

– Не дрожи, мужик! – весело сказал Юрай. – Не обижу.

Очень похож этот бедолага на Лодю. Очень. Если не придираться. Чего он, Юрай, руку его взял? А чтоб за запястье подержаться, на котором тоже синели знаки бывших не то букв, не то цифр. У Лоди же было чистое, сверкающее белизной отснятой «Сейки» запястье. Юраю его никогда не забыть. Он этой рукой был бит. Захотелось и тесемки рубашки развязать. На случай. На всякий… Игорь + Лена.

На кого же рассчитана эта грубая и бездарная подстава, которую может разоблачить первый попавший участковый, не говоря уже о нормальной службе сыска. Рассчитано на идиота. На него, Юрия Райкова. И для него единственного нашли вполне подходящего по экстерьеру сумасшедшего, даже отрастили ему козлиную бороду. Фигуранту-то без разницы, хоть кто он, хоть где он. В сущности, махинация на уровне бумаг. Одна больница, другая… За свой же счет перевозка, господа, какие претензии! Дурачок Юрайчик пальчиком диск покрутит – выяснит больницу. Очень хорошо. Придет в гости – тоже неплохо. Посмотрит издали… Найдет в глазыньках непролазную бесконечность? Найдет. Ах, Юрай, Юрай! Не стыдно ли вам?

Завязочки, тесемочки… Понесли же его черти…

И что теперь?

– Больной, который числится у вас Румянцевым, не Румянцев. Это не он…

Она продолжала смотреть в шкаф-стену-решетку. Врач.

– Никто никогда своих не узнает. Никто, – ответила она. – Всем кажется, что их сумасшедшие лучше. Что они не такие. А они, товарищ, или как вас теперь называть, именно такие. И имейте мужество это признать. А то приходят и тут же отказываются. Ишь, хитрованы какие!

Врач засмеялась от собственного ума и прямоты и подмигнула Юраю понимающим глазом. Даже настроение у нее поднялось. Хрястнула, вставая, коленками и выпустила Юрая на волю.

* * *

Пришло письмо от мамы. «Все путем, да, кстати, тебе это интересно. Сева Румянцев где-то в московской больнице, у него тяжелый нервный срыв, родители места себе не находят – такой был здоровый мужчина!»

Значит, или настоящий Лодя на самом деле в другой больнице, или его родители «в игре». Не давала покоя мысль, что с ним, Юраем, обращаются как с полоумным. Ведь подстава в больнице не была стопроцентной, из нее сразу торчали уши и буквы… Один заход в милицию – и пошла писать губерния. Не «тот» человек, а где «тот»? Даже не надо много усилий, одними телефонными звонками можно было поднять такой хипеж… Юрай тянулся к телефону, ну звони, балда, звони… Разворошили гадюшник.

Но сама рука останавливалась на полпути. Дурак, говорила рука. Ведь именно на это рассчитано! На твою первую примитивную реакцию. И в ответ на нее уже где-то приготовлены бумажки, объясняющие «недоразумение», и уже настоящий Лодя, без козлиной бороды и татуировки, будет предъявлен кому надо, и будет он в этом предъявлении непорочен, как младенец, ибо болен. Его как положили – так он и лежит с нервным срывом, и никуда с места не трогали, а путаница в бумагах – он-то при чем?! – черт ее знает, откуда. Он, Юрай, патологический склочник, прицепился к больному человеку, а тот и на самом деле больной, кранк по-немецки, и лежит с такого и по такое. Нате, смотрите… И уже не связать никогда Лодю с Михайлой, а о девушках, канувших летом, вообще говорить не будем. Их каждый день канет и канет несчитанное количество.

Поэтому начни он звонить, все кончится одним: его собственными неприятностями. И степень их могла быть разной. Между прочим, одну работу он уже терял.

Подстава, размышлял Юрай, имела и другой смысл. Фальшивым Лодей ему предлагали выйти из игры с чистой совестью. Человек спятил. Какие после этого суды и следствия? Кому? И зачем? Совестливому правдоискателю вполне комфортно можно жить с мыслью, что Лодя уже наказан. Какого тебе рожна, Юрай? Какого? Одним словом, прими, как факт, больного Лодю и смирись. Или побряцай оружием, но тоже смирись. Но тогда уже с позором.

Юрай позвонил Лидии Алексеевне, сказал, что видел Лодю, что он «на себя не похож» – понимай, как знаешь, что больница произвела на него «ужасающее впечатление» и как это она, Лидия Алексеевна, с ее связями и размахом, запихнула бывшего своего друга, амиго по-испански, в такую дыру, вот и люби ее после этого…

– Идите к черту, – тускло ответила Лидия Алексеевна. – Я уже поняла, что от мальчиков из российских глубин неприятностей много, а удовольствия чуть. Поэтому прошу вас исчезнуть навсегда.

Трубка была брошена, но теперь Юрай тихонько потирал руки. Ура… Тихое ура! Теперь они успокоятся. Теперь, когда уже нет Михайлы, Юраю приходится бояться за маму и тетку. Поэтому он позвонил Лидии Алексеевне и сдался. Он такой, он слабый… Не надо его травить никакой гадостью – сам умрет.

Пусть радуются! Пусть… В конце концов Юраю ведь тоже нужно время, чтобы привести приговор в исполнение. Он его получил. Это самое время.

А главное – Юрай вспомнил. Он вспомнил, что тогда забыл из разговора с Лидией Алексеевной. Ведь именно это забытое погнало его искать Лодю – он уже знал, чувствовал: что-то не так в этой болезни. Ведь как было тогда…

«…Затейте против меня дело! – кричал ей Юрай. – Затейте! Выведите меня на чистую воду! Нет же другого способа разобраться, как погибли три девушки, как убили Михайлу!»

У Лидии Алексеевны даже голос не дрогнул. А ведь он сказал: три! Три девушки, а тогда, летом, было две. Произошло, так сказать, увеличение смертей. И откуда московская барынька знает про смерть скотника Михайлы? Откуда? Он ей кто? Брат? Сват?

Ах, Лидия Алексеевна, Лидия Алексеевна! Глобальный вы человек, а на мелочах попадаетесь. Взяли и открыли свое знание своим неудивлением. Ведь стоило вам сказать: «Какого еще черта? Какого Михайлу?»

* * *

Хорошо, что весна с хороших морозов пришла разгоряченной и жаркой, а то, околачиваясь возле дома Марьи Николаевны по вечерам, вполне можно было схлопотать пневмонию.

Встретились вроде случайно. Именно в ее дворе Юрай «некстати» подвернул ногу, когда Марья Николаевна стучала сорным ведром о помойку. Слово за слово, Юрай ухватился «в травме» за грязный бак.

– Ух, как больной!

– Да что вы за это рукой хватаетесь?

– Хватишься тут!

– А я вас где-то видела.

– Конечно, видели! Я ведь сейчас тоже к вам шел. Я бывший ваш сосед сверху…

Марья Николаевна хотела тут же уйти, но Юрай уцепился за ее локоть, запрыгал на одной ноге рядом.

Допрыгали до лавочки, Юрай по дороге все бормотал про стройку этажом ниже, от которой нет покоя…

– А я тут при чем? – поджала губки Марья Николаевна.

Еле-еле пробился Юрай через ее недоверие. Еле-еле вбил ей в голову, что исключительно по причине бытовой неприспособленности обращается к ней за советом. Как лучше обмениваться, с маклерами или без? И сколько это – по-честному только! – стоит. Он человек небогатый. И нельзя ли выйти на «ее людей».

Марья Николаевна была в глубоком смятении. Сразу стало очевидным, что обменом она сроду не занималась, но сказать об этом не хотела, что-то в разговоре ее беспокоило. В глазах так и полыхала тревога, а дело-то пустяковое: переехала из хорошей однокомнатной в плохую. Делов! Ну приплатили ей за это. Так хорошо же! Вполне законное дело, можно сказать, святое.

– И чего вы ко мне? – сердито спрашивала она. – Нас ведь три семьи на этаже переселили.

– Но у меня-то квартира над вами, – резонно отвечал Юрай. – Мне ваш вариант и интересен.

– Тут лучше, – упрямо говорила Марья Николаевна. – Лучше, и все.

Юрай поднял штанину – ничего, женщина пожилая и простая – и, вытягивая совершенно здоровую ногу, запричитал:

– Вот раздуло – так раздуло!

Короче, повела его, горемыку, Марья Николаевна к себе, дала бинт, стал Юрай «пеленать ножку», и разговор после доброго поступка пошел веселее.

Да. Приходили к ним на этаж двое, предложили варианты, все очень хорошие…

– Нет, Марья Николаевна, вас обманули. Это же квартира, простите, много хуже!

И тогда женщина заплакала. Она плакала как бы показательно, с огромным количеством крупных слез, с тонким подвыванием, сморканием в кухонное полотенце, она раскачивала себя из стороны в сторону; пришлось даже попридержать ее, а то бы навернулась с табуретки. Выяснилось. Ни копейки ей не приплатили за «эту хрущевскую халупу, ни копейки». Ей, вернее, не ей, внуку нашли хорошего адвоката, чтоб спасти от плохого приговора!

– Мальчик снасильничал. Вы же знаете дэвок. (Она говорила «дэвок», отчего Юрай даже не сразу понял, что она имеет в виду.)

– Дэвок! – повторила она. – Дэвок! Сами выставляются, завлекают, а потом в крик… А мальчик, внук, ну он же живой или кто? Он же разгорячился! Но где у них деньги на адвокатов? Которого выделили сначала, прямо ей сказал: «Я бы вашего – далее неприличное слово, – повесил бы за…» – далее неприличное слово. А вот другой адвокат оказался с понятием: у мальчика жизнь впереди. Что, если всех из-за дэвок в тюрьму.

Марья Николаевна, выдав главный секрет, мелкие тайны уже проговорила легко:

– Лидия Алексеевна не человек. Бог. Все знает, все умеет и душевности необыкновенной. Она меня простит, что я ее выдала. Дело-то справедливое. У меня нет денег, но есть квартира. «Давайте отщипнем от квартиры», – посоветовала мудрая Лидия Алексеевна. И отщипнула. У мальчика есть адвокат-умница. А жить и тут можно. Вода и газ есть, и слава богу. Что в этом плохого? – спросила Марья Николаевна, уже перейдя из образцового плача в образцовое спокойствие. Сидит на табуреточке, обмахивается прихваточкой. – Что?

– Да ничего! – с чувством ответил Юрай. – Конечно, ничего особенного. И не говорите вы вашей спасительнице, что мне рассказали, мне ведь это и не надо. Зачем мне ваши проблемы, я их уже забыл.

Марья Николаевна от радости предложила чаю и выдала еще некоторые подробности. Что была дома у Лидии Алексеевны.

– Как раз в тот день, когда вы ко мне пришли. Я тогда немножко занервничала, не за себя, за внука, все-таки мне на самом деле трудно объяснить нормальному человеку, почему я сюда въехала. Лидия Алексеевна сказала, что все ерунда. «Нормальная честная сделка». Вот так она сказала. А у нее мужчина был. Такой молодой, интересный. Вот он, правда, разозлился. Лидия Алексеевна ему строго сказала: «Не бери в голову. Я тебя прошу».

– Конечно, – сказал Юрай, – они вам доброе дело, а я как бы лезу со своим мнением… Я понимаю этого мужчину, я бы на его месте себя, гада, придушил. Шутка!

Но Марья Николаевна засмеялась так же образцово, как и плакала. Головку откинула, подбородочек вперед выставила и так серебряно, серебряно залилась.

– Вы его словами говорите. Он так и сказал: придушить гада.

И они хохотали вдвоем: надо же, как впопад два совершенно незнакомых человека сказали одно и то же об одном и том же.

Юрай, старательно изображая хромоту, уходил от Марьи Николаевны с чувством истинно советского человека – с глубоким удовлетворением. Здоровый и полный сил Лодя – а кто же еще? – жаждет придушить его, Юрая. Желание это великолепно взаимное, и главная задача Юрая – сделать это первому.

* * *

– Ты хочешь знать мое мнение? – удивленно спросил Леон.

– Нет. У меня нет вопросов и нет сомнений. Ты против самосуда, но комизм, или трагизм, или сюрреализм ситуации – как хочешь назови – в том, что я тоже против. Я хотел бы сдать их в милицию. Я хотел бы, чтобы прошло нормальное следствие. Я хотел бы нормального суда. Ты можешь назвать хоть одно основание, по которому со мной вообще будут разговаривать в твоих органах?

– Не будут разговаривать, – ответил Леон. – Все дела закрыты с достаточностью оснований.

– Михайлу проткнули вилами при дневном белом свете!

– Он был пьян и сам на них напоролся.

– Михайло с тех, прежних, побоев капли в рот не брал. Капли! На него вылили водку, вылили! Но коновал-врач сделал заключение на глазок, коновал-следователь прибавил свое такое же! И все! И нет человека, и даже памяти хорошей нет. Пьяный скотник напоролся на вилы! Да если по каждому такому случаю… Это я ведь твою точку зрения выражаю?

– Юрай! – тихо сказал Леон. – Знаешь, почему я не люблю Достоевского? За самую фальшивую фразу во всей мировой литературе. О слезинке ребенка. Тонкие изуверы научились убивать ребенка до того, как он заплачет… А грубые на слезах детей настаивают снадобья.

– А при чем тут Достоевский?

– Потому что, юродствуя о слезинке, кормил-то он и поил бесов. Их любил. Стыдясь, любил, порочно любил… Он их жаждал…

– Это спорно… Да и не о том мы.

– О том. Мы – земля бесов. Нам убить, растлить, что плюнуть. Сделаем, а потом еще оправдаем. За слезинку, мол! Во имя классовой борьбы, мол! За справедливость! За гуманизм даже! Мы страна, в которой отдельный человек есть, был и будет всегда объектом уничтожения. Простодушный Маяковский так и сказал: «Единица – вздор, единица – ноль…» Разве мы вздрогнули после убийства Меня? Нет, Юрай, нет! Отстрел отдельных людей – давно норма жизни. Ну подумаешь! Была бы страна родная – и нету других забот. И так будет вовек, потому что мы – такие. Даже лучшие из нас. Даже Достоевские. Мы страна множественного числа. Партий, объединений, союзов, пленумов. Вот их замать нельзя. Опасно. Чревато. А всех остальных можно и даже не страшно. Да, кстати… Я смотрел дело внука твоей Марьи Николаевны. Тот еще подонок. Этакий философствующий насильник: право имею, если хочу. Его вытащит умный адвокат, тем более, что за девочку как раз никто не борется. Я думаю, он ее изнасилует в тот же вечер, как его освободят. Он даст ей урок права подонка.

– А можно и ей найти хорошего адвоката?

– Нет. Хороший адвокат – дорогой адвокат. А у ее родителей таких денег нет.

– Значит, безнадежность? Полная? Навсегда?

– А что это за мания ждать хорошего конца? С какой стати? Конец, скорее всего, и бывает плохим. В сущности, он только таким и бывает.

– Пошел ты к черту! – засмеялся Юрай. – На отведенном мне Богом участке жизни будет побеждать добро.

– При помощи самосуда?

– Я называю это иначе. Возмездием.

– У тебя нет шансов.

– Я знаю, – ответил Юрай. – Я ведь не она. Не пойду с вилами наперерез. Я должен точно знать, что кто-то из них был на машине в деревне. Что после этой славной поездки Лодю прятали сразу в две больницы для демонстрации мне и для демонстрации родителям. Я нашел своего. Где в этот момент был другой?

– Есть предположение, – ответил Леон. – Давным-давно существует приватная больничка для рефлексирующих начальников и их женщин. Там можно лежать, туда можно приходить на день, на пять, принимать процедуры, уходить, возвращаться. Там хорошо, как в раю, и очень, очень закрыто. Вот где легко скрыться, сказавшись больным. Но учти, никаких справок там тебе не дадут. Кроме всего, боссы там снимают синяки на морде и выходят из тяжелых похмелий. Это почти государственная тайна, как раньше, так и теперь. Траченых скукой приближенных к высшим телам дам щекочут выписанные с гималайских высот китайцы, и нечего это знать отдельно взятому человеку.

– Ну и хорошо, – ответил Юрай, пряча в карман адрес. – Дело идет к теплу. Можно поторчать на улице и понаблюдать.

* * *

«Больные» разъезжались на выходные. В пятницу вечером припарковаться было негде, и машины приходилось оставлять далеко от скрытого в переулке незаметного дома. Юрай стоял возле галантерейного киоска, и ему дважды предложили презервативы из Японии, сливной бачок из Греции, «смятану» из Минска, а также переспать со здоровенным дядькой, который сколько вожделел, столько и напуган был и вообще казался простым прорабом с простыми рядовыми потребностями, поэтому, когда какой-то паренек сказал прорабу: «Пошли, любимый!» – Юрай даже обрадовался за него. В конце концов! Древним грекам можно, а прорабу нет?!

Пока наблюдал нехитрую «сцену любви», чуть не проглядел Лидию Алексеевну и Лодю. Они, не торопясь, шли к машине и чему-то смеялись и ели, видимо, чипсы из одного пакета. Лодя отрастил бородку, классную бородку, составляющую единое целое с классной стрижкой. Вообще он был хорош и весел и даже заслуживал, на взгляд Юрая, подруги более молодой. Лидия же Алексеевна хоть и смеялась, но все равно казалась напряженной, и она, а не Лодя, оглянулась вокруг, как бы высматривая Юрая. Пришлось ему сделать шаг в сторону, но Лидия Алексеевна все продолжала смотреть туда, где киоск. Юрай даже занервничал, не оплошал ли, не попался ли в своем дозоре. А машина, между прочим, к которой они подошли, была «черная, низкая и как бы с крыльями». Совсем, как баба Саня описала.

В ближайший же выходной Юрай поехал в Михайлову деревню. И это была ошибка – ехать в воскресенье, – потому что деревня словно вымерла. Контора оказалась на здоровенном ржавом замке, магазин на таком же. Калитка Михайловой хозяйки была перекручена проволокой, а окна закрыты ставнями. К кому еще податься? Подался на кладбище. Вокруг могилы Михайлы стыла вода, а сама она так и гляделась: присыпанным человеком со скрещенными руками. Юрай сел на чью-то лавочку, испытывая острое желание выпить. В сумке лежал литр спирта, хоть глотай неразбавленный. «Разбавь водицей из копытца, – будто услышал Юрай, – тебе не страшно. Ты и так козел». Юрай развернулся, на него в своем неизменном одеяле смотрела баба Саня, и губы ее шевелились.

– Это вы мне сказали? – спросил Юрай.

– Кто же еще! Приехал ни то ни се… Девять дней пропустил. Сорок еще не пришло. Никакого понятия. Пошли ко мне, что ли…

У старой халупы уже стоял мужик, тот самый, который превращался в божество во время принятия спирта. В накинутой на плечи фуфайке он стоял и ждал, и смотрел в их сторону.

– Вот нюх! – с уважением сказала баба Саня. – За версту чует, леший!

«Не дам им бутылку, пока не выспрошу, – решил Юрай. – А то они такое мне нарасскажут».

Баба Саня, снимая с себя одеяло, внимательно посмотрела на Юрая.

– У тебя какие будут вопросы? – спросила она. – Ты ж не просто так…

– Баба Саня! – благодарно посмотрел на нее Юрай. – У меня жизнь не жизнь, пока не докопаюсь, кто тогда в день Михайловой смерти приезжал сюда на машине. Ну неужели ж никто их в лицо не видел? Ведь машина за клубом стояла, в ней сидел человек. Курил. Потом машина ехала, не быстро, у вас по вашим колдобинам быстро нельзя. Возле скотного двора развернулась. Получается, мимо всей деревни проехала. И чтоб никто ничего?

– Она задами ехала, машина, – сказала баба Саня. – Возле меня как раз петелечка на главную дорогу.

– Вы такая приметливая, – польстил Юрай, – и чтоб не увидели, кто в ней сидел?

– Я ж говорила… Я ж думала – смерть… За мной. А у меня не все еще собрано для этого дела… У меня нервы так и всколыхнулись… Ты сам попробуй умереть, не приготовившись заранее… А уже когда я на них плюнула…

– На них? – быстро переспросил Юрай.

Замолкла баба Саня, как бы даже растерялась.

– Вот ты сказал… А и правда… Мне в заднее оконце две головы помнятся… Две. – Баба Саня напряглась. – И зверька рыжая на стекле болталась. Туда-сюда, туда-сюда…

– Этот, из машины, – подключился вдруг божественный мужик, – мне на скотном встретился. Ходил я за фуражом. Дружок твой чего-то там возле забора стоял, наклонившись, я ему «здрасте» крикнул, он не услышал, а тут навстречу этот… Очки у него такие, как зеркало… Посмотрел на меня и пошел дальше.

– Ничего не сказал?

– Сказал, – угрюмо ответил мужик. – «Воруешь, дед? – спросил. – Все тащишь и тащишь?» И по мешку меня хрясь, что, мол, там? Иди, говорит, я тебя не видел… Я и побежал. Думал, может, пошла новая мода ловить за фураж?

– Так он шел к Михайло?

Задумался мужик.

– И не знаю, что тебе сказать. К нему или обратно?

– Пошли, – попросил Юрай. – Пошли, покажешь, а ты, баба Саня, закуску сваргань какую ни есть.

Но баба Саня завязывала узелки одеяла.

– Я, может, тоже чего вспомню на свежем воздухе, – ответила она. – Закуски у меня городской все равно нет, а картошка стоит сваренная.

Ну и что узнал Юрай? Ничего. «Я вот туточки, а он вот туточки. Я, значит, сюда, а он, значит, туда. А Михайла возле забора».

А вокруг непролазная жижа.

– Как же тот, что из машины, в такую каку вступил? – поинтересовался Юрай. – Тут без сапог…

– Почему без сапог? – удивился мужик. – У него сапоги были. Высокие такие, с отворотами. На охоту в таких начальники ходят… Ванька Тряпкин нашел такие в овраге. Почти новые. У него как раз день рождения был, он утречком побежал за самогоном коротким путем, глянь – сапоги. Сначала один, потом другой. Он прямо весь аж похолодел. Чтоб в день рождения и такое. Он неделю их сушил, а когда высушил, то стал бояться, что кто-то признает их. Он парень совестливый, он с сапогами обошел всех, чтоб убедиться, что они ничейные…

Иван Тряпкин был дома, ковырялся в приемнике.

– Жена к матери поехала, а я кумекаю, нельзя ли его запустить по новой. В школе я как-то больше соображал, а сейчас мозги на раскоряку.

Просительный взгляд на Юрая получился у него невольно, и Юрай подумал: «Вот я идиот, что забросил свое радиобаловство, помоги я сейчас мужику, он бы мне все отдал».

– Не уверен, но давай посмотрю. – Юрай развернул к себе распахнутое нутро старой радиолы, баба Саня и мужик вежливо сели на маленьких табуреточках у входа. Приготовились ждать.

Неважно, что дело не получилось.

– Я на это и не рассчитывал, – сказал Иван. – От нечего делать сел…

Но выяснилось, что дело было. Сапоги были предъявлены, и «фуражный» мужик признал в них те, которые видел на очкастом. Уже вчетвером они дошли до того места, где Иван их нашел. «Сначала левый, потом правый».

«Вот как это было, – подумал Юрай. – Они уже уезжали. От сапог плохо пахло. „Их надо выбросить, – могла сказать Лидия Алексеевна. – Не тащить же в Москву“. Интересно, лежала ли в машине „сменная обувь“? Или пришлось Лидии Алексеевне спускать Лоде ботинки, чтоб он смог выйти из машины? И как они их выбрасывали. В окно на ходу или открывали дверь? На ходу – точно, иначе чем объяснить, что сапоги не лежали рядом?»

А потом пили разбавленный спирт, заедали картошкой, обжаренной в свиных шкварках. И опять мужик со скотного двора на несколько секунд превращался в божество, и в одну из таких секунд он, повернув к Юраю просветленное и мудрое лицо, сказал:

– Он, значит, шел убивать… А меня, значит, обозвал вором… Вот какой, значит, расклад в жизни.

– Помянем раба Божьего, – сказала баба Саня. – Сильно он кому-то досадил. Сапог не пожалели… Выкинули…

– А я считаю, – сказал Иван, – что право носить их я имею. Я нашел, я их высушил. Это ж нельзя такое вообразить, что их выкинули, чтоб потом за ними вернуться?

– Нельзя, – твердо сказал Юрай. – Но ты мне их на недельку дай. Богом клянусь, верну. Хочешь, в залог оставлю документ.

– Мы же друзья, – сказал Иван. – Выпьем за счастливое возвращение сапог. Немаловажная вещь – возвращение. Хоть людей, хоть предметов.

* * *

Юрай плотненько, без лишних слов изложил на бумаге свое следствие. Все равно толстый получился конверт.

– Тут важные документы, – сказал он в секретариате редакции, – надо бы их под ключ.

В пятницу вечером, повесив через плечо охотничьи сапоги, Юрай встал у приватной больнички так, чтоб его видели все выходящие. Конечно, оставался шанс, что Лоди уже в больнице нет. Что именно сегодня он решил ее не покидать. Что к Юраю в таком виде прицепится милиция. Наверняка соглядатаев тут много, раз такой контингент. «Ну что ж, – думал Юрай, – если сегодня не судьба, буду ждать другого случая. Хотя жаль – придумано все красиво».

Лодя вышел и все увидел. Юрай хорошо намечтал эту ситуацию, но все вышло еще лучше. Лодя просто ринулся к Юраю и еще чуть – сорвал бы с Юрая переброшенные через плечо сапоги. Еще чуть – и Лодю можно было хватать за разбой на дороге.

– Эй ты! – засмеялся Юрай. – Не так скоро. Ты ж не хочешь в милицию?

– Хочу! – ответил Лодя. – С тобой, подонком, давно пора разобраться.

– Но как ты себя выдал! Как выдал! – смеялся Юрай. – Признал, значит, вещь?

Лодя уже пришел в себя и стал озираться, ища то ли милиционера, то ли Лидию Алексеевну, то ли машину.

– Да отдам я тебе их, – миролюбиво сказал Юрай. – Но у меня есть цена. Ты знаешь, где я живу. Вы с мадам скупили подо мной этаж. Приходи туда вечером. Поговорим.

– Какая цена? – спросил Лодя.

– Большая, – ответил Юрай. – Хорошая квартира. Машина. Деньги. За твое досье много не будет. Сапоги же получишь просто как приз.

Лицо Лоди искривила брезгливая мина.

– Правдоискатель вонючий.

– Я такой, – засмеялся Юрай.

– Приду, – ответил Лодя.

– Но без хохмочек! – предупредил Юрай. – Я застраховался. Жду в одиннадцать вечера. Одного…

* * *

Хорошо, что у нас хаос. Хорошо.

Прямо из больнички Юрай приехал на свою «нижнюю стройку» и – конечно же! – работяг давно ветром сдуло. Хорошо, что у нас так замечательно равнодушно относятся к своему делу. Хорошо!

Теперь надо было переложить план мероприятия с бумаги на живую жизнь. Прежде всего свет. Юрай «перенаправил» электричество. Потом болты и гайки. Четыре и четыре. Работа оказалась сложная, и около десяти вечера Юрай запсиховал, что не успевает. Успел едва-едва. Ну вот… Все красиво, как на макете. Две одинаковые записки собственным почерком. Без всякой тайны. Одна на свою собственную дверь, другая на ту, что этажом ниже. Идея двух записок пришла в последнюю минуту.

Юрай заперся в собственной квартире, выключил свет, приемник. Замер, положив рядом молоток и милицейский свисток. Но это на случай срыва плана.

Около одиннадцати за дверью зашаркали шаги. Кто-то остановился, читая записку. Юрай похвалил себя за предусмотрительность. Он ведь к себе Лодю не приглашал, но тот сразу пришел сюда, открой Юрай дверь – и все насмарку. Теперь Лоде ничего не остается делать, как спускаться этажом ниже и тоже читать очень вежливую записку: «Извини, я буду через 15 минут».

Теперь, сидя на собственном диване, Юрай представлял:

Лодя вошел в пустую разломанную квартиру. (Юрай оставил ему свет в прихожей для ориентира.)

…Проводка висит абы как, но выключатель виден хорошо, он просто висит возле двери в комнату.

…Лодя щелкает им.

…Свет зажигается в лампе, что висит в проеме окна. Это не удивляет. Все естественно – стройка. Дует из открытой двери балкона.

…Лодя подходит к окну. Просто подойти больше некуда. Смотрит на балкон. Там склад досок. Рядом картонный ящик, в котором что-то блестит. Он увидит это или сразу, или рукой направит туда лампочку.

..Лодя видит спрятанные Юраем сапоги.

…Это единственная против него улика. Все остальное – ерунда. Не доказать. А сапоги засветились на нем тогда, когда он встретил на скотном дворе деревенского дурня с мешком за плечами. Он пялился на сапоги, как на бабу. Он их вожделел, старый козел. «Выброси их к чертовой матери», – сказала тогда Лидия. Что они и сделали, отъехав от деревни. Сапоги – его единственный прокол. Исчезни они с лица земли, и куда ты денешься со своим досье, детектив-полудурок. Ишь, спрятал в коробку. Не сообразил, что лампочка светит прямо в нее. (Наломался Юрай, пока соединил в одну систему лампочку, коробку и сапоги.)

…Теперь Лодя торопится. Балкон завален. Он идет к ящику, переступая через хлам и держась за перила. Он верит, что судьба, как всегда, ему помогает, раз задерживает Юрая.

…Лодя тянется к коробке. Там, в углу, особенно много навалено. Ничего, ничего, надо как следует опереться на перила и приподняться…

Юрай стоит у окна, слушает. У него нет балкона. В их доме балконы через этаж. Он слышит треск и шелест. Это еще не тот треск и не тот шелест.

…Лодя дергает коробку. Зацепилась, зараза. Ее надо наклонить, и сапоги вывалятся сами. Он тянется двумя руками, опершись спиной на перила. Какой идиот, этот Юрай! Это ж надо – выпустить из рук такой козырь. А тому деревенскому олуху надо будет дать по глазам, чтоб меньше видел. Это надо будет сделать в ближайшие дни. От предвкушения мести он делается сильней. Он тянет к себе коробку.

Ну вот… Теперь тот самый треск. Тот самый, что перешел в крик…

Юрай быстро выходит из дома, убирает записку, бежит вниз, убирает другую и заходит в пустую квартиру. Закрывает балкон и открывает окно. Коробка легко достается из окна. Он боялся, что Лодя это сообразит тоже. Ведь мог, мог! Снимает провод с проема окна, перебрасывает на вбитый в стену гвоздик. Как было… Ну, вот и все. Завтра он отвезет сапоги Ивану.

На улице тихо. Во дворе тоже. Никто не поднял тревогу. Как легко, оказывается, и незаметно можно летать по воздуху.

На душе было мерзко. А рассчитывал на глубокое удовлетворение. Где ж оно?

«Ах, Юрай! – сказала бы Рита. – Вечно ты впереди всех. Ну что, тебе больше всех надо?»

«Ты как детдомовец, – сказала бы Маша, – кровь за кровь… Но что тебе моя кровь? Я ведь тебе никто, а ты мне тоже… Я бы за тебя пальцем не пошевельнула».

«А мне все равно, – сказала бы Оля Кравцова. – Мне все, абсолютно все равно. И ваши живые дела не понимаю… Я ведь не жила… Или не помню?»

«Ты, Юрай, не прав, – сказал бы Михайло, – я такие методы не одобряю. Это же терроризм какой-то получается. Незаконное же дело…»

Юрай подозревал, что будет плохо, но чтобы до такой степени… «Привычки нет, – подумал Юрай. – Первый раз и должно быть так».

Он тихо шел по переулку. Они стояли одна за другой, две машины. В большой сидела Лидия Алексеевна и курила в окошко.

– О! – сказал Юрай. – И сопровождающие лица! Я ведь просил приехать одного.

– Я вам не мешаю, – сказала Лидия Алексеевна. – Это ваши дела. Но вы что-то задерживаетесь…

– Там записка, чтоб клиент не волновался. И я уже иду. До встречи, мадам!

– Вы думаете, шантаж вам сойдет с рук?

– Нет, мадам. Я сгорю в синем пламени сразу после вас. За дровами уже послано.

Полезно вечером прогуляться по переулку. Ему полегчало. Когда вернулся, во дворе уже шумели. Во многих квартирах горел свет.

– Что-то случилось? – спросил Юрай у мужчины в тапочках с помпонами.

– Человек на балконе оступился и рухнул. Ну, скажу я вам. Строительство. Ну, скажу я вам, качество…

Юрай сокрушенно покачал головой.

«Теперь с этим предстоит жить, – подумал он. – Господи, дай мне сил…»

История третья

…И снова, как с «канувшими девушками», человека вроде и не было. Даже тех, рядом с которыми разбился некто Румянцев, история взволновала минут на пятнадцать-двадцать, не больше. Мужчины, как один, вышли на свои балконы, потрясли перила на прочность, постучали молотками, один умелец даже приволок с помойки моток проволоки – опоясал перила, вызвав трехминутную зависть у не сообразивших о такой возможности. Лежал же моток, сырел, все видели, – а сообразил один. Умный. Чуть больше – минут тридцать-сорок – поговорили про «нехорошую квартиру», позлорадствовали, что так им и надо, этим чертовым предпринимателям, чтоб они все разбились «мордой об землю».

Одним словом, не тот мы народ, чтоб нас задешево пробрать смертью. Не тот. Мы к ней завсегда готовы, хоть коллективно, хоть поодиночке. Смерть – это почти исполнение тайного желания, поскольку других и не было, и нет, и не будет. Мы как бы рождаемся для короткой пробежки между явлением миру и уходом из него, неся в себе эту дистанцию – затоптанный, унылый кусок дороги-жизни. Появившись на нем, одно счастье – припустить поскорее до того столбика, где тебе сделает отмашку некто в бело-сером капюшоне, похожий на куклуксклановца из старой детской книжки «Хижина дяди Тома». Если учесть, что и на входе в этот мир тебя тоже не обласкали, что лапали тебя грубыми толстыми пальцами, рвали из чрева, а потом лезли в глаза, рот, давили на косточки, крутили руки-ноги… Как тут сразу не побежать быстро, быстрее, еще быстрее. «Привет, куклуксклановец! Я уже тут. Что-нибудь должен?» – «Да пошел ты! Рука уже занемела давать вам, русским, отмашку. Уж не рождались бы, что ли… Хуже собак… Те с цепи не так нервно срываются, как вы живете!» – «Извини, мужик… Я не знал… Можно я еще раз пробегу пограмотней??» – «Хрен! Тебе такую головку дали – первый сорт. Почти не ношенная… Один раз пожила… Давно, правда… В Древнем Риме. А сердце вообще новое, прямо из резервуара… Видимо, расчет на тебя был, а ты идиот оказался… Устроил бегство… В следующий раз пигмеем родишься. С кольцом в носу и отвислым животом… Диким станешь… Раз головкой, почти не ношенной, распорядиться не мог».

…Каждую ночь ведет теперь Юрай такие разговоры сам с собой. Отойдет от своего сна-яви и думает: «А я как бы уже и готов. Пигмеем с животом – так пигмеем. Я ведь человека убил. Пигмейство – это мне еще подарок. Этот, в капюшоне, халтурщик в своем деле. Меня точно надо было в другую сторону направить, где гады и твари. Хотя почему, собственно? Почему гад по имени змея хуже меня, вывинчивающего шурупы и болты? Змея ведь кусает по природе своей, человек же – по подлости».

С этим жить было нельзя. С этим идут к «капюшону». Конечно, бездарно думать, что есть «вид смерти», который маме может показаться утешительным. И все-таки надо было найти именно его. Это стало манией. Хорошо бы оказаться там, где ни с того ни с сего вздрогнет земля или нахлынут воды, главное, чтобы в самом тяжелом сне мама не увидела, что он сделал с собой сам.

Одновременно с мукой надо было заливать в себя воду и пищу, отвечать на слова и жесты. Но, видимо, потому что задождило и люди носили плащи и зонтики, а очки при этом запотевали, никто ничего не замечал. Более того, многие именно в этот период начали завидовать Юраю: «Тебе, старик, хорошо. Ты одинокий. Ты знаешь, сколько стоит сейчас детский комбинезон? А женские сапоги? Ты, Юрай, горя не знаешь. Сейчас одиночное плавание – самый перспективный вид жизни. Как ты, паразит, заранее обо всем догадался?» Мокрые люди уходили в дождь, в безденежье, в тоску, а Юрай тихонечко оголял провода приемника. Почему-то было стыдно. Перед Галичем.

И когда почти все было готово, на Юрая вдруг наехала милиция. С тоскливым упорством стала выяснять, где он был в тот вечер, не ходил ли в «нехорошую квартиру»? И что это за история у него вышла с просверленной в полу дыркой? Не его ли самого рук дело!

Танк шел целенаправленно.

Был момент, когда Юрай хотел рассказать все – от и до. В конце концов, просто передать пакет со своей историей, начиная со смерти Риты Емельяновой. Он даже взял его, пакет, сунул во внутренний карман. Пусть разбираются ab ovo. От яйца. Он ведь всегда этого хотел. Он хорошего человека, милиционера Михайлу, этим своим хотением сгубил.

Но тут и случился такой разговор.

– Вы человек туманный, гражданин Райков, – сказал ему парень из милиции, новенький такой лейтенант с мощными кулаками бойца, – что-то вы все вынюхиваете, копаете, можно подумать, у людей терпения сколько угодно.

– У каких людей? – спросил Юрай.

Не смутился лейтенант, а засмеялся, но объяснять не стал.

– Я в порядке совета…

– Тогда почему гражданин? – спросил Юрай. – Я, можно сказать, уже господин, если еще не товарищ… Куда клонишь, лейтенант? В какую сторону мне пригибаться?

И снова засмеялся лейтенант, кулачки расслабил, из горячих его ладоней капнуло на стол.

– Потливость? – спросил Юрай. – Это бывает на нервной почве.

– Давай почву не трогать, – спокойно сказал лейтенант. – Мою. В этом кабинете будем трогать исключительно твою. Но можем и избежать этого, если ты навсегда растворишься в пространстве. Твою передачу я слушаю. Проникаюсь. Борись с нарушителями и дальше. Но на вверенной мне территории, а она – заметь – и твоя территория, – не гадь. Понял? Ищи темы в другом месте. Дома же отдыхай, расслабляйся.

Как-то легко и ясно все представилось. Пока он оголял провода, выясняя свои отношения с тем, в капюшоне, который даст ему последнюю отмашку, кто-то забеспокоился. Его, Юраеву, тишину жизни перед смертью принял за замирание перед прыжком. Черт разберется в этих свойствах тишины! Нет у нас для отслушивания ее уха, нет. Чего замолчал человек? Чтобы умереть? Чтобы крикнуть? Чтобы плюнуть? Что есть молчание Юрая? «Те и там» не испугались, конечно, не те люди, – насторожились.

Для проверки «щупом» возник лейтенант с головастыми кулаками. Тогда, давным-давно, сто лет тому назад, в прошлом году, когда предстал перед Юраем ровесник Михайло, парень с тонкой шеей и невероятно круглой головой, колебаний не было – можно и нужно все ему рассказать, хотя история смерти Маши выглядела не то что криминально, абсолютно пристойно. Жил человек и умер – какие дела? У каждого свой срок, он уже отмерян. Но Михайле можно было рассказать все. Почему же ему было можно, а этому – сейчас и здесь – нельзя? Почему допрежь первых слов, допрежь «здрасьте» иголочка кольнула в позвоночник и сказала «берегись». Кольнула и ушла, оставив для дальнейшего понимания кулачки, и глаза с булавочного укола зрачком, и эту каплю, что высочилась из ладоней. Была ли в этой капле надежда на угрызения, что взял на себя лейтенант разговор неправедный, взять-то взял, а природа его человеческая взбунтовалась, воспряла, и капля тому знак?

Но нет… Не возникло, не пробилось доверие, остались на исходных позициях: один должен придавить, другой должен увернуться.

– Я понял, – ответил Юрай, – у меня только вопрос – не для радио, для любопытства: чем кончилась история в моем подъезде?

– А! – сказал лейтенант. – Никакого секрета. Свалился малый. Он – представитель заказчика, пошел посмотреть, как идут дела, черти его вынесли на балкон. Опоры на соплях, знаешь же наше качество.

– И небось не застраховался мужик, – покачал головой Юрай. – А то с прораба можно было бы снять хорошую шкуру…

В глазах у лейтенанта мелькнул живой интерес.

– Не в курсе. Надо узнать.

– Страховщики так ведь просто денежки не отдадут, – кочегарил интерес лейтенанта Юрай. – Они насядут на строителей, а те начнут искать злоумышленника. Платить у нас никто не любит. Ни государство, ни частники.

– Ха-ха-ха! – засмеялся лейтенант. – Это ты в лоб. Я узнаю, если тебе интересно, трогали ли за яйца прораба.

– Не то чтобы интересно, – ответил Юрай. – Меня эта стройка просто достала.

Расстались почти как родные. Юрай даже представлял того, «некоего», кто дал наказ лейтенанту: «Знаешь, сейчас на милицию только ленивый не плюет. У нас вроде все спокойно, хорошие показатели. Этот идиот с балкона свалился, а над ним как раз трепач с радио живет. Она нам нужна, популярность? Сделай ему насечку. Слабенькую. Без крови. Чтоб жил тихо. У тебя там что с квартирой?» Ласковый такой треп славян между собой. Но именно после этой встречи как-то сама собой ушла из мыслей «электросмерть». «Легко я уговорился, – подумал Юрай. – Легко согласился жить с первым смертным грехом. Одного потливого лейтенанта хватило. А случись генерал? Не пошел бы я косить налево-направо сестер-братьев и не то что с сомнением в душе, а с радостью исполняемого приказа?»

Что он есть – русский человек? Самый, самый, самый… Как нас учили… Как он переходит эту грань добра и зла? Легко переходит. У него одно отличие – покусать себя после перехода, словом излиться, хотя кто тебе это сказал, Юрай? Достоевский? Что он через старуху-процентщицу раскрыл все многообразие русского убийства? Да никоим образом. Никогда сроду не был озабочен русский человек ценностью чужой жизни. Раскольников писан нам для возможности развития души в этом деле. Убиваешь запросто. Первый вариант. Потом убиваешь с философией. Второй. Потом с угрызениями совести. Потом же – глядишь – и не убьешь… На каком мы этапе все? На каком этапе каждый? На каком этапе ты сам, Юрай?

В метро встретился однокурсник Валька Кузнецов, Валек, как его называли, эпикуреец.

– Сто лет тебя не видел, – сказал Валек, разглядывая Юрая. – Постарел ты, дядька! Оскорбляешь поколение видом морщин и мешков. Мы еще в порядке. Мы – мальчики годящиеся. Ты в курсе, что Сулема вернулась?

Сулемой называли они Верку Афанасьеву, университетскую давалку, исповедующую легкость сексуального бытия еще до того, как, осторожно натужась, раздвигал Михаил Сергеевич самые железные ворота мира. Он еще только кряхтел, с опаской оглядываясь на жену и политическое бюро, снисходительно взиравшее на молодецкие игры Нового Генерального (каждый новый ведь что-нибудь двигает), а Верка А. через высокий железный забор уже давно прыгала, то есть выходила туда, за бугор, замуж. Муж ее был черен лицом, но зато в белом с золотом тюрбане. Рыжая Верка стала Салимой, но какой же русский не любит поменять буквичку для остроты экспрессии? Вот и превратилась Салима в Сулему. Побыв немножко женой белого тюрбана, Верка поклялась на Библии, Коране и Конституция СССР, что впредь и никогда больше! Она с готовностью вновь раскрыла объятия не испорченному заграничным опытом люду, не обижала никого из бедных и неимущих, только сторонилась нерусской речи, как чумы. Но однажды снова попалась, как девочка, и ее опять увезли в далекие края, на этот раз куда-то не то в Голландию, не то в Данию. Сулема была человеком слова, поэтому рвала на себе волосы, обвиняла во всем Библию, Коран и Конституцию как некачественные клятвенные предметы и снова дала слово – на портрете любимого артиста и как бы хорошего семьянина Янковского, – что на этот раз чувство у нее на самом деле большое и красивое, а значит, входит она в берега надолго, а может, и навсегда. Говорили, что напоследок был очень представительный группенсекс, но Юрай ни по одиночке, ни в компании дела с Сулемой не имел.

А вот сейчас он стоял под докторски тщательным взглядом Вальки Кузнецова и переваривал его предложение сходить, наконец, к Сулеме в гости, посмотреть хотя бы на женщину, у которой такой опыт. «Может, именно она знает наверняка, с подачи инстинкта и пола, какой нам путь вернее – европейский или азиатский? В конце концов бабам же стелиться!» Так вот на все это Юрай сказал: «Пошли».

Сулема, увидев Юрая, распахнула глазенки до белых ободков.

– Стоило вернуться, – сказала она, обнимая Юрая, – раз ты пришел ко мне, значит, я действительно нужна родине.

Утром, уходя от нее, Юрай вдруг сказал про Нелку.

– Не бойся, я тебя не выдам, – засмеялась Сулема.

– Да я не в том смысле, – растерялся Юрай и вдруг понял: в том. В том самом смысле возникла Нелка. Вдруг узнает?

Но Сулема обняла и повторила:

– На мне клейма, конечно, ставить негде, но головка у меня умная. Потому и понимаю: плохо сейчас совестливым мужикам в бессовестном мире. Это самый минусовый результат из всех возможных, не знаю уж по какой шкале.

– Как будто раньше совестливым было лучше, – сказал Юрай. – Мы завсегда плохо.

– Лучше, – ответила Сулема. – Было лучше. Совестливые были отделены. Они существовали отдельно. Там, где воняло, они не стояли. А сейчас все перемешалось. И великие бессмертные души крутятся в водовороте вместе с дерьмом. Идеальный общак получился. Апофеоз групповухи, можно сказать.

– Нет, – не согласился Юрай, – нет. Там, где воняет, я не стою.

Сулема покачала головой.

– Бог тебе в помощь, Юрай. Я не знаю. Может, и пошла уже в ход новая отдельность… Может… Но ведь ей, чтоб защититься, убивать придется… Ты об этом не думал?

– Я только об этом и думаю, – ответил Юрай. И понял: надо скорей уходить. Бежать. Еще слово – и не останется облегчения в душе. Сулеме ведь поговорить охота, как-никак диплом у нее философский, девушка латынью владела, как никто на курсе, а востребовалась в жизни одним-единственным способом.

– А ты еще латынь помнишь? – спросил Юрай.

– Vale et me ama! Перевести?

– Обижаешь! Будь здоров и люби меня!

– Вообще-то все забыла. Зачем училась, кто бы мне сказал?

* * *

А стройка под Юраем заглохла напрочь. Чей-то досужий ум даже сообразил выковырять этажную кнопочку лифта, дескать, не черта на этом этаже делать. Но через некоторое время этаж снова зашелестел. Правда, тихо, шепотом. Юрай решил – бомжи. Оказались беженцы. По нынешнему времени разницы, считай, никакой.

Уехала за границу Лидия Алексеевна Муратова. Леон Градский, постоянно державший даму под микроскопом, сказал Юраю:

– Вряд ли она вернется, но не бери это на свой счет. Дама просто устала. Не молоденькая ведь, сколько же можно гулять по лезвию…

– У нас сколько угодно, – ответил Юрай. – Самое их время.

– Это твоя точка зрения, и она правильная. Но ты допускаешь, что покоя может хотеть самая отпетая сволочь, что страх, пусть даже гипотетический, он все-таки где-то в душе фонит и фонит… Я говорю тебе это ответственно: криминальный разгул утомителен не только нам. Им – тоже. Им уже хочется покоя. Они уже готовы отсечь головы новой популяции жулья, чтоб стало «хорошо».

– Кому хорошо?

– Им. Укоренившимся среди нормальных людей. Ты не думай, что это мелочь… У них рождаются дети, они уже сами стесняются старых дружбанов, да что я тебе объясняю? Психология ведь по твоей части, потому пойми и прости свою врагиню Лидию Алексеевну. Тем более, что она ни в чем не замарана. Юридически. Ни в чем.

– Она же ждала его в машине, когда я ловил Севу на сапоги.

– Ну и что? Она даже не отрицает, что он ее возлюбленный. Куда только не отвезешь любимого и не подождешь. Ставь, Юрай, точку. Ты хорошо поработал. Твою бы энергию да в мирных целях. Но все. Дело закрылось. Я проверил. Смерть твоего Лоди – несчастный случай.

– Зачем же меня пужали в милиции?

– И еще попугают. Ты на крючке остался. В какие блокноты-компьютеры ты вписан, даже предугадать невозможно, поэтому я тебе и говорю – все. Партия сыграна вничью, что меня, кстати, и беспокоит. Лучше бы ты проиграл вчистую. Но на твоей совести есть смерть, и это всегда опасный момент.

– А на их совести четыре смерти.

– Да кто же считает эти смерти? Юрай! Замолкни! Затихни! Успокойся! Все, что мог, ты уже совершил. Езжай в отпуск.

И Юрай поехал к маме.

* * *

На три дня хватило маминого терпения. На четвертый, жаря яичницу, мама тихо сказала, не глядя ему в лицо:

– Знаешь, ты мне лучше сам скажи все плохое про себя, чтоб я не думала еще худшего. А то ты молчишь, а я решу, что ты человека убил. Скажи все плохое, Юрай, скажи.

Поедание этой яичницы могло бы попасть в учебник по самой тонкой дипломатии. Юрай подробно рассказал парочку журналистских историй, которые «душу вынули». Об аллергии от стройки в подъезде. «Такая едучая у них краска, сначала даже вкусно пахнет, а потом не отчихаешься». Про грипп: «Я тебе не писал, но так поносил в зубах. Зверь прямо». По реакции мамы – слушает, но молчит, за фразу не цепляется, дополнительных вопросов не задает – Юрай понял: номер не проходит. Ни работу, ни чих хоть на аллергию, хоть на грипп не считает она достаточным основанием «такого вида сына». Еще немного, и она как бы в шутку, а у Юрая сердце ухнет, скажет: «Нет, сыночек, признавайся – убил человека?» Вот тогда, а можно сказать и вдруг, ни с того ни с сего, Юрай ляпнул про Нелку: встретились, мол, через время и оказалось – именно она нужна.

– Господи! – закричала мама. – Слава тебе. Я уже думала, что ты у меня порченый. Теперь сколько пишут про разное…

Тут уже Юрай вскрикнул:

– Ты за кого же меня посчитала? Я давал для этого основания? Ты с моими девчонками, что ли, не разбиралась?

Но мама не сдавалась:

– Время, сынок, перевернутое, а люди и того пуще. Я тут читала, даже пол меняют, ну ты скажи, что надумали! Бог тебя придумал, мама с папой осуществили, а они прутся к хирургу, ну? Юрай, это же какое-то черт-те что… Значит, у тебя есть девушка… Слава богу, что я могу еще сказать?

– У меня их навалом, – ответил Юрай.

– Это ни к чему, – возмутилась мама. – Тогда я повторяю вопрос: девушка в единственном числе у тебя есть?

Так как фотографии не было, пришлось живописать Нелку словами. Оказалось, это приятное дело – вспоминать ее подробно, давая определения рукам, ногам, глазам. Почему-то остро возникла и тревога – можно ли положиться на Сулему? Не ляпнет ли она при случае, как и каким макаром Юрай у нее приходил в себя. Узнай про это Нелка, не простит ведь. А что, собственно, прощать, что у них было? Ничего. Так… Несколько встреч. Один раз она его побитого выхаживала. На презентации у бывших комбоссов на подоконнике рядышком посидели. Явится некто, слова какие-нибудь скажет – и нету Нелки. Даже не скажешь потом «отбил, мол». Она к нему не то что не прибитая, ниточкой не привязанная. Юрай так себя расчесал, хоть садись и уезжай. «Ну и нервный я стал, – иронизировал над собой Юрай. – Сейчас в мамин фартук мордой и в плач. С подвывом. Я знаю, кто умел так рыдать – Сева покойный, вот уж мастер был на крупную слезу, не было ему равных».

Вот на мыслях о покойнике пришло не то что успокоение, а возвращение к месту и времени. Какими бы они ни были – страшные, трагичные, в чем-то им самим сотворенные, – но не отпихнешь, не откажешься. Тебе фальшивыми слезами рыдал Сева, и для него ты, Юрай, отвинтил болты и гайки на перилах балкона. Ну и как? Победил ты, Юрай? Или проиграл?

– Я погуляю, – сказал он маме, предварительно наплетя, что Нелка абсолютно старорежимная девушка, не пьет, не курит, индейского раскраса лица не позволяет, любит Тютчева и неплохо рисует акварели. При чем тут Тютчев? При чем акварели? Он ведь понятия про это не имеет, но получалось, что он уверен: мама никогда не узнает, что на самом деле любит Нелка. Мысль оказалась почему-то болючей, как будто он не то что похоронил Нелку – Господи, спаси! – а отправил как минимум в эмиграцию. Куда-нибудь на Север (почему?), к белоглазым норвежцам, которые давно живут опрятно, как цивилизованные люди, ездят на лыжах, уходят в море… Абсолютно пристойная страна для хорошей пристойной девушки. Какая только дикость не приходит в голову! На кладбище, Юрай, на кладбище!

Оказывается, они лежали рядом, и мир от этого не рухнул – Рита Емельянова и Сева Румянцев. Два холмика впритык, в общей ограде. Ритину фотографию Юрай помнил хорошо – год тому назад он долго смотрел на нее. Удивительно другое – фотографию Севы он тоже знал. Ее увеличили с той самой, где он был снят с фальшивой рыбой. Рыбе, конечно, на могиле места не нашлось, хотя почему бы и нет? Она тоже была мертвая, не живая. Лицо у Севы-Лоди довольное, как и полагается у удачливого рыбака с уловом. Вот ведь казус! Тут что не знак, то символ. Снялся, дурак, с муляжом и как бы обрек себя на мертвое. Ведь до той рыбы (из картона? Папье-маше?) все у него было как надо. А взял в руки вроде как бы рыбу, и пошло-поехало. Но разве он первый так сфотографировался? Почему одному можно, а другому надо караул кричать? И бежать от него, как от чумы? Ведь ничего просто так не случается. Жизнь все время ставит нам опознавательные знаки беды, вот только понимать их, считывать их мы не умеем. Потому как идиоты и обучению не подлежим.

Хорошие могилки, ухоженные. Их любят, холят. Пройдет время, и воздвигнется тут беломраморный единый памятник – мужу и жене, и проходящий люд будет цокать зубом: надо же! Такие молодые один за другим убежали навсегда. Чего не жилось? Почти на самом выходе с кладбища наткнулся Юрай и на могилку Оли Кравцовой. Тут все было грубо и примитивно. Прижали девчонку к земле бетонным квадратом, и все. Чтоб не спаслась, не вышла. Ни креста, ни цветов, ни ограды. Оля Кравцова. Была – и нету. Затекшая в буквы вода собирала воробьев, и они тюкали в них носиками. Обруч с птичками выглядел даже красиво. Люди пренебрегли, а птички облюбовали. Вот и думай, Юрай, зачем ты пришел на кладбище? Была у Юрая еще одна могила, в Константинове. Если уж посещать, то все.

У Маши стоял деревянный самодельный крест, сделанный аккуратно и с чувством. Могила была обложена дерном, но в центре ее весело, во все стороны цвела петуния. «Это старик», – подумал Юрай. В аккуратности дерна было что-то мужское, даже солдатское, и крест собран на шпунтах, а не сбит гвоздями. Любовно, тютелька в тютельку притирали его. Вот только с петунией не совладал мужчина – красавица так проявилась, так выпросталась, что хотелось ее унять: на могиле же растешь, дура, не на дворцовой клумбе. Но та только мигнула ему фиолетовым оком.

Провожая сына в Москву, мама не удержалась, а Юрай мысленно ее умолял: молчи про это, молчи! Так вот, не дошел до мамы безмолвный Юраевый клич, мама что хотела, то и сказала:

– Хорошо бы в следующий раз приехать тебе с Неличкой. – И посмотрела на Юрая скорбно и как бы безнадежно. Что, мол, тебе до старухи-матери, она говорит – ветер носит. Полагалось опровергнуть не слова, не просьбу, нет, – взгляд. Мама! Да что ты на меня смотришь, как на с креста снятого? Все у меня нормально, все.

– Ее никто не называет Неличкой, – сказал он. – Она Нелка. И все тут.

– А как ее называет мама? – И опять этот взгляд – я же, мол, понимаю, ты маму ее сроду не видел, ты эту историю придумал?

– Мам! Девушка Нелка в природе существует. Клянусь! Но ни мамы, ни папы я в глаза не видел. Более того, узнай она, что я тебе про нее рассказал, еще неизвестен результат. У нас с ней сложно… Понимаешь, сложно…

– Понимаю, – ответила мама, – понимаю. Но ты ни про кого так не говорил, как про нее. Она замужем?

– Да нет! Нет! – закричал Юрай. – Она же старая дева! Разве я тебе этого не сказал? Типичная старая дева со всеми комплексами.

– Я хочу ее увидеть, – упрямо сказала мама. – Скажи ей, что я ее приглашаю.

Вот это он и сказал Нелке в первом же разговоре по телефону.

– Тебя хочет видеть моя мама.

На том, другом, невидимом конце этой не до конца понятной простому человеку телефонной связи наступила тишина.

– Эй! – крикнул Юрай. – Эй! Ты где?

– Передай твоей маме большое спасибо, – вежливо ответила Нелка. – Если она приедет к тебе в гости, я буду рада с ней познакомиться.

– Она хочет, чтобы мы с тобой приехали к ней. – Юрай это произнес, хотя все шло к необязательным: «Спасибо». – «Пожалуйста». – «До свидания». А вот сказал совсем другое, сказал и замер в ожидании тишины. Но на этот раз Нелка ответила сразу.

– Жаль, но у нас едва ли совпадут отпуска. Ты уже отгулял, а у меня все впереди, так что вряд ли… Да, кстати. Мне тут Сулема звонила. Работу ищет.

– Ну как она? – спросил Юрай.

– Но ты-то про нее знаешь лучше меня, – тихо ответила Нелка.

Ах Сулема, Сулема! Будь ты проклята, обещала ведь, я тебя за язык не тянул. Было ощущение странного исчезновения Нелки в пространстве. Вот была и тут же стала истончаться до облака, до блика.

– Пока, Юрай, – услышал он голос как бы уже никого из ничего. – Пока…

И Юрай положил трубку. Не зря же ходил он по кладбищам, примерялся к другому миру, дерн трогал, с петуниями перемигивался… А рубеж этот – между быть и не быть – разве только крестом помечен? Можно уйти и так навсегда, просто положив трубку. Это уже нервная фантазия нарисовала облако, фантазия – штука неподвластная. Вот сейчас ему видится Сулема, как она на тонких шпильках перескакивает через лужу, зависла в прыжке, очень эстетично, между прочим, и машет ему сумочкой-планшетом.

– Ах, Юрай! Прости меня. На дистиллированной воде люди не живут. Ну намекнула я ей, намекнула… Если уж Нелка не способна совершать дурные поступки, так пусть хоть переваривает дурные мысли. Ревность там, обиду… Прости меня, Юрай! Но белые одежды должны пачкаться на живом человеке. От твоей чистюли Нелки разит… Разит лабораторным шкафом… Пусть помучается, пусть. Тебе же будет лучше.

Откуда это пришло к нему? Летящая над лужей женщина и этот ее монолог? Но обида прошла, вот в чем штука. С Нелкой он разберется. Или не разберется. Главное – это возникшее в нем ощущение рубежа между мирами, легкой проходимости этого рубежа, возможности сходить туда и вернуться.

Требовалась еще одна могила, и Юрай поехал к Михайле.

Вот уж к чему не прикасалась рука человека! Могила осела еще больше, и еще больше казалось, что не зарыли милиционера, а положили на матушку-землю и ею же нетщательно присыпали.

«Я сделал, что мог, – сказал Юрай могиле-человеку. – Я остановил, Михайло, Лодину руку, остановил. И не дай бог, приятель, никому жить с этим чувством. А я вот живу… Поставлю тебе камень, посажу куст, чтоб надолго. Чтоб птицы садились. Знаешь, что я узнал? Хрупкая ткань между тем и этим мирами. Я ее чувствую».

Надо было зайти в контору, договориться е мужиками, что привезет памятничек, чтоб помогли, а потом, как и положено, помянули бы еще раз бедного милиционера. Решил идти побыстрее, чтобы успеть до электрички, пошел напрямик, не по дороге, и набрел, можно сказать, сразу.

У Ивана Тряпкина могила была совсем молодая, хотя стояла среди старых. По количеству Тряпкиных вокруг за Ивана можно было только порадоваться: среди своих оказался. У бабушки собственной под боком. Не стой прислоненной к кресту фотографии Ивана, прошел бы Юрай мимо. Но хитро стояла фотография, хитро, в упор она смотрела на Юрая, как бы ждала…

День смерти Ивана случился как раз сорок лишним дней тому назад, и, видимо, по поводу сороковин поставили снятую со стены застекленную воинскую фотку Ивана Тряпкина. Сороковины были отмечены хорошо и остались тут в крошках яичной скорлупы, в дешевых конфетных бумажках. И ногами толклись тут прилично, притоптали и бабушку, и брата, и какого-то младенца Тряпкина, который и не жил, считай, вовсе в тысяча девятьсот тридцатом году, а, появившись в мае, в июне уже и ушел. Иван прижимался к младенцу головой, как ребенок к отцу. Сам Иван родился ровно через тридцать лет после младенца, в июне шестидесятого. Вот и считай, Юрай, сколько пожил мужик.

Дом Тряпкиных Юрай нашел сразу. Женщина со стертым лицом, стоя на крыльце, плела маленькой девчонке косичку, а та крутилась, дергалась на этой твердо схваченной косичке, как заводная. Женщина вспомнила Юрая: это он брал, а потом возвращал охотничьи сапоги.

– Помер, – сказала она твердо, как бы заканчивая этим и разговор, и знакомство. – Помер.

– Болел? – спросил Юрай. – Или случай?

– Как все, – ответила она. – По пьяни.

История, действительно, была простая, чтобы не сказать примитивная. Возвращался Иван вечером от свояка, тот на водокачке живет, пять километров отсюда. Шел поддатый, а как еще от свояка можно идти? Свояк самогон варит лет двадцать, у него это дело никогда не кончается. Без перебоев. Между прочим, самогон у него лучше любой иностранной гадости, свояк очищает его по совести. Тут ничего не скажешь. Плохое дело мужик делает очень хорошо. А Иван нестойкий. Ему много не надо, его со второй ведет в сторону. Ну и сбила его машина на повороте к деревне. Конечно, если б она не скрылась, а отвезла его в больницу, то, может, остался бы калекой. Но тогда и лучше что скрылась. Сейчас с руками-ногами не прожить, а убогому вообще на этой земле делать нечего. Но он, наверное, не долго мучался, потому что его потом и раздели, считай, догола. Уже мертвого.

– Шофера машины, – сказала женщина, – я не сужу. Может, он тоже от своего свояка ехал. Мужики они и есть мужики. Им что жизнь, что смерть. Без разницы. Но ту сволоту, что мертвого обобрала, я бы своими руками удушила. Потому что это – разбойники. И сапоги ваши, то есть наши, ну те, что вы брали на время, сняли, и куртку приличную, как у десантников, и даже штаны, хоть они барахло полное. Он их всегда носил в эти сапоги. Дождь тогда был, а пять километров по грязи – это же не по сухому.

Собственно, Юрай уже не слушал. Сапоги. Ключевое слово. Последняя и единственная, в сущности, улика. Какой же он идиот, что не перекупил эти сапоги у Ивана, не оставил у себя. Ишь, благородный – взял и вернул. И засветил Ивана. Дальше – как говорится – вопрос технологии.

Получалось, что и эта смерть на его, Юраевой, совести. Не лезь, не возникай он – было же ему и прямыми словами, и намеками сказано, – жил бы человек. А он, дурак, все перся куда-то, перся… Этой женщине со стертым лицом и в голову не придет, что, в сущности, он, Юрай, убил ее мужа.

– А вы чего пришли-то? – спросила женщина. – Дело у вас или как?

– На могилу я к другу приходил, увидел и Ивана.

– Ага! Ага! – возмутилась женщина. – Они глаза будут заливать, а мы к ним потом ходи. Война бы, что ли, случилась, чтоб всех сразу побили. А то не жизнь, а сплошные поминки. Сестру вот иду хоронить, грибами отравилась. Все ели, а ей одной смерть. Это что, по-вашему?

– Может, судьба? – тихо сказал Юрай.

– А ей гадалка нагадала, что она за границу поедет, богато жить будет… – Женщина заплакала. – Может, нам, простым, тот свет и есть заграница? Тогда у сестры все сошлось…

* * *

Через Леона Градского Юрай узнал: Лидия Алексеевна Муратова уехала в настоящую заграницу, не для простых и бедных, через два дня после того, как погиб Иван Тряпкин. Нет, не сама она с него сапоги стягивала – для этого у нас всегда есть люди специальные и хорошо обученные. Но доклада об исполнении Лодя-женщина дождалась. Дождалась и расплатилась. И растворилась. Не достать. Не ущучить. Может быть, и не вернется совсем. Теперь посчитай, Юрай, покойников на своей совести и утопись. Потому что жить с этим нормальному человеку нельзя. Нельзя.

Был длинный, как у них с Леоном принято, разговор о грехе самоубийства. И в какой он весовой категории по отношению к убийству. Юрай сказал, что у человека должно быть право решать – жить или не жить. Леон говорил, что права нет. Явление человека на земле – вещь божественная, а потому непознанная. И не человеку определять время ухода. Таким своеволием можно разрушить целый мир, незримо идущий от тебя. Какое же право ты имеешь убивать мир?

– Значит, себя нельзя, а Ивана можно? Как быть с его миром, тем более, что у него этот мир уже с косичками? Кто будет кормить этот мир?

– Он не сам ушел, и его будущий мир, по возможности, будет сохранен.

– Откуда ты знаешь?! – закричал Юрай. – Откуда? Несчастные дети убитых на войне, на улице, в драке… Кто-нибудь видел, что им после этого где-то там было лучше? Пойди и объясни это Ивановой жене, Олиным родителям. Пойди, если ты смелый.

– Все люди это знают. Все, – тихо сказал Леон. – Мы просто заорали в себе это тихое, но самое важное знание. В этом самый главный ужас материализма. А человек в сущности своей – субстанция идеальная. Много знающая, много видящая, все понимающая, но вот беда – тело стало орущим. Нам дано наказание – глупым телом.

Очень скоро Юрай получил этому такое яркое подтверждение, что о своих нематериалистических страданиях забыл напрочь.

Дело в том, что стройка в его подъезде, замороженная на время, не только разморозилась, но быстренько завершилась тем, что какие-то тетки в добротных комбинезонах вымыли в подъезде (во всем!) пол. Жильцы по очереди ходили сами и водили знакомых смотреть на роскошную, хорошего дерева дверь с огромной ручкой в медной окантовке. В лифте перестелили линолеум, пластмассовая кнопочная панель именно на отстроенном этаже была заменена на деревянную. Странное дело – люд подъезда подтянулся, встал на цыпочки. Существование красивой двери, пусть даже в единственном числе, и ухоженного ни с того ни с сего лифта наполнило людей ощущением значимости хотя бы в пределах дома. Это было Юраю не совсем понятно, он ожидал как раз другого – вандализма. Изрежут к чертовой матери новый линолеум, а дверь из дерева – подходящая пища для огня.

Но тут в одночасье помылись и обычные забубенные дерматиновые двери, и сто лет назад нарисованное признание в любви на стене: «Машка – придурок» стерли, и даже у кодового замка, разбитого на второй день существования куском кирпича, появились мальчики с лицами кандидатов наук и стали тонкими отверточками выковыривать из панели следы кирпича и ненависти.

И все было бы хорошо, если бы не стало так плохо.

В огромную красивую квартиру въехала популярная музыкальная пара с двумя красивыми борзыми. Хорошенькие, молоденькие, чисто вымытые и свежепахнущие Он и Она в первую же минуту показали, кто хозяин на этой земле. Дом содрогнулся от музыки или от того, что ею стали называть, от криков и лая, от летящих из окон изысканных бутылок, и люди, еще вчера удивившие Юрая своим стремлением соответствовать чистому лифту, были сбиты с ног, посрамлены и раздавлены.

Ничто не могло пронять новых жильцов. Ни справки об инсультах, ни ссылки на вскрикивающих от испуга младенцев, ни угрозы подать в суд – ничто.

Однажды в лифте Юрай, уже несколько ночей не спавший от этой бесконечной собачьей свадьбы, спросил молодого хозяина:

– Так будет всегда?

– Всегда, – ответил хозяин, и глаз его сверкнул весело и нахально. – Я на своей территории.

– А я на чьей? – спросил Юрай.

– Твои проблемы, мужик. И скажи этим малохольным, что я на критику глухой. С детства. Моя кукла нервничает, когда ее не любят. Скажи народу, чтоб любили. Ты в их сворке главный? Журналюга?

– Хочется дать тебе в морду…

– Не надо. Меня вылечат, а тебя уже нет.

У подъезда музыкант предложил:

– Могу подвезти. Садись. Я не жадный.

– Пошел ты, – ответил Юрай. И шел, и печенками ощущал насмешливый взгляд едущего рядом нахала.

Вот они пришли. Новые. Раскомплексованные. Живущие взахлеб как бы за маму, за папу, за дедушку с бабушкой. Отбившие себе территорию. И сколько же должно пройти лет, чтобы у них возникло хоть какое-то чувство по отношению к другой территории. Десять лет? Сто?

Конечно, дверь подожгли. Конечно, деревянную панель лифта вырвали с мясом. Когда били им окна, камень влетел к Юраю. Было уже холодно, стекольщики просили столько, что дешевле было заложить проем.

Тут как раз и позвонила Сулема, она маялась в поисках работы, но…

– Оказывается, тридцать с хвостом уже многовато. Такие кобылки вышли вперед.

Юрай рассказал ей про то, что жить в собственном доме стало невозможно, а обмениваться с кем-то неприлично: кому же такое предложишь?

– Мне. С доплатой, – сказала Сулема. – Шума я не боюсь. Я сама шумная. А денег у меня нет. Приходи, посмотри мою конуру.

От всех своих замужеств Сулема имела комнату в коммуналке, правда, в самом-самом тихом центре с соседями из вымирающего племени.

– Хотя это неправда. Они бессмертные. Я среди них одна девчонка. Всем бабкам за восемьдесят, деду за семьдесят. Соглядатаи страшные, в собственной постели громко не пукнешь.

Вся редакция всполошилась. «Ненормальный. Отдельную квартиру отдать за комнату, да еще и с приплатой. Ты что, совсем? Надо искать пути, как окоротить музыкантов». Придумали: записать весь шум и сделать радиопередачу. Ославить артистов по-крупному, а они – как почувствовали – возьми и смотайся куда-то на гастроли. Народ у нас отходчивый, на другой день в доме все забыли, наслаждались тишиной, и только Сулема не отставала. Поменяйся, Юрай, да поменяйся.

– Я согласна, Юрашечка, без доплаты. За так. Старики меня опутали своими правилами, а я женщина частично с Востока, я их, сволочей, обучена чтить. Мне вырваться надо, Юрай, вырваться.

Однажды затащила к себе. Длинный полутемный коридор в середине подымался на три высокие ступеньки. Поэтому жильцы назывались верхними и нижними. И хотя две нижние комнаты были более просторными, светлыми и сохранили на потолке лепнину, верхние считали, что им повезло больше: туалет, ванная и кухня были у них. Юрай сам видел, как, цепляясь за специально вбитые крюки, нижние старухи взбирались наверх, неся сковородки, чайники, рулоны туалетной бумаги.

– Представляешь, какой тут можно устроить интерьер на разнице в уровнях, – курлыкала Сулема. – Я как навоображаю, голова идет кругом.

– А хочешь съехать, – смеялся Юрай. – Лучше найди богатенького, купи старичкам пристойную крышу и строй хоть интерьер, хоть черта в ступе.

– Тут уже до меня торг идет, – ответила Сулема. – Но деньги наткнулись на принцип. Бабки не совковые – дореволюционные. Не всем – видите ли – руки подают. Не со всеми изволят разговаривать. Я про себя молчу, как рыба об лед. Ни что в гареме жила, ни что возле знаменитой русалочки трахалась на спор, ни слова! У меня высшее образование и неустроенная жизнь. Это у меня как бы две медали. За это я имею всегда кипяток для кофе.

– Сколько соседей? – спросил Юрай.

Сулема сразу возбудилась, усмотрела в этом углубление интересов.

– Значит, так… Две нижние бабки. Одна из графинь, другая дочь меньшевика. Обе сидели по максимуму. Графиня русская – Марья Ивановна. Меньшевичка – правильно догадался – Раиса Соломоновна. Друг друга ненавидят, но на необитаемый остров каждая выбрала бы другую по причине общего врага – Ленина. Тут они в сплаве. Верхние старухи другого замеса. Служивые. Корректорша тетя Валя. Просто бабка. Обожает живущих где-то в Подлипках внуков и правнуков. Они к ней, естественно, ни ногой, она сама к ним ездит на Рождество, Пасху и Троицу. Приезжает лицом черная, но глазами счастливая. И что ты тут сделаешь? Четвертая старуха простая, как три рубля. Из дворничих. Нижние ей платят за мойку полов в их очередь. Она – баба Шура. В субботу и воскресенье выпивает и орет песни. Тогда приходит графиня и бьет ее по красной морде. Шура плачет и целует графине руку. Цирк. Да! Графиня демонстративно отмывает потом руку. Идет по коридору и брезгливо трясет кистью. Причем действо, как в театре, повторяется в одних и тех же мизансценах. Пощечина, поцелуй, кисть… Теперь старик. Он всех моложе. Глупый до невозможности. Самая не Аристотель баба Шура по сравнению с ним профессор кибернетики. А Степан Петрович, между прочим, педагог. Так он сам себя кличет. Чертежник. Я даже не знаю, учат сейчас этому или нет. Графики мойки сортира вычерчивает он. Вдовец. Жену его помнят и до сих пор жалеют, что жила с таким идиотом. Но дурак-то он дурак, а вот страсть у него есть. Он уже – говорят – лет тридцать как хочет жениться на графине, и интерес у него отнюдь не любовный – классовый. Ему до позарезу хочется быть графским мужем. Такая вот у меня Слободка, – засмеялась Сулема. – Я б на твоем месте не раздумывала.

Но в доме Юрая было тихо, шумные игрища потихоньку забывались, может, и утихомирятся ребята в конце концов!

Ездил Юрай и в деревню, привел в порядок Михайлову могилку. Выпил с мужиками, поговорили о том, о сем. О плохой жизни, которую объявили как хорошую, а она все равно, дура, идет по своим законам. Но главная тема была – богатство, которое увеличивается на одном полюсе ровно в той пропорции, в какой увеличивается бедность на другом. С точки зрения физики равновесия – правильно. Но как по-людски? Как? Бесконечная, как волос в супе, тема. Мудрее чаще разливать и чокаться, чем объяснить простому человеку, доедет ли колесо до времени и места справедливости? Или не на то колесо сели? Узнал Юрай, что, как и в случае с Михайлой, дело Ивана Тряпкина было закрыто в ту же секунду, как его открыли. Хоть вилы в бок, хоть наезд – не те поводы для нашей утомленной милиции. «Они пей, а мы их разбирай? – сказал, как срезал, участковый. – И все за те же деньги? Ставим точку».

Надо сказать, что точкой заканчивались и отношения с Нелкой. Тянуло в душе, саднило. «Но ведь и нелюбовь, – думал Юрай. – В песне бы спели – просто два одиночества. А откуда тогда тоска?.. Может, и не тоска… Была надежда (или ее туман), а проклятая Сулема со своим языком все нарушила, хотя, может, и Сулема ни при чем…» Нелка существовала в какой там ни есть, но в жизни нормальной. А он разными обстоятельствами из нормальной жизни оказался исторгнут, и весь вопрос в том, что или он переходит в жизнь обыденную, в которой нет и не будет места тому, что с ним случилось в последний год, или он берет Нелку в этот существующий вне закона, вне правил, вне морали порядок… Так неужели он такая сволочь, что подставит под удар еще одну жизнь?

«Но ведь уже все случилось, все. Иван Тряпкин – последний несчастный в этой истории, – думал Юрай и знал, что врет о последнем несчастном, что все еще впереди… Господи, прости, о чем это я?»

* * *

Все истории, отмеченные тебе судьбой, надо прожить. Тянуло к Нелке, а все равно прибивало к Сулеме.

– Тебе замуж надо, – говорил Юрай этой «частично женщине Востока», – а ты меня домогаешься. Я мужчина бедный, в себе не уверенный, а ты барышня избалованная, европейским сервисом тронутая…

– Брось, – отвечала Сулема. – Если бы ты на меня хоть чуть сердце положил, я б рискнула. Какой к черту сервис? Еще пять лет, и рожать будет поздно. А мне родить охота, у меня, бывает, в сосках стучит до полуобморока. Организм, можно сказать, криком кричит.

Сулема прижимается горячим боком.

– Юрай! Я не пристаю. Не навязываюсь. Но подумай своей головой. Какую-такую ты ждешь на этой земле? Неужели все-таки Нелку?

Пришлось провожать ее ночью, чтоб не травила душу. Вернулся и набрал номер Нелки. Было два часа. Тут же хотел бросить трубку, но Нелка ответила сразу, значит, не спала.

– Это я. Извини, что так поздно.

– Я не сплю… Включи вторую программу.

Шел жуткий репортаж о пропавших людях. Молодой полусумасшедший мистик страстно объяснял, что никакой трагедии в этом нет. Просто люди уже «перешли» в другое измерение. Все там будем после смерти, а некоторые – меченые – переходят живьем. Некто из богословов объяснял все разгулом сектантства. Уводят из стойла рабов Божьих специально обученные эмиссары дьявола. И только один мрачный и плохо говорящий полковник милиции сказал: «Да ну вас! Пропадают одинокие. После них остаются квартиры, комнаты. Миллионный, скажу вам, бизнес. Будь он проклят».

После передачи – уже в половине третьего – Юрай позвонил Нелке снова и спросил:

– Зачем ты это смотришь на сон грядущий?

– Мне тут недавно предлагали обмен. Без всяких на то моих заявлений. Юрай! Ты же знаешь, я так долго была атеисткой, что мне неудобно сказать, что я износила это мировоззрение до дыр. И обнаружила, что не осталось ничего, кроме веры в Бога. Вернее, желания в него верить. Но я стесняюсь своих старых нигилистических лохмотьев. Так я про что? Про квартиру. Этот… Который приходил… Юрай, это точно. Он эмиссар дьявола.

– Пахло козлом и серой? – Юраю хотелось какой-нибудь бездарной шутки, чтобы подавить в себе страх за Нелку. У нее крохотная хрущевка на втором низком этаже: цепкому малому подтянуться ничего не стоит.

– Нет, – ответила Нелка. – Пахло одеколоном «Сальвадор Дали». Но он не человек, Юрай, нет… То есть человек, конечно, я не до такой степени спятила, но это новая порода. Мичуринская особь. Знаешь, чего я в них боюсь? Того, что они ничего не боятся. Это так же ненормально, как наш страх перед всем и вся. В нашей Богом забытой стране одну аномалию поменяли на другую.

– Отсутствие страха, – начал было Юрай, но Нелка закричала громко, нервно.

– Это ужасно, Юрай, ужасно! На бесстрашии бесправия мир и закончится. Извини, Юрай, тебе это неинтересно.

– Я приеду к тебе сейчас, – сказал Юрай.

– Ты сошел с ума! Посмотри на часы! И вообще…

Оседлав какого-то романтического левака, который за плату попросил историю позабористей, Юрай рассказал про только что виденную телевизионную передачу.

– Мне тут один, как и вы, ночной бродяга, – сказал левак, – поведал, что в пустотах под городом – вы же понимаете, что их уйма, – просто скопище якобы пропавшего люда. Их будто бы сторожат, а потом куда-то увозят. Я не верю. В нас взыгрывает, как в излишне эмоциональном народе, детская недоигранность в страшки.

– Это у нас недоигранность?!

– Вы про реальную жизнь. Про ее кошмарики, – мягко сказал романтик. – Я же про невостребованность фантазии. Не до нее как-то было. Поэтому я – профессиональный собиратель ночных рассказов – в такие байки не верю. Это все бяки-закаляки. Мы их сами из головы выдумали. Крысы с человека. Человек с мышь. И обязательно подземелья. Как образ ада.

Подымаясь на второй этаж, Юрай вспомнил горячую кожу Сулемы, вспомнил и пожалел. «Надо быть до упора невезучей бабой, если после тебя хочется убежать к другой не через месяц, не через день, а в одну и ту же ночь».

Нелка стояла на пороге бледная и какая-то обреченная.

– Ты бросил трубку, а потом кто-то звонил, звонил… И ничего не слышно. Юрай, я боюсь! – И она прижалась к нему, плача.

* * *

Когда вернулись музыканты и в доме возобновился бедлам, вопрос решился как-то сам по себе: Юрай собрал чемодан и переехал к Нелке.

Он никогда не думал, что существование вдвоем может оказаться таким… благотворным. Легко стало просыпаться, легко шлось на работу, бежалось с нее. Легко говорилось и легко молчалось. И все было страшно потерять.

Сулема достала его по рабочему телефону.

– Надо поговорить, – сказала она.

– Не надо, – резко ответил Юрай. – Не надо никогда.

– Ты что? – голос у Сулемы вздрогнул. – Ты что?

– Я переехал к Нелке, – ответил Юрай.

– Господи! – закричала Сулема. – Твои дела. Я просто хотела сказать, что нашла работу. Администратор в пансионате для утомленных джентльменов. Совсем не то, о чем ты подумал сразу. Тихий-претихий уголок, и умная женщина на трех языках плюс латынь может объяснить разницу между Рублевским шоссе и Рублевской «Троицей». У меня служебная квартира с видом на наш Иерусалим. – Сулема замолчала. – Я подумала, если тебя совсем достанут музыканты, ты можешь перекантоваться в моей коммуналке. Мои старухи тихие. Но извини, я же не знала… Извини… И как вам вместе?

– Сулема, нам хорошо. И ты тоже меня извини…

– Вот и славно. Было бы обидно, если б фарт был только у меня. Запишешь телефон на всякий який?

– Давай, – ответил Юрай.

Потом он подумает, что с этой маленькой лжи – будто он записал телефон, а он его даже и не слушал, – начала раскручиваться вся последующая трагедия. Не виноват был телефон Сулемы, не виноват. Его надо было записать. Но Юрай сказал себе: с этим покончено, и оказалось – соврал.

Собирая очередной блок криминальной хроники, Юрай наткнулся на информацию о пропавшей женщине. «Почему я ее знаю, если я ее не знаю», – подумал Юрай, разглядывая нечеткий снимок. Память, как сторожевой пес, пробежала по больным охраняемым точкам, прежде всего выдернув с корнем всю историю минувших трагедий. Нет, ни с кем эта женщина связана не была. Вспомнились люди, что называется, давно позабытые: врач психушки, где лежал лже-Лодя. Она смотрела тогда на Юрая как бы сквозь, и у этой пропавшей дамы тоже был пронзительный глаз. Перебрал деревенских старух, с которыми «пивал и гутарил» в связи с Михайлой. Вспомнил тетку из своего подъезда, что поменяла хорошую квартиру на плохую, но за хорошего адвоката. Где ты, специалист по адвокатам Лидия Алексеевна Муратова? В каких палестинах? Нет, пропавшая женщина была из другой, давно прошедшей истории. Вот и слава богу! Можно вдвинуть назад прошлое, защелкнуть этот проклятый ящик памяти. И забыть.

Легко сказать… Немного отпускало дома, с Нелкой. Но вот она уснула рядом, а он – в какой уж раз – перебирает, перебирает в памяти всех пожилых дам, с которыми когда-либо сводила судьба. Не вспоминалось…

Озарение пришло случайно благодаря городскому безобразию. Улицу разрыли, как всегда, без объявления войны, троллейбус с маршрута развернули вспять, вот и пришлось торопиться к нужному месту пешком, через дворы, бежал, перепрыгивая через ямы и кучи, и оказался возле дома Сулемы. Старый, сероватый, как бы седой дом, когда-то модерный и престижный, теперь обращал внимание сплошь немытыми окнами, что тем не менее не говорило об отсутствии жильцов – занавески и кастрюли на подоконниках просматривались, – а говорило о чем-то другом, даже более трагичном. Дом являл собой полное отсутствие интереса к жизни. Человеку в этом доме давно было всё безразлично. Почему-то бросилось в глаза, что вокруг дома не было птиц. Никаких. Ни нахрапистых ворон, ни форсистого воробьиного плебса. Через двор пробежала девочка, большеглазая, тонконогая, испуганная, с синеватым лицом, как бы петербуржка, а не москвичка. Как бы Неточка, а не Марфуша.

Пробежала, растворилась где-то в сером камне, и Юрай все вспомнил.

Графиня Марья Ивановна. Нижняя старуха. Соседка Сулемы. Это она вышла из дома и пропала.

Юрай забыл, куда шел. Он забыл, что лифт в этом доме был спрятан с глаз в нише. Он бежал по некогда красивым лестницам, и шум его шагов взлетал куда-то высоко вверх и там разбивался, рассыпался на мелкие, какие-то пронзительные звуки.

Возле двери он замер, не зная, какую кнопку нажать. Нажал кнопку Сулемы. Дверь открылась на цепочку. Юрай догадался, что это меньшевичка, по горячим иудейским глазам, странно избежавшим избиения временем.

– Вера Николаевна живет за городом, – сообщила она.

– Я как раз к вам, – как можно более проникновенно сказал Юрай.

– Но вы звонили Вере Николаевне.

Юрай хотел сказать, что ошибся дважды, что он звонил Сулеме, а не Вере Николаевне, а ему на самом деле нужна она, «простите, не знаю как звать». Он уже открыл рот, чтоб объяснить все это, но вовремя сообразил: Вера Николаевна и есть Сулема, а, меньшевичку зовут Раиса Соломоновна. Он запомнил, потому что так звали его школьную учительницу физики, они ее дразнили Райка-коза, она была на самом деле похожа на козу, причем на козу красивую, с благородным продолговатым носом и широко расставленными серыми глазами. Райка-коза уехала в Израиль, когда этого еще и в заводе не было, когда об этом было неприлично говорить в маленьком провинциальном городке. Народ оскорбился таким предательством, он, можно сказать, считал себя опороченным поступком «козы», и на комсомольском собрании школы директор, держась за сердце, попросила «дорогих детей» забыть все, связанное с «этой женщиной-человеком навсегда». Юрай тогда хихикнул. Он вдруг как бы перевоплотился в директора и искал слово, как теперь назвать Раису Соломоновну? Не по имени же отчеству, если отечество предано? И не по фамилии Бернштейн – лишнее возбуждение в зале. И не человеком – какой она человек после такого поступка, но, если присобачить слово «женщина», то как бы приглушается смысл слова человек. Женщина-человек – это получается – и не женщина, и не человек, а Раиса Соломоновна собственной персоной.

Постигнув странным образом логику директора, Юрай не сдержался. Они уставились на него, учителя, обомлев от его поступка. А его занесло.

– Физику забыть тоже? – спросил он к удовольствию народа учащегося. И неизвестно, чем бы это кончилось, если бы не Нина Павловна, любимая учительница, которая вошла на собрание очень кстати, будто стояла под дверью и ждала своего выхода. Она сказала, что в школу привезли уголь и надо срочно разгрузить машину.

– Райков! – строго и значительно приказала она Юраю. – Быстро организуй мальчиков.

Уголь – это уголь. Это тепло. Это жизнь. В Израиле можно без него, у нас – извините – нет. Уголь как бы ставил все на свои места, кто не хочет его добывать и разгружать, пусть себе катится на все четыре стороны, а мы тут за лопаточки, мы сейчас станем лицом черненькие, значит, мы – дома, другой такой страны не знаем и знать не хотим.

И теперь совсем другая Раиса Соломоновна, совсем в другой Юраевой жизни отстегнула дверную цепочку и впустила его в дом.

– Это я поднимаю шум, – сказала она Юраю, усаживая его на диван, заваленный газетами и журналами. – Но как можно его не поднимать? Старая женщина вышла за молоком, и ее как корова языком слизнула. Если вы мне не гарантируете жизнь, так прогарантируйте смерть. Предъявите мне тело, и я исполню последний долг. Человек или живой, или мертвый. Вы знаете промежуточные этапы?

– Полумертвый, – пошутил Юрай.

– Вам смехи. Но когда из дома исчезают сразу двое, то на это у меня чувства юмора нет.

– Двое? – переспросил Юрай.

– А я про что? Я, конечно, сначала потеряла только Марусю, старую дуру. Сообщила, куда надо… А потом не досчиталась и этого малохольного старика.

– Это тот, что ухаживал за графиней?

– Графиней! – возмутилась Раиса Соломоновна. – Было бы о чем говорить! Но старый пошляк – да, он хотел комнату внизу. Он хотел этим возвыситься. А теперь комната есть, а ни хозяина, ни претендента.

– Могли они оказаться где-то вместе?

– Не морочьте голову! Маруся не выносила его на дух. Он сушил свои – я извиняюсь – трусы над включенной горелкой, и это всегда шипело и воняло, потому что у него не хватало ума отжать как следует. Нет. Они исчезли вместе, но порознь. Вы меня поняли?

– Значит, графиня ушла за молоком… А куда пошел сосед?

– Понятия не имею. Марусю я стала искать уже через два часа, а его и через два дня не вспомнила. Это мне Шурка сказала, что он ее в чем-то подвел, я имею в виду Степана. Эти верхние вечно в каких-то отношениях без понятия.

– А что родственники?

– Какие родственники? – воскликнула Раиса Соломоновна. – Мы все персты! А кто, собственно, вы?

Юрай показал свое журналистское удостоверение и, как ни странно, снискал этим доверие.

– Милиции мы не нужны. Пусть бы мы сдохли. Но печать у нас острая.

– Я хочу поговорить с другими жильцами, – сказал Юрай. – Они дома?

– С этой идиоткой Муркой? Она осталась одна. То есть она и я. Но – вы же понимаете – у нас ничего с ней общего.

– А где же остальные?

– Ну считайте сами. Вера Николаевна за городом. Ее увезли на дорогой машине, и правильно сделали. Ей нечего делать в нашем могильнике. А Валю забрали внуки. Старая дура умывалась слезами радости, но даже курица сообразит, что это неспроста. Они продали бабушку, хотя формально взяли к себе. Понимаете? Тут главные действующие лица не люди – комнаты.

– Боюсь, что так, – сказал Юрай.

– К Шурке можете подняться. Это вам мало что даст. Если она выпивши – не даст ничего. Но идите, идите… Как это у вас называется? Сбор материала?

Баба Шура была трезва и зла. Она расшивала юбку. Юбку Сулемы. Узкая, длинная, с высоким разрезом, та самая юбка, которая однажды лежала на его стуле.

– Соседка отдала, – объяснила баба Шура. – Видишь, пятно? У молодых это на выброс. А тут в складке материи будь здоров. Вот порю…

– Скажите, пожалуйста, вы что-нибудь знаете, где может находиться ваш сосед?

– Кукует с графиней, – ответила баба Шура. – Где же еще?

– Каким образом?

И тут баба Шура заплакала. Плакала она громко, с подвывом, чем больше выла, тем меньше было слез, а потом они совсем кончились, остался один подвыв, который непринужденно перешел в отдельные слова, слова связались в предложения, и история простая, как старые три рубля, и фантастическая, как новая цена на хлеб, была поведана Юраю над распластанной на коленях у бабы Шуры юбкой Сулемы.

…Когда началась приватизация квартир, старики решили, что к ним это отношения не имеет. На кой им ляд? Все одинокие, без наследников, но даже не в этом дело – не было веры. С чего это вдруг они станут хозяевами? Сроду были жильцы и вдруг собственники? Все почему-то думали, что на этот кусок кинется графиня. Как-никак, а это ее дедушка дом строил, и в светелке собственной няни она доживает век. Но графиня как отрубила. От комода ящик? Нет уж! Если у вас хватает хамства называть себя господами, отдайте все. Всю квартиру. Но у вас хамства хватает с избытком, а совесть не водилась и вовсе. Тогда к ним пришли очень приличные люди и предложили каждому по маленькой отдельной квартирке. «С какой стати такая щедрость?» – спросила наша еврейка. Потому что дом подлежит реставрации (баба Шура сказала революции). И Степан, и она, Шура, и Соломоновна, как же без нее, ездили смотреть этот новый дом. Комнатки маленькие, кухоньки едва-едва, все дела вместе, но такая красота! Обои там, краны, унитаз с пипочкой сверху. «Не на цепи», – уточнила баба Шура. Записали за каждым номер квартиры. Поинтересовались, не хочет ли кто-нибудь поселиться вместе, есть, мол, у них и двойные квартирки.

Баба Шура подвела глаза горе и вздохнула с присвистом:

– Там, в двойной, даже диваны стояли.

Но порадоваться бабе Шуре оказалось не с кем. Был расчет на корректоршу Вальку, но ту вдруг ни с того ни с сего забрали внуки. Сроду ей подарочка вшивенького не дарили, даже по телефону не поздравляли, а тут – раз, приехали и забрали со всем барахлом. Подчистую подмели комнату. Баба Шура не сомневалась – нижние старухи точно объединятся. Не такая дура еврейка, чтоб упустить дармовой диван, и не такая ненормальная графиня, чтоб остаться на старости ни с кем. «Кто ж за ней мыть будет, если она сроду к этому негожая? Вы не поверите! – Шура захлебывалась от презрения. – Она уже несет и не доносит. Обкапает все ступеньки. Так и ходим за ней с тряпкой. То я, то Соломоновна. Там у них грызня по политике, это – да, было, но моча – другое дело, природное. Капает и у коммунистов, и у беспартийных».

Оказалось же, что нижние старухи от всех предложений отказались, и тогда Шура взяла пол-литра и пошла к Степану. «Степа, – сказала она, – ты не умеешь отжимать белье, а то, что ты жрешь, на еду даже не похоже».

Степан Петрович гнусностью предложения был оскорблен до глубины души. Во-первых, Шура на пять лет старше («А графиня на десять! – кричала Шура. – Какая тебе вообще разница? Вроде ты что-то про это помнишь. Зато я как-никак сготовлю, а потом мы на хорошем диване посидим»), во-вторых, такой мезальянс! Он – учитель черчения, редкая, можно сказать, профессия, а она – никто, и звать никак. Всю жизнь Шура, Шурка, дворничиха, и вся биография. Обиженный Степан Петрович ринулся к графине. О чем они говорили, никто не знает, но вышел он не расстроенный, не подавленный, не оскорбленный, а какой-то задумчивый, как будто ему не треугольник в проекции надо начертить, а храм Василия Блаженного. В руках он нес фарфорового ангела, вещь дорогую, редкую, как объяснила верхним жильцам Сулема, побывав до этого в гостях у графини.

Баба Шура, возмущенная пренебрежением («Глянул бы на себя, глянул! Его жена-покойница по забитости за него замуж пошла, детдомовка голая. На нем и смолоду никакой внешности не было, одна видимость, что мужчина. А про сейчас и говорить нечего. А вот ангела получил, значит, о чем-то они сговорились? Не за так же?»), перестала с ним разговаривать. «Да задавись ты!» Но тут опять появились прилично одетые мужчины и сказали, что можно въезжать в новый дом. Пусть собирают вещи. И тогда Шура попросила еще раз посмотреть дом: «Я тогда невнимательная была!» «Да ради бога! – сказали ей. – Только, пожалуйста, завтра. Не позже. Нам дорого время». Шура спросила адрес, но ей сказали, чтобы была у метро «Молодежная» ровно в пять часов, там рядом, ее подбросят на машине. И тут Степан Петрович возьми и скажи:

– Вы, Шура, не возражаете, если я поеду с вами?

Ну что было с Шурой – дело отдельное.

– Я скумекала, – сказала Шура, – что графиня дала ему окончательный бесповорот. А ангела подарила, потому что у ней этих ангелов как грязи. Подружке своей, еврейке, ангела не подаришь, она в черта верит. А я для нее кто? Черноротая чернорабочая. Хотя в церковь я одна только и хожу от всей квартиры. Я теперь соблюдаю все праздники. Куличи свячу и разношу, как положено, с Христом Воскресе. Ну, ладно… Значит, договорились мы со Степаном ехать смотреть квартиру вместе. И я, как проклятая, его прождалась и опоздала. Он пошел за хлебом, вышел, за ним тут же графиня. Я еще подумала: «Раньше, до ангела, он бы ей предложение про молоко сделал». Он всегда так: «Не надо ли вам чего, уважаемая, я как раз иду в стекляшку». Не скажу часто, но иногда она просила его купить что-нибудь по-мелкому. Он, дурак старый, летел тогда на крыльях. Что сделаешь? Это мы перед Богом равные, а меж людей… Сказать стыдно, как выставляемся. Ну, в общем, не пришли они оба. Не явились. И у меня нет сомнения, что они вместе поехали куда надо, а нам с еврейкой устроили концерт с баяном. Дура старая кричала: «Где милиция? Где милиция?» А я молчала, потому как знаю. Они на хорошем диване чай пьют и над нами смеются, а ангел был для отвода наших же глаз. И ни в какую милицию я не пойду – еще чего. Приедут эти мужчины и за мной, вопроса нет. Уже приходили сюда с большим циркулем, а в Валиной комнате – пойдите, гляньте – стены до кирпича облупили.

Корректоршу Валю – Валентину Казимировну – Юрай нашел во дворе пятиэтажки в Подлипках. Адрес дала Шура. Он спросил у сидящей на лавочке женщины номер дома, и выяснилось, что это сама Валя греется на осеннем солнышке.

Слезы начались сразу, до вопросов. И что плохо ей, и что спит она за шкафом, куда не попадает воздух, что внуки, конечно, хорошие люди, но и сволочи тоже. Конечно, дело молодое. Копили, копили на машину, ну и где эти деньги? Ладно, деньги теперь за ее комнату есть. Купят машину. Но шкаф повернуть можно слева направо? Воздух – это ж не еда, чтоб можно было наесться впрок. Сколько на лавочке днем ни сиди, ни дыши, а ляжешь в мышачий угол и сразу задышка.

Юрай внимательно слушал, кивал, соглашался, сочувствовал, а думал про другое.

Надо на эту историю плюнуть раз и навсегда. Потому как предыдущие смерти, заквашенные на страстной мечте провинциального бонвивана и сердцееда переехать в Москву, не истратив на это ни капельки нажитого политического и социального капитала, ничто, детский сад, по сравнению с грабительским квартирным бизнесом. Что там отравленные барышни и проткнутые вилами милиционеры? Детская считалка супротив таблицы Менделеева. На эти преступления надо выходить со всем оружием правопорядка, а ты, Юрай, решил, как всегда, немножко пописать против ветра. Выйди из этой истории, дурак, выйди. Но он уже знал, что не выйдет. Он знал, что будет копать дальше. Просто надо быть умным копальщиком, не светиться, не раздражать контрагентов, тихохонько, легохонько, не подставляя ни себя, ни кого другого.

И Юрай, что называется, вступил.

Леон Градский подтвердил, что более жестокого, чем квартирный бизнес, действительно нет. И дело не только в одураченных алкоголиках и выписанных в никуда детях, а и в прямых убийствах. Еще Леон сказал:

– Не думай, что это началось вчера. Огромное число обменов «город на город» всегда носило криминальный оттенок, опять же дело не только в так называемых доплатах, а в том, что уехавший из Москвы человек так никогда и не приезжал в вожделенный город у моря. Конечно, это, как правило, одинокие люди, те самые из песни про полустанок, на котором захочу и сойду, и черт меня найдет. Сейчас же, – говорил Леон, – эта нива вообще не паханая. Милейшие девочки с музыкальной ладонью вынюхивают, выслеживают одиноких и неприкаянных. Они умеют с ними разговаривать, а под хороший разговор русского человека не то что по горизонтали пустить можно, он тебе и в космос взлетит, ты ему только ласковое слово скажи. Глупо и бездарно думать, что это наше время дало новый вид преступлений. Все было и раньше. Все. Корни глубокие и у наркомании, и у вымогательства, и у взяточничества, это только простодушный думает, что непотребство возросло вчера. Оно всегда росло. Оно только не стреляло, потому как таилось. Мы жили в ночи, когда плохо видно, и перешли в день, когда видно хорошо. И количество преступлений при белом свете парализовало не только обывателей, но и милицию. Воевать, в сущности, почти со всем миром наша милиция не обучена.

– Что значит со всем миром? – не понял Юрай. – Мы что, все преступники?

– Почти каждый, почти… знает о каком-то преступлении, нарушении, злодеянии и молчит в лучшем случае, в худшем в этом участвует. Воровством живет вся страна, вся. Скажи, где надлежит перекусить нитку? На торговце книгами? Мясом? Штатами? Машинами? Квартирами? Или все разрешить, или все запретить. Терциум нон датур. Третьего не дано. Мы – криминальная страна, криминальный народ, иди, объясняй, с чего это есть и пошло. Что касается дела, в которое ты влезаешь, то дело это опасное. Сам знаешь… Твои хорошие знакомые имели к этому отношение. Глубину погружения не знаю. Но их уже нет. А ты остался на той же площадке и теперь никого не знаешь в лицо. Берегись, Юрай. Тут моя скромная персона уже не сыграет роли прикрытия. Ты будешь стоять один на один. Даже не так. Один на многих.

Что тут было не понять? В редакции к теме квартирных махинаций отнеслись скептически: старо и малоинтересно. «Люди – идиоты, клюют на наживку, а каждого идиота спасать – сил не хватит. Пропажа людей? В этом что-то, конечно, есть. При условии, что найдешь хоть одного пропавшего. Вот тогда прилюдно и спросить, с кем был? Куда его закинула судьба? И так далее, по классическому варианту. Нет, правда, Юрай, найди кого-нибудь, кто канул. Вот это будет бомба, вот это будет улет».

Но ни графиня, ни Степан Петрович не находились. Он повадился ходить в старую квартиру, носил Раисе Соломоновне куриные кубики, которые она обожала, а бабе Шуре печенье «Оксфорд». В доме появлялись какие-то люди с чертежами, они стучали по стенам и обнаружили потайную дверь, которая не должна была никуда вести, но тем не менее в простенке между нижними и верхними жильцами открылась во всей красе. Массивная двустворчатая дубовая дверь. Она подавляла коммуналку своей мощью, хотя и была заложена. Кирпич в один ряд вызванивал последующую пустоту, он как бы был условен, несерьезен, являл ту самую стену, о которой в других обстоятельствах было сказано: ткни и развалится.

Баба Шура ждала «красивых мужчин», которые отвезут ее на новую квартиру, Раиса Соломоновна гордо ждала удара топором по голове.

– А что еще со мной прикажете делать? Что? Я на их шуры-муры не пойду. Разве что при условии, что они найдут мне тело Маруси.

– Господь с вами, – ответил Юрай, – может, она жива-здорова.

– Где? В каком месте такая жизнь и здоровье? Она может как угодно со мной не соглашаться, но не сообщить о себе – это у нас не принято. Мы люди воспитанные, молодой человек!

* * *

Задождило, захолодало, и надо было съездить за теплыми вещами на свою квартиру. Собрав рюкзак и чемодан, Юрай решил поплотнее присобачить фанеру, что заменяла у него разбитое окно, возился со скотчем, гвоздочками и вдруг почувствовал, что в квартире не один. Облокотившись на притолоку, высококлассные действия с фанерой наблюдал сосед – супостат-музыкант.

– Дверь была открыта, – сказал он, – а я мальчик бдительный. Сказать, что я о тебе думаю?

– Не интересует ни с какой стороны, – ответил Юрай, испытывая мучительное чувство стыда за эту свою возню и понимая, что именно по поводу фанеры и готовы высказывания у соседа.

– Как хочешь… Я понял, ты тут не живешь… Сдай комнату моему трубачу, он вставит тебе стекла, починит двери и еще платить будет…

– Ты можешь уйти? – спросил Юрай. – Можешь?

Но супостат подошел к окну и ловко вставил фанерку в пазы, а у Юрая именно это не ладилось.

– Ладно тебе, – сказал сосед. – Найду я трубачу комнату. Не проблема. Между прочим, меня зовут Егор. Вообще-то Игорь. Но это для человека с корочками красиво, а я же простой… Я даже школу не кончил. Одним словом, Егор я. Егоря. А ты кто?

– Юрай.

– Имени такого нет. Значит, ты, как и я, словами ваньку валяешь. Егоря и Юрай.

– Слушай, – вдруг неожиданно для себя спросил Юрай. – Вот ты отбабахал себе потрясную квартиру. Ты с кем имел дело?

– Да полно народу, который этим кормится. Что тебе надо?

Не сразу объяснишь, но из лютой неприязни вполне может родиться доверие. Если иметь в виду, что происхождение наших чувств – вещь вообще мистическая. Но так или иначе, а через пятнадцать минут Юрай рассказал Егору, как из одной квартиры исчезли двое стариков, а одну бабку запихнули за внуковый шкаф, и она теперь учится дышать впрок, что, как выяснилось, не получается; что две старухи старые живут в ожидании – одна новой квартиры, а другая топора, а он, Юрай, набрел на это случайно, хотя и не случайно тоже. Пока Егор ждал свою квартиру, Юрай, можно сказать, близко общался с его поверенными лицами.

– С Лидией Алексеевной, что ли? – спросил Егор. – Чего ж тогда спрашиваешь, кто да что, если ты Саму знаешь?

– Так ведь она уехала…

– Не навсегда же… У нее тут такие дела, которые просто так не бросают. Я ее всего дважды видел – зауважал.

Юрай смолчал. Когда-нибудь… В другое время… Он расскажет парню то, что знает. Но не исключено, что не расскажет никогда.

– Жаль, что ее нет, – сказал Юрай. – Может, эта Лидия Алексеевна дала бы мне какой-то ключ к пропавшим старикам.

– А, – засмеялся Егор. – Ты думаешь, их тюк-тюк? Ну ты наивный! Неужели бы она с тобой стала вообще разговаривать? Я, честно скажу, в топорик не верю, но допускаю, что их куда-нибудь, дурных и старых, свозят, в какой-нибудь монастырь или заброшенный обкомовский пансионат, где прошлым вождям мяли чресла. Или распихивают по психушкам. Да мало ли мест в нашей заколюченной державе? Строили-то крепость на века, казематов намастырили будь здоров. Знаешь, если люди спрятаны, чтоб их не нашли, значит, и не найдешь. Я в свою хату въехал спокойно, я знал, кто где, интересовался.

Хотел Юрай сказать, как его пытались травить, пока делали Егору квартиру, как он сам отвинчивал на его балконе болты и гайки и слышал тот самый крик, который бывает у человека последним. Хотел сказать, что до сих пор слышит этот крик и уже не имеет значения, какая гадина и сволочь был Сева Румянцев, а значение имеет только то, что он, Юрай, крутил болты и гайки. И крик этот страшный – так получается – и его, Юраев. Но и этого он Егору-Егоре не сказал. Потом, подумал он, может быть, потом…

Договорились, что если Егору что-то влетит в ухо на интересующую Юрая тему, он посигналит.

– Что-нибудь влетит, – ответил Егор. – У меня трубач без крыши. Я бы сам какую-нибудь бабушку убаюкал навсегда. Трубачу цены нет, перехватят в два счета. А ты жмот, тебе квартиры жалко.

Новости посыпались сами по себе. Как бы ждали интереса. Позвонила Раиса Соломоновна и сказала, что идиотка Шура дождалась красивых мужчин, и они увезли ее со скарбом.

– Адрес оставили? – закричал Юрай.

– Я вам не дура, – ответила та гордо. И прочитала адрес.

От последней остановки метро Юрай еще долго ехал автобусом. Дом стоял на взгорке, высокий и белый. Похожий на элеватор. Узкая дорога сначала шла по пересеченке, то опускаясь в овраг, то вздымаясь уступами наверх, потом непринужденно и неожиданно перешла в тротуар короткой улицы с красными кирпичными бараками, старыми и прочными. Судя по форме оконных переплетов, по фигурно выложенным над подъездом камнем в тридцать каком-то году, это был барачный изыск и поселение в нем сопровождалось веселым баянным пьяным переплясом. Дорожка к белому и высокому дому, который красиво гляделся со стороны бараков, была заросшей и как бы даже неживой. Уже подойдя ближе, Юрай понял, что дом не заселен, ибо недостроен. Он брошен где-то на уровне пятнадцатого этажа, но – с другой стороны – в нем как бы и жили. Потому что в нескольких квартирах на окнах висели занавески. Подъезд был закрыт наглухо, окна первого этажа взяты в массивные решетки. Юрай обследовал все возможные входы для технических нужд, но и там было все закрыто. И все-таки ему повезло. Дверь, ведущая, видимо, в подвал, была забита одним гвоздем и, к счастью, не по самую шляпку. Наоборот, последним ударом гвоздь согнули, и вот за него и потянул Юрай длинным узким маминым ключом, который мама велела – на всякий случай – повесить на его связку.

Это был дом гостиничного типа, возможно, для аспирантов, возможно, для престарелых. Его давно бросили, но вот лестница от парадного входа была вымыта до пятого этажа, где и находились, видимо, те самые квартиры с занавесками. Одна квартира – пустая – была открыта, и через общую лоджию Юрай углядел диван и кресла, торшер и иконку Божьей Матери на стене.

Наверное, на этом диване посидела баба Шура и взрастила в себе мечту о счастье. Правда, графиня никуда не ездила и пропала-то как раз она. Пропала, потому что отказалась? Но следов бабы Шуры тут тоже нет, хотя адрес оставлен этот. Зачем же оставили, если не собирались ее сюда привозить? Вот он пойдет сейчас в милицию, все расскажет, агитквартиру накроют, дело техники найти тех, кто сюда ездил. Не по пустыне же – мимо красного кирпича бараков, где живут люди. Тамошним старухам разве не интересно, когда сюда машины подъезжают?

– И что с того? – сказали ему в первой же квартире. – Строили дом ветеранов. Такие артисты сюда приезжали, останавливались, разговаривали, как обыкновенные люди, а потом все накрылось. Начальство иногда возят, показывают, чтоб пожалело и заплакало, а оно, начальство, не плачет… Никому старые люди не нужны, даже если они народные артисты и академики. Если ты один, то считай, что ты лишний на этом свете.

– Но там кто-то живет, – сказал Юрай.

– Конечно, живет, – ответили аборигены. – Наш, местный. Он там и сторожит, и принимает посетителей. А как же? Недавно один немец приезжал… Поцокал зубом – красивые, мол, места… и уехал. Писатели приезжали… У них тоже своих лишних стариков навалом. Сторож-хранитель постоянно жил в бараке и сейчас, дома, ел суп под большим календарем с Аллой Пугачевой. Он не прервался от еды, аккуратно хлебал, все подтвердил и интересом Юрая не удивился: были журналисты и до него, были. А вот то, что сюда будто бы привозили бабушек из коммуналок, отрицал начисто.

– Дом не для всех, – строго сказал он. – Только для заслуженных. Чтоб умирали в своем кругу.

Он показал Юраю список желающих тут жить. Действительно, ничего не скажешь. Фамилии знатные. Ни графини, ни Степана Петровича, ни бабы Шуры в нем не было. Да и быть не могло.

– Скажите, кто-нибудь без вашего ведома мог попасть в этот дом?

– А вы попробуйте! – засмеялся вахтер, отодвигая тарелку. – У меня на случай бомжа там или беженца все предусмотрено.

– А кто вам платит деньги за охрану? – спросил Юрай.

И тут сторож дернулся. «Подавился бы, не закончив трапезу», – подумал Юрай.

– Я не обязан отвечать вам на этот вопрос, – сказал вахтер, вставая, и распростертые руки Аллы Пугачевой как бы выросли у него из ушей, делая его смешным и страшным одновременно.

– Извините, – заторопился Юрай. – Промашка вышла. Мозги работают по старой схеме. Но я к тому, что хотелось бы связаться, так сказать, с хозяевами… Может, прозвучу по радио и подмогну ветеранам нашей жизни.

– Оставьте телефон, я вам позвоню. У меня команды лялякать налево-направо не было. Но народ у нас серьезный. Они интерес к делу уважают.

Сторож проводил Юрая до автобусной остановки. Поговорили о воздухе, который настоящий только тут и нигде больше, о бараках, которые оказались прочнее идеи, их воздвигнувшей, о том, что автобусы стали ходить много реже, зато личных машин много больше.

Сторож не знал, что Юрай оставил ему номер «от булды». Дело в том, что, когда сторож встал и над его ушами выросли руки Аллы, на белой перчаточке звезды Юрай прочитал написанный шариком телефон Лидии Алексеевны Муратовой. У сторожевой собаки был крепкий хозяин. Юрай готов был проглотить собственный язык, что проговорился о работе на радио. Тут не старух пришло время искать, а самому спрятаться, Нелку прикрыть. Одна надежда, что великая Лодя еще не вернулась из-за границы и у него есть шанс замести следы. С ним уже такое было: время ускоряло бег, не секундами – событиями.

Нашли труп бабы Шуры за городом, в железнодорожной посадке. Сроду бы не сыскали концов, не будь баба Шура человеком поколения, которое пришивало карманчики к трусам. Так вот у этой ничейной убитой старухи без вещей и документов в карманчике на рейтузах лежали пятьдесят тысяч одной бумажкой и справка о смерти младенца Николая в тысяча девятьсот тридцать седьмом году. Ни научным, ни мистическим способом не объяснить, почему именно там и именно это было заколото английской булавкой и прижималось к старому, дряблому, намученному жизнью животу. Непостижимо. Но младенец Николай, не успев сыграть никакой роли в жизни, умер трех дней отроду, – сыграл свою роль в смерти. По нему и нашли адрес бабы Шуры, где с горящими глазами ожидала топора по голове еще одна старая женщина, Раиса Соломоновна.

Она-то и вызвонила Сулему, а Сулема – Юрая.

Сулема очень похудела, стала от этого красивее и старше. Было в ее облике что-то получившее окончательное завершение. Будто все уже у нее случилось, отразилось в глазах и морщинах, и в этой законченности виделась не просто печаль, а некая окончательность и бесповоротность, хотя какая к черту окончательность у молодой еще женщины?

– Ты здорова? – спросил Юрай без подходов. – У тебя под глазами круги.

– Нет, – ответила Сулема. – У меня какая-то грызь, но я боюсь идти к врачу. Боюсь, что во мне найдут сам знаешь что, а на моей работе больную и дня держать не будут. Молодые девки горячо дышат в затылок, я, слава богу, еще побеждаю верхним образованием и своей способностью к языкам. Мне бы продержаться, чтобы суметь купить квартиру. На комнату у меня покупатели есть. Нашу коммуналку облюбовал один очень крутой мэн. Видишь, мы еще не все сдохли, а дизайнеры своими кисточками уже вовсю машут.

– Ты-то понимаешь, что стариков просто уничтожают?

– Ну зачем же так! Это ты грубо! Их всех куда-нибудь пристраивают, поверь мне. Вон старая еврейка не хочет двигаться, и ее, знаешь, как будут обольщать. Юрай! Те, которые покупают такие квартиры, слишком богаты, чтобы мараться… Я не верю.

– Но бабу Шуру тюкнули?

– А чего ее, дуру старую, черт понес в посадку?

– Но за ней приехали! Оставили адрес. Я там был, между прочим… Пустой дом… С агитационной квартирой.

– Юрай, ты выдумываешь. Больше слушай нашу Соломоновну. Она дверь теперь открывает с тазом на голове.

– А где графиня? А где этот ваш чертежник?

– Вот это я хорошо знаю. Вернее, догадываюсь. Я думаю, они уехали куда-то вместе. Графиня постеснялась сказать об этом своей подружке-врагине, а дядя Степа товарке Шурке. Вот увидишь, они объявятся. Ну поганый у нас мир, ну мерзкие творятся дела, но, Юрай, не накручивай лишнего. Знаешь, – добавила она тихо, – когда внутри что-то скребется, жизнь вообще кажется прекрасной. Это когда зуб болит, жить не хочется, а когда тебя жжет изнутри по-настоящему, то все кажется таким бесценным. Ты просто скулежник. А тебя молодая женщина дома ждет… Она молодая и ждет, а Шура старая и померла. Юрай! Все правильно. Успокойся…

Дверь в комнату Сулемы распахнулась, и вошла Раиса Соломоновна с широко раскрытым ртом не то от удивления, не то от безмолвного крика, за ней мельтешили старик и старушка.

– Что с вами?! – закричала Сулема.

– Они уехали вместе. Бляди, – четко и абсолютно спокойно сказала Раиса Соломоновна. – Вот свидетели. Они вдвоем сели в машину.

– Кто? – не понимал Юрай.

– Посмейтесь, посмейтесь над старой идеалисткой, – ответила старуха. – Эта сволочь-графиня с этим советским плебеем. Они укатили парой. Любовники сраные. Они прикрыли свой срам молоком и хлебом. Обманули несчастную дворничиху. Ладно, меня. Я всегда знала им цену, но простой человек – он простой. Его в конце концов убили. Несчастная женщина! Она была лучше их всех. Она пила, как весь этот народ, но не была способна на ложь и коварство.

– А что я тебе говорила? – шепнула Сулема Юраю. – Что я тебе только что говорила?

* * *

Бабу Шуру хоронили Сулема и Юрай. Раиса Соломоновна так потряслась предательством графини, что слегла. В квартире вовсю шли работы. Размурованную дверь осторожно сняли с петель и отправили на реставрацию. Юрай не сомневался, что ни графини, ни Степана Петровича в живых нет. Однажды, проезжая на троллейбусе по проспекту Мира, он увидел сидящую за рулем новенького «Мерседеса» Лидию Алексеевну. Пальцы в кожаных перчатках спокойно и с достоинством лежали на руле, она плавно тронулась на «зеленый», и какое-то время он видел ее профиль и желтый перекрученный шарф.

– Значит, так, – сказал он вечером Нелке. – Я хочу, я настаиваю, я требую, чтобы ты съездила к моей маме. Ты не была в отпуске, мама не приедет, потому что осень. Она командует банками. Мне надоело, что вы до сих пор не знакомы. Не могу же я на тебе жениться, не показав маме. Я сын хороший. Вот и покажись.

– Ты хотя б для смеха намекнул мне, что собираешься на мне жениться, – засмеялась Нелка. – Я считала, ты у меня постоялец.

Но, к счастью, на поездку к маме Нелка согласилась быстро, собиралась тщательно, выспрашивая, какой у мамы вкус, на что Юрай ответил, что понятия не имеет, единственное, что мама не любит, это «наглость во внешнем виде», но при чем тут Нелка со своими ханжескими нарядами? Пришлось потом извиняться, в конце концов Нелка подстриглась и уехала к маме хорошеньким мальчиком.

* * *

У Юрая не было никакого плана. Он знал, он чувствовал – история сама его настигнет. Станет известна его поездка в доме на взгорке. Не зря ведь этот телефончик на перчатке! Кто захочет, тот узнает, что он крутился в квартире Сулемы и именно он хоронил убиенную неизвестными лицами бабу Шуру. Именно он.

Как это в классике? «Теперь сходитесь».

Позвонил Егор-Егоря, сказал, что Сама Лидия Алексеевна вернулась, приходила к ним в гости.

– Она знает тебя, – сообщил Егор. – Сказала, что тебе палец в рот не клади.

– Вот и не клади, – ответил Юрай. – А вы что, домами дружите?

– В общем, нет. Я даже удивился, я ведь к ней дозванивался насчет трубача, а она говорит – сама приеду. Я думаю, она трубачу квартиру сделает, что надо.

Хотелось, очень хотелось рассказать Егору про Лодю-мужчину и про все, про все, но нет… Сохранней человечество будет, если он, Юрай, помолчит.

– Так что у тебя с нею за дела были, – спросил Егор, – что она тебя так запомнила?

– Да ерунда. Я еще тогда работал в газете. Мы с ней друг друга не поняли. Ты ей сказал, где я живу?

– А я разве знаю? – засмеялся Егор.

«Хорошо, – подумал Юрай. – Хорошо. И слава богу, Нелка у мамы».

Раиса Соломоновна едва носила ноги. Раз за разом она все повторяла историю предательства графини. История обрастала иногда неожиданными, а главное, не существовавшими подробностями, потому что сама рассказчица ведь не видела ничего. Но вот сила искусства вымысла! Юрай вдруг понял, как все произошло. Как он понял когда-то в одночасье преступление Севы Румянцева. Это было наитие, одномоментное понимание чужого замысла, чужой задачи.

Было так…

Но сначала он сходил к старикам, которых приводила Раиса Соломоновна и которые случайно оказались на том самом перекрестке исчезновения. Странное было чувство: он слушал то, что уже знал. Он знал, как вышла из молочного магазина старая графиня и направилась к переходу. Это не важно, что улица пустынна и можно перейти в любом месте, у старой женщины есть понятие о порядке. Она шла мимо булочной, из которой как раз и вышел Степан Петрович с четвертушкой черного. Графиня с отвращением посмотрела на длинную авоську, в которой болтался и чернел кусок хлеба. Она говорила ему сто раз: «Хлеб не носят в авоськах. Вы же касаетесь им людей». «Но хлеб же чистый», – отвечал чертежник. «Вот именно!» Но он не понимал, он думал, что она обвиняет его в пачкании людей хлебом. Другое не приходило ему в голову.

Они сблизились, и Степан Петрович предложил, как джентльмен, взять пакет с молоком, все-таки целый литр, даме негоже носить тяжести. Графиня пакет не дала.

– А Степан Петрович, – сказала свидетельница, – настаивал.

Они стояли и препирались возле перекрестка, где уже давно ждала машина.

Кого она ждала? Ее или его?

Видимо, ее. Со стариком договор был. Он и баба Шура интереса уже не представляли. Занозой была графиня. Существовал какой-то сценарий – смерть, пожар, разбой, – при котором графиня, не задумываясь, села бы в первую попавшуюся машину. Но рядом колошматился этот дурной старик. Был ли у них в машине телефон, по которому можно уточнить детали? Или вопрос решился по ходу дела? Раскрылась дверь, и некая сказанная информация враз прекратила спор из-за тяжелого для дамы литра молока, и они оба нырнули в машину. Хотя какое там нырнули? Люди видели: авоська Степана Петровича зацепилась за ручку машины, и кто-то очень сильный, сидящий впереди, рванул ее, не отцепил, а именно рванул. Выпал ли хлеб из авоськи на пол машины? Или Степан Петрович сумел положить его между ног, на сиденье, а графиня дернулась от отвращения, вцепившись в пакет с молоком.

С тех пор их никто нигде не видел.

Юрай понимал, что по всей логике событий настала очередь Раисы Соломоновны. Пришел ее час. К ней теперь ходил врач, и Юрай каждый раз боялся, что однажды в белом халате придет другой врач. Или дизайнер, фантазирующий арочный проем в коммуналке, принесет старухе сок от щедрот… Да мало ли способов убрать с дороги немощное препятствие? Но пугать Раису Соломоновну Юрай не стал.

В конце концов именно ей могут предложить место во всамделишном доме престарелых, да еще каком-нибудь приличном. Собственно, старухе деваться некуда – коммуналка вся была вздыблена стройработами.

Но Раиса Соломоновна от всех предложений отказалась напрочь.

– Поговори с ней, – позвонила Юраю Сулема. – Блажит старуха. Даже смотреть ничего не хочет. Поезжай к ней, в конце концов, она же на самом деле никому не нужна, а с ней носятся.

Юрай съездил по адресу, оставленному неким господином, который весело отрекомендовался диспетчером. Дом престарелых был реален, стариковские головы торчали в окнах, на лавочках сидел вполне сохранный дедушка и кормил красивую пышную и рыжую кошку. И даже птицы пели.

– Лучше достаньте мне цианистый калий, – сказала Соломоновна. – Если у вас нет терпежу дождаться моей смерти.

– Там хорошо, ей-богу, – уговаривал Юрай. – Я смотрел своими глазами.

– Это тюрьма, – отвечала упрямая женщина. – А я там уже набылась.

Пришла почему-то уверенность, что с Раисой Соломоновной ничего плохого не случится, не посмеют. Дадут старухе дождаться своего часа.

И вообще история, как говорится, отпустила. Шла своя производственная текучка, криминал крепчал, и возникало ощущение, что со всем этим можно жить. С загорающимися троллейбусами, падающими перекрытиями, пьяными наездами, перестрелками, удушенными, утопленными, расчлененными… Всего этого навалом, а живем! Питаемся, покупаем штаны, занимаемся любовью, хохочем, выпиваем… Жизнь – сволочь, она же счастье, оказывается, сильнее беды и порока… Пока не тронет тебя.

На эту тему «Пока не тронет тебя» он сделал большую передачу и поимел большую почту. На эту же передачу откликнулся, явившись живьем, молодой следователь. Сказал, что слушал, сказал, что понял, сказал, что знаком с Леоном, и попросил рассказать все, что он, Юрай, знает о пропавших стариках.

– Тебе с какого места рассказать? – спросил Юрай. – Моя история длинная.

– С момента явления на сцену Лидии Алексеевны Муратовой, моей главной героини.

– Это было еще до стариков, – ответил Юрай. – Мне кажется, я знаю ее вечно.

– Валяй, – сказал следователь.

Одно из самых приятных дел на свете – перекладывание ноши на чужие плечи. Он был замечательным слушателем, этот специалист по пропавшим людям.

Юрай чувствовал – его заносит. Зачем эти подробности про голую дурочку, что прыгнула милиционеру Михайле на шею, а потом была небрежно завалена в мелком шурфе?

Про то, как стояла вылитая на лицо водка в глазницах Михайлы, а потом стекла по лицу, как слеза. Про Ваню Тряпкина, которому так подфартило с охотничьими сапогами. Лежит теперь недалеко от Михайлы, так и не сообразив, зачем ехала на него эта машина, ехала упрямо, целенаправленно, а он еще смеялся – вот дурак-шофер, человека не видит.

Рассказал Юрай и про белую перчаточку Аллы Борисовны, под портретом которой любит питаться некий сторож. Про бабу Шуру, что считала себя обманутой, а старую графиню разлучницей, сманившей совершенно ненужного ей по размеру старичка. А вот бабе Шуре он был бы в самый раз. Оба деревенские, простые, у них ангелы и херувимы в комодах не водились, им как сказали, что бога нет, так они с этим и согласились. Потом сказали, что есть. И они тоже не спорили. Откуда им самим такое знать?

Все рассказал Юрай. И про то, как ослаблял перила балкона, тоже. Ничего и на это не сказал терпеливый слушатель. И грех Юрая принял на плечи.

На следующий день Сергей Поликарпов, следователь по особо важным делам, был изрешечен пулями у подъезда собственного дома.

Юрай не поверил оперативной сводке – позвонил в управление. Он не поверил управлению – позвонил Сергею домой. Он не поверил чьему-то тихому голосу – позвонил Леону. Он не поверил Леону – пошел посмотреть Сергея в гробу. Но гроб был закрыт. Осталась глупая, бездарная мысль, что все-таки это ошибка. Ну не бывает так, не бывает! Не бывает всесилия зла. Захохотал ли при этих мыслях дьявол, или он тоже махнул на нас рукой? Без него справляемся.

Позвонила Нелка. Сказала, что ей замечательно с Юраевой мамой, но уже хочется домой.

– Нет! – закричал Юрай. И испугавшись того, что он ее напугал криком, уже спокойно наплел про неожиданную командировку. – Вернусь, позвоню и приедешь.

Нелка молчала, и это беспокоило.

Своей смертью – так сказал лечащий врач – умерла Раиса Соломоновна. Чего хотела, того и добилась, но, к великому удивлению Юрая, покойницу взяли на вскрытие.

– Вскрытие ничего не показало, но вариант такой просчитывался, – сказал Юраю Леон.

– Разве кто-то еще считает варианты? – насмешливо спросил Юрай.

– Ты бы уехал куда-нибудь, – посоветовал Леон. – Мелькаешь очень.

– Исключительно на кладбищах, – ответил Юрай. – То бабу Шуру хороню, то Сергея, то Раису Соломоновну. У меня погребальный сезон как сезон дождей.

– Вот я и говорю: смени погоду.

Именно после этого разговора главный редактор вызвал и предложил ему командировку в Турцию. В голове такое не помещалось: денег в редакции даже на Тулу не было.

«А, черт с ними со всеми! – подумал Юрай. – Возьму и полечу. И Нелка не будет считать трепачом».

Позвонил Сулеме на работу, все-таки она немножечко и женщина Востока, пусть даст совет, что можно купить молодой жене за очень маленькие, почти невидимые глазом деньги. Но ему сказали, что Сулема уволилась. Позвонил домой, кто-то взял трубку, кто-то кричал в гулкой пустоте, потом он услышал голос Сулемы.

– Исчезни! – сказала Сулема. – Я тебя видеть не хочу, слышать не хочу, я тебя не перевариваю.

Он сел на троллейбус и поехал к ней.

– Идиот! – закричала Сулема, впуская в комнату. – Полный идиот! Я же тебе все сказала, все. Какого черта ты приперся?

– Знаешь, – разозлился Юрай, – мне еще с тобой не хватало разбираться в этой жизни.

– Вот и не надо, – тихо сказала Сулема. – Вот и не надо разбираться. Я хочу полежать дома, я хочу подумать, в конце концов, у умирающих есть на это право.

– Ты спятила? – испугался Юрай.

– Спятишь тут… Грызь оказалась той самой сволочью. Мне надо решить, кретин проклятый, или жить без всех женских причиндалов, или гордо войти под крышку в полной амуниции. Ты мне для этого нужен? Скажи, нужен? Сообрази, с какой стороны здоровая фаллическая особь может помочь траченой ядовитой молью бабьей плоти? С какой? Поэтому я прошу тебя исчезнуть. Ты меня раздражаешь, Юрай. Меня раздражают все мужчины, с которыми я спала. Я всех их ненавижу.

– Ну, наши с тобой дела можно в счет не брать!

– Ах ты, сволочь! – закричала Сулема, запуская в него журналом. – Ах ты, тварь!

Одним словом, Юрай был изгнан. И все бы ничего, если бы не встреча с Валькой Кузнецовым, который, грубо говоря, пивал из той же чашки, но изгнан не был. Ходил к Сулеме, считай, каждый день и больной ее считал условно.

– Все системы, старик, работают отлично. Никаких сбоев. Конечно, жить посеред стройки то еще удовольствие, но, если женщина хочет…

Как и следовало ожидать, после телефонного крика «не приезжай» вернулась Нелка.

– А меня тут выпихивают в Турцию, – сказал Юрай.

– И не могут никак выпихнуть? – Нелка смотрела насмешливо. – Ты что, уже «челнок»?

Но, в общем, она была полна впечатлениями, запаслась мамиными словечками и жестами, от этого стала совсем родной и домашней. Через день она принесла Юраю в клюве «новость»: Сулема смертельно больна. Оперироваться не хочет, «сам понимаешь», и она, Нелка, обязательно к ней сходит.

– Сходи, – сказал Юрай. – Я бы и сам пошел, но последнее время она меня не жаловала.

Нелка дернула плечиком – понимай, как знаешь… Вернулась потрясенная.

– Там же нельзя жить! Стук. Пылища. В туалете снята дверь. Висит дырявая портьера. Сулема, ты ее знаешь, над всем этим подшучивает, но ей, Юрай, плохо, тут никакого особого докторского глаза не надо. И ни на что не соглашается! Ни на что…

– А какие у нее варианты?

– Больница как минимум. Кто-то из наших предлагал ей зимнюю дачу… Правда, как там жить одной?

Юрая не покидало ощущение некой неправильности окружающей жизни. Начиная хотя бы с разговора о Турции. Что-то было как бы не в фокусе. Как бы сдвинуто. А тут еще пришла обиженная Сулемой Нелка. Ни с того ни с сего Сулема на нее напустилась, обозвала дурой и попросила не приходить и не действовать ей, Сулеме, на нервы.

Главная новость опять узналась случайно, от того же Кузнецова: Сулема переезжает в хоспис.

– У нас их нет, – ответил Юрай.

– У нас нет, а у них есть. У богатых. Это какой-то частный, закрытый госпиталь с часовней и кармелитками.

– Это еще что?

– Ну, это я, чтоб красивей сказать… Тем более, я понятия не имею, как называются наши прислуживающие от имени Бога голубицы. Страсть как хочу на это посмотреть. Учти, Юрай! Я верю в безграничность и всепроникновенность плотского греха, потому как люблю его сам и очень.

– Адрес хосписа ты знаешь?

– Узнаем! – небрежно махнул Валька. – Сулема еще сама толком не знает.

* * *

У Егора-Егори дым стоял не коромыслом – много круче и сильнее, чем раньше. Но сам Егор был трезв, собран и как-то сразу, с пол-оборота, понял, чего хочет Юрай.

– Мне бы только знать заранее, – ответил он. – У нас сейчас дела нет, видишь – гуляем, но всегда лучше знать заранее.

– Я попробую, – ответил Юрай. – Но тут могут возникнуть неожиданности. Вернее, тут только неожиданности и могут быть.

Он попросил Кузнецова узнать между делом, когда Сулема будет уезжать в хоспис, но Кузнецов сказал, что у него сейчас другой интерес – женщина из банка.

– Ты же знаешь, я все пробую на вкус. У меня не было женщины из банка. Это звучит по-новому. Еще я хочу дилера и киллера.

– Но киллер-то тебе зачем?

– А кто это?

– Убийца.

– Хорошо, что сказал. Тогда киллера не надо. А визажист – это прилично?

Ну что возьмешь с Вальки Кузнецова, если у него к чему-то интерес есть, а к чему-то нет. Хрен возьмешь.

Юрай пошел к Сулеме сам. Странно, но встретила она его спокойно, сказала, что через неделю уезжает в хоспис, что ей это даже нравится, «эдакое нечто».

– Я буду крутить там романы направо и налево, – сказала она. – Так и знай.

Болтали про то и се, про ее комнату, в которой по проекту будущего хозяина будет буфетная.

– Как в старых английских романах: мажордом в отсутствие хозяев тайком потягивает джин из хрустальных рюмок.

Юрай не мог понять, что его беспокоит. Ну ладно, больной вид Сулемы. Это он уже видел. Проткнувшая стену дрель, тоже не повод для беспокойства, если комнат графини и Раисы Соломоновны уже нет вообще, а есть огромный холл с эркерами там, где у старух были заставленные банками подоконники. Юрай так и ушел с ощущением непонятного беспокойства, и только на улице до него дошло: Сулема уезжает не через неделю, а сегодня. Возле ее двери стояли «козлы», и парень, поставивший их, объяснял молодому пацану, какая стена несущая, а где совковая времянка. «В той комнате завтра все поймешь», – кивнул он на комнату Сулемы. Но ведь разговор этот Юрай услышал потом, после ухода, а было еще что-то в самой Сулеме, что встревожило раньше. Выражение глаз. В них были серьезность и напряжение. Но ведь не в санаторий едет девушка. Естественно, напряжение. Но вот боли не было, печали – тоже не было, а натянутая струна, можно сказать, звучала. Это ощущение годилось Нелке, не Сулеме… Ну не тот она человек, чтобы натягиваться и ждать, когда лопнет. Сулема – человек нетерпеливый, не ждущий, нервный. Она все рвет сразу, а тут ждет и терпит, терпит и ждет.

Из автомата Юрай позвонил Егору и попросил приехать к дому Сулемы. Они встали прямо напротив подъезда. Роскошная машина не может и не должна прятаться в кустах. Она по происхождению должна торчать на виду. Юрай сидел в глубине, натянув до самых глаз вязаную шапчонку. Егор же разгуливал, как человек свободный, знаменитый и имеющий всех входящих и выходящих в виду.

Вздыбленный на высоких колесах пикапчик приехал уже затемно. Егор устал, лежал в машине и тихо выл какие-то мелодии, странно соответствующие моменту.

– Изготовьсь! – тихо сказал Юрай. – По-моему, это то, что мы ждем.

– Ну и славненько, – ответил Егор, бесшумно включая машину, – а то я притомился.

Сулема вышла в сопровождении четверых мужчин. Один из них нес чемодан, другой обнимал Сулему за плечи.

– За ними, – сказал Юрай, – и да поможет нам Бог.

Через какое-то время Юрай решил, что они едут к дому на взгорке. Но пикап проскочил автобусную остановку, на которой недавно выходил Юрай, и мчался дальше. Ехали уже сорок минут. С боковой дороги на шоссе выползла дребезжащая «Скорая» и на какое-то время разделила их с пикапом.

– Вот старая дура, – ругнулся Юрай.

– Обойти? – спросил Егор.

– Пока не надо. Может, это даже лучше, что она нас прикрывает, она все равно свернет когда-нибудь. Это колесо до Рязани не доедет.

– Не скажи, – заметил Егор. – Она и дребезжит, и шатается, но мотор у нее новый и сильный. Машина придуряется старой, это фокусы для дураков.

Пикап свернул на проселочную, впереди темнел лес, а где еще и быть хоспису? «Скорая» поехала дальше, и тут Юрай понял, что ситуация у них безнадежная. Вот они сейчас тоже свернут на дорогу, и станет ясно, очевидно: они едут следом. Четверо хорошо подготовленных парней остановят свою машину, выйдут и подождут их с Егором. «Вам куда, ребята?» – спросят они. «Да мы тут хоспис ищем». – «Хоспис? А що це таке?»

Ну, в общем, придумывать разговоры – дело для Юрая плевое, главное, что свернуть они свернули, а пикап метров через двести как в воду канул.

Дорога в лесу превратилась в обычную лесную тропу, ни слева, ни справа никаких поворотов не было, вокруг стоял мощный лес и впускал в себя только индивидуальных проходимцев.

– Е-мое! – ругался Егор. – Обвели, как малолеток. Куда они девались?

– Тут где-то секрет, – сказал Юрай. – Ты оставайся возле машины, а я мордой потыкаюсь в природу.

– Пустое дело, сынок, – ответил Егор.

– А я думаю иначе… Они тут исчезли, они тут и объявятся. Нам надо схорониться и ждать. Таких потайных дорог не бывает много. Надо только сообразить, как встать правильно, чтоб не попасться им на глаза сразу.

Но соображение не срабатывало. Сосны, кусты, трава – все было без секрета, все было естественным и живым.

– Я отгоню машину вбок, – сказал Егор. – Вот за ту бузину.

И он исчез за деревьями, и стало почему-то очень тихо. В общем-то, шумно и не было, какой шум вечером в лесу? Но тут тишина нависла тяжелая, вязкая. Она легла на плечи, она сдавила руки и ноги, она охватила горло. Юрай понял, что так хитро придуривается его страх, потому что четверо спокойных и сильных вышли из глубины земли и один из них сказал красивым баритоном:

– У нее просто сверхчутье. Как она его вычислила?

Последнее, что видел Юрай – это вздыбившуюся землю и тяжелые каменные ступени, ведущие вниз, к издававшемуся в глубине стону.

«Образ ада, – подумал он. – Кто-то мне говорил эти слова…» Хотелось вспомнить, и еще хотелось крикнуть Егору, предупредить… И он это сделал, а может, ему казалось, что сделал, ведь баритонистое «Выруби его» было раньше? Или одновременно? Или все-таки позже?

Для Юрая это уже не имело значения.

Он так и не узнал, как на плечи этим, вышедшим из земли, откуда-то сверху прыгнули тоже не слабые ребята, как, дребезжа старым кузовом, подъехала к нему та самая знакомая «Скорая» и много других машин. Он так и не увидел, как из подземелья, оставшегося от не пригодившегося в хозяйстве потайного входа в метро, выходили старые грязные люди. Графиня почти несла на себе потерявшего разум Степана Петровича, который выл по-собачьи, спрятав голову в авоську. Люди шли слепо, и тот, кто упал, оставался лежать.

Это не имело значения для безумных стариков. Они так и не узнали, что прошли по лицу Лидии Алексеевны Муратовой, которая была сбита с ног не ими, – куда им, слабым, – а враз возникшей и повисшей над адом луной. Луна подмигивала, плавилась, исходила паром. Сволочь глумилась над ней, и у нее было имя – Юрай. Она только что послала за ним людей, она знала, что он едет за этой больной проституткой. Где же они, где? Почему не идут добры молодцы, а она тут лежит. Так некрасиво и неудобно.

Луна же – кокетница – просто зашлась от любопытства, зависнув над подземельем, которое сошло с ума, давя грудь, живот, лицо женщине с перекрученным желтым шарфом на лице. Будучи сама желтой, луна сочувствовала шарфу, люди же давно не вызывали у нее ни сочувствия, ни удивления. «Дичают», – думала она спокойно. На ее веку так уже бывало не раз.

* * *

Милицейская машина на всей мощи мчалась в Москву, и пожилой генерал, держа в руках безжизненную ладонь Сулемы, все повторял: «Спасибо вам. Спасибо». И добавил, когда они въехали во двор Каширки: «Вас будет оперировать лучший хирург. У вас все будет хорошо».

Сулема же молчала. Она думала, что позвонит завтра Юраю и Нелке, она вела с ними себя как скотина.

Егор же ехал за «Скорой», которая увозила Юрая. До него никому не было дела, его музыкальная известность была тут как бы и ни к чему, здесь творились другие дела, посильнее, чем этот придурошный Фауст у этого долгожителя Гете. Пихнуть бы умника на часок сюда, к старым детям подземелья… Каково бы ему было? Зачем, зачем он, идиот, пошел отгонять машину? Проклятая е…ная железка, он о ней только думал больше, а потерял человека. Ну и как теперь жить, как вообще жить со знанием всего увиденного?

Ведь, оказывается… только стоит приподнять дёрн…

Content

Галина Щербакова
Трем девушкам кануть

История первая

История вторая

История третья